Уполномоченный по правам человека
в Российской Федерации
Государственный армив
Российской Федерации
Фонд «Президентский центр Б.Н. Ельцина»
Издательство
«Российская политическая энциклопедия»
Международное историко-просветительское,
благотворительное и правозащитное
общество «Мемориал»
Институт научной информации
по общественным наукам РДН

Редакционный совет серии:
Й. Баберовски (JörgBaberowski),
Л. Виола {Lynn Viola),
А. Грациози {Andrea Graziosi),
А. А. Дроздов,
Э. Каррер Д'Анкосс {Hélène Carrère D'Encausse),
В.П.Лукин,
С. В. Мироненко,
Ю. С. Пивоваров,
А. Б. Рогинский,
Р. Сервис {Robert Service),
Л. Самуэльсон {Lennart Samuelson)y
А. К. Сорокин,
Ш. Фицпатрик {Sheila Fitzpatrick),
О.В.Хлевнюк

ВЛАДИМИР БУЛДПКОВ
«~
Красная
Природа
и ПОСЛЕДСТВИЯ
РЕВОЛЮЦИОННОГО
*»·.«^ РОССПЭН
Москва
2010

УДК 94(47+57)"15/19"(082.1)
ББК 63.3(2)524
Б90
Булдаков В. П.
Б90 Красная смута: Природа и последствия революционного насилия /
В. П. Булдаков. — Изд. 2-е, доп. — М. : Российская политическая
энциклопедия (РОССПЭН) ; Фонд «Президентский центр Б. Н. Ельцина», 2010. —
967 с. — (История сталинизма).
ISBN 978-5-8243-1263-8
Автор анализирует происхождение и особенности революционного насилия
в России, достигшего своего апогея в 1917-1920 гг. Исследуя психосоциальную
динамику революции, он показывает, что в ее основе лежали
традиционалистские реакции на модернизационные процессы. Значительное место уделяется
критике всего комплекса исследований революции, выстраивается оригинальная
теория ее происхождения и развертывания. В отличие от первого издания книги
значительно расширен круг источников из российских и зарубежных архивов, на
которых базируются авторские выводы.
УДК 94(47+57)"15/19"(082.1)
ББК 63.3(2)524
ISBN 978-5-8243-1263-8
©Булдаков В. П., 2010
© Российская политическая
энциклопедия, 2010

Памяти Павла Васильевича Волобуева (1922-1997)
посвящается
К НОВОМУ ИЗДАНИЮ книги
12 лет назад книга была задумана как напоминание о революции,
подобие которой России пришлось пережить вновь. О повторяемости
событий «по свойству человеческой природы» было известно со времен
Фукидида. История — это просто иное измерение настоящего, в
существование которого, однако, мало кому хочется верить. Приходится
напоминать об этом вновь.
За прошедшие годы массовое восприятие революции в России
регрессировало. Не важно, чем представляется большевистский
переворот — прорывом в «светлое будущее» или, напротив, падением в бездну
«сталинского террора» — качественной стороны исторического
воображения это не меняет. Революция вновь, как в советское время,
воспринимается как магический акт, произведенный руками всесильного
меньшинства, а не жуткий наплыв всеобщего умопомрачения.
Опошление прошлого соответственно нравственным «стандартам»
современности всегда опасно. Когда это становится подобием нормы —
риск возрастает.
Книга была призвана показать, что большевики были лишь частью
хаоса, уже не в первый раз захватывающего Россию. Их роль
оценивалась по несколько непривычным — историко-антропологическим —
критериям. Став довольно популярной, книга оказалась менее всего
востребованной теми, кому адресовалась в первую очередь —
историкам. Напротив, некоторые высказанные в ней соображения оказались не
вполне удачно подхвачены людьми совсем иного ментального склада —
социологами и политологами.
Всякому исследователю хочется увидеть практическое развитие
своих замыслов, а не пародию на них. Приходится вновь напоминать, что
российская смута — это квинтэссенция ее истории, творимой самими
людьми в силу своей собственной неспособности адекватно увидеть
самих себя в пространстве большого исторического времени.
Конечно, за прошедшие годы мои взгляды претерпели изменения —
иначе не бывает. Но, выпуская вдвое разбухшую книгу под старым
названием, хотелось подчеркнуть, что они скорее усложнились, нежели
принципиально изменились. Издание расширилось за счет конкретно-
исторического материала — пришлось изыскивать дополнительные
аргументы в пользу того, во что даже коллеги не готовы были поверить.
Октябрьская революция — вовсе не уникальное явление российской
истории. Но выстроить последовательный ряд российских смут — XVII в.,
начала XX столетия и его конца — столь же легко, как трудно понять их
причины. Отсюда — попытка разглядеть предопределенность
кризисного движения России в пространстве и времени. Если не знаешь
причин прежних и нынешних нестроений, то стоит ли рассуждать об их
смыслах?

6
Нынешнее массовое сознание мечется в паутине конспирологиче-
ских домыслов, вполне изоморфных поискам нечистой силы.
Приходится считаться и с тем, что современные политики и политологи
используют трагедии прошлого для собственного самоутверждения.
Конечно, история — это всегда череда всеобщих самообольщений и
самообманов. Но зачем воспроизводить цикл крайних нелепостей,
вроде тех, которыми дурачили себя и народ большевики?
Революционный хаос задавался теми мощными идейными и
социально-демографическими подвижками, которым людьми, в силу
их обычного легковерия, поспешили дать ложное истолкование. Так
бывает всегда, когда равновесие между социальной энергетикой и
информационным пространством резко нарушается. Именно это
привело Россию к недавней смуте. И вновь непонимание ее природы мешает
осмысленно двигаться в будущее.
Недавно мне был задан неожиданный вопрос: когда произойдет
революция?
Российская система революционна изначально - это ощущают
многие. Но гадать о том, когда прогремит гром, бесполезно. Остается
только попытаться понять условия, порождающие очередное подобие
«красной смуты».
В наше время писать большие книги рискованно. Тем не менее автор
надеется, что читателю не будет скучно.

Испокон веку во всех странах
бунтовала только подлая чернь,
и притом всегда без позволения.
Из-за чего бунтовала —
этого не знает ни один учебник,
но бунтовала самым неблаговоспитанным
и, можно даже сказать, почти
нецелесообразным способом.
M. Е. Салтыков-Щедрин
от АВТОРА
В отличие от бесчисленного количества исследований об
Октябрьской революции данная книга посвящена по преимуществу только
одному ее аспекту — насилию. В этом смысле она является заведомо и
намеренно односторонней.
Но если кто-то решил, что автор взялся в тысячный раз прославлять
или осуждать революционную жестокость, то данную работу лучше
отложить в сторону. Подходить к любой революции, Октябрьской в
особенности, с мерками политического крохобора или морализирующего
обывателя — то же самое, что пытаться измерять слона ученической
линейкой. Ход и исход «красной смуты» лежит за пределами обычных
представлений о добре и зле — сколь бы высокими и благостными
идеалами ни руководствовались ее вольные и невольные вдохновители и
какими бы низменными и бесчеловечными не оказывались действия
тех, чьими руками она творилась. Насилием пронизана вся
человеческая история.
Возникает вопрос: если люди «обнажаются» через насилие, то не
получаем ли мы в homo agressivus наиболее удобный объект постижения
той слепой энергии, которая заставляет человечество корчиться в
муках самопознания? Не является ли изучение насилия наиболее
удобной сферой извлечения уроков истории через человека? Насилие — это
еще и проблема информационно-энергетической самонастройки
людских сообществ. Так не может ли взгляд в бездну устрашающего хаоса
прошлого проложить единственно возможный путь в будущее?
Взаимодействие двух главных агентов исторического развития —
человеческой массы и власти — всегда осуществлялось через
изменение, трансформацию и правовое упорядочение насилия, а вовсе не
через упразднение его как такового. Революция может рассматриваться
как дикая реакция на латентные формы насилия, которые приняли
социально-удушающую форму. Вместе с тем революция — это наиболее
наглядное напоминание о тех врожденных садомазохистских
склонностях человека, которые были задавлены в обыденной
«цивилизованной» действительности. В силу этого революции стремятся опрокинуть
весь старый порядок и изменить социокультурную кодировку
государственности. Революционный хаос можно рассматривать как раскрытие
«варварского» человеческого естества, запрятанного под ставшей
тесной оболочкой «цивилизаторского» насилия власти.

8
Любые революции и смуты — время наиболее интенсивной работы
информационно-энергетического пространства через насилие. В
известном смысле и те и другие — это акты самонастройки систем,
ощутивших себя в тупиковой ситуации. Так не открывает ли в таком случае
изучение многообразия революционного насилия возможность
посмотреть на взаимодействия человеческой генетики и Идеи? Не позволяет
ли исследование кровавых приемов избавления людей от «шлаков
цивилизованности» увидеть ближайшие пути и возможности всеобщего
«очищения»?
Понятно, что охватить все формы революционного насилия в
России невозможно, более того, подобная попытка привела бы к
поверхностности выводов и суждений. Автор концентрируется на анализе
тех форм насилия, которые были порождены мировой войной и
которые ассоциировались в массовом сознании с действиями большевиков.
Вместе с тем данная книга вовсе не относится к числу тех, которые
можно поставить в длинный и все более удлиняющийся ряд
разоблачений или оправданий «красного террора». Работы последнего рода
настолько нерассуждающе тенденциозны в своем пафосе, что
способны принести читателю разве что подобие морального удовлетворения,
за которым обычно скрывается боязнь заглянуть в бездну куда более
ужасающей реальности, связанной с историческим смыслом
происшедшего.
Общество всегда охотно осуждает убийц, оплакивает их жертвы, но
суеверно шарахается от анализа поступков самоубийц. Поведение
последних пугает куда больше, ибо за ним кроется генетически
обусловленная суицидальность человека. Революцию можно рассматривать
как массово-историческое проявление этой наклонности. Собственно,
все мифы и антимифы о революции, непременно выделяющие палачей
и жертв, как раз и призваны удовлетворить потребность в легких,
успокаивающих истинах. Последние между тем отнюдь не безопасны, ибо
делают людей беззащитными перед всяким очередной эпидемией
социального умопомешательства и массового насилия. В XX в. в этом
можно было убедиться не раз. Единственным противоядием является
беспристрастное знание, точнее — стремление к нему.
История — это всегда история представлений человека о самом себе
в мифологизированном пространстве большого исторического
времени. Нет ничего удивительного в том, что сложившиеся представления
об Октябрьской революции совершенно неадекватны ее внутренней
природе. Эпистемологически «историографию уклонения» можно
свести к трем основным моментам: логике мировосприятия, ведущей свое
начало с эпохи Просвещения; соответственным интерпретациям опыта
Великой французской революции; рефлексии о достоинствах и
недостатках современной представительной демократии западного образца.
Все, что лежит за пределами этих «трех китов», традиционная
историография обычно относит не к области гипотез, а вымыслов и умыслов.
Я же исхожу из того, что сами эти «три кита» представляют
историографический предрассудок и пережиток, от которого люди
избавляются с большим трудом. Собственно, в этом и состоит задача
исследования: показать, что в основе «красной смуты» лежат совершенно не те

От автора
9
реальности и логика, которые ей до сих пор предписывались.
Практически же — это всего лишь попытка восстановления психосоциальной
ткани революции, ныне скрытая за плотной завесой обличительной и
апологетической политической истории.
Сказанное не есть претензия на не признающее родства новаторство.
Историографический опыт подсказывает, что первые, в полном смысле
академичные, т. е. лишенные избыточных эмоций и политических
пристрастий исследования Великой французской революции стали
возможны не ранее смены трех поколений — тогда, когда
постреволюционные импульсы перестали будоражить психику исследователей и в
обществе назрела потребность в осмыслении прошлого уже не в видах
сиюминутной конъюнктуры, продиктованной политикой и коммера-
тивным «знанием», а императивами беспристрастного поиска истины.
В современной России ситуация сходная: даже бросающееся в глаза
«бегство от революции» объективно отражает начало болезненного
процесса расставания с привычными мифами и иллюзиями — пусть в
форме «вторичной» волны мифотворчества. Вместе с тем нынешняя
российская смута позволяет по-новому, с большей долей
проницательности, взглянуть на смуту прошлую — историк обязан использовать
шанс, подаренный ему «его» временем.
За исключением угла зрения на события, книга представляет собой
обычное академическое исследование с преобладанием нарратива,
многочисленными ссылками на источники и непременной полемикой с
другими авторами. Вместе с тем это не просто описание
психопатологии эпохи и вакханалии взаимоистребления (хотя материала такого
рода приводится предостаточно), а выявление той их «созидательной»
нагрузки, которая обычно характерна для жизнедеятельности ранне-
исторических обществ, где боль стимулирует активизацию инстинктов
выживания. Сказанное, к сожалению, все еще непривычно.
Беда в том, что так называемое просвещенное сознание, воспитанное
на простейших формально-логических шаблонах, этических
императивах и правовых представлениях своего времени, подстроенных под
безвольную историческую память, избегает вынесения вопроса в
подобную плоскость. На деле смута, при всей своей грязной заземленности,
исторически функциональна. Но она — не только урок предыдущему
человеческому легкомыслию, легковерию, безынициативности и
безответственности. Насилие выступало и выступает наиболее острой
формой социокультурных мутаций — понимание направленности
последних как раз жизненно необходимо сегодня.
В известном смысле книга является попыткой дать несколько
гиперболизированную картину катастрофичного прошлого. Вместе с тем
революции такого масштаба, как российская, сами по себе
«сюрреалистичны», но при этом они всего лишь исход тяжелой болезни всего
общественного организма — вовсе не смертельный, как показывает
исторический опыт, ибо остается жив человек. Причины общественных
недугов никогда не сводятся к «внешней» инфекции. Любая зараза
торжествует только в ослабленном организме.
Обычно люди не любят смотреть в «нормальное» зеркало
исторического прошлого: оно отражает все их собственные врожденные недо-

10
статки, проявляющие себя в болезнях настоящего. Но жить в
королевстве льстиво кривых зеркал — все равно что рассчитывать на
долголетие, прибегая к снотворному или допингу.
История внутри себя бесчувственна, как природное явление, — что
бы ни говорили на этот счет моралисты, напуганные ее катаклизмами
или вдохновленные кажущимся совершенством отдельных фрагментов
нескончаемого мирового бытия, и сколь бы ни кровоточила память
простых людей, попавших на разлом большого исторического времени.
Октябрьская революция, как и любое другое масштабное и
вызывающее событие прошлого, — всего лишь естественная малая часть
продолжающейся истории человека. Понять глубинную природу последнего
через временной катаклизм — это и будет приближением к пониманию
истории как нескончаемого культурогенеза. Но в этом плане история
русской революции — это прежде всего рассказ о резко изменившихся
отношений человека к власти, себе подобным, окружению, т. е. история
насилия снизу.
Из сказанного, полагаю, ясно, что применительно к истории
революции автор не собирается оперировать ставшими привычными
терминами, которые в последнее время нелепо и нудно выстраиваются вокруг
ложных антитез типа демократия — тоталитаризм или утопия —
здравомыслие. В данном случае человеческая «психопатология»
революция рассматривается в рамках понятия кризиса империи. Последняя
же — вовсе не историческое проклятие, а наиболее действенный агент
межцивилизационного культурогенеза. В этом смысле она вечна. Что
касается России как империи, то она понимается просто как особая
сложноорганизованная система патерналистского типа. Это тоже не
новость, поскольку патерналистское начало просматривается в любой,
даже самой демократичной государственности. Применительно к
России она означает устойчивое стремление выстраивать систему власти-
принуждения на архаичнейших («большая семья») основаниях, что
снижает действенность так называемого дисциплинирующего насилия.
Отсюда большие и малые кризисы имперской системы, в которые
вписываются и потуги реформаторства сверху, и бунтарство снизу. То и
другое все еще естественно для России.
Вопреки обыденным представлениям и несмотря на варварский
примитивизм протекания, революционный процесс является
необычайно сложным и многоплановым. Ощутить и понять это можно, лишь
основательно погрузившись в сгущенно-хаотичную атмосферу эпохи,
прочувствовав ее изнутри. Разумеется, это занятие не для
слабонервных. Как бы то ни было, любая революция протекает в
действительности на личностно-бытовом, а не на политическом уровне. Ее исход и
историческую судьбу определяет обыватель, а не доктринер. Автор
поэтому сознательно оставляет на заднем плане политику и привычную
хронологию, отдавая приоритет обыденности, сколь бы
натуралистично-отталкивающей она ни казалась. Отсюда непривычный набор
источников и отсутствие их общепринятого источниковедческого анализа.
Если в прошлом исследователи обычно пытались проникнуть в
тайны «всемогущих» верхов или, напротив, старались оперировать
исключительно «объективными», якобы ни от кого не зависящими фактора-

От автора
И
ми, то автор намеренно отдает приоритет личным свидетельствам — по
преимуществу неполитизированным. Ясно, что охватить их во всей
неизмеримой массе невозможно. Приходится осуществлять отбор. В
данном случае автор исходит из того, что мемуары и дневники политиков
столь же ненадежны, как их ремесло. Обычно это попросту поток
обвинений и самооправданий. Воспоминания «победителей» к тому же
обычно представляют часть творимой революционной легенды. В
отличие от «побежденных» им куда реже удается поумнеть.
Свидетельства простых людей относительно малочисленны,
научно не атрибутированы, порой удручающе косноязычны. Собрать их
трудно, систематизировать еще сложнее. Часто в них революционное
прошлое с удивительной непосредственностью и искренностью
подгоняется под современные идеологические клише, а обыденная
информация содержит набор аффектированных реакций на экстраординарные
события или тяготы своего существования. Но любая история — это
прежде всего история представлений. Поэтому в воспоминаниях людей
той эпохи уместно вычленять не то, что они хотели сказать, не то, о чем
они проговорились, а что они чувствовали и как думали.
История не феноменологична, а мифологична. Слух, предрассудок,
ложное представление в ней важнее реального факта, ибо любое
событие остается в веках посредством коллективной памяти, которая и
«пишет» историю — обычно вкривь и вкось. Приходится исходить из того,
что реальность и вымысел составляют неразрывную ткань
исторического бытия. В смутное время — в особенности.
В позитивистской историографии принято отдавать приоритет
документально выверенному факту. В данной работе на передний план
выступают эмоции, иллюзии, поверья, страсти. Прием
преимущественного использования «живых» свидетельств стар, как Геродот,
ненадежен, как вечно молодящаяся Клио. Но выхода нет: либо каждое
поколение будет писать свою историю в самонадеянной слепоте и
кошмарах надуманных воспоминаний, либо доверится профессионализму
исследователя, надеясь на то, что перед ним не шарлатан. К тому же
историку приходится помнить и о том, что читатель не выдерживает
ни избыточного натурализма, ни отвлеченной наукообразности.
Статистические выкладки также не удовлетворяют
индивидуалистическую сторону самопознания — «истина» должна оставаться доступной,
но оставляющей место для фантазий самоутверждения. Голая клиоме-
трия рискует стать магией «посвященных». Это не оговорка, а подобие
метода во всей его сегодняшней непривычности.
Разумеется, приводимые в книге факты, несмотря на их максимально
возможную выверенность и скорректированность, нельзя прочитывать
буквально. Это всего лишь свидетельства живых — а следовательно,
шокированных увиденным (а чаще услышанным) — людей. Всякая
история, претендующая на окончательную достоверность, на деле является
лишь болезненным обострением извечной онтологической коллизии
между сущим и должным.
Историографическая судьба любой победоносной революции
начинается с создаваемого ею самою мифа. По мере того, как он
трансформируется в наукообразный догмат, рядом могут вырасти целые заросли

12
суеверий. Последние — также непременная, пусть периферийная, часть
историографического процесса. Попытка разобраться в динамике
последнего в заключительных частях данной работы не случайна.
Направленность исследования можно сформулировать предельно
кратко: человек должен сам понять причину своего былого
умопомрачения. Смысл революции практичнее начать постигать не с того, как
высоко способен воспарить человек в своих социальных мечтах, а как
низко он может пасть на грешную землю, предаваясь им.
Вместе с тем, двигаясь от «простого» человеческого к более
«сложному» материалу, автор поневоле вынужден коснуться общей теории
российской смуты. Задача формулирования ее оснований вовсе не так
сложна, как может показаться. Трудно, правда, сказать, насколько она
своевременна. В любом случае со все еще господствующими
вздорными представлениями о собственном прошлом пора кончать. Они
обходятся слишком дорого, провоцируя очередной виток смуты. Вместе с
тем, несмотря на неизбежную жесткость выводов, автор исходит из
логики предположений, а не утверждений. Последних и без того всегда
было в избытке.
За революционными переворотами и декретами, их лидерами и
творцами всегда стояли феномены куда более объемного,
многовекового порядка. Пора, наконец, дать слово и им.
Революция, как бы к ней ни относиться, заслуживает лучшей
историографической участи, нежели та, которая ей до сих пор
навязывалась. Дело вовсе не в наших политических или нравственных
установках. Задача проще — избавление от мифов и комфортно-расслабляющих
теоретических схем. Отвлеченные мыслители слишком долго и
чересчур безнадежно диктовали другим, где лежит истина, а их
расслабленные слушатели даже не замечали, сколь смехотворно происходящее.
Обычно, предваряя публикацию результатов своих исследований,
авторы рассыпаются в комплиментах своим коллегам и
предшественникам — чаще формальных. В данном случае их ряд получился бы
слишком велик, при их перечислении возникли бы определенные
сложности, связанные с констатацией того, что по-настоящему
стимулируют познавательную активность обычно не те, которые
доброжелательно или равнодушно поддакивают, а те, которые упорно не соглашаются.
В связи с этим остается только пояснить, что автор обязан не только
тем авторам, чьи новаторские идеи оказались невольно превращены им
в «общеизвестные» истины, но и тем коллегам, имена которых
всплывают на страницах работы едва ли не в ругательном контексте.
Единственное исключение в конкретном выражении
признательности нельзя не сделать для тех, с кем пришлось непосредственно
работать. Председатель Научного совета РАН «История революций в
России» П. В. Волобуев помог уже тем, что не только не стал одергивать
своего тогдашнего заместителя, но и кое-какими ненавязчивыми
рассуждениями помог автору отбросить общеизвестное и заострить
внимание на том, что людям новых поколений может показаться
необычным. Покойный академик был необычайно чуток ко всему новому. Под
его руководством Научный совет провел серию конференций
«Революция и человек», без использования материалов которых данная кни-

От автора
13
га не обрела бы своего нынешнего лица. Но главное, Павел Васильевич
создал ту редкую атмосферу творческой свободы, в условиях которой
каждый мог, а в известном смысле даже был обязан показать все, на что
он способен.
Далеко не все высказанное автором принималось им и другими
коллегами безоговорочно. Как бы то ни было, сотрудники тогдашнего
Научного совета, скорее всего, даже не подозревают, сколь плодотворным
для реализации замысла исследования оказалось многолетнее
сотрудничество с ними — каждый помог по-своему, измерить степень
благодарности каждому просто невозможно. Сегодня обо всем этом можно
только мечтать, хотя последующее взаимодействие с коллегами из
Центра изучения социальной истории и политологии Института
российской истории РАН, Института русской истории РГГУ, Института
общественной информации по общественным наукам РАН также оказалось
весьма стимулирующим.
Но в любом случае практическая помощь архивистов для историка
куда важнее идейной и логической подпитки со стороны невольных
соавторов. Пользуясь случаем, хотелось бы отметить, что в нынешней
своей направленности книга о «красной смуте» не состоялась бы без
профессиональных подсказок десятков скромных сотрудников
московских, петербургских, провинциальных (Вологда, Ижевск, Казань, Орел,
Ростов-на-Дону, Тверь, Уфа) и зарубежных (Ташкент, Хельсинки)
архивов, перечислить которые я не рискну из боязни незаслуженно
забыть кого-нибудь, ибо иные материалы были извлечены из хранилищ
десятилетия назад.
И последнее. Кое-что из написанного, возможно, возмутит того или
иного читателя. Между тем не стоило бы ни негодовать, ни
недоумевать. То, о чем пойдет речь, скорее обобщение повторяемого автором на
протяжении ряда лет, нежели нечто неожиданное. К тому же мировая
историософия проговаривала все это десятилетиями, подчас
столетиями — правда, чаще применительно к совсем иным, но также
революционным реалиям.
Говорить о последнем приходится не из ложной скромности или
неуверенности в себе. Фантасмагоричность «красной смуты» способна
усмирить любую интеллектуальную гордыню.
Москва, сентябрь 1997-го — декабрь 2008 г.

I. ПУТИ ПОГРУЖЕНИЯ В ХАОС
Всякий исторический миф начинается с факта, способного
возвыситься в душах людей до впечатляющей символики или
многозначительной притчи.
Триумфаторская мифология революции была впечатляющей.
Лежащий в ее основе героизированный образ (зло — отмщение) оставался
притягательным до тех пор, пока «наследники дела Октября» не
созрели для усвоения новой легенды. С этого времени должна была начаться
дискредитация революционности. Здесь на помощь пришли
доктринеры совсем иного — негативистского — типа. Именно «классический»
антикоммунизм ухитрился оживить смертельно скучные курсы
«Истории КПСС», поставив на место стерильных героев колоритнейших
злодеев. Бледнеющий призрак революции вновь сгустился, нависнув
над историческим телом России чем-то вроде дамоклова меча. Начало
революции было отодвинуто едва ли не к восстанию декабристов, ее
завершение — к дате смерти Сталина.
Бациллы бунтарства и революционаризма действительно
наполняют всю российскую историю. Но в данном случае был сконструирован
поистине инфернальный образ: получалось, что «русская революция
продолжалась целое столетие», а ее кульминация пришлась на
двадцатипятилетие, предшествующее смерти Ленина1. Нетрудно заметить,
что все это удивительным образом напоминает ленинское
истолкование развития освободительного движения в России: от «страшно
далеких от народа» декабристов до «партии нового типа», осуществившей
вожделенное «соединение социализма с рабочим движением». Ленин,
однако, выдавал желаемое за действительное, что обычно для
доктринера, но дико для историка. Ясно, что в будущем историки различных
направлений будут пытаться вписать историю Октября в так
называемый большой революционный цикл, сомнительно сравнивая его с
революциями прошлого2. В познавательном отношении это небесполезно,
но как в условиях очередной российской смуты быть с
хронологическими рамками этого цикла? Может быть, важнее перенесение анализа
революции в иную, не линеарно-позитивистскую, а
культурно-антропологическую плоскость?3
В исследовательском отношении консервативный антимиф может
сыграть провокационно-стимулирующую роль, но на этом его заслуги
кончаются. Не случайно после развала СССР у западных
антикоммунистов появились многочисленные эпигоны из числа перепуганных
«историков КПСС», моментально выучившихся сгонять со светлой
дороги прогресса очередных «демонов» — на сей раз революции.
Примечательно, что антикоммунисты, как и коммунисты,
практикуют одни и те же приемы так называемой политической истории.
Последней между тем вряд ли удастся скоро подняться на уровень науки,

1. Модернизация и война
15
ибо генетически она все еще не отпочковалась от назидательных
«историй королей», составлявшихся придворными или их врагами.
Перспективы обществоведения давно уже связываются с историей человека,
заявившего о себе в новое время голосом масс и толп4. Понять
исторические перспективы человека проще всего, улавливая те его обычно
скрытые черты, которые приоткрываются лишь в экстремальных
ситуациях. В революции homo sapiens проявляет себя как человек
бунтующий. Но против кого и во имя чего?
1. Модернизация и война
Нет ничего скучнее запоздалых истин. О так называемых
предпосылках революции написаны горы литературы. От них веет тоской, как
от работы гробовщика, снявшего мерку с покойного. В данном случае
стоит кратко воспроизвести их, дабы показать, что за ними
скрывается совершенно иная — неумирающая — реальность.
В свое время советские историки пытались изыскивать
«объективные причины» революции в несоответствии «базиса» и «надстройки»,
а затем, махнув рукой, послушно свели их к «субъективному фактору» —
естественно, в лице большевистской партии. Этот подход был
изначально ложным — после Октябрьской революции страна продолжала
жить в рамках прежней хозяйственно-управленческой структуры, так и
не совершив прорыва в будущее.
В свое время в соответствующем разделе трехтомного научного
пособия по истории России, озаглавленного весьма неординарно для
середины 1990-х гг. — «Великая русская революция» (автор — В. П. Дми-
тренко), признавалось, что все предыдущие попытки отыскать
предпосылки российской смуты начала XX в. оказались безуспешными1.
Автор, пытаясь преодолеть сложившуюся ситуацию, со своей стороны
предложил выделить три уровня противоречий: высший уровень —
отставание России от развитых стран; средний — разрыв между
архаичным самодержавным строем империи и «интересами прогрессивных
слоев населения»; низший — социальные противоречия, обостренные
Первой мировой войной и вылившиеся в разнообразные «потоки
общественной активности»2. Отсюда — необычный простор для проявления
исторической инициативы, т. е. все того же субъективного фактора.
Сходным образом американский историк Л. Холмс предпочитает
выделять своего рода врожденные пороки системы («долговременные»
предпосылки {preconditions] революции), факторы, усиливающие их
действие (precipitans), и своеобразные детонаторы {triggering)
социального возмущения3. Российский историк С. А. Нефедов в качестве
генетических изъянов системы выделяет общую бедность и глубокий
социальный раскол населения; в условиях войны это сказалось на
военном снабжении и финансах, что повлекло за собой «ненадежность»
войск4. В общем, эта схема стыкуется с «причинами победы бунта»,
выделенными В. Кантором5. Но чего бы стоили все эти построения, если
бы не прогремел взрыв? Можно ли вообще утверждать, что рухнувшая
система была в принципе порочной? Кто доказал, что сообщество
динозавров было нежизнеспособно само по себе?

16
I. Пути погружения в хаос
Германский исследователь М. Хильдермайер полагает, что
российский революционаризм формировался под влиянием ощущения
отсталости, когда привилегии одних и социальная забитость других
составляли две стороны одной медали6. Если так, то резонно обратиться к
явлениям, характеризующим процесс разрушения социальной
стабильности. Л. Хэймсон, известный американский историк, еще в 1960-е гг.
привел убедительные данные, свидетельствующие об эскалации
социального протеста к середине 1914 г.7 И даже в этом случае нельзя с
определенностью утверждать, что Россию непременно ждала «красная
смута». Поэтому проще исходить из очевидного — особой формы
организации российской имперской системы8, вынужденной совершенно
по-своему реагировать на резкие изменения внешних условий своего
существования. Казалось, уместно вспомнить в связи с этим о словах
В. И. Ленина: «Не будь войны, Россия могла прожить годы и даже
десятилетия без революции против капиталистов»9. Можно сослаться и на
то, что П. Н. Милюков, исходя из совсем иной логики, возводил
мировую войну в фактор № 1 «второй русской революции»10. Беда, однако, в
том, что оба находились внутри российского политического
пространства (даже находясь в эмиграции) и оперировали узко-позитивистскими,
а не системно-историософскими категориями.
У последующих поколений историков, в свою очередь, имелось
противоположное, но качественно сходное препятствие: они были слишком
отчуждены от предреволюционного политического (точнее —
псевдополитического) пространства, а потому при его анализе всякий раз
сбивались на привнесение в него логики своего политического времени.
Строго говоря, для постижения российской смуты требуется быть
одновременно как бы вне и внутри ее — это дает возможность разглядеть не
предпосылки и причины, а системно-исторические условия ее
вызревания и течения. Обычно такое преимущество редко выпадает на долю
обычного историка, тем более что вся современная историография имеет
весьма примитивное (каузальное в своей основе) представление о
важнейшем предмете своего исследования — яшгоментальности* революции.
Существует, правда, понятие революционной ситуации — этой
крайне неуловимой, но совершенно необходимой для всякого переворота —
каузальной величины. Один из современных авторов выделил пять
непременных условий, вызывающих революции: кризис
государственного управления, воспринимаемого как неэффективное и несправедливое;
взаимоотчуждение, фрагментаризация и поляризация элит; кризис
благосостояния масс, ставящий под сомнение сохранение их жизненных
стандартов; объединение усилий радикальных элит и масс в натиске на
государственную власть; наличие оппозиционной идеологии,
обладающей альтернативным представлением о будущем11. Слов нет — без
* Использование термина ясшгоментальность связано с крайней
размытостью логических начал в российском революционном пространстве (не
говоря уже об их зыбкости, относительности и содержательной обманчивости в
контексте русской культуры). Понятие «Смута» предельно емко описывает
российское выпадение из «порядка», но его невозможно поставить в один
логический ряд с концептом революция (переворот).

1. Модернизация и война
17
комбинации этих факторов революций не бывает12. Но спрашивается,
чем все это отличается от знаменитой ленинской характеристики
предреволюционного состояния верхов и низов?
Когда нет конкретного понимания своеобразия исторической
ситуации, в когнитивную атаку бросается бесконечное множество пустых
абстракций; когда и они оказываются исчерпаны, наступает очередь
устрашающих образов13. Не надо, однако, забывать, что перед революцией
происходит такое искревление информационного пространства, что
любая мышь в воображении людей способна вырасти до размеров тигра.
В связи с этим стоило бы обратить внимание не просто на
предпосылки, а на некоторые «генетические» изъяны российского имперского
организма, которые способны напомнить о себе в форс-мажорных
исторических обстоятельствах14. Ныне считается, что империя — это
«дурное прошлое». Думается, это обычное для нашего времени
самообольщение. Исходить полезнее из противоположного: империя — не
исключение, а правило всемирной истории15. Исторически империя — продукт
пассионарной стадии развития той или иной культуры, которой стало
тесно в рамках породившей ее социальной среды, в силу чего она
стремится обуздать окружающий ее «хаос» и навязать свою волю соседям.
Правда, Российская империя существовала с оглядкой на
византийский образец, т. е. можно сказать, что в духовном отношении она скорее
стремилась «законсервировать» внутреннее и внешнее социальное
пространство, нежели придать ему необходимую динамику.
Исходя из сказанного империю можно представить как систему
внутренних исторически функциональных иерархий, которые должны
поддерживаться в состоянии динамического равновесия. Причем
осуществляется это не столько путем их взаимной притирки, как
управленческими импульсами, исходящими из единого центра. Разумеется, облик
имперства меняется. Как известно, протоимперские (протогосударствен-
ные) системы были теократичными, раннеимперские — милитократич-
ными, позднеимперские — бюрократичными. Попросту говоря,
исторически жрецов сменяли полководцы, полководцев — бюрократы. Эпоха
первоначального накопления добавила к этому олигархический
компонент. Речь идет не просто об определенных сословиях (стратах), а
именно иерархических структурах, не механически сменяющих друг друга, а
сосуществующих в силу своей относительной изоморфности — таково
естественное условие эволюционного имперского существования. В
любом случае в православной империи, восходящей к «застойным»
византийским образцам, духовное начало обязано органично соотноситься с
другими управленческими иерархиями, причем поддерживать это
равновесие призвана Власть. Как ни парадоксально, произошло нечто
противоположное: на протяжении XIX в. православная, по определению,
государственность неуклонно лишалась своих основных идеологов в
лице рядового (особенно сельского) духовенства16. Заметно было и другое:
бюрократия неуклонно распространяла атмосферу подозрительности,
особенно по отношению к нерусской части населения17.
В Российской империи к началу XX в. наблюдался полный разнобой
в основных системообразующих иерархиях. Так называемые Великие
реформы проводились для удобства управления подданными18, а от-

18
I. Пути погружения в хаос
нюдь не для привития им новых, инновационно востребованных
социокультурных качеств19. Как результат мировая война подтолкнула
империю к системному кризису — произошел настоящий
организационный коллапс.
В значительной степени развал имперской иерархии стал
возможным благодаря действию антисистемных элементов — имеются в виду
не просто личности диссипативного склада (свободные радикалы), а
феномен интеллигенции — сложившегося из них социального слоя,
которому до сих пор не находится аналога на Западе. Не приходится
сомневаться, что если слой образованных людей не находит
естественного применения своим способностям к лидерству и управлению, то рано
или поздно из него сложится антисистемное сообщество,
руководствующееся постулатами, изначально противными оттолкнувшей их
государственности. И поскольку подобный слой изначально отрицает язык
патерналистской власти, то рано или поздно его доктринальные
установки начнут резонировать с народными утопиями и предрассудками.
Таков «секрет» вызревания революции.
Итак, что же представляла собой дореволюционная Россия не как
чисто политический или хозяйственный, а целостный
социокультурный организм? Такой взгляд необходим, чтобы понять, до какой
степени постревореволюционная Россия действительно обновилась и было
ли это возможно вообще.
Какие факторы, почему и когда делали в таком случае отнюдь не
фатальный процесс конденсации энергии революционного насилия
необратимым? Уместно ставить вопрос о роли «Великих реформ»
XIX в., нарушивших хозяйственно-культурный баланс в империи, но
нельзя не признать, что они создавали элементы новых
социокультурных условий, органичный рост которых мог бы
трансформировать многоукладную экономику в нечто качественно новое,
целостное, устойчивость которого определяется его динамикой. Можно не
без оснований говорить и о контрреформах 1880-1890-х гг., грубо
одернувших традиционный российский либерализм и тем самым по-
своему спровоцировавших вторжение марксизма в Россию. Слов нет,
это чрезвычайно важный момент предреволюционной истории, но и
он в свете реформаторства С. Ю. Витте и П. А. Столыпина не
выглядит роковым20. А. А. Искендеров выделил следующие причины,
предопределившие движение России к революционному хаосу:
запоздание с отменой крепостного права; кризис религиозного чувства и
падение авторитета церкви; разрыв связей монархии с народом; де-
структивность враждебных партийно-политических отношений21.
Действие всех этих факторов несомненно, но каково их соотношение
между собой, почему они обернулись революционным взрывом?
Предстоит выяснить, чего стоят заявления современников,
писавших, словно сговорившись, что «революция висела в воздухе»22,
который, как замечал О. Мандельштам, еще за год до Февраля был
«смутой пьян».
Человеческая память имеет обыкновение подверстывать прошлое к
тому или иному масштабному событию. Поэтому важно найти другую —
жвтясобытийную — реальность. Уместно задуматься: обладала ли рос-

1. Модернизация и война
19
сийская имперская система тем качественным своеобразием, которое
постоянно сбивало ее развитие на кризисный ритм?
Понятно, что здесь никак не обойти пресловутой российской
соборности. Поскольку со времен классического славянофильства она так и
не была представлена его многочисленными эпигонами
социологически ощутимой величиной, придется прибегнуть к упрощенной рабочей
гипотезе.
Соборная квазиконструкция покоится на самом неуловимом и
ненадежном из всех возможных цивилизационных основ — вере во
взаимное согласие, своеобразном чувстве взаимного долга, основанном на
нравственно-эстетизированном коллективизме.
Формально-юридическая регламентация властно-социальных отношений на личностной
основе отвергается в принципе. Мысль о том, что «дурное начало» в
человеке с помощью правовой механики может быть поставлено на
службу прогрессу, изнутри соборной системы выглядит
издевательством над естественным ходом вещей.
Несомненно, исходные этические императивы соборности вызывают
уважение. Но ее патерналистские основания блокируют самую
возможность индивидуального дисциплинирования законом. А потому
исторически она предстает как набор полуразложившихся реликтов,
мешающих России занять достойное место в динамичном мире — прежде всего
в силу непризнания за личностью субъекта прогресса. В этом смысле
соборность — просто эстетизированный анахронизм. Он уходит
своими корнями в «моральную» экономику крестьянства, предпочитавшего
привычный, навязанный логикой выживания
производственно-потребительский баланс рискованной суете индивидуалистического
производства ради обмена товарами. В любом случае моральная экономика,
поднятая на высоту государственно-имперского существования,
превращает державу в вечно догоняющего аутсайдера, послушного только
кнуту периодически появляющегося тирана. Одно лишь поддержание
достойного места в мире для державы, базирующейся на подобных
основаниях, оказывается сопряжено с периодично повторяющимися
социально-стрессовыми состояниями.
В России неизбежный процесс модернизации (в данном случае под
этим сомнительным, но привычным термином понимается процесс
урбанизации и формирования гражданского общества) на
психологическом уровне протекал весьма болезненно. Если в прошлом владелец
фабрики пользовался величайшим авторитетом не только как
«хозяин», но и как «кормилец», дающий угол, работу и неплохой заработок
тысячам вчерашних крестьян и их семьям, то в начале XX в. ему
приходилось слышать из толпы рабочих: «Нас тут десять тысяч, а мы тебя
одного кормим!»23 Первоначальная патерналистки-опекунекая
система предпринимательства с развитием фабричного производства
поразительно быстро стала восприниматься как худший вариант
полузабытой барщины24. Соборность — это воспроизводство образов прошлого.
К тому же русский рабочий, при всей неоднородности его состава,
все же обладал набором характеристик, заметно отличавшим его от
западноевропейского пролетария25. Дело не просто в его крестьянском
происхождении. По сути дела его общинный коллективизм оказался

20
I. Пути погружения в хаос
как бы капсулирован в городской среде. Это, в свою очередь, придало
«пролетарским» выступлениям особый, взрывоопасный для городской
культуры характер. Для примитивной формы социал-демократической
пропаганды, которая в России базировалась на «учении» о
прибавочной стоимости, была создана благодатная почва. Подобного рода
недовольство «эксплуататорством» захватило даже часть представителей
делового сословия. С русскими предпринимательскими родами (в
значительной степени старообрядческими) происходили вещи странные:
дети ощущали недовольство положением наследников богатства,
нажитого, как казалось, отнюдь не праведным путем. Один купеческий
отпрыск записывал в своем дневнике: «Был у тятеньки на фабрике и
ночью в окнах все до одного стекла перебил! Давно я эту мысль в уме
своем лелеял\». Понятно, это были те детские шалости, за которыми
могло последовать обращение сынка в социалисты. Модернизация в
России происходила при отсутствии общепринятой и социально
благословленной предпринимательской этики. «А вы говорите
революция!», — комментировали факты, подобные описанному,
современники26. Предприниматели чисто русской закваски (в отличие от
космополитичной петербургской буржуазии) были известны не только
стремлением к возвращению некоего «долга» обществу27, включая
благотворительность (что может быть объяснено желанием повысить свой
общественный статус), не только строительством школ и общежитий-
казарм для рабочих (сказывалось желание обеспечить себя постоянной
квалифицированной рабочей силой), но и кутежами и уж вовсе
непонятными действиями, вплоть до организации забастовок на
собственных предприятиях. Ясно, что их тяготило участие в машинной
эксплуатации крестьян, знавших в прошлом барщину, в условиях, когда
опереться можно было только на один фактор интенсификации
производства — удлиненный рабочий день (часто в обход
существующего законодательства). Чисто европейские формы эксплуатации (не
менее жесткие и вдобавок «бездушные») были обычно связаны с
иностранным предпринимательством и госкапитализмом. Из работ Б. В. Ана-
ньича и А. Н. Боханова видно, что между традиционным российским
купечеством и новейшим капиталистическим предпринимательством
стояла психологическая грань, преодолеть которую было очень
трудно28. Это лишний раз подтверждает, что вне протестантской этики или
укорененности торгово-ремесленной морали перспективы быстрого
развития капитализма в европейском социальном пространстве
сомнительны. Другое исследование подтверждает, что иностранные
предприниматели сыграли непропорционально большую роль в модернизации
российской экономики29, что легко поддается превратному
истолкованию. Получается, что независимо от факта падения самодержавия судьба
России уже была странным образом подвешена на людских нервах —
в том числе и отпрысков «восходящего» класса.
Буржуазия в России заметно дробилась на купечество, сомнительно
воспетое А. Островским и П. Боборыкиным, и собственно
предпринимателей новой формации30. Впрочем, протекционистские формы
государственного индустриализма развращали и тех и других. К
социокультурному напряжению внутри предпринимательской среды добавлялась

1. Модернизация и война
21
взаимная неприязнь с дворянством31. Разумеется, и эти явления не
следует абсолютизировать: некоторые авторы, непроизвольно
модернизировавшие облик российской буржуазии, опирались на весьма
убедительные данные32. И тем не менее трудно говорить о российской
буржуазии, как целостном, телеологично ориентированном слое, способном
сцементировать все общество и «потянуть» его за собой.
Уже в начале XX в. перспективы прогресса связывались с
масштабами естественно-научных исследований. Россия располагала мощным
ядром фундаментальной науки. Но беда в том, что по общей
численности научных работников она отставала от США более чем в 3 раза33,
а специалистов в такой необходимой для модернизации отрасли, как
химия, было в 12 раз меньше, чем в Америке, в 6 раз меньше, чем в
Англии и Германии34. Без технологической инфраструктуры любой
инновационный порыв бесплоден. Ускоренная модернизация России не
обеспечивалась и с этой стороны.
Можно до бесконечности спорить о парадоксах
«традиционалистских стимуляторов» прогресса. Как бы то ни было, в дореволюционной
России он приобрел анклавно-индустриалистский характер, не
подкреплялся соответствующей мобилизацией сознания масс. Его
скачкообразность также дестабилизировала внутриимперский баланс.
К этому надо добавить, что та часть средних слоев города в лице
ремесленников, без которой невозможно смягчение превратностей
капиталистической эволюции в социальной сфере, настолько зависела от
покровительства власти35, что была неспособна внести в общественную
мораль необходимую долю прагматизма. В любом случае
«модернизирующие» элементы не только заштатных и уездных, но даже
губернских городов тонули в массе мелких домовладельцев, пробавляющихся
продажей молока, домашней живности и сдачей внаем комнат. Это
было в полном смысле мещанское болото.
Особая опасность для империи, не завершившей модернизацию,
была связана с внешней нестабильностью. Революция 1905-1907 гг. не
случайно оказалась связана с поражением в Русско-японской войне36.
С. Ю. Витте в 1910 г. в частных разговорах уверенно заявлял, что «...
внутренние беспорядки и даже восстания теперь правительству не
страшны... Только внешние осложнения, новая несчастная война могут
переменить это положение или какая-нибудь внутренняя катастрофа
вроде общего голода и разорения»37. На этом фоне наибольшую угрозу
представляло масштабное столкновение в Европе. Российские военные
стратеги уже с конца XIX в. ясно видели неизбежность противоборства
с Германией. Реакция на это оказалась неадекватной: главное внимание
было уделено военно-морскому флоту, с переоснащением сухопутных
войск запаздывали (впрочем, нечто подобное наблюдалось во всех
странах), пропагандистская подготовка к длительной тотальной войне не
велась вовсе. Впрочем, подобное «легкомысленное» отношение к
будущей войне наблюдалось во всех воюющих коалициях. Не случайно
победа связывалась с возобладанием тех или иных сценариев блиц-крига,
предполагавшего, в свою очередь, быстроту мобилизации.
В российских верхах к возможным военным тяготам относились
более чем легкомысленно38. Слишком соблазняли возможные «призы»

22
I. Пути погружения в хаос
побед: присоединение всей Польши, Галиции, Буковины, Восточной
Пруссии, Турецкой Армении и, особенно, овладение черноморскими
проливами. Немногие понимали, что война на сей раз может стать
роковой для России. Среди предсказаний гибельных последствий
будущей войны для России наиболее известна записка П. Н. Дурново,
поданная царю в феврале 1914 г. Автор был уверен, что потерпевшую
поражение, как, впрочем, и победившую страну, ждет революция. При
этом он считал, что в России «всякое революционное движение
неизбежно выродится в социалистическое». Российский обер-полицай по
роду профессии был практичен, хитер, умел «брать на испуг»,
совершенно не случайно указывая на опасности сепаратизма39. Скоро его
слова стали казаться пророческими — впрочем, задним числом после
катастрофы всегда создается иллюзия избытка неоцененного вовремя
профетизма, благо претендентов на роль удачливых прорицателей
всегда хватает. Но в том-то и дело, что в кризисных ситуациях создается
общее впечатление, что начинают сбываться самые дурные
предсказания (хотя на деле для их материализации требовались настоящие
чудеса правительственной некомпетентности).
Этнический фактор мог отрицательно проявить себя только в связи
с ослаблением авторитета власти в сердцевине империи. А здесь, ко
всему, сложилась непростая демографическая ситуация.
Вторая половина XIX в. отмечена колоссальным ростом
народонаселения по всей Европе. Россия заметно превосходила в этом отношении
среднеевропейский уровень (при высоком коэффициенте рождаемости
(около 50 %о, т. е. 50 новорожденных на 1 тыс. человек населения в год),
очень высоком коэффициенте смертности (30 %о), естественный
прирост населения составлял 20 %. В первое десятилетие XX в.
рождаемость и смертность несколько снизились (соответственно 45 и 27 %о по
Европейской России в 1913 г.), но прирост населения оставался весьма
высок40). В принципе для патриархальных социумов, как и
патерналистской системы в целом, любое нарушение демографического
баланса и особенно резкое возрастание доли молодежи в населении страны
может иметь серьезные дестабилизирующие последствия41. Для
страны с преобладающим крестьянским населением (до 83 %), страдающим
от малоземелья (точнее, от убежденности в нехватке земли), они
становились взрывоопасными. По наблюдению земского начальника одного
подмосковного уезда, количество жалоб родителей на детей в период
с 1899 по 1903 г. выросло в 2,5 раза42. А поскольку рост
народонаселения совпал со стремительным увеличением железнодорожной сети
России, галопирующее аграрное перенаселение43 повлекло за собой
интенсификацию миграционных процессов, особенно усилившихся в связи с
проведением столыпинской аграрной реформы. Это создавало
принципиально новую социокультурную ситуацию как в сельской местности,
так и в городах, причем наименее благоприятным было положение в
Центральной России. Примечательно, что если в сельской местности
количество мужчин и женщин было почти равным, то города были по
преимуществу «мужскими», что автоматически означало повышение
агрессивности социального пространства по мере урбанизации —
особенно учитывая ее «нерусскую» составляющую44. Российская модер-

1. Модернизация и война
23
низация (в любом случае сопряженная с усилением общественной
напряженности) обернулась, ко всему, накоплением внутренних стрессов
в относительно замкнутых социумах, которые, однако, легче, чем
прежде, распространялись по этажам социальной пирамиды.
Косвенным (но только таковым) показателем роста социальной
нестабильности принято считать преступность. Считается, что в целом
Россия в этом отношении заметно отставала от Запада (в определенной
мере это связано с тем, что мелкие правонарушения в среде
общинников общегосударственной статистикой попросту не регистрировались).
Как бы то ни было, в 1900-1913 гг. по уровню преступности Россия
уступала Англии в 1,2 раза, Франции — 1,9, Германии — в 2,4 раза — и
это в условиях снижения ее в Европе, миновавшей наиболее
болезненную стадию модернизации. Но следует отметить, что за три первых
года нового столетия доля подростков в возрасте до 17 лет в общей
массе привлеченных к дознанию по политическим делам возросла почти
втрое сравнительно со второй половиной 1880-х гг.45 Вслед за тем
среднегодовое число зарегистрированных преступлений на 100 тыс.
человек в 1911-1913 гг. сравнительно с периодом 1891-1900 гг. выросло
более чем вдвое; в 1909-1913 гг. наблюдался особенно резкий подъем в
сфере религиозных преступлений и преступлений на сексуальной
почве. Заметно также увеличение доли несовершеннолетних среди
преступников (даже несмотря на то, что подростковое хулиганство в
наименьшей степени отражалось статистикой). Наиболее криминогенной
была пролетарская среда: рабочие в этом отношении опережали крестьян
в 19 раз46. В общем, рост «пролетарской» преступности совпадал с
волнами урбанизации, которая, по мнению В. Л. Дьячкова, влекла за собой
ломку привычных природных биоритмов, что, в свою очередь,
порождало социально-стрессовые состояния, чреватые развитием
«индивидуальной и массовой социокультурной и социально-политической агрессии»47.
Строго говоря, его блестящее исследование демографического
поведения традиционной социальной среды в условиях так называемой
модернизации приоткрывает одну из главных «тайн» революционной смуты в
России: ее происхождение связано с непосильными нагрузками на
человеческую психику — не случайно эта ситуация была столь ярко
отображена «пролетарским» писателем М. Горьким в повести «Мать».
Любопытно, что в первые военные годы преступность снизилась на
28-29 %, очередное ее возрастание обнаружилось лишь в 1916 г.48 Но
еще более показательно то, что за пролетариями в смысле
криминализации уверенно, хотя со значительным отрывом, следовали вовсе не
торговцы и предприниматели, а люди свободных профессий и
чиновники. Разумеется, по характеру преступных склонностей и искушений
интеллигенты и пролетарии были весьма далеки друг от друга, но
важно отметить, что криминализации были наиболее подвержены
маргинальные элементы общества, активно пополняемые из молодежной
среды. Можно определенно сказать, что фактор так называемой
юношеской деструктивности перерос рамки конфликта «отцов и детей» и
стал социально значимой силой.
Всякое новое поколение считает, что оно заслуживает лучшей
участи, нежели та, которая приуготована ей «устоявшимся» социально-

24
I. Пути погружения в хаос
нравственным порядком. Это естественно, ибо мир всегда
несовершенен. Но в каких условиях юность становится возмездием старшему
поколению за грехи прошлого и нынешнего? Очевидно, тогда, когда грань
между ее запросами и возможностью их удовлетворения становится
непроходимой. Но это общая формула. Даже в неблагополучных
семьях дети склонны скорее замыкаться в себе, нежели совместно
бунтовать. Ясно, что сложноорганизованная социальная система обладает
мощнейшими ресурсами скрытой репрессивности, предупреждающей
или «рассеивающей» возможность коллективного возмущения. И если
таковые происходят, значит, это парадоксально диктуется инстинктом
самосохранения самой системы.
В России в начале века произошло нечто подобное. Ситуация
усугублялась тем, что социокультурный раскол на «город» и «деревню»,
европеизированное «общество» и численно подавляющие
традиционалистские слои уже давно вырвался за грани сбалансированного
взаимодействия (допустимого скорее гипотетически), а потому
сдерживался, как ни парадоксально, исключительно усилиями вульгарной
полицейской государственности. Верхи и низы в России в отличие от
Запада никогда не понимали друг друга ни на уровне ближайшего, ни
тем более общенационального интереса — для этого не находилось
общего «языка» гражданского права, а религиозной связки оказывалось
недостаточно. Иного не могло и быть, поскольку отношения власти-
подчинения в империи всегда довлели над отношениями купли-
продажи. Как результат, образованные люди и народ полагали делом
естественным — разумеется, в подходящих условиях —
распространение своего понимания «здравого смысла» за пределы собственной
социальной среды, причем теперь уже в агрессивной, а не диалоговой
форме — пресловутая соборность грозила обернуться войной всех
против всех. Где иллюзии — там и разочарования.
В связи с этим встанет качественно иной вопрос: почему революция
случилась так поздно? Ответ прост: патерналистские системы
необыкновенно инертны — разумеется, до определенного предела. Но они же
по-своему пластичны: когда ситуация выходит за опасную черту,
следует бурная реакция самосохранения на уровне отдельных социумов,
изоляционистский уход их из зон конфронтации. Настоящие факторы
революции 1917 г. стали формироваться лишь по мере вовлечения России
в мировую войну, в связи с квазирелигиозной реакцией на ее тяготы.
Очевидно, положение смогла бы спасти церковь, точнее, вера. Но в
полиэтничной, поликонфессиональной и все же православной
империи положение дел даже в официально патронируемой монархом
конфессии обстояло не лучшим образом49. Внешне внушительная система
«управления умами» переживала тяжелейший кризис. За пределами
официального православия, по некоторым данным (возможно,
преувеличенным), в начале XX в. оказалось не менее 5 млн членов самых
различных сект. Вместе со старообрядцами число «недоправославных»
составляло около 35 млн человек. Да и люди, официально
признаваемые усердными пастырями, на деле находились в весьма своеобразных
отношениях с верой. По мнению исследователей, по крестьянским
(т. е. социально доминирующим) понятиям, «церковь, духовенство

1. Модернизация и война
25
должны были по крайней мере не мешать движению круга
крестьянской жизни». И официальные служители Господа вынуждены были
считаться с этим: «Церковь, прекрасно понимая, что ее немедленно
отринут в случае невыполнения условий "брака по расчету"»,
подстраивалась к первобытным природно-хозяйственным ритмам крестьянской
жизни50. В любом случае взаимоотношения основной массы населения
с официальной церковью никак нельзя назвать идиллическими. Лидер
эсеров В. М. Чернов приводил даже пример простонародного служения
«черной мессы»: «личные нелады с Богом сгущаются в акт самого
дерзновенного кощунства: после причастия "тело и кровь Христовы" непро-
глоченными уносятся, зашиваются в ладанку и расстреливаются из
ружья»51. В сентябре 1906 г. из 19 приговоренных к расстрелу
кронштадтских матросов семеро отказались от напутствия и святого
причастия, а при зачтении приговора пели революционные песни52. Трудно
сказать, насколько распространенными были такие явления, но не
приходится сомневаться, что в «народе-богоносце» укоренились вирусы не-
канализированной агрессивности.
Попытки отдельных деятелей церкви наладить диалог с атеистич-
ной интеллигенцией на базе столичных религиозно-философских
собраний должного общественного эффекта не возымели.
Проповедническая активизация части иереев порождала отдельные вспышки
религиозной экзальтации, но никак не общее укрепление устоев веры.
Миссионерская деятельность после 1905 г. дала обратный эффект: в
Поволжье новообращенные возвращались в мусульманство.
В любом случае обнаруживается, что в вопросах веры Россия была
расколота. В других странах положение было не лучше: религии
уступили перед натиском агрессивного национализма. Без этого явления
мировая война не стала бы возможной. Не получили бы развития и ее
революционистские последствия.
* * *
К концу XX в. в сознании историков, похоже, окончательно
закрепилось представление о том, что ключевым событием уходящего столетия
явилась Первая мировая война, все последующие коллизии которого
так или иначе можно отнести к числу ее непосредственных или
отдаленных, видимых или скрытых последствий53. Между тем война
оказалась заслонена грандиозным образом «перевернувшей мир»
Октябрьской революцией. Этому не приходится удивляться: если первая
оставила в душах людей непреходящий осадок испуга и отчаяния, то вторая
столь же бессознательно стала трансформироваться в надежду их
преодоления.
Дело не столько в возникшем при этом смещении событийных рядов.
Первая мировая война впервые стала не только войной машин против
машин, но и войной машинизированных империй против людей. Это
открытие потрясло сознание всего западного мира, заговорившего о
собственном упадке — теперь уже не в марксистском, а цивилизационном
смысле. Дело не дошло, однако, до научного осознания того, что видовая
суицидальность homo sapiens 'а обрела характер глобальной реальности.
Напротив, в историографию, с одной стороны, торжествующе ворвался

26
I. Пути погружения в хаос
квазирелигиозный марксизм, с другой — коварно вкрался нерассуждаю-
щий национализм. В то время как историкам — по крайней мере
европейских народов — следовало бы окончательно выработать твердый
взгляд на национальную разделенность как источник войн, препятствие
в формировании глобального мировидения и провоцирующий фактор
революционизма, они не устояли перед соблазном «облегченного»,
«патриотического» или социалистически-интернационалистского, а затем и
имперско-гегемонистского взгляда на XX в.
Стоит в связи с этим обратить внимание лишь на один по-своему
показательный момент. Известно, что в свое время Ленин, вынужденно
занявшись национальным вопросом, сам того не замечая, начал взирать
на «беременный революцией» европейский мир не через призму
борьбы «империализма и социализма» (последний нежданно обернулся
своим шовинистическим ликом), а под углом зрения противостояния
различных типов империй. Волею истории марксист-ортодокс встал
перед задачей втискивания борьбы классов в совершенно непривычные
для них глобалистско-имперские, а не формационные параметры. Так
сложилась общая ситуация понятийного дисбаланса между причиной
и следствием, содержанием и формой в историческом видении целого
столетия. И эта «болезнь эпохи» кажется неизлечимой.
Сегодня, согласившись с идеей единства общечеловеческой истории,
следовало бы с такой же легкостью перейти к изучению того
своеобразия, которое обеспечивает не только его динамику, но и
катастрофичность. Дело не только в том, что европоцентризм конечен —
человеческая история уходит не только в бесконечную даль веков, но и в еще
более немыслимо отдаленное будущее. В условиях глобальной
взаимосвязанности мира вопрос о выявлении факторов, угрожающих его
существованию, неизбежно должен переместиться от понятия
национальной ответственности к ответственности всех.
И здесь чрезвычайно остро встает проблема источников. Известно,
что при анализе истоков глобальных социально-политических
потрясений историкам в наибольшей степени приходится ориентироваться
на источники, характеризующие их непосредственных «виновников»,
т. е. правящие верхи. Нет сомнения, что свою лепту в развязывание
войны внесли и престарелый Франц-Иосиф, и «сумасбродный» кайзер, и
«безвольный» Николай II, и «коварный Альбион». Строго говоря,
можно продолжать ставить вопрос о неадекватности правителей новым
историческим реалиям. Но не приходится сомневаться, что «ошибки»
верхов смогли быть сделаны в совершенно особых социокультурных
обстоятельствах, при известном доверии низов. Все формирующиеся
гражданские, полугражданские и протогражданские общества
оказались бессильны отвести катастрофу, хуже того, они приблизили ее.
Следовательно, предстоит так структурировать наличные источнико-
вые ряды, чтобы выявить реальную «долю ответственности» всех — от
глав великих держав до националистов малых народов, от парламентов
до доверчивых обывателей. Возникает простой и вовсе не
парадоксальный вопрос: какова «доля ответственности» самих непосредственных
жертв войны? Или во что обходится в XX в. обывательское доверие к
правителям, людское неведение, мелкий и корыстный интерес? Иными

1. Модернизация и война
27
словами, это предполагает ответ на вопрос: а насколько массы были
способны адекватно оценить уровень угрозы? Имели ли они иной
способ предотвращения взаимного истребления кроме антивоенного рево-
люционаризма?
Как бы то ни было, в июле 1914 г. Россия оказалась в состоянии
«большой», по выражению М. Горького, войны. В принципе «малые»
войны, точнее, военные конфликты — обычное состояние империи. Это
не только показатель ее агрессивности или вынужденных попыток
защитить себя от слишком многочисленных соседей. «Малые войны» —
это едва ли не единственный стимул и критерий внутренней
самонастройки имперской системы путем периодической проверки ее на
прочность. «Малые войны» ничуть не угрожают существованию системы,
причем независимо от их исхода. Более того, они помогают
поддерживать «дух» империи. Напротив, «большая война» — это своеобразный
экзамен на право исторического существования империи в том виде, в
каком она существует на данный момент. Конкретно для тогдашней
России как модернизирующейся патерналистской системы «большая
война» была грандиозной проверкой и ее сложившихся основ, и того
курса, которым она двинулась, и того темпа, в котором осуществлялось
это движение. Понятно, что для державы, лишь пытавшейся
скорректировать свое внутреннее устройство на основе преимущественно
своих собственных материальных и людских ресурсов, «большая война»
была жизненно опасна.
Но даже в этих условиях подключение России к мировому
конфликту нельзя безоговорочно возводить в разряд рокового, ведущего
империю к пропасти фактора. Война могла при известных условиях
сплотить людей и подтолкнуть тем самым совершенствование социально-
хозяйственного организма в направлении его деэтатизации (ослаблении
государственно-патерналистского начала — заведомо
неэффективного). Ситуация казалась оптимистичной. Страна легче других воюющих
держав могла перенести трудности: ее финансовое положение издавна
и небезуспешно стабилизировалось государством; она не зависела в
такой степени, как Великобритания или Германия, от импорта сырья;
недостаток рабочей силы мог восполняться за счет аграрного
перенаселения; свертывание экспорта должно было наполнить внутренний рынок
дешевым хлебом. В принципе все зависело от гибкости системы, ее
способности сделать рывок в сторону модернизации, имея в виду под
последней сбалансирование динамики народохозяйственного развития
с соответствующими социальными подвижками — в экстремальных
условиях такое могло случиться. Но в том-то и дело, что война
поразила слабую, развивающуюся в интересах одного лишь государства
систему хозяйственных связей — прежде всего между городом и деревней.
(Применительно к истории России нет источника более коварного, чем
статистика. Но даже при всем скептическом отношении к ней
оказывается, что ее данные свидетельствуют, что все разговоры о том, что
дореволюционная Россия была процветающей страной, да еще «кормила
пол-Европы», относятся к разряду нынешних «патриотических»
психозов, вызванных крахом коммунизма. В начале XX в. сокращавшийся
хлебный экспорт только в годы высоких урожаев обеспечивал торго-

28
I. Пути погружения в хаос
вый баланс в пользу России. Страна уступила мировое первенство в
производстве зерна США. Рост урожайности не превышал темпов
роста народонаселения, а душевое потребление такого, косвенно
подтверждающего успех модернизации продукта, как мясо, неуклонно
снижалось. Отечественная промышленность никак не обеспечивала
потребностей ускоренной модернизации, особенно в аграрной сфере.
Если взять только Европейскую Россию, то окажется, что по
показателям производства на душу населения она отставала от развитых стран
Европы в четыре-шесть раз. Эти данные подтверждаются
сопоставлением денежных доходов среднего европейца и россиянина: последние
ниже в три-пять раз. Разумеется, цифры лукавы: Россия вовсе не
умирала с голода (хотя региональные голодовки были привычны). Куда
показательнее другое: по формальным подсчетам получается, что
среднегодовой доход рабочего в России был выше дохода сельского жителя
едва ли не в 2,5 раза. Налицо не только ставшие уже привычными
«ножницы цен», но и принципиальная нестыковка «моральной» экономики
почти натурального крестьянского хозяйства, государственного
индустриализма и псевдорыночных отношений, за которой скрывалось
сложившееся со времен крепостничества паразитирование города на
деревне. К этому можно добавить, что если в Аргентине, США, Канаде
(ведущих хлебовывозящих странах) после экспорта оставалось в
среднем 60 пудов на душу населения, то в России — вдвое меньше54. Иногда
используются совершенно иные ряды показателей55, однако само их
происхождение позволяет усомниться в их адекватности реалиям. Так, в
данном случае, с одной стороны, российские чиновники занялись
ведомственной похвальбой, с другой — французский интерпретатор был
заинтересован накануне войны в том, чтобы увидеть в России
экономически сильного союзника.) В цифрах видят то, что хотят видеть.
В сущности, все новейшие беды России связаны с тем, что ее
социокультурное распадение на «город» и «деревню» стало к началу XX в.
болезненно заметным на бытовом уровне, а война усилила
персональную человеческую остроту этого ощущения. Галопирующая
маргинализация (выпадение из без того разрушающихся сословных границ
традиционных социумов) довершила дело.
Власть тем временем, пусть недостаточно быстро, но пыталась
спасти ситуацию. Бюрократия по-своему рационально мобилизовывала
страну на войну. Был принят ряд мер для перевода экономики на
военные рельсы. Для этого привлекалась теперь и общественность. Были
созданы особые совещания по обороне, продовольствию, топливу и
перевозкам. В военно-промышленные комитеты вошли не только
представители буржуазии, но и рабочих. Постепенно стали вводиться
элементы продовольственной разверстки, оставалось лишь по примеру
Германии и Австро-Венгрии ввести хлебную монополию. Но
действительно ли было все это нужно, если учесть, что тотальная мобилизация
на войну для России предполагала прежде всего создание условий для
упрочения гражданского мира и морального единства населения?
Введение «сухого закона» довольно скоро создало серьезные
финансовые трудности. К началу войны расходная часть государственного
бюджета России в свете предстоящих испытаний была расписана не

1. Модернизация и война
29
столь безнадежно. Хотя привычная слабость бюджета (высокий
удельный вес непроизводительных расходов) сохранялась, к 1914 г. удалось
несколько снизить расходы на обслуживание государственного долга
(13,6 % в 1913 г.) и на ведомства общего управления (17,4 %) и
повысить расходы на оборону (27 %)56. Но поскольку расходы на
госпредприятия на протяжении десятилетия неуклонно снижались (31,2 % —
в 1903 г. и 26,5 — в 1913 г.), это создавало определенные трудности для
оперативной перестройки управления ими с целью ускоренного
выпуска вооружений. Но все дело в том, что доходная часть госбюджета на
четвертую часть (26,3 % в 1913 г.) пополнялась поступлениями от
винной монополии (не считая питейных акцизов и сборов)57, а финансовое
равновесие в целом в значительной степени поддерживалось притоком
иностранных капиталов. Если в обычных условиях финансовое
равновесие удавалось поддерживать не без труда, то «сухой закон» сделал
бюджет неспособным финансировать войну. Положение усугублялось
тем, что война вызвала также сокращение доходов от казенных
железных дорог, таможенного и гербовых сборов.
Надо заметить, что правительство запоздало с изыскиванием
других источников доходов. Первые его шаги в этом направлении были
попросту крохоборческими: повышение в октябре 1914 г. налогов с
недвижимых имуществ в городах, промысловых налогов с предприятий
(впервые был изыскан налог с кинематографов), увеличение оброчных
податей в Средней Азии и на Кавказе. В 1915 г. были сделаны попытки
увеличить сборы с транспортных перевозок и почтово-телеграфных
пошлин, но это, разумеется, не могло повысить доходную часть
бюджета. Лишь в 1916 г. правительство повысило акцизы (сахар, табак,
керосин и т. д.) и все налоги, но это уже не могло стабилизировать
бюджет58. Увы, патерналистские системы неповоротливы.
Так называемое государственно-монополистическое регулирование
народного хозяйства, осуществляемое, с одной стороны,
чиновничеством, с другой — либеральной общественностью, т. е. силами, взаимно
ненавидящими друг друга, могло иметь успех до тех пор, пока не иссяк
общий патриотический порыв. Случилось так, что между властью и
либеральной интеллигенцией сначала подспудно, а затем открыто
разгорелась настоящая война за монополию на патриотизм, доходящая до
откровенных призывов к ликвидации бюрократии59 — мера более чем
сомнительная с точки зрения текущей управленческой
целесообразности, не говоря уже о судьбах государственности в целом.
Считается, что критическим для народного хозяйства стал 1916 г.
Рост экономики прекратился, резко возросла эмиссия бумажных денег,
покупательная способность рубля в сравнении с довоенной упала в два
раза. Абсолютизировать эти данные, связывая их с соответственным
ухудшением положения низов, не следует. Даже вопрос о том,
насколько труднее стала жизнь в деревне, остается неясным. Имеются данные,
что, привыкнув к трезвому образу жизни, воспользовавшись временно
высокими хлебными ценами, использовав систему пособий семьям,
лишившимся рабочих рук, расширив систему «помочей» и избавившись
от беспокойного элемента, деревня увеличила денежные накопления
(с этим частично связана и инфляция) и даже расширила посевы и уве-

30
I. Пути погружения в хаос
личила количество скота60. В декабре 1916 г. одна крестьянка писала
мужу на фронт, что урожай хороший, хлеба хватит на три года. И это
было в Тверской губернии, относящейся к числу потребляющих. В
данном случае, конечно, можно говорить об «оптимизме кулака», но стоит
отметить вместе с тем жалобы на дороговизну и то, что сахар
отпускается всего лишь «по одному фунту на человека в месяц»61. Понятно,
такое положение не могло сохраняться до бесконечности даже в самых
благополучных хозяйствах. Есть сведения, что уже в конце 1914 г.
власти стали получать сигналы о развитии тайного винокурения, но
премьер И. Л. Горемыкин побоялся информировать об этом императора62.
Крестьянство в любом случае теряло стимулы к поддержанию
производства на прежнем уровне. Посевные площади со временем
сократились на 25,7 %, продукция животноводства снизилась на 30 %63. В
любом случае имеющиеся статистические данные не указывают на угрозу
голода; возможны были лишь продовольственные трудности в результате
неурядиц с заготовками. Однако судьбы империй решает нечто другое.
В России всякие нововведения всегда были чреваты смутой. В
сознании крестьянского большинства они ассоциировались не с
«экспериментом», а угрозой для жизни. В данном случае провоцирование
хаоса оказалась связано с осуществлением госмонополизма в
милитаристских (названных А. А. Богдановым «военно-социалистическими»)
формах. В феврале 1915 г. командующие прифронтовыми округами
получили право контролировать цены на хлеб и фураж, запрещать вывоз
продовольствия за пределы губерний. Со своей стороны,
предприниматели предложили в середине 1915 г. планы дальнейшей милитаризации
промышленности. 20 ноября 1916 г. министр земледелия А. А. Риттих
подписал распоряжение о хлебной разверстке. Война провоцировала
бюрократический «социализм» (обобществление под эгидой
государства); наиболее опасно это было для страны, где социальный идеал
сопряжен с народными ожиданиями от власти, а не гражданственностью.
Но даже совпадение в результате войны кризисных ритмов российской и
европейской истории не вызвало бы столь значительных последствий, не
окажись оно связано с эсхатологическими ожиданиями всеобщего краха
капитализма и торжества одновременно «справедливых» и
«рациональных» форм производства. Кризис мирового индустриализма для
«догоняющей» державы мог обернуться парадоксально-катастрофическими
результатами. И здесь главное было в том, что ситуацию стало
определять поведение маргинализованных масс.
* * *
Война резко усилила миграционные процессы совершенно
непривычного типа. В 1914 г. в армию было мобилизовано 5,1 млн чел., в 1915 г. —
5,0 млн, в 1916 г. — 2,75 млн64. По некоторым данным, под ружье в
общей сложности было поставлено 15,5 млн наиболее активного
населения, из них 12,8 млн крестьян65, по отдельным губерниям — Тульской,
Пензенской — число работников сократилось более чем на 50 %66.
Последовала эвакуация промышленных предприятий из западных
губерний в центр России. Часть «инородческого» населения из
прифронтовой полосы насильственно перемещалась в глубь страны. К ним доба-

1. Модернизация и война
31
вилась масса беженцев. Наконец, в народном хозяйстве стал широко
использоваться труд военнопленных (около 2 млн человек) и
чернорабочих из Китая. Общая численность маргинализованной части
населения, по самым скромным подсчетам, оказывается никак не ниже 20 млн
человек. Именно эти действительно объективные факторы и
приобрели решающее значение для общей радикализации масс, которая
причудливо преломилась через мировосприятие отдельных социумов.
Советская историография десятилетиями связывала крах старого
режима с так называемой гегемонией пролетариата в борьбе за
«демократию» и «социализм». Под эту идею подводилась статистическая
база в виде невиданно высокой концентрации рабочих на крупных и
крупнейших предприятиях. Но этот феномен характеризовал на деле
не зрелость капитализма (которому согласно марксистской доктрине
полагалось механически перерасти в свою противоположность), а лишь
гипертрофированность государственного индустриализма,
соседствующего с добуржуазной архаикой. На доказательство
монополистической зрелости российского капитализма для социалистической
революции в свое время были задействованы лучшие силы советской
исторической науки. Конечные выводы оказались, однако, совершенно
неоднозначными. Более или менее точно можно говорить, что
сверхприбыли монополий формировались более чем своеобразно: в
застойные годы преимущество имели металлургические и угольные
синдикаты, в периоды промышленного подъема происходила деконцентрация
прибылей и капиталов67. Из этого следовало, что в условиях войны
государство прибегнет к закреплению монополий под своим контролем и
тем самым подойдет к грани, за которой развитие естественных
рыночных отношений в тяжелой промышленности сделается невозможным.
Отсюда неизбежный соблазн коммунизма в экономической сфере.
Насаждаемый властью индустриализм был к тому же заведомо
неэффективен, ибо не имел естественной социокультурной базы.
«Невежество и безграмотность русского рабочего составляют... сильный
контраст с интеллигентностью рабочего Запада», — писал еще в конце XIX в.
известный экономист М. И. Туган-Барановский. Ни для кого не
составляло секрета, что «низкая заработная плата, длинный рабочий день и
безгласность рабочего составляют отличительную черту русской
промышленности» и что в этом одна из главных причин ее отсталости68.
Поистине жуткие масштабы приобрел производственный травматизм.
Но заботиться об охране труда и повышать заработную плату казалось
нецелесообразным в силу и без того громадных «ножниц» цен на
промышленную и сельскохозяйственную продукцию; сокращение
рабочего дня казалось абсурдом по причине низкой производительности
труда и множества праздничных дней; «безгласность» рабочих-сезонников
кое-кому казалась преимуществом имплантированной в городскую
среду общинной психологии. Нет смысла говорить об ужасах
эксплуатации вчерашнего крестьянина, оперируя данными о
продолжительности рабочего дня, низкой заработной плате или непонятной ему
системе штрафов. Крупная фабрика калечила бывших крестьян еще тем, что
выворачивала его душу. Государственный индустриализм в допотоп-
нейших формах, с одной стороны, привносил элементы архаичного

32
I. Пути погружения в хаос
бунтарства в урбанизирующую среду, с другой — ничуть не ослаблял
противостояния города и деревни. (Надо заметить, что самодержавие
удивительно быстро — очевидно, в силу неискоренимости
патерналистского инстинкта даже внутри обюрократившейся власти — разглядело
опасность рабочего вопроса. Уже в конце XIX в. принимаются меры по
третейскому урегулированию государством взаимоотношений труда и
капитала, причем заметно ограничивается беспредел последнего.
Следующий шаг в этом направлении был сделан еще до революции 1905-
1907 гг., т. е. в известной степени носил упреждающий характер: в 1903 г.
появился закон «Об учреждении старост в промышленных
предприятиях». Вряд ли следует считать, что в России появились шоп-стюарды:
налицо была попытка перенести формы взаимоотношений сельских
общинников с администрацией в городскую среду. Так называемая
зубатовщина (попытка создания профессиональных объединений
рабочих под патронажем полиции) — явление того же порядка. Можно
предположить, что в дальнейшем заводские старосты вполне могли
вести себя на манер сельских, т. е. в известной ситуации бунтовать вместе
со своими товарищами. Что касается инициатив «полицейского
социализма», то и они могли в известных обстоятельствах обернуться против
власти. Но только в 1912 г. был принят закон о страховании рабочих.
Вот он-то явно и непростительно запоздал. А между тем в
патерналистской системе верный, но несвоевременный шаг в нужном направлении
может сыграть провоцирующую, а не реформаторскую роль.)
Несомненно, определенная часть рабочих в крупных городах стала
вырабатывать новый, урбанистически-индивидуалистический тип
сознания. Исследователи приводят убедительные данные о тяге рабочих
к образованию и самообразованию. Но определенно сказать, что у них
вырабатывалось «классовое» сознание, вряд ли есть основания: они
просто пытались обрести новую идентичность69. Удавалось им это не
всегда. Саратовские рабочие, к примеру, «придавленные непомерной
эксплуатацией и полицейскими преследованиями, еще не вполне
оторвавшиеся от мещанской массы, топили свою тоску по лучшей жизни в
стаканах водки по многочисленным трактирам», — признавали
марксистские пропагандисты70. Сходную характеристику можно
обнаружить в воспоминаниях тверского марксиста71. К тому же в результате
быстрого пополнения пролетариата образованная часть рабочих
терялась в массе молодых выходцев из деревни: общий культурный уровень
класса ничуть не повышался. Как бы то ни было, выясняется, что в
период, который было принято считать началом нового революционного
подъема, действиями, которые угрожали основам существующего
порядка, было охвачено менее 1,5 % рабочих72. Есть все основания
полагать, что российский пролетарий скорее по-крестьянски бунтовал,
нежели боролся за свои социальные и гражданские права.
Давно подмечено, что европейский пролетариат, имеющий глубокие
социальные корни в ремесленных цехах Средневековья, формами
своей организации воспроизводил опыт прошлого. Российский рабочий
класс в силу своей крестьянской психологии, частично отягощенной
опытом барщины, мог воспроизвести лишь организационные традиции
общины или артели73. Между тем, по мнению западных социологов, са-

1. Модернизация и война
33
мо по себе крупное производство (в данном случае речь идет о рабочих
судоверфей) порождает у пролетариев особый тип психологии:
склонность к коллективистским действиям, тяготение к неприятию всего
«остального» общества и его системы ценностей74. Получается, что
общинная психоментальность внешне могла уподобиться «высшим»
формам пролетарского сознания, точнее, его разрушительным потенциям.
Особенно заметно это было там, где складывались социокультурные
ситуации «завод—рабочий поселок»: крупное производство
оформляло подобие квазиобщинного социума, изолированного от
«нормального» города. Причем такое характерно было не только для Урала: очаги
«пролетариата» такого типа появлялись повсеместно. Подобные
явления и порождали легенды об особой «социалистической
сознательности» российского пролетариата: радикализованная архаика его
поведенческих установок выдавалось за «творчество нового»75. На деле про-
исходилопротивоположное:«Хулиганы,воры,бандитыперерождались...
и делались одержимыми, нетерпеливыми, готовыми на все мыслимые
жертвы революционерами»76. Ситуация напоминала не К. Маркса, а
М. Бакунина с его апологетикой «казачьего воровско-разбойничьего
и бродяжнического мира» в качестве гегемона «стихийно-народно-
социальной революции»77. Носители социально-девиантных моделей
поведения становились «передовым отрядом» людской массы,
связанной традициями деревенской круговой поруки.
Считается, что наиболее передовым в России был столичный
пролетариат. С 1900 по 1917 г. население Петербурга—Петрограда выросло
на 1 млн человек, достигнув численности 2 млн 420 тыс. Это
произошло главным образом за счет выходцев из деревни, преимущественно
мужчин Тверской, Ярославской, Псковской и Новгородской губерний
(по данным переписи 1910 г., из 2 млн тогдашних жителей столицы ее
уроженцы составляли лишь четвертую часть). В результате
традиционалистские низы поневоле острее ощутили свою противоположность
«барской» культуре (в этом смысле Россия приближалась к
латиноамериканскому, а не европейскому образцу). Разумеется, части рабочих
удалось укорениться в городской среде. «Рабочие механического
производства всегда впереди всякого движения, — отмечали
современники. — Это аристократы рабочего класса, прогрессисты. Слесаря,
литейщики, кузнецы, механики, машинисты — все это народ развитой, с
большой долей индивидуальности, с довольно хорошим заработком...
Эта группа рабочих еще может отчасти жить без особой жгучей
нужды...»78 Но эта часть рабочих с успехом могла противостоять основной
массе неквалифицированных, ничуть не претендуя на роль их
классового «авангарда». В любом случае не следует думать, что город стал
пролетарским в массе своего населения. (Давно подмечено, что
наиболее радикальными были рабочие-металлисты, существенно
отличавшиеся в этом отношении от почти столь же многочисленных
текстильщиков. Но в первом случае налицо концентрация мужчин, среди
которых непомерно быстро росла молодежная прослойка, т. е. исчезал
стабилизирующий возрастной баланс. Во втором случае преобладали
женщины, чья чрезмерная скученность всегда создает
предрасположенность к истероидному типу социального поведения, проще говоря, чре-

34
I. Пути погружения в хаос
вата «бабьим бунтом».) По сословной принадлежности большинство
горожан принадлежало к крестьянам. Сфера обслуживания в столице
была непомерно раздутой, всевозможная прислуга, не говоря уже о
целой армии прачек, составляла немалую часть населения. Проституция
и вовсе превратилась в разновидность отхожего промысла. Городские
сезонные заработки с самого начала ударили по традиционной
морали79. Позднее в некоторых местностях последовала тотальная эрозия
крестьянской нравственности80. О разного рода люмпенах — этих
непременных спутниках больших городов — на этом фоне можно и не
упоминать. Достаточно сказать, что за тридцать предвоенных лет число
хулиганов в Петербурге выросло почти в четыре раза, число убийств за
десять предвоенных лет выросло втрое, причем большинство из них
было безмотивными, город считался самым «пьяным» из всех
европейских столиц81. Получается, что в модернизирующую среду
привносились бациллы конфликта типа средневековых городских бунтов.
Как это сказалось на поведении пролетариата в годы войны?
Известно, что с объявлением войны забастовки рабочих, словно по команде,
прекратились. Есть данные, что в многочисленных июльских
патриотических манифестациях в Петрограде активное участие принимали
рабочие, особое рвение при этом проявляли женщины. Но, как
показывают хроники забастовочного движения, в дальнейшем рабочие снова
втянулись в революционную борьбу82. Если допустить, что
информация бульварной прессы, с одной стороны, данные полиции — с другой,
более или менее объективно отражают крайности поведения рабочих,
то следует предположить, что «классовая борьба» российского
пролетариата таила под собой весьма архаичные образцы поведения,
занесенные в город из деревни. Индустриализм не трансформировал
старые поведенческие установки, а скорее придавал им особую остроту.
В любом случае именно индустриализм (а вовсе не капитализм, как
казалось социалистам) повсеместно угрожал стабильности83. Западные
авторы начиная с 60-х гг., стали подходить к проблеме городской
стабильности более взвешенно84, но и они в целом склонялись к тому, чтобы
видеть в активизации рабочих приближение революционного взрыва.
Получается, что те и другие исследователи исходили из логики подверсты-
вания социально видимых факторов под случившееся, не допуская того,
что русская революция могла иметь совершенно иную психосоциальную
природу. В годы войны разрыв хозяйственных укладов дошел до такого
состояния, что деревня стала своеобразной «колонией», из которой
беспорядочно черпались природные и людские ресурсы. (Феномен так
называемого внутреннего колониализма не столь уж необычен: индейское
население в Латинской Америке, традиционалистские низы в
мусульманских странах и даже кельты на Британских островах так или иначе
испытали и испытывают его негативное воздействие.) Получилось, что
исторический протоэтнос (крестьянство) вступил в общий конфликт с
городской культурой (нивелирующе-космополитичной). Это было чревато
теперь не столько походом «деревни» на «город» в духе пугачевщины,
сколько бунтом замаскированной архаики в центрах урбанизации.
В принципе латиноамериканисты давно пришли к заключению, что
поведение жителей городских трущоб отмечено не только чертами де-

1. Модернизация и война
35
виантной экспансивности, но и склонностью к «фюреризму». Но, во-
первых, применительно к питерским рабочим и речи не может быть об
устойчивой безработице. Во-вторых, жили они не в фавелах, а в
заводских казармах. В-третьих, рабочие представляли собой вовсе не
потомственных люмпенов, а либо отходников, либо психологически
«временный» социальный слой, общинно и даже родственно «капсулизи-
ровавшийся» в городской среде. Наконец, если говорить о рабочих
крупных производств, то сами предприниматели были вынуждены в
целях закрепления их на производстве создавать для них
соответствующие социокультурные условия за его пределами. В любом случае
уместнее говорить скорее о господстве общинных порядков в
пролетарской среде, нежели огульно зачислять рабочих в разряд пауперов.
Известно, что питерские рабочие любили не только воскресную
выпивку и кулачный бой, но и народные дома, гуляния, парковые
аттракционы, кинематограф и даже театр. Заметно и стремление «кадровых»
рабочих поменять свой прежний статус на городской, известна их тяга
к образованию. Тем не менее русские рабочие по своему поведению и
психоментальности — это чаще полукрестьяне, нежели «передовой»
класс85. Соответственно, понимание роли пролетариата в революции
невозможно без более пристального внимания к особенностям
психоментальности общинного крестьянства.
В принципе исследователи пришли к выводу, что жизнедеятельность
всех доисторических сообществ — а крестьянство концентрирует в себе
в «окультуренном» виде все их черты — определяется императивом
выживания86. Отсюда особые организационно-производственные формы,
позволяющие свести до минимума риск в видах производства
гарантированного минимума жизненно необходимого. Для крестьянства
характерно преобладание инстинктивных (нелогичных) форм
сопротивления хозяйственным и социальным инновациям, признание
лидерства только фундаменталистского типа (таковое может осуществлять и
«благородный разбойник»), отторжение от государственности как
безликой и бездушной части властвования.
В России эти архетипические черты крестьянства получили свое
специфическое развитие. Если попытаться составить обобщенный
портрет русского крестьянина, не забыв отбросить элементы
ностальгической идеализации (лучшие образцы поведения и хозяйственной сметки
иной раз экстраполируются на все крестьянство87), то он предстанет в
виде первобытного праведника — его мораль остается за пределами
современной этики. Мигрирующее земледелие привело к формированию
у него своеобразного экстенсивного и «экологичного» технологизма;
суровые климатические условия выработали склонность к страдной
жизнедеятельности и неприятию почасовой размеренности; вечные
угрозы голодовок заставили думать впрок и практиковать
многообразие социальных «помочей»; внешняя опасность воспринималась им на
уровне природного бедствия и заставляла заботиться о высших
(государственных) гарантиях своего «видового» существования.
Примечательно и то, что для крестьянина понятие собственности было
неотделимо от аграрного производства, «нетрудовых» видов собственности
он органически не принимал. Производственно-потребительский ба-

36
I. Пути погружения в хаос
ланс как основа «вневременного» и изолированного существования не
исключал, а предполагал патерналистский тип взаимоотношений
локализованных социумов с властью. Время носило для крестьянина
цикличный, а не поступательный характер. Таков был человек, психомен-
тальность которого составляла духовный субстрат России88. В общем,
русский крестьянин отличался не столько особой формой
коллективизма, как неразвитостью хозяйственного индивидуализма. И вряд ли
можно говорить о нем как о природном «общиннике». Предреволюционный
сельский труженик нес в себе черты яростного антиколлективиста в силу
того, что общине (в прошлом свободному трудовому сообществу), с одной
стороны, были навязаны государственно-фискальные функции89, с
другой стороны, она оказалась перенасыщена «мироедским» насилием.
Крестьянин оставался «коллективистом» в той мере, в какой был готов
использовать общину для сопротивления государственности, а артель — для
внеобщинной трудовой деятельности. Нормальный коллективизм не
может быть навязан сверху. Поэтому крестьянин склонен бунтовать против
«мироедов», чиновников и даже государства во имя той воображаемой
власти, которая не станет мешать его жизненно-хозяйственному укладу.
Хотелось бы подчеркнуть еще один момент: среди крестьян встречались
личности, склонные к тому, чтобы с помощью шарлатанства вырваться из
предопределенного природно-социального круга90 — Григорий Распутин
в известной степени типичен.
Внутри общины единственным субъектом права выступал глава
семьи — силу крестьянского закона могло приобрести лишь
единогласное мнение ему подобных. Неудивительно в связи с этим, что любое,
даже противоправное действие во имя общины становилось в глазах
крестьянина своего рода «гражданской» доблестью91. Таким образом,
отличительной чертой русского обычного права был его изначальный
антииндивидуализм (что, разумеется, все чаще вызывало протестные
реакции). Общинная атрофия чувства личной ответственности была
связана и с другим: всякое индивидуальное преступление крестьяне
считали бедой или грехом92 — оно относилось скорее к сфере «Божьего
промысла», нежели мирской вины. Но в данном случае важнее
подчеркнуть другое: в городской среде в годы войны особо привлекавший
крестьян кинематограф постоянно муссировал тему рока,
безответственности человека за свои действия93 — всякое бездумно-коммерческое
использование технических инноваций всегда чревато
непредсказуемыми изменениями традиционной социальной психики.
Особенности крестьянского мировосприятия и поведения по
народнической привычке (также не случайной) принято связывать с
общиной. Но последняя своей укорененностью в России обязана по меньшей
мере двум неорганично стыкующимся друг с другом факторам:
хозяйственному (производственный коллективизм, обеспечивающий
выживание в экстремальных ситуациях) и государственно-крепостническому
(прикрепление непосредственных производителей к земле и хозяевам
в видах упрочения всей сословной иерархии). Несомненно, внутренне
крестьянин ощущал себя «солью земли», а потому нес свой крест не
только с терпением, но и определенного рода достоинством.
Последнее, сложившись в идентифицирующую величину, не могло не сыграть

1. Модернизация и война
37
определяющую роль в становлении русского (российского)
национального характера, несмотря на все многообразие и противоречивость
конкретно-производственных функций общины в различных регионах.
Необходимо отметить, что в конце XIX в. и власть, и общественность
реагировали на мировой аграрный кризис с чисто консервативных
позиций: в 1886 г. был принят закон об ограничении семейных разделов, в
1893 г. — законы об ограничении общинных переделов и
неотчуждаемости крестьянских наделов. Понятно, что при этом бюрократия и
образованное общество стремились оградить общину от буржуазных и
«мироедских» элементов. На деле законы, с одной стороны, усиливали
внутриобщинное и внутрисемейное напряжение, с другой —
подкрепляли архаизм крестьянской жизни. При известных обстоятельствах
все это могло быть направиться вовне, причем в агрессивной форме.
Последующие реформы прямо противоположного — модернизаторско-
го — свойства в значительной степени провоцировали общинное
бунтарство. Но даже активно протестуя, крестьянская среда
воспроизводила традиционную парадигму власти-подчинения. Еще
«народнический» писатель Г. Успенский писал о том, что так называемый общинный
коллективизм базировался на формуле «повинуйся и повелевай» —
крестьянин терпелив и деспотичен одновременно94.
Особый интерес представляют реакции крестьянства на обострения
продовольственной ситуации. Периодические региональные
голодовки и в XX в. были обычным явлением для России95. Как и ранее, они
никогда не выступали непосредственным поводом для бунта. Но теперь
при этом проявлялось нечто качественно новое: крестьяне обнаружили
полную социальную индифферентность. (Бунтарство на почве
продовольственных неурядиц стало возвращаться позднее — в годы Первой
мировой войны. При этом оно оказалось связано в первую очередь с
«бабьими» бунтами в городах.)
В контексте настоящей работы особое значение имеет проблема
противопоставления крестьянами власти и государственности. В свое время
В. Г. Короленко (редкий тип правозащитника, а не доктринально
сдвинутого интеллигента) подметил, что в сознании крестьян «великий
государь» парадоксальным образом выступает «врагом наличного
государства», отождествляемого с барами и чиновничеством, более того, монарх
как бы «находится с ними в постоянной борьбе». Дабы дойти до высшей
власти, привести в действие ее «естественный» механизм, полагали
крестьяне, «нужны особые слова»96. Попросту говоря, традиционалистское
сознание рассчитывает на магию слияния с властью, а не на включение в
политический процесс. По мнению некоторых исследователей,
государство для крестьянина — чисто негативное начало, некое изначальное
зло, которое только мешает власти в решении ее «идеальных» задач97. В
принципе реликты подобных представлений о власти можно отыскать и
в современных президентских республиках. В данном случае уместно
подчеркнуть, что для русского крестьянства демократизация
(улучшение) старого строя означала не участие во власти, а делегирование к ней
ходоков (не парламентский, а соборный тип взаимоотношения с
правителем) в видах информирования ее о своих — всегда справедливых —
потребностях или непременно непотребном поведении других.

38
I. Пути погружения в хаос
Крестьянин изначально вписан в природу, а не политику; власть и
вера для него едва ли не однопорядковые начала, призванные дать
добро основам его вневременного, лишенного внутренне осознанного те-
леологизма существования. Природные и политические явления
вместе с тем составляют для него ряд «внешних» условий
жизнедеятельности, несчастья того и иного характера могут восприниматься
однозначно — как божья кара98. Крестьянин поэтому одновременно
первобытно безгрешен и природно жесток, наивен и хитер — это
вечный пасынок насилующей его «самость» цивилизации. На
политические пертурбации он реагирует примерно так же, как на неожиданную
смену погодных условий. Вместе с тем власть, по его разумению, в
любом случае должна вести себя «по-божески». Вероятно, поэтому
крестьянин в России знал лишь две формы социального поведения —
смирение и бунт". Последний — не что иное, как взрывоподобная реакция
на «неправедное» толкование естественного для крестьянина природно-
божески-царского закона. Против властей крестьянин бунтовал не для
их устранения (политическая задача), а с демонстративной целью,
дабы сообщить о своем почему-то не расслышанном мнении. По
отношению к другим сословиям он мог быть свирепым, злопамятным и
непримиримым. Готовность крестьянства переписать все межсоциальные
отношения с белого листа — в сущности главный и в широком смысле
единственный двигатель революции, в сколь бы скрытом и
опосредованном виде он ни выступал. Его побудительные импульсы оставались
архаичными. Думать, что в начале XX в. в связи с распространением
грамотности среди крестьян положение изменилось, вряд ли
оправданно. Словно опасаясь, что длительное пребывание в школе повлечет за
собой мировоззренческие сдвиги в сознании детей, крестьяне упорно
настаивали, чтобы срок обучения не превышал 2-2,5 лет. Более того,
есть основания говорить о том, что община смогла целиком подчинить
деревенскую школу своим интересам100. В любом случае всякие
инновации использовались крестьянами для того, чтобы противостоять
внешнему миру, а не влиться в него.
Принято считать, что «1861 год породил 1905-й». Независимо от
того, что имел в виду Ленин, называя аграрный вопрос «стержнем» первой
русской революции, рано или поздно придется согласиться (тем более
что в этом с ним сходились его принципиальные противники101), что
именно деревня предопределила ход и исход «красной смуты». Не
случайно крестьянские наказы 1905-1907 гг. единодушны в требованиях
ликвидации помещичьего землевладения, уравнительном
перераспределении земли, отдают предпочтение общинной форме землевладения с
запрещением купли-продажи и аренды наделов, но при этом только
треть из них настаивает на уничтожении сословий, уравнении в
гражданских правах, а всего четвертая часть вспоминает о всеобщем
избирательном праве102. Более обстоятельный анализ содержания наказов,
проделанный О. Г. Буховцом, указывает на синкретичность соединения
в них «традиционалистских» и «революционистских» начал, что
выражалось в сочетании смиренных просьб об увеличении наделов с
выражением доверия к Думе в ее борьбе с правительством103. Хотя наказы
составляли не самые темные из крестьян и не из самых забытых Богом

1. Модернизация и война
39
уголков России, из них видно, что о представительной демократии в
европейском смысле сельские труженики не помышляли. Учитывая, что
крестьяне жаловались, что остаются при старом количестве земли при
1,5-2-кратном увеличении числа едоков104, но при этом в массе своей не
рвались осваивать целину и переселяться в Сибирь, придется признать,
что архаика их представлений о справедливости скорее укреплялась,
чем размывалась. Дело доходило до того, что деревенские грамотеи
ухитрялись даже в Библии изыскивать непосредственные указания на то,
что для безбедного существования крестьянам нужно по 15 десятин
душевого надела105. Не это ли напоминает «революцию сознания»?
Стоило бы специально обратить внимание на еще один момент. Уже
в 1905 г. обнаружились острейшие формы вражды между
государственными (лучше обеспеченными лугами и угодьями) и бывшими
помещичьими (отчаянно ожидающими поддержки извне) крестьянами.
Причем иной раз взаимная ненависть селян, которые вроде бы
принадлежали к единому этносу, приобретала самые настоящие трайбалистские
формы106. Впрочем, к воспоминаниям крестьян о событиях 1905-1918 гг.,
изложенных в 1920-е гг., следует относиться с большой осторожностью:
часто неудовлетворенность настоящим самым фантастическим
образом деформировала их представления о прошлом. К примеру, по
некоторым наблюдениям, в 1906 г. крестьяне считали, что справедливой
была бы передача им безвозмездно только наследственной, родовой
помещичьей земли, так как именно она была получена в свое время от
царя «обманным путем». Что касается купчей дворянской земли, то на
нее не посягали107. Крестьяне в 1905-1907 гг. полагали, что, добиваясь
прирезков, они решают вовсе не хозяйственную, а этическую проблему.
Отсюда столь странные порой взаимоотношения с помещиками: не
заплатив за аренду, а затем не понеся наказания, крестьяне вслед за тем
приходили к барину «мириться»108. Ясно, что со временем, по мере
роста репрессий со стороны властей и помещиков, подобные формы
взаимоотношений могли обернуться жаждой отмщения со стороны
крестьян тем, кто так и не понял их языка межсословного диалога.
Впрочем, принципы общинного землевладения оказывались
чрезвычайно несхожи между собой в зависимости от регионов. Можно,
однако, определенно сказать, что позиции общины были наиболее сильны
в центральных губерниях и слабее к западу от них. В определенной
степени это было связано с тем, что количество купчих земель,
находившихся в личной собственности крестьян, неуклонно росло. В
Новгородской губернии, к примеру, количество таких земель составляло 63,5 %
по отношению у площади надельного (общинного) землевладения109.
Есть свидетельства, правда, весьма тенденциозные, что в отдельных
местностях Смоленской губернии разрушение общины
сопровождалось взаимным ростом сотрудничества и хозяйственного интереса
крестьян и помещиков, благодаря чему к лету 1915 г. из общины
выделились до 37 % домохозяев и запашка поднялась на 30 %110. Но это было
скорее исключением. В целом в критических ситуациях община
консолидировалась. По исследованию В. В. Кабанова, прослеживается еще
один принципиально важный момент: ни отходничество, ни артели, ни
кооперация не поколебали позиций общины в психосоциальной сфере:

40
I. Пути погружения в хаос
сторонний производственный интерес и внеобщинная хозяйственная
деятельность ничуть ни колебали привычек «решать все миром»111.
Парадоксально при этом, что внутриобщинное напряжение не слабело, а
росло. Если в 1917 г. здесь и произошла резкая подвижка, то она не
могла не приобрести психопатологических форм.
Итак, существуют ли «объективные» обстоятельства, которые
подвели русских крестьян к аграрной революции? Какие факторы следует
выделить в первую очередь? Стремительный рост народонаселения?
Но в Европе он обернулся прогрессом индивидуализма и
индустриализма. Аграрное перенаселение, вызвавшее паралич передельческой
функции общины? Но оно могло создать новую социокультурную
ситуацию, способную преодолеть отчуждение деревни от города. Может
быть, происходило пагубное отвращение крестьян от труда? Известно,
однако, что в массе своей они все еще стремились вложить в свое
хозяйство любой приработок; постоянной городской жизнью в начале XX в.
прельщались лишь отдельные представители молодого поколения. Или
следует допустить, что во всем виновато освобождение крестьян,
оставившее их наедине с малознакомым внешним миром и вынудившее
прибегнуть к общинной консолидации, а не индивидуалистскому
дерзанию? Но и здесь не все ясно: развитие внеобщинной кооперации, не
говоря уже о добровольном изъятии 22 % земель из общинного
пользования в результате столыпинской реформы112 (это явление можно
рассматривать как процесс избавления общины от «негодных» элементов,
направленный на ее укрепление в качестве социально-хозяйственного
целого), свидетельствует скорее о многообразии форм
приспособляемости крестьян к обстоятельствам113. Некоторые исследователи на
материалах губерний Нечерноземья отмечают, что изъявляли желание
создать отрубные или хуторские хозяйства едва ли не 70 % крестьян114.
Но это всего лишь показатель недовольства старым.
Реформа — это прежде всего проблема согласия во имя неблизкой
цели и только затем вопрос социальной технологии. Уговорить же
общинника жить во взаимопонимании с внешним миром стало почти
невозможно. Вместе с тем ситуация осажденной крепости вовсе не
предполагает беспредельного единства обороняющихся. Начало внутриоб-
щинного раскола невольно было спровоцировано Столыпиным115, не
обеспечившим (да и не имевшим возможности это сделать) свои
реформы идеологической поддержкой крестьян, не овладевших к тому
же опытом межсословного сотрудничества на базе местного
самоуправления. Но уподоблять этот раскол классовому конфликту по городским
параметрам — очевидный нонсенс: община генетически
запрограммирована на самосохранение путем подавления тех, кто мешает этому
изнутри. Лично отдельный крестьянин, конечно, мог использовать
пришествие воли не только в общинно-уравнительном, но и в хозяйственно-
индивидуалистическом смысле. Вариации могли быть различными:
так, существует свидетельство, что хуторяне восприняли послефев-
ральскую свободу как гарантию закрепления надела в личную
собственность116; такие представления еще более усиливали
психосоциальное напряжение в незнакомой с началами гражданственности
крестьянской среде, что было чревато войной всех против всех.

1. Модернизация и война
41
* * *
За шаткостью привычных причин аграрной революции уместно
обратиться к факторам иного порядка. Модернизаторские потуги власти,
не имевшей в деревне идеологов кроме задавленных нуждой попов, а
равно и попытки земских либералов внедрить идею гражданского
равенства попросту не дошли до тружеников деревни. Крестьянская
масса оказалась лишена иммунитета от более понятной социалистической
демагогии и восприняла ее как оправдание аграрного самочинства.
Возможно и такое объяснение: через четыре десятилетия (т. е. в результате
смены двух поколений) после освобождения крестьяне стали
непосредственно нуждаться в новой, ценностно ориентирующей молодежь
мировоззренческой парадигме; для этого требовалось либо обновление
деятельности церкви на приходском уровне (что оказалось
невозможным), либо своего рода миссионерское подвижничество либералов.
Последние, однако, оказались не в состоянии заполнить духовную пустоту
в сознании крестьян, а лишь усилили негативный образ «блаженного
барина». Если учесть, что это предположение базируется на
материалах Тверской губернии, известной не только обилием монастырей и
либеральных помещиков, но и отходников, то оно предстает весьма
важным для понимания природы крестьянского бунтарства117. К этому
можно добавить, что и учительские семинарии не могли обеспечить
потребности в нужной власти переориентации низов: достаточно
напомнить, что в 1906 г. за эсеровскую пропаганду из них были исключены
будущие выдающиеся ученые П. А. Сорокин и Н. Д. Кондратьев118,
лидер энесов А. В. Пешехонов, а из полтавской духовной семинарии за
украинофильскую пропаганду был удален С. В. Петлюра. Большевики
в этом смысле также не составляли исключения: имеется в виду не
только неудавшаяся священническая карьера Сталина или юношеские
мечты о духовной стезе Дзержинского, но и тот факт, что Н. И.
Подвойский, руководитель захвата Зимнего дворца, некогда учился в
Нежинском духовном училище, а позднее был исключен из Черниговской
семинарии. Сами деятели церкви признавали факт массового уклонения
выпускников духовных семинарий от духовного звания, связывая это с
«глумлением над духовенством, ненавистью к нему, невниманием со
стороны интеллигенции, светской литературы и даже народа». Хуже
того, в Поволжье были отмечены случаи, когда священникам открыто
заявляли, что они заодно с «кровопийцами-богачами»119.
Отмечая это, нельзя забывать, что недовольство крестьян могло
приобрести социально замещенный характер. Для Юга России и особенно
губерний черты оседлости в пореформенное время и особенно с начала
XX в. проявления антисемитизма были обычными. Часть крестьян
реагировала заметным подъемом юдофобии (но не полонофобии!) на
убийство Александра II120; постепенно расплывчатые формы
антисемитизма (так называемый антисемитизм без евреев) стали внедряться в
сознание крестьян Центральной России. Наиболее естественной для
архаичного сознания крестьянства оказывалась та идеология, которая
создавала убедительный образ врага.
Принято считать, что уже в 1905 г. все крестьянство оказалось
одержимо идеей сгона всех помещиков с земли. Есть свидетельства, что кре-

42
I. Пути погружения в хаос
стьяне с особым озверением громили те образцовые хозяйства, которые
стояли как бы особняком к традиционной сельской жизни: дело
доходило до поголовного вспарывания животов жеребым кобылам на
конных заводах121. Ожесточенный традиционализм становится порой
безрассуден. Но полагать, что тем самым был полностью и повсеместно
вытеснен хозяйственный прагматизм, было бы ошибкой.
Необходимо выделить еще один фактор крестьянской жизни,
который в начале XX в. стал приобрел характер настоящего бедствия.
Случайно или нет, но в 1902 г. — после введения винной монополии и
одновременного подъема сельского бунтарства — в стране согласно
официальной статистике вдвое выросло потребление спиртного. Своего пика
оно достигло в 1906 г. — 0,6 ведра водки (7,3 л) на душу населения,
затем, после незначительного снижения (минимум — 0,55 ведра в 1909 г.),
этот же уровень был повторен в 1913 г.122 Сравнение общероссийских
данных с погубернской (среднерусской) динамикой (Тверская
губерния) показывает, что в 1913 г. потребление спиртного даже впервые
превысило уровень 1906 г. — 0,66 ведра, причем в последующие
полгода никакого снижения не произошло123. Динамика пьянства в целом
ничуть не связана с урожайностью, хотя по косвенным данным можно
судить, что заметно больше потребляли спиртного в крепких
хозяйствах124. (При этом надо учитывать, что официальная статистика никак
не могла уловить объемов самогоноварения125: монополия, конечно,
снизила его уровень, но в какой мере?) Поразительно, что в
крестьянских наказах, относящихся ко времени первой русской революции,
пусть редко, но присутствуют требования об отмене винной
монополии, сочетающиеся с пожеланием о «вознаграждениях сельским
обществам за торговлю в селениях вином»126.
Среди исследователей нет единодушия относительно степени
алкоголизации России127. Действительно, по формальным показателям,
потребления спиртного Россия даже в самые «пьяные»
предреволюционные годы разительно отставала не только от Франции, но и ряда других
европейских стран128. Что такое 7,3 л в год сорокаградусной против
55 л спиртного во Франции или хотя бы 24,6 л в Англии?129 «Тонкость»,
однако, в другом: во-первых, в «сбалансированности» потребления
спиртного с общим рационом и сезонным ритмом питания, во-вторых,
в «обеденной» привычке к нему (малые дозы вина в видах улучшения
пищеварения); в-третьих, в «ножницах» потребления между городом и
деревней (в 1913 г. в иных городах России выпивалось до 43 л на душу
населения); наконец, в корреляции общей статистики с учетом
непьющей части взрослого населения (в России это многочисленные
мусульмане130 и часть сектантов). И тут выясняется, что на Руси пьяные
вакханалии носили выраженный празднично-сезонный характер и были
сопряжены с актами насилия («стенка на стенку») — далеко не
безобидного. Уместно поэтому говорить не о стабильном социально-
релаксирующем использовании спиртного, а напротив, о связи его с
публичными выбросами «коллективного бессознательного» в
откровенно агрессивной форме. (Конечно, и последний также имел свой ква-
зирелаксирующий ритуально сезонный ритм, но что происходило, если
он нарушался?) И вот, когда вчерашние крестьяне становились проле-

1. Модернизация и война
43
тариями, привычный ритм как бы «уплотнялся» — вплоть до привычки
«расслабляться» ежедневно. Отсюда феномен «пролетарского»
пьянства, зачастую сочетавшийся с погромными действиями131.
Создается впечатление, что спиртное перед войной уже
превратилось в социально опасный фактор. Общественность, правда, заметила
это еще в конце XIX в., развернув кампанию по открытию чайных,
библиотек-читален и сети спецлечебниц для алкоголиков, а после
первой русской революции начав неуверенно ходатайствовать о «сухом
законе» — обычно в рамках уездов или губерний. Власть, связанная
«пьяным» бюджетом, со своей стороны, вплоть до начала войны
действовала преимущественно частными административно-ограничительными
мерами, а это лишь загоняло болезнь вглубь. (В целом «сухой закон»
начал действовать лишь в 1915 г.) При этом надо учитывать, что в
целом раздражали определенные слои людей как неумеренные продажи
спиртного, так и бюрократически тупые ограничительные меры.
Но даже с учетом сказанного полагать, что социальное недовольство
крестьянства могло принять непременно форму революционаризма,
направленного или замещенного насилия, было бы ошибкой. Маргина-
лизуемые слои в России издавна практиковали иные — эскапистские —
формы неприятия действительности. Имеется в виду прежде всего
сектантство. Говоря об особенностях народной религиозной утопии в конце
XIX—начале XX в., следует выделить несколько характерных
моментов: секты лавинообразно множились как реакция на те или иные
«неправые» действия власти; среди них увеличивался удельный вес
организаций хлыстовствующего типа, т. е. тоталитарных сект со своими
доморощенными «пророками»; для многих из них представление о
бесовском характере существующей власти становилось базисной идеоло-
гемой; не будет преувеличением сказать, что некоторые секты
(«странники») были даже аналогом более позднего анархизма132. В любом случае
происходили маргинализация и радикализация части наиболее
консервативных социальных слоев, причем в весьма неожиданных и
причудливых, «неевропейских» формах.
Показательно, что для всех сектантов чрезвычайно остро стоял
вопрос о собственности. Обычно он решался ими не в
индивидуалистическом и не в квазиобщинном, а в примитивно-коммунистическом духе.
Известно, что в Европе подобные утопии предшествовали
Реформации. Здесь альтернатива — индивидуальный труд или патерналистская
государственность — решалась в пользу первого. В России чаще
происходило с точностью до наоборот. В любом случае налицо была попытка
найти «свой» путь в лабиринтах слишком своеобразной проблемы.
Наиболее симптоматичен, конечно, феномен хлыстовства* с его
откровенно «перевернутыми» ценностными установками: иные
приверженцы этого разнородного сектантского течения не просто периодически
* Название происходило от переиначенных властями «христов» —
недостатки официальной агиофилии восполнялись многочисленными самозваными
«пророками». Данный феномен известен по европейскому Средневековью; в
России поздний его рецидив связан с тем, что в XVIII в. государство
чудовищно забюрократизировало православие, тем самым десакрализовав ритуал.

44
I. Пути погружения в хаос
предавались свальному греху, «законнорожденным» считался продукт
этой собачьей свадьбы, а его мать объявлялась монашенствующей.
Напротив, «греховным» считалось все то, что оказывалось за пределами
подобной этики.
Что касается «обычной» православной деревни, то здесь
традиционная этика стремительно разрушалась представлениями о
неограниченной способности государства наделять землей в соответствии с
потребностями экстенсивного хозяйствования при стремительном росте
народонаселения. При этом настоящим бельмом на глазу крестьянина
становилось помещичье землевладение, хотя на деле именно оно
зачастую помогало выживанию крестьянского хозяйства133.
Психосоциальные последствия аграрного перенаселения оборачивались против
«бар», несмотря на то, что последние составляли в целом
вырождающийся, т. е. неагрессивный социальный слой. Кстати сказать,
продовольственный вопрос в целом по стране давно решался не за счет
латифундистов134. Размеры дворянского землевладения неуклонно
снижались, этот процесс ускорился в связи со столыпинской аграрной
реформой, а затем войной. К примеру, в Тверской губернии с 1911 г. по
середину 1915 г. количество земли, принадлежащей дворянам,
сократилась почти на одну десятую, на начало 1917 г. этот процесс еще более
ускорился. Следует, правда, учитывать, что данная губерния
относилась к числу «незерновых», несомненно также, что здесь в годы войны
распродавались мелкие имения (очевидно, в связи с сокращением
числа арендаторов), крупные имения, использующие труд военнопленных,
напротив, могли улучшить свое хозяйственное положение135.
Действительно, во время войны наметился относительный (на фоне
натурализации крестьянского производства) рост товарности помещичьих
хозяйств на Юге России. Но он происходил главным образом за счет
кормовых культур, тогда как крестьяне вынуждены были поддерживать
жизненно необходимый уровень товарности за счет
продовольственных культур136. К тому же не могло и быть речи о превращении
крупных помещичьих хозяйств в «капиталистические» латифундии, ибо
высокотоварные хозяйства из-за политики твердых цен превращались
в подобие государственных хозяйств, что, разумеется, могло
«вдохновлять» землевладельцев лишь до тех пор, пока не иссяк их
патриотический порыв. Ситуация с продовольствием в стране становилась все
более сложной и запутанной137. Учитывая, что по урожайности
помещичьи хозяйства превосходили крестьянские в среднем незначительно138,
темпы роста и масштабы товарных поставок всей массы частников
вызывают сомнения, хотя известно, что в годы войны шла натурализация
крестьянского хозяйства, на фоне которой помещики, использовавшие
труд военнопленных, представали более товароспособными, чем
раньше. Есть еще более жесткая точка зрения на степень хозяйственной
деградации общинного хозяйствования. М. Левин небезосновательно
считает, что как до революции, так и в годы нэпа общинники в целом
потребляли больше, чем производили139. Считается, что к началу войны
из 64 губерний Европейской России, Северного Кавказа и Царства
Польского только 20 имели избыток хлеба, в то время как 34 губернии
ввозили хлеб. Разумеется, это было связано не с «обнищанием» дерев-

1. Модернизация и война
45
ни, а с растущей ее специализацией — по некоторым сведениям, спрос
на зерно потребляющих губерний заметно отставал от предложения со
стороны губерний производящих140. Но что могло произойти в связи
перекрытием привычных каналов реализации товарного хлеба?
Усиление вмешательства государства в аграрно-продовольственную
сферу нарушило даже тот относительный баланс взаимопонимания
общинников и частников, который существовал. Достаточно сказать, что
только с октября 1915 г. по февраль 1916 г. правительство 50-60 раз
прибегало к карательным реквизициям зерна с понижением им же
установленных твердых цен141. Понятно, что речь шла о крупных
частновладельческих хозяйствах; ясно, что «воспитательное» значение этой
меры было невелико, но зато крестьяне могли поверить, что власть
способна круто обойтись с их исконными врагами. Примечателен еще один
момент: крестьяне Юга России ожидали, что правительство, воюющее
с «германцами», непременно отдаст им земли немецких колонистов142,
даже крестьяне потребляющих губерний иной раз надеялись, что
«отобранная у немцев земля должна быть передана крестьянам и по
преимуществу участникам войны». Впрочем, такого рода информация,
относящаяся к октябрю 1915 г. и исходящая от жандармского
управления143, скорее всего, характеризует крестьянские настроения начала
войны, а не периода поражений русской армии.
Получается, что в годы войны общинники, самый многочисленный
и наименее самодеятельный слой населения, психологически
разлагался по всем возможным линиям: помещиков тихо, но все основательнее
ненавидели за безделье и никчемность; «кулакам», напротив,
завидовали за удачливость, хотя их же не любили за расчетливость и
«мироедство»; государство вызывало все менее опасливое и все более растущее
раздражение; на власть как идеал все больше надеялись. В любом
случае предполагалось, что кто-то обязан решить все на началах мирской,
и только такой справедливости. Возможно, существует более простое,
хозяйственное объяснение причин недовольства крестьян, требующее
учета региональной специфики. Известно, что крестьяне Севера
Нечерноземья, начавшие практиковать масломолочную специализацию, а
равно и прочие новации в агротехнической сфере, делали это за счет
части денег (значительная их часть, увы, пропивалась), получаемых в
результате отходничества в города. Это были немалые средства:
достаточно сказать, что средний денежный доход новгородского крестьянина
от неземледельческих занятий превышал доходы от продажи продуктов
сельского хозяйства в 5,5 раза144. Введение продразверстки нарушило —
и без того слабый, но ставший жизненно необходимым — процесс
крестьянской капитализации аграрной сферы. И вот тогда у этих крестьян
возникло недовольство — теперь уже не немногочисленными
помещиками и отрубниками (иной раз упрямо практиковавшими
традиционный севооборот), а государственной властью, отрезавшей наиболее
деятельной части крестьянства с трудом нащупанный ими путь к
относительному благосостоянию145. Стоит обратить внимание на еще один
фактор. За годы войны у крестьян было реквизировано 2,6 млн
лошадей. Это означало, что в хозяйстве появились «лишние» деньги,
которые тем не менее по условиям момента нельзя было в полной мере ис-

46
I. Пути погружения в хаос
пользовать на расширение производства146. Получалось, что
крестьянам пришлось «проедать» деньги, что не могло не оказать на них
хозяйственно развращающего действия. Казалось, крестьяне со
временем могли бы воспользоваться трудом военнопленных. Увы, поскольку
они не могли обеспечить их охрану, власти предпочитали направлять
их в помещичьи хозяйства147.
В совокупности все это означало, что вектор недовольства самого
беспомощного социального слоя, скорее всего, направится в сторону
ближайших «баловней судьбы». Хуже того, государственная
продразверстка вела наиболее прогрессивную часть крестьян к новому
изданию полузабытого крепостничества. Идея справедливости (в общинно-
государственном ее понимании) объективно оказалась
противопоставлена рациональным (в рыночном смысле слова) основам хозяйствования.
Война поставила в весьма неожиданное положение представителей
подрастающего поколения. Речь идет даже не о нарушении привычного
баланса власти-подчинения внутри традиционных семей, не о
массовом сиротстве, частично компенсируемом официальной социальной
опекой или неформальным институтом «сыновей полка» и тем более
не о случаях побегов романтичных гимназистов на фронт. Наметился
раскол на воевавших и невоевавших мужчин — этот фактор весьма
остро проявил себя со временем. Начальник Саратовского
жандармского управления так характеризовал его применительно к
крестьянству: «...Старики, люди спокойные, в большинстве религиозные, по
своим убеждениям — монархисты, вторые, люди среднего возраста,
участники аграрного движения в 1905-1906 гг. 3-я часть — молодежь, в
большинстве просто развращенные, хулиганствующие люди, не
признающие никаких авторитетов»148. Дети «взрослели» через привычку к
насилию и даже романтизацию его. Этому способствовала и более
ранняя, чем прежде, привычка к спиртному.
«Сухой закон» на деле имел массу спиртопропускающих «дыр».
Дело не только в допущении продажи в лечебных целях определенных
сортов вин и коньяка или продававшейся «Ферейном» 50-процентной
лимонной настойки, именуемой «Одеколоном № 3», не говоря уже о
подпольной торговле «портвейном» в чайных149. Запрет на продажу
спиртного не был распространен на рестораны 1-го разряда — как
результат, дебоширили пьяные офицеры150. В июле 1915 г. полицмейстер
докладывал тверскому губернатору Н. Г. фон Бюнтингу, а тот сообщал
по инстанциям о постоянном завозе из Петрограда и Москвы в пределы
губернии (включая сельскую местность) денатурированного спирта и
политуры. Тогда же стала поступать информация о продолжающейся в
деревне «варке пива большой крепости», в результате чего «в
особенности в праздники развивается пьянство в больших размерах и
благодаря этому крестьяне не работают в продолжение 3-х дней, а иногда и
недели». Справедливости ради надо сказать, что Тверская губерния
благодаря Николаевской железной дороге оказывалась в «льготном»
алкогольном положении. Здесь дело дошло до того, что к маю 1916 г.
конфискованного и сохраненного полицией в качестве «вещественных
доказательств» всевозможных суррогатов набралось такое количество, что
местные власти всерьез опасались как пожара, так и погрома времен-

1. Модернизация и война
47
ных спиртохранилищ обывателями151. (События 1917 г. показали, что
Тверская губерния особенно преуспела по части пьяного молодежного
насилия.) Но и в других местностях ситуация развивалась не к
лучшему: естественных социальных сдержек было недостаточно, вялые
формальные запреты лишь обостряли ситуацию. Из Симбирской губернии
сообщали: «За отсутствием водки во многих селах стали варить мед и
брагу, а для крепости туда подбавляют разные одуряющие, а порой и
ядовитые вещества»152. К тому же в ряде случаев чины полиции не
принимали должных мер против тайного винокурения, ссылаясь на то, что
не располагают соответствующими инструкциями153.
* * *
Итак, в июле 1914 г. Россия оказалась в состоянии «большой
войны» — той самой, которая в отличие от обычных для империи
пограничных стычек воспринималась ее народами подобием стихийного
бедствия. Народ по праву считал, что такая война создает ту крайнюю
ситуацию, когда власть обязана оправдать свое право на существование в самом
высшем смысле слова, показать свои запредельные силы и возможности:
уметь справиться с врагом внешним, подавить внутреннего и при этом
еще накормить. Правителям полагалось все предвидеть, все организовать,
да еще и реабилитировать себя за былые прегрешения. Уровень
требований к власти многократно возрос: всякая «ошибка» с ее стороны
приобретала теперь качественно иное значение. Патриотический подъем
первых военных месяцев — это своеобразный аванс доверия со стороны
народа, связанный с надеждой, что власть исполнит свой долг154.
Нельзя сказать, что Россия не готовилась к войне: то, что именно
Германия станет ее главным противником на континенте, было
известно уже в конце XIX в., Русско-японская война заставила власти всерьез
обеспокоиться состоянием армии и вооружений. В ходе военных
реформ 1905-1912 гг. власти исходили из недостаточной численности
армии, слабостей организации, неподготовленности кадров мирного
времени, недостатков дислокации, мобилизационных потребностей155.
Устранение этих недостатков требовало колоссальных средств. Как
результат, к 1914 г. Россия тратила на армию даже больше, чем Германия,
причем на это уходило до трети всех правительственных расходов156.
Правда, значительную часть их поглотила реорганизация управления и
система пенсионного обеспечения офицеров. К тому же в центре
внимания правительства был флот — это было связано как с недавней
потерей значительной его части, так и с всеобщим предвоенным
поветрием маринизма. Учитывалось и то, что слабым местом империи была
мобилизация: строительство железных дорог из центра России к
западным границам (в частности Ржев—Полоцк) существенно сокращало
сроки начала активных наступательных действий. Тем не менее
считалось, что Россия основательно отстает в сосредоточении и
развертывании войск от вероятных противников (Германии и Австро-Венгрии);
принятое в 1913 г. «Положение о подготовительном в войне периоде»
далеко не решало всех стоящих проблем.
Как известно, планы российского Генерального штаба на будущую
войну связывались с нанесением мощного удара по Австро-Венгрии и

48
I. Пути погружения в хаос
защитными действиями против более сильной Германии. Это было
связано с рядом факторов: опасностью нанесения противниками
концентрических ударов из Восточной Галиции и Восточной Пруссии с целью
окружения русских армий, традиционным устремлением России на
Балканы, общими союзническими планами по изоляции Германии в
войне. Но наступление германских войск на Францию через
нейтральную Бельгию спутало все прежние планы. По просьбе французов,
оказавшихся в трудном положении, русские войска силами двух армий
нанесли удар в Восточной Пруссии. Вряд ли следует рассматривать
решение о вторжении в Восточную Пруссию как роковой просчет. Удар
русских армий был столь внезапен, что в случае закрепления успеха
мог бы изменить весь ход войны (в сущности это и произошло, ибо
знаменитый план Шлиффена, рассчитанный на мгновенное выведение из
войны Франции, был сорван, но только отнюдь не в пользу России).
Беда не в том, что вторжение в Восточную Пруссию произошло, а в том,
что оно осталось безответственной импровизацией людей, не
привыкших продумывать последствия своих решений на стратегическом
уровне, ни тем более обеспечивать их тактически157. Мало было отдать
приказ, объективно меняющий прежние планы войны, следовало создать
условия, обеспечивающие его выполнение. В частности, как минимум
требовались координация действий двух армий и создание за ними
мощного тыла. Ни того ни другого сделано не было, командующими
армиями Ранненкампфу и Самсонову по существу пришлось
действовать на свой страх и риск. Людская цена некомпетентности была
ужасной: к 31 августа 1914 г. только в Восточной Пруссии было убито и
ранено 70 тыс., в плену оказались около 100 тыс. русских солдат158.
В верхах между тем с людскими потерями считаться не привыкли,
хотя людские резервы России были вовсе не безграничны. Формально
Россия придерживалась германской призывно-резервной системы
комплектования армии, несколько видоизмененной в результате
реформ 1905-1912 гг.: после 3-4-летней действительной службы с
20-летнего возраста солдаты на 15-13 лет переходили в запас, затем до 43 лет
числились в государственном ополчении. Но полевых войск постоянно
не хватало159. Существовала масса препятствий для комплектования
армии в пропорции, соответствующей массе ее населения. Дело в том,
что чрезмерно быстрый рост народонаселения, с одной стороны,
гигантское численное преобладание деревни над городом и низкая
производительность труда во всех сферах народного хозяйства — с другой,
создали крайне невыгодную в военном отношении демографическую
ситуацию. Высокий удельный вес детей в населении страны сам по себе
суживал призывную прослойку, не говоря уже о том, что чисто
механическое использование мужского населения соответствующих
возрастов в качестве «пушечного мяса» грозило настоящей катастрофой для
народного хозяйства. Надо заметить, что патерналистская система в
принципе осознавала это, ограничивая число призывников из числа
крестьян и рассчитывая восполнить недостаток рабочей силы в городах
за счет китайцев. Но понимание всего этого пришло далеко не сразу:
только после того, как в результате событий в Восточной Пруссии
блицкриг со стороны стран Четверного союза оказался сорван, а со стороны

1. Модернизация и война
49
Антанты не смог быть реализован, все воюющие стороны осознали, что
победа в ставшей затяжной войне напрямую зависит от умения
мобилизовать и планомерно использовать людские и хозяйственные
ресурсы. В России тем временем проблема людского пополнения решалась
чисто механически за счет понижения призывного возраста до 18 лет, с
одной стороны, отправки в действующую армию так называемых
сорокалетних — с другой. Уже в сентябре 1915 г. был произведен призыв
в армию ратников 2-го разряда, т. е. людей в возрасте, до этого в армии
не служивших. После неравномерных призывов 1915-1916 гг.
мужчины 20-29 лет составляли около 50 % фронтовиков160. Это, с другой
стороны, привело к невиданному скоплению в тыловых гарнизонах
одинаково необученной (и плохо обучаемой) массы призывников разных
возрастов. Дело доходило до нелепостей: в городах Тверской губернии
уже в 1915 г. скопилось 120 тыс. тыловиков, в то время как рабочих
здесь было всего 45 тыс.161 Так в центральных губерниях страны
создавалась совершенно новая культурно-демографическая ситуация.
Все это отражалось на положении армии. В июне 1915 г. великий
князь Николай Николаевич писал императору: «Ружей для
подходящих пополнений нет; то, что имеется, — капля в море. Качество
пополнений в смысле подготовки ниже всякой критики, так как это все —
скороспелки и из-за этого недостатка ружей почти не обучены стрельбе.
При таких условиях никакая стратегия неприменима. Инициативу
забрать в свои руки мы не можем»162. Россия увязла не столько в войне,
как во взаимосвязанных проблемах экономики, управления и людского
материала. Такова была плата за отсутствие гражданского общества.
«Большая война» обернулась для многонаселенной России
совершенно неожиданной проблемой — нехваткой людей. Причем речь шла
не только о «пушечном мясе». В деревне скоро перестало хватать
рабочих рук, в городе обнаружился дефицит чернорабочих. Проблему
пришлось частично решать за счет военнопленных. Считается, что в России
на 1 сентября 1917 г. насчитывалось без малого 2 млн военнопленных,
причем 80 % из них составляли солдаты и офицеры австро-венгерской
армии — преимущественно славянского происхождения163. Некоторые
исследователи делают упор на то, что «царское правительство
направляло военнопленных в специальные лагеря», где содержало их
впроголодь, в полной изоляции от местного населения164. На деле положение
военнопленных в России вряд ли было столь тяжелым. Известно, что
делегации международного Красного Креста постоянно обследовали
их положение в отдельных губерниях165. Потребность в рабочей силе
была столь большой и многообразной, что вряд можно говорить об
особо трудном положении военнопленных, особенно славян, в России, об
изолированности их от местного населения. Использование пленников
на самых различных работах — на городской бойне и ремонте городских
фонарей, на промышленных предприятиях и в сельском хозяйстве —
исключало это166. Считается, что на 1 мая 1916 г. в промышленности и
сельском хозяйстве России их уже было занято свыше 800 тыс.167
Вскоре число военнопленных значительно увеличилось — только в
результате ставшего знаменитым Брусиловского прорыва (конец мая 1916 г.)
было взято в плен свыше 450 тыс. солдат и офицеров168. Вскоре некото-

50
I. Пути погружения в хаос
рые представители высшего военного командования (М. В. Алексеев,
А. А. Брусилов) стали настаивать на освобождении военнопленных-
славян, что им частично удалось. Сведения о том, что под влиянием
императрицы и Распутина Николай II отменил свой указ, а
разработанный проект перевода славян на положение «трудообязанных» был
похоронен в недрах царских канцелярий169, вряд ли следует понимать
буквально, поскольку это не стыкуется с небезуспешными попытками
правительства создать из бывших военнопленных специальные
добровольческие формирования. Военнопленные, и не только славяне, но
даже турки с Кавказского фронта позднее сыграли в истории русской
революции весьма заметную роль.
Поражают те неуемные геополитические надежды, которые
возлагали на мировую войну не только правящие верхи, но и российское
образованное общество. Допотопный российский империализм,
вдохновляя себя не только соображениями хозяйственной (чаще мнимой или
крохоборской) выгоды, но и славянофильскими иллюзиями,
намеревался оседлать черноморские проливы и вновь утвердить православный
крест на Святой Софии. Более того, поговаривали, что, присоединив
Турецкую Армению, неплохо было бы через Киликию выйти к
Средиземному морю и с другой стороны навсегда «запереть» Турцию в Малой
Азии. Издавна болезненный для России польский вопрос намеревались
разрешить путем создания куцей автономии из объединенных силой
оружия трех частей (австро-венгерской, германской и русской)
этнической Польши. Даже из будущей независимой Чехословакии собирались
сделать нечто вроде вассала русского царя. О присоединении Галиции и
Буковины напоминать излишне, ибо аппетиты верхов
распространились и на Восточную Пруссию. Никто не задумывался: а способна ли
модернизирующаяся Россия управлять новыми землями, сможет ли
империя «переварить» вожделенное? Об этом не думали: культура
российских верхов невпопад копировала худшие образцы прошлой и
новейшей имперской политики. За это воздалось в полной мере не только
правителям, но и тем, кто так или иначе их поддержал.
Как бы то ни было, «большая война» поставила перед Россией целый
ряд внутрисоциальных проблем, которые чисто бюрократическими
методами разрешены быть не могли. Требовалась помощь
общественности, к деятельности которой самодержавие по-прежнему относилось
подозрительно, несмотря на искренние манифестации лояльности.
Война, естественно, мобилизовала силы социального
самосохранения. Кое-где это было связано с активизацией местной администрации
и органов самоуправления. Тверская городская дума уже в конце июля
образовала комиссию по урегулированию цен на съестные припасы и
предметы первой необходимости170. В Костромской губернии власти в
декабре 1914 г. запретили вывоз зерна, гречневой крупы и пшена за
пределы губернии; с целью обеспечения армии от населения стало за
плату приниматься обмундирование. К этому времени все
предприятия, занятые изготовлением валенок, уже работали исключительно на
нужды армии, а власти даже прибегли к реквизиции из местных
магазинов всех лыж. Разумеется, налицо было далеко не во всем
оправданное «патриотическое» административное рвение. Что касается обще-

1. Модернизация и война
51
ственности, то она развернула кампанию по организации санитарных
отрядов, сети госпиталей, сбора средств на нужды армии и семей
воинов, отправки посылок с вещами и продуктами в действующую
армию171. Аналогичные процессы происходили во всех губерниях.
Между тем к лету 1915 г. широкие круги общественности стали во
все большей степени проникаться сознанием, что бюрократия не
способна справиться со снабжением армии и организацией тыла,
убедились в ее нежелании и органической неспособности сотрудничать с
самодеятельными организациями. В связи с этим Московская городская
дума, а затем и другие органы городского самоуправления стали
выдвигать идею консолидации либеральных и консервативных сил на
патриотической платформе. Со своей стороны император принял решение
встать во главе армии и переехал в Ставку. Общественность решила,
что если император встал во главе армии, то она обязана взять в свои
руки работу тыла. Как итог этих процессов в августе 1915 г. и возник
Прогрессивный блок, объединяющий кадетов, прогрессистов,
октябристов и часть националистов. В мирное время из-за межпартийных
распрей подобное было бы невозможно. Теперь же бывшие политические
противники готовы были требовать от власти создания «правительства
народного доверия». Самодержавие отвергло предложение
общественности. 3 сентября 1915 г. работа Государственной думы была прервана
до февраля 1916 г., сочувствующие блоку министры уволены, а часть
назначаемых членов Государственного совета, сочувствующих блоку,
была отстранена от его работы.
В мае 1915 г. по инициативе IX Всероссийского
торгово-промышленного съезда были созданы военно-промышленные комитеты,
призванные объединить круги образованной общественности и
представителей рабочих. В июле 1915 г. произошло объединение земского и
городского союзов в единый Земгор. Городские самоуправления
повсеместно все активнее ставили во главу угла своей деятельности борьбу с
дороговизной путем сосредоточения в своих руках закупки и
распределения предметов первой необходимости. Правительство, как водится,
пыталось поставить все это под свой контроль. В августе 1915 г. под
председательством министра земледелия начало свою деятельность
Особое совещание по продовольствию, которое также стремилось к
регламентации цен и потребления на местах. При этом заготовка и
доставка продовольствия для гражданского населения велась на
свободной рыночной основе, в то время как закупки для армии
осуществлялись на основе фиксированных («твердых») цен. Казалось бы, это
открывало возможность рыночного стимулирования мелких
крестьянских хозяйств, с одной стороны, внедрение рациональных плановых
начал в управление крупным сельскохозяйственным производством —
с другой. На деле открывались новые лазейки для масштабной
спекуляции продовольствием, вызывавшие особые подозрения и озлобление
населения172. К тому же проблема перевозок упиралась в растущую
дезорганизацию железных дорог.
Империю поразил настоящий организационный коллапс. Депорта-
ционные и миграционные процессы не согласовались с разделением
сферы управления на военную и гражданскую173; усилия Земского и Го-

52
I. Пути погружения в хаос
родского союзов натыкались на противодействие бюрократических
ведомств174; попытки перевести промышленность на военные рельсы
порой встречали непонимание предпринимателей; транспортная
инфраструктура не соответствовала росту военизированных грузопотоков;
возникли особые производственные трудности, связанные с довоенной
технологической зависимостью от Германии; развернулись
«губернаторские войны» из-за продовольствия175; курс на продовольственную
диктатуру вызвал сопротивление основных производителей зерна176;
маргинализация социального пространства наложилась на растущую
психологическую усталость людей от «непонятной» войны; нарастание
тотального дефицита порождало недовольство и отчаяние в массе
населения.
В январе 1916 г. Особым совещанием по продовольствию был
установлен особый порядок разрешительных плановых перевозок.
Предполагалось, что по плану, согласованному с Министерством путей
сообщения, уполномоченные по ввозу продовольствия от губерний
получали право перевозки определенного количества грузов, закупленных по
свободным ценам. Это позволило несколько упорядочить систему
перевозки и распределения продуктов и удерживать контроль над
ценами — понятно, что лишь на время. Уже с лета 1916 г. власти полностью
запретили вывоз продовольствия из всех губерний, а 9 сентября
установили твердые цены и на частные заготовки. В октябре—ноябре были
определены губернии, в которых могли производиться заготовки,
составлена разнарядка на количество и виды продукции для вывоза. Как
результат, цены на продовольствие (даже «твердые», не говоря о
рыночных) взлетели верх. Под угрозой оказалось снабжение как армии,
так и гражданского населения.
Эти мероприятия следует признать, во-первых, не вполне
адекватными, во-вторых, запоздалыми. По стране уже поднималась волна
продовольственных погромов. Вероятно, наиболее опасным для
системы, построенной на патерналистских основаниях, являются «бабьи
бунты»177. Естественно, они по определению являются эмоционально-
ситуативными, т. е. формально не затрагивают основ режима. Но их
учащение означает переход системы в качественно новое, близкое к
саморазрушающемуся, состояние. В начале 1916 г. в полицейских
донесениях констатировалось: тогдашние бунты «устроены
исключительно женщинами, преимущественно солдатками, и произошли только
благодаря неимоверной алчности торговцев, поднявших цены на
предметы первой необходимости», в первую очередь сахар178. Характерно,
что подобные явления были отмечены даже в таких губерниях, как
Воронежская179, Томская и Оренбургская180 — вовсе не бедных «своим»
хлебом. Действий властей массы не понимали.
Известно также, что в ходе войны единого детального плана
снабжения армии выработано не было181. Между тем параллельное
существование государственных, общественных и кооперативных
заготовительных органов в условиях запутанной ситуации с экспортом (из-за
закрытия черноморских проливов массу хлеба для союзников из
производящих губерний Юга России пытались перебросить во Францию —
через Архангельск!); неясность с «твердыми» хлебными ценами, вы-

1. Модернизация и война
53
звавшими спекуляцию; «губернаторские войны» из-за запрещения
вывоза продовольствия за пределы губерний, прогрессирующий паралич
транспортной системы; преувеличенное представление о масштабах
хлебных запасов182 и возможностях маневрирования ими — все это
могло породить поистине не разрешимую управленческим путем
продовольственную проблему со всеми вытекающими отсюда
последствиями стихийной растащиловки. В 1917 г. рядом с голодными городами на
железнодорожных узлах и складах могли залеживаться
невостребованные и ставшие «ничейными» запасы продовольствия.
Уже в 1915 г. многие города стали испытывать недостаток предметов
первой необходимости. Отсюда забастовки на предприятиях, которые,
как всеми признавалось, носили «чисто экономический характер»183, а
в действительности больше напоминали средневековые хлебные
бунты. В начале июня в Костроме при столкновении с полицией погибли
4 рабочих — от 10 до 27 лет от роду184. Здесь рабочие пытались
освободить своих «незаслуженно» арестованных товарищей. Впрочем, во
многих случаях рабочие стали особенно остро реагировать на
«грубость» начальства. Так, в г. Гусь-Хрустальном Владимирской губернии
они добились удаления директора ткацкой фабрики за то, что он
запрещал женщинам (их число на производстве неуклонно росло) делать
перерывы для кормления детей грудью185. Продовольственная проблема
особенно остро встала в городах «потребляющих» губерний. Из 13
городов Тверской губернии 11 ощущали нехватку хлебных продуктов, а
также сена и овса, затем сахара. В июне 1915 г. в Твери ожидали «бунта
против дороговизны» и еврейского погрома. «Многие возбуждены,
даже самые инертные и пугливые, вслушиваясь в горячие возмущенные
разговоры, говорят: "Увлечешься, пожалуй, и сам к черту на рога
пойдешь..."», — записывала в свой в дневник медсестра. В 1916—начале
1917 г. резко выросли цены на свежие овощи, а их тайный вывоз за
пределы губернии поставил на грань срыва заготовку овощей для армии и
заводов, работающих на оборону186.
27-29 мая 1915 г. в Москве произошел немецкий погром187 — уже не
первый. До поры до времени немцев не трогали: они казались
приближенными к начальству. Когда же власти дозволили патриотические
манифестации, то они вылились в чудовищные беспорядки: пострадали
около 700 человек, убытки составили почти 40 млн руб. Били не
столько германско-подданных, сколько просто «чужих»: пострадали 113
подданных вражеских стран, 489 русских с иностранными фамилиями и
граждан союзных государств и даже 90 русских с «русскими»
фамилиями. С награбленными вещами видели порой даже прилично одетых
людей. Иные погромщики, сообщали очевидцы, «напивались до смерти, а
некоторые просто захлебнулись в бочках, потому что пили прямо из
бочек...»188 Общественность винила в происшедшем Φ. Ф. Юсупова,
отца будущего участника убийства Распутина, человека «совершенно
ничтожного и неопытного», лишь недавно назначенного на должность
московского генерал-губернатора189.
Порой казенный патриотизм принимал абсурдные формы. В конце
января 1916 г. военный цензор предложил А. Белому переименовать
его довоенный роман «Петербург» в «Петроград»190. Но скоро выясни-

54
I. Пути погружения в хаос
лось, что и «патриотизм» низов может принять еще более нелепые и
опасные для власти формы.
В сентябре 1915 г. в Волхове, уездном городе Орловской губ.,
проходил призыв в армию ратников 2-го разряда. Вечером 10 сентября в
центре города в последний день мобилизации большая толпа, среди
которой были и призывники, побила стекла и двери в булочной германского
подданного Г. Тецлова. На следующий день 2-тысячная толпа вновь
подвергла разгрому булочную, затем магазин Шестакова, где
расхищением обуви занялись по преимуществу женщины, наконец добралась
до казенной лавки с денатурированным спиртом. Из толпы неслись
возгласы «Долой немца!», но когда полиция попыталась утихомирить
собравшихся, те стали кричать «Долой полицию!», швырять камни и
даже (по словам полицейских) открыли пальбу из револьверов.
Полицейские, в свою очередь, начали стрельбу в воздух. Единственная
жертва обнаружилась позднее: с большого расстояния, скорее всего,
действительно шальной пулей был убит местный мещанин191.
В ходе расследования выяснилось, что в числе заводил и
погромщиков была самая пестрая публика: местные мещане, выздоравливающие
солдаты, наконец, мобилизованные. Именно они выразили пожелание
отправиться на фронт вместе с «посадчиками» — призванными в
армию, но пристроившимися на местных кожевенных заводах
купеческими сынками. Говорили и о том, что погром произошел под
воздействием известий о московских забастовках. В числе привлеченных к
дознанию оказалось и немало женщин — местных мещанок разных
возрастов, причем едва ли не все они оказались неграмотными. Перед
судом предстали только мужчины в возрасте от 18 до 29 лет — 10
мещан, 3 крестьян, 1 старший унтер-офицер и 1 солдат (двое последних
также из мещан) — все православные. Семеро из них получили от 8 до
2 месяцев тюрьмы192.
События в Волхове показывают, что под «патриотическими»
эмоциями таилось слишком много неосознанного социального недовольства.
Оно могло с легкостью принять совершенно иную направленность.
Обычным явлением в провинции уже к концу 1915 г. стали «хвосты»
за предметами первой необходимости. В обиход вошла шутка о
наступлении «хвостовской эпохи» (с намеком на фамилию министра
внутренних дел)193.
* * *
Первая мобилизация повсеместно была отмечена массовыми
проявлениями солдатского бунтарства* — явления неслучайного. Из чего
складывается воинская доблесть (если условно отделить ее от профессионализ-
* Сомнительно, однако, что историки смогут сегодня выявить их истинные
масштабы и природу: с одной стороны, военные в любой стране ревностно
берегут то, что относится к своего рода слабостям национальной психологии, с
другой — в любом обществе всегда предостаточно «патриотов», которые
готовы до бесконечности мифологизировать собственное прошлое. К тому же
в обществе возникает относительная потребность в горькой правде истории
лишь в критические моменты развития.

1. Модернизация и война
55
ма)? Исторически она формировалась из элементов инстинктивного
самопожертвования ради выживания своего социума (рода, племени) или
торжества веры, в новейшее время она связана с чувством гражданского
долга. Неразвитость последнего, приоритет, отдаваемый «малой родине»
перед нацией-государством и тем более империей, лишал воюющую
сторону необходимой высоты боевого духа. «Цивилизованность» (в смысле
повышенного уровня общей социальной комфортности) в принципе
требует для своей защиты армии, состоящей из наемников-профессионалов.
В начале XX в. ни одна из воюющих стран по объективным причинам не
могла руководствоваться этими простыми правилами.
Накануне войны некоторые специалисты отмечали, что все
армейские нововведения последних лет были направлены исключительно на
улучшение материального положения солдат и офицеров, о моральной
стороне их взаимоотношений не задумывались. Дебатировался вопрос
о том, как следует обращаться к солдату: на «вы» или на «ты», — было
решено, что уважительная форма усилит отчуждение между ними.
Отмечалось, что существующая армейская иерархия порождает
безответственность у высшего начальства, безынициативность у младших
офицеров, чувство социальной ущемленности у «нижних чинов». В армии
процветало бумаготворчество, повальная погоня за наградами и
должностями. Командиры были окружены целой «дворней» денщиков,
нравственность младших офицеров пошатнулась, что было связано с
многочисленными коллективными возлияними по поводу различных
«юбилеев», полковых и ротных «праздников»194. Поскольку
правосознание солдат, как и крестьян, находилось на крайне низком уровне195,
командиры предпочитали наказывать собственноручно. Высшее
начальство иной раз демонстративно проявляло «отеческую» заботу о
солдатах в обход младших командиров, но в целом о живом человеке
забывали. «У нас ...в плоть и кровь всосался дурман начальнического
самовластья... почин и инициатива парализуются в корне», — отмечали
современники196. Иного не могло и быть: по мере переполнения армии
так называемыми офицерами военного времени (к 1917 г. они
составляли 94 % офицерского корпуса197) командиры солдат, по отзывам
одного из генералов, представляли собой «механическую смесь лиц,
одетых в офицерскую форму, лиц разного образования,
происхождения, обучения, без взаимной связи, для которых полк — "постоялый
двор"»198. Все это в полной мере сказалось в годы войны199.
Армия империи, выстроенной на патерналистских основаниях, но
стремящейся к трансформации в гражданское общество, должна
следовать своим особым принципам комплектования, учитывающим и
традицию, и инновационные потребности. Прежде всего солдат должен
был чувствовать себя всесторонне защищенным внутри армии. Не
случайно русская армия, состоявшая в основном из бывших крестьян,
острее всего реагировала на нехватку продовольствия, хотя по ту
сторону линии фронта питание солдат было хуже. Русский солдат никак
не мог поверить, что власть может оставить его голодным в окопах.
В целом понимание специфики армейского бунтарства в России
связано с осмыслением психологии превращения «человека земли» в
«человека с ружьем». С какими чувствами шли крестьяне на войну?

56
I. Пути погружения в хаос
Для крестьянина уход в армию означал, что он становился
человеком, несущим «государеву службу». Свою участь он обычно
воспринимал как фатум, а не гражданскую обязанность200. Существовал, правда,
определенный нюанс: для части «инородцев», ранее лишенных чести
служить империи и ощущавших в связи с этим свою статусную ущем-
ленность, призыв на службу мог быть воспринят как высочайшее
доверие. Известны также случаи, когда крестьяне западных губерний
добровольцами шли на фронт201. В любом случае воинский долг
психологически приближал униженного подданного к власти; следовало
уважать самый процесс перехода его в новое, поневоле возвышающее
качество. К тому же над рекрутом зависала тень нежданной смерти,
выделяя его из числа тех, кто продолжал жить по природно-биологическим
законам. Не случайно крестьянин-призывник долго и демонстративно
«гулял» на глазах у «понимающей» общины. Это был целый ритуал.
Когда в июле 1914 г. последовала торопливая мобилизация, да еще с
запретом спиртного, новобранцы взбунтовались202. Но «озорство»
заканчивалось, как только рекруты получали обмундирование. Будь
последнее добротным, а питание обильным (как и было первое время),
русский солдат исправно нес бы тяготы войны, тем более что природной
стойкости ему было не занимать203.
Известно, что регулярное снабжение продовольствием для солдата
значит не меньше, если не больше, чем своевременный подвоз
боеприпасов. Дневной рацион русского солдата на военное время,
утвержденный еще в 1896 г., составлял 4 200 калорий, что было совсем неплохо
сравнительно с фактическими нормами довольствия в армиях других
воюющих стран (только в американской армии показатель был выше —
4,4 ккал), хотя при этом ощущался некоторый недостаток жиров.
Бывших крестьян, привыкших лишь к сезонному потреблению мяса,
несомненно, привлекала его высокая ежедневная дача — 1 фунт (409 г.), тем
более что в августе 1914 г. было решено заменять его консервами не
более шести дней204. Впрочем, эти цифры скорее существовали только
на бумаге: военное интендантство всегда славилось всевозможными
«злоупотреблениями», и несмотря на довольно эффективную борьбу с
ними в предвоенное время, наивно полагать, что с хищениями и
коррупцией в армии было навсегда покончено. В любом случае армия не
голодала, естественные перебои со снабжением в периоды
наступательных действий или, напротив, поспешного отступления бывший
русский крестьянин воспринимал не столь болезненно, как европейский
солдат205. И все же многозначительным выглядит тот факт, что к концу
декабря военное ведомство снизило суточные нормы потребления,
причем ключевым продуктом солдатского рациона стала надоевшая
чечевица. В 1915 г. уже обнаружились случаи воровства и грабежа
солдатами продовольствия206.
Вместе с тем вчерашние крестьяне не переносили муштры, зубрежки
уставов, порой принимавшей издевательские над здравым смыслом
формы207, сложной системы титулования208 и «зряшной» (рытье
окопов, строительство блиндажей и т. п.) работы. Во флоте положение
было еще тяжелее. Хотя перед войной срок службы для нижних чинов
был снижен с 7 до 5 лет, по свидетельству начальника морского отдела

1. Модернизация и война
57
при Ставке Верховного главнокомандующего адмирала Д. Ненюкова на
флоте «повторились павловские и аракчеевские времена»: главное
внимание обращалось на чистоту палуб и вахтенную службу, при этом
считалось необходимым, чтобы всякий моряк знал парусное дело209.
Понять целесообразность всего этого не мог ни рабочий (на флоте их
удельный вес был довольно высок), ни тем более бывший сельский
житель. Крестьянин по своей природе всегда узкий, «заторможенный»
прагматик; антиподом «пустого» действия для него становится
безделье. Не случайно в послефевральском разложении армии наиболее
впечатляет ненависть к офицерским погонам, различного рода нарядам по
службе, а также плебейски-вызывающее поведение. По мнению
некоторых исследователей, издавна солдаты острее всего реагировали на
плохое питание: «Царь не давал приказа морить нас голодом»210.
Шокировало и то, что служба отстраняла их от гражданской жизни
противоестественными, как им казалось, запретами. Хуже всех приходилось
«инородцам», многие из которых едва понимали по-русски. Статус
«защитника Родины и престола» оказывался на деле унизительным; не
случайно некоторые солдаты восприняли свободу как возможность
«погулять» в городе «как все»211.
Безусловно, солдат мог любить офицеров, проявляй они
«отеческую» заботу о нем. Но сами офицеры перед войной были задавлены
бытовыми проблемами. «Офицеры бегут (из армии. — В. £.), недавно
была созвана комиссия для борьбы с пьянством, растет число
самоубийств, — свидетельствовал современник. — ...А если нет подъема духа
в офицере, то что же может быть в солдатах?»212. Безусловно, кое-где
элементы патерналистской идиллии во взаимоотношениях офицеров и
солдат имели место — по крайней мере в артиллерии213. Но это, скорее
всего, исключения, к тому же гипертрофированные эмигрантской
ностальгией мемуаристов. К началу войны реформа в армии завершена не
была214; отношения офицеров и нижних чинов мало изменились со
времен купринского «Поединка». Нравы в армейской среде оказались
куда более архаичными, чем в обществе в целом.
Следует особо отметить характерный момент комплектования
офицерского корпуса в России. В принципе офицерская среда не могла не
быть полиэтничной и поликонфессиональной. Но примечательная
деталь: среди генералов было 6,5 % протестантов (преимущественно
немцев) и 3,3 % католиков (главным образом поляков)215. Если же
посмотреть на этнический состав применительно к апрелю 1914 г., то
окажется, что этнических немцев (включая православных) было среди
генералов свыше 20 %, причем их удельный вес был особенно велик
среди высшего генералитета. К этому надо добавить, что немцев было
больше в гвардии и на флоте216. Бесполезно искать среди них
изменников или предателей. Это были преданные монарху профессионалы. Но
следует выделить один принципиально важный нюанс: их
требовательность и педантичность шли вразрез с желанным солдатским идеалом
«отца солдатам».
Заигрывание с нижними чинами считалось в офицерской среде
предосудительным217, обычно офицеры смотрели на них как на «серую
скотинку». Командиров можно было бы уважать за профессионализм и

58
I. Пути погружения в хаос
отвагу. На деле солдаты часто замечали в них паническую боязнь
высшего начальства, нерешительность, казнокрадство, шкурничество,
карьеризм, пьянство и разврат218. Некоторые генералы вели себя как
крепостники219. Даже кадровые офицеры, число которых неумолимо таяло,
прямо или косвенно развращали солдат своим поведением220. В
известной степени расколу в армейской среде способствовало и то, что унтер-
офицерская прослойка не сыграла роли связующего звена между
нижними и высшими чинами. К тому же к 1917 г. именно унтер-офицеров,
причем в тыловых округах, стало катастрофически не хватать221. Что
касается офицеров военного времени из числа интеллигентов
(гимназисты досрочно заканчивали обучение и затем направлялись в военные
училища, откуда через 4-5 месяцев выходили прапорщиками), то через
них в армейскую среду хлынули и вовсе вредные для нее повадки и
настроения. Вероятно, именно через них солдаты узнавали о
«предательстве» в верхах. В конце 1916 г. по столице ходили слухи о том, что на
Северном фронте солдаты нескольких полков отказались идти в
наступление, так как подозревали, что преданы правительственными
«изменниками»222. На самом деле ситуация там была еще более
острой. «7-й Сибирский корпус прибыл из Рижского района совершенно
распропагандированным, люди отказались идти в атаку; были случаи
возмущения, одного ротного командира подняли на штыки, пришлось
принять крутые меры: расстрелять несколько человек», — сообщал
А. А. Брусилов Николаю II223. Но этому случаю не придали тогда
большого значения, решив, что во всем виноваты «немецкие шпионы», а
солдаты искренне покаялись в содеянном224.
Чем отличался русский солдат от навязанных ему противников?
Только теми чертами, которые были связаны с крестьянской
социальной архаикой со всеми ее этнорегиональными вариациями.
Можно допустить, что он более стойко переносил лишения — к
суровости жизненных условий ему было не привыкать. Несомненно, он был
способен на кратковременный коллективный героический порыв — для
человека, привыкшего к общинной страдной жизнедеятельности, «на
миру и смерть была красна». В литературе военных лет — естественно,
отмеченной патриотически-пропагандистским налетом — наряду с
перечисленными чертами постоянно подчеркивается, что русский солдат
в отличие от немца проявлял редкостную доброжелательность по
отношению к пленным. Можно согласиться с подобными свидетельствами,
учитывая, что в России в отличие от Германии шовинистическая
пропаганда до Первой мировой войны не велась — и это отнюдь не
усиливало армию. Но вопрос в другом: а возымела бы она успех среди крестьян
вообще? Сомнительно. В России шовинизм обычно связывался с
посягательством дурных сограждан на свою идеально воображаемую власть,
в Германии, напротив, он стал частью активного формирования нации,
которому якобы препятствовали по преимуществу внешние
обстоятельства. Российским верхам следовало бы учитывать этот момент.
Между тем морально-психологическая подготовка солдат в России
была поставлена неважно. Особых семинарий для подготовки военных
священников в России не существовало. Правда, армейские батюшки
материально обеспечивались намного лучше, чем их приходские кол-

1. Модернизация и война
59
леги225, что и обеспечивало приток в армию наиболее энергичных
выпускников семинарий. Но офицеры, как правило, не отягощенные
избыточной религиозностью, относились к «божьему воинству»
высокомерно и не без иронии, что, разумеется, замечалось солдатами.
Надо сказать, что усилиями энергичного протопресвитера русской
армии о. Георгия Шавельского удалось кое-что сделать для улучшения
пастырской деятельности в войсках. В июле 1914 г. был проведен первый
(и последний) съезд армейского духовенства, на котором была
разработана инструкция для работы клириков в военных условиях226. Пять тыс.
священников в 1914-1917 гг. находились среди солдат и матросов.
Многие из них проявили образцы высокого подвижничества и героизма227. А
между тем в армии походных церквей не хватало, службы проводились
формально, проповеди были редким явлением, не говоря уже о
индивидуальной работе с паствой. Правда, накануне революции появились
некоторые нововведения, но они уже не могли кардинально изменить
ситуацию228. В декабре 1916 г. о. Шавельский составил специальную
докладную записку, где доказывал необходимость экстраординарных мер
для духовного укрепления армии, особенно ее пополнения. Его призывы
между тем не доходили даже до рядового военного духовенства: на
съезде священников Северного фронта протопресвитеры уверяли, что «дух
войск хороший»229. И это было сказано буквально накануне Февраля.
В любом случае объяснения «высших» целей войны солдат ни от
офицера, ни от священника не получал. Духовные пастыри иной раз
сами признавали, что вера в технику и прогресс стала заслонять веру в
Бога. Бывшим крестьянам тем более пришлось поневоле уверовать во
всемогущество убивающего прогресса. В коллективном письме,
направленном в мае 1916 г. в Новгородскую духовную консисторию, об
этом говорилось так: «Война выгодна генералам, офицерам,
чиновникам, купцам и прочей сволочи, которую мы, солдаты, решили
истребить... Если теперь же не прекратите войну и не перемените отношения
к нам — пуля, яд, огонь, серная кислота — все пойдет в ход, и вам,
затеявшим войну, не поздоровится»230. Позднее А. И. Деникину осталось
лишь признать: «Духовенству не удалось вызвать религиозного
подъема среди войск... вера не стала началом, побуждающим ...на подвиг или
сдерживающим от развития ...звериных инстинктов»231. Впрочем, не
исключено, что на сей раз генерал всего лишь по известной русской
привычке отводил вину с офицеров — тем, кому должна была
принадлежать решающая роль в боевом воспитании солдат.
Бывшие крестьяне могли неплохо воевать, если армия наступала, а
им перепадало кое-что из трофеев. Позиционной войны они не любили.
Солдаты охотнее шли в атаку, узнав, что у противника полны фляжки
спиртным. Поначалу это было связано с желанием перехватить
запретного или неизведанного — с такой же непосредственностью поедался
борщ с шоколадом232. В дальнейшем стремление «зашибить дрозда»
(напиться до потери сознания) для многих приобрело навязчиво-
патологический характер. Случаи, когда после захвата спиртовых
заводов десятки солдат напивались до смерти, широко известны233.
Наряду с этим крайне негативно влияли на солдат казаки. Если
офицеры невольно прививали нижним чинам привычку к пьянству и без-

60
I. Пути погружения в хаос
делью, то казаки — к разбою234. Военная этика казачества восходит к
Средневековью — тогда оборотной стороной доблести было
мародерство; в любом случае русский человек знал только два поведенческих
стереотипа — холопский и казачий. Те же казаки научили бывших
крестьян погромам еврейского, т. е. беззащитного и «чужого» населения.
Известно, что венерические заболевания — обычный спутник армии
и войны. В 1912 г. в русской армии было 13,3 % сифилитиков; в 1913 г.
среди матросов их оказалось 21,9 %. С началом военных действий
количество венерических заболеваний выросло настолько, что больных
гонореей перестали отпускать с позиций235. К тому же многие солдаты
и даже офицеры пытались с помощью венерических болезней
увильнуть от фронта236. Так сложилось положение, что из 1000 венериков
госпитальным лечением пользовались в 1914-1916 гг. только 55,7 чел.
(из них 16 сифилитиков)237. Недостатка в проститутках для нижних
чинов не было. Командир 232-го пехотного запасного полка
докладывал тверскому губернатору о существовании «тайных притонов
разврата и спаивания, да еще в близком соседстве с полком»238.
В качестве так называемых объективных показателей
предреволюционного разложения армии принято называть массовые сдачи в плен,
самострелы и дезертирство. Но наиболее известный случай массового
добровольного пленения связан с отступлением (точнее, почти
бегством) русских армий из Галиции в 1915 г. Солдаты оказались тогда
психологически не подготовлены к оборонительным действиям против
неприятеля, в полном смысле засыпающего их крупнокалиберными
снарядами. Беспомощность собственной маломощной артиллерии из-
за нехватки боеприпасов они восприняли как предательство своих
военных властей, бросивших их на произвол судьбы.
К тому времени в плену русским солдатам пришлось не лучше.
Официальная пропаганда сразу же заговорила об ужасах германского
плена. На деле первоначально противники России были намерены
содержать военнопленных на основе норм международного права. Тем, кто
попал к бюргерам, можно сказать, повезло — их труд ценили. Лишь по
мере того, как хозяйственное положение Германии и Австро-Венгрии
ухудшалось, власти встали перед необходимостью использовать
военнопленных на самых тяжелых работах, а затем начали так или иначе
игнорировать гаагские договоренности об условиях их труда и
содержания239. Военнопленные из России привлекались к тяжелейшим и
опасным для жизни работам: на шахтах, военных заводах,
химических производствах, сооружении дорог. Количество военнопленных
неуклонно росло. Только в Германии находилось около 3,8 млн
военнопленных и интернированных лиц из России. Российское
правительство—в отличие, скажем, от британского и французского — не имело
возможности столь активно влиять на условия их содержания. В результате
в 1916 г. представители Международного Красного Креста установили,
что русских военнопленных, независимо от их образования и
физического состояния, принуждают к тяжелым работам в шахтах, где они по
причине плохого питания попросту не справлялись с работой. То же
самое обнаружилось и в сфере тяжелой промышленности240. Понятно,
что информация об этом все активнее использовалась официальной

1. Модернизация и война
61
русской пропагандой. Но к 1917 г. солдаты попросту переставали
верить собственным властям.
Привычный образ высшей власти потускнел в глазах солдатской
массы. К этому по мере военных неудач добавилось изумление перед
тем, что громадные запасы амуниции и снаряжения при отступлении
сжигались, а высшие командиры и интенданты ухитрялись загружать
для себя составы дорогой «реквизированной» мебелью. Понятно, что
успешнее всего превратить солдат в одуревшее и озлобленное
человеческое стадо могло представление об «измене» командиров.
Переломный момент наступил к 1916 г. Именно в начале этого года цензоры
констатировали резкий рост антивоенных настроений в солдатской
массе, желание мира во что бы то ни стало241. Один солдат, призванный
из Новгорода, в июне 1916 г. писал из действующей армии: «...Верно,
Господь прогневался на нас за наши грехи... Все солдаты уже смотрят на
войну, как на самую хитрую ловушку. Многие говорят о том, что из-за
того и война, чтобы стереть с земли всех безземельных людей, потому
что здесь только те, у кого нет земли, у которых есть, они находятся там,
где никогда не убьют»242. По иронии судьбы именно в начале 1916 г.
правительством были приняты решения о привлечении на военную
службу студентов, а затем и лиц, осужденных за уголовные
преступления и даже политически неблагонадежных. Это в скором времени еще
более основательно подорвало дух войск.
В значительной степени антивоенные настроения формировались
под влиянием информации из дому. «Для писем в действующую армию
характерны жалобы на чудовищную дороговизну жизни... в письмах
сквозят усталость, апатия, недовольство правящими сферами», —
говорилось в отчете военно-цензурной комиссии при штабе Минского
военного округа243. В начале 1916 г. один крестьянин Костромской
губернии писал: «Но знают ли все крикуны войны и победы, чего ждет
деревня, трудовой народ? Он ждет мира как небывалого праздника. Он,
трудовой народ, потерял веру в победу, на войну смотрит как на
истребление народа. Мир — вот его заветная, настоящая мечта»244.
Тем не менее основная масса бывших крестьян по инерции
продолжала покорно нести службу. С побудительными причинами к
дезертирству далеко не все ясно. Число оставивших фронт солдат к началу 1917 г.
оценивалось в пределах от 1 до 2 млн. Мотивация ухода «в бега» не
прояснена. Вместе с тем из документов видно, что чаще бежали от
следствия и суда поляки и представители прибалтийских народов, меньше
всего мусульмане245. Это подтверждается и другими источниками.
А. Н. Куропаткин отмечал, что в его гренадерском корпусе именно
поляки постоянно перебегают к немцам246; в середине 1917 г.
некоторые — причем пророссийски настроенные — польские деятели
допускали, что в бегах по русской армии числится до 200 тыс. их
соплеменников247 (цифра, безусловно, преувеличена). В любом случае характерные
симптомы развала империи по этническим параметрам дали себя знать
в армии задолго до 1917 г.
Какой процент составляли дезертиры от общего числа
«отлучившихся», возможен ли был точный учет таковых вообще, скольких
самовольщиков покрывали командиры, сказать невозможно. На основании

62
I. Пути погружения в хаос
других источников можно предположить, что «стихийно», т. е. по
пьянке, обычно вдвоем, смывались, как правило, земляки-крестьяне,
решившие скорее гульнуть, чем заняться спасением собственной шкуры.
В любом случае дезертирство и в 1917 г. не приобрело ни осознанного
антивоенного или пацифистского характера, ни явственного отпечатка
трусости. Люди стремились к «воле» — пусть ценой неизбежного
наказания. (Строго говоря, обычные для европейских армий показатели
боеспособности в России могут скрывать под собой весьма
нестандартную психологическую ситуацию. В Первую мировую войну русский
солдат не знал чувства этнофобии применительно к противнику248, о
чем свидетельствует гуманное отношение к пленным, широко и нелепо
восхваляемое «патриотической» печатью. Между тем боеспособность
армии в значительной степени связана с культивированием своего рода
биологической ненависти к противнику. Такова обычная изнанка
войны. Не случайно в годы Великой Отечественной войны была
предпринята масштабная пропагандистская попытка вызвать, вопреки
официальному интернационализму, в народе именно это чувство,
воплотившееся в известном лозунге «Убей немца!»)
Сколь-либо точной и убедительной статистики членовредительства
в русской армии нет, да и сравнить ее было бы не с чем — архивы
воевавших стран не спешат приоткрывать тайны слабостей, связанных с
особенностями национальной психологии. Таким образом, говорить о
какой-то специфической форме атрофии чувства по-своему
понимаемого долга на основании многочисленных слухов о самострелах не
приходится. По крайней мере до 1917 г. армия еще могла воевать.
Чрезвычайно плохо, однако, обстояло дело с пополнением: запасные
батальоны были непомерно раздуты (до нескольких тысяч человек),
для обучения не хватало офицеров, не говоря уже о духовных
пастырях. «Недостаточность наличных духовных сил для воспитания в
запасных батальонах особенно ощутилась во второй половине 1916 г., —
свидетельствовал протопресвитер Г. Шавельский, полагавший, что в
этих условиях основательно проявила себя сектантская и вражеская
пропаганда249. Дело было, разумеется, не в чьих-то происках. Войне,
целей которой солдатам никто вразумительно объяснить не мог, не видно
было конца. Это усиливало напряжение в армейской среде, чреватое
бунтом.
В 1916 г. факты разнузданности стали характерны для солдат
тыловых гарнизонов. «Запасные батальоны, — писал в штаб Московского
военного округа один из солдат, — это форменные застенки или замки,
где под видом жестокой дисциплины силятся убить в человеке
решительно все»250. В пределах Тверской губернии отмечались факты краж,
разнузданного поведения в увольнении, потребления денатурата.
Выздоравливающих после ранения солдат особенно раздражала
перспектива возвращения на фронт. По некоторым свидетельствам, солдаты
имели вид «толп оборванных мужиков», на их лицах было написано
«полное нежелание подчиняться всему порядку военной службы»251.
На фронте положение подчас было еще хуже. Генерал А. И. Крымов
осенью 1916 г. доносил: «...В армии в ее солдатском составе растет
недовольство и недоверие к офицерству... армия постепенно разлагается...

1. Модернизация и война
63
Армия в течение зимы может просто покинуть окопы и поле
сражения»252. По словам П. Н. Врангеля — а будущий герой Белого дела не
лишен был склонности к преувеличениям — Крымов доказывал ему
«длинными зимними вечерами», что «мы идем к гибели и что должны
найтись люди, которые ныне же, немедля устранили бы Государя
"дворцовым переворотом"»253. При определенных условиях такие
настроения могли приобрести гигантские масштабы и невиданную
разрушительную силу.
Надо заметить, что именно в конце декабря 1916 г. оказались
снижены суточные нормы потребления в армии, а в гарнизоны внутренних
военных округов в феврале 1917 г. стали поступать новобранцы 1898 г.
рождения, которые ожидали своего призыва только в октябре 1917 г.254
* * *
Начало XX в. было отмечено невиданным ускорением глобализации
человечества под влиянием ранее малоощутимых факторов:
всепроникающего воздействия неуправляемого индустриализма,
скачкообразного роста народонаселения, становления гражданских обществ. Эти
факторы вступили в противоречие с людской психологией, что могло
проявить себя либо в виде тупого консервативного сопротивления,
либо в форме одержимости социальными утопиями. Хорошо улавливая
подобную альтернативу, исследователи вместе с тем с трудом
допускают, что социальная заскорузлость могла явиться миру под покровом
новейших социально-освободительных доктрин. Если учесть, что в это
же время происходило утверждение национального эгоизма, то
очевидно, что этнический фактор рано или поздно должен был пересечься с
идеей классовой борьбы. Социализм вступал в масштабное
взаимодействие с коллективным бессознательным. Всеобщая борьба за ресурсы, в
ходе которой противоборствующие стороны стремились не столько
захватить для освоения, как не оставить «чужим», составила
психосоциальную природу мировой войны. Это рано или поздно должно было
захватить массы на бытовом уровне.
Первая мировая война велась под лозунгом «свободы малых наций»:
для Антанты он был естественным орудием разрушения полиэтничных
Австро-Венгрии и Турции, для Четверного союза — Британской,
Французской и Российской империй. Россия с запозданием прибегла к этому
обоюдоострому оружию; наряду с панславистской пропагандой
самодержавие решилось на формирование латышских, армянских, югославян-
ских и некоторых других частей, шла подготовка к созданию
вооруженных сил из поляков. Империя использовала тех «этнических солдат»,
чей предполагаемый односторонний шовинизм вроде бы не угрожал ее
целостности. Вместе с тем полагать, что национальный вопрос уже
достиг взрывоопасных форм, было бы ошибкой. Не обернись мировая
война чередой поражений для Российской империи, не исключено, что он
мог быть постепенно (отнюдь не бесконфликтно) сойти на нет.
Война, как известно, возникла из противостояния империй разных
типов — «индустриально-колониальных» с демократической
метрополией (Великобритания, Франция), «традиционных» (Австро-Венгрия,
Турция, Россия) и «переходных» (Германия, пытавшаяся использовать

64
I. Пути погружения в хаос
инерцию запоздавшего объединительного процесса для прыжка в
новейший империализм). Сущностным итогом войны стало не то, что
победила Антанта, а то, что проиграли «традиционные» империи,
независимо от блоковой принадлежности. Россия оказалась в их числе.
Осуществляя подготовку к войне, державы Антанты не случайно
заговорили об угнетении славян Австро-Венгрией, поляков — Германией,
армян — Турцией. Еще в 1911 г. был создан так называемый «Союз
национальностей» из либеральных деятелей франкофильской
ориентации255. По аналогичному рецепту в Германии в 1916 г. была сколочена
«Лига народов России», деятели которой заявляли, что поражение
России послужит интересам угнетенных ею народов и сыграет на пользу
всему человечеству256. С начала августа 1914 г. Вена, а затем Берлин
начали тайно финансировать сепаратистский Союз Вызволения
Украины, деятельность которого, впрочем, успеха не имела257 — часто
полученные деньги проматывались самым вульгарным образом.
Объективно устремления СВУ совпадали с большевистским лозунгом поражения
«своего» правительства, хотя Ленин искренне отвергал любые формы
сотрудничества с «буржуазными националистами».
Царизм, со своей стороны, обнаружил непривычную
изобретательность, адресуясь к «братьям-славянам». Появившееся 1 августа 1914 г.
воззвание Верховного главнокомандующего великого князя Николая
Николаевича к полякам напоминало, что «не заржавел меч, разивший
врага при Грюнвальде», и обещало восстановление единой Польши под
скипетром русского царя. Вскоре последовало обращение к населению
Австро-Венгрии, распространяемое на девяти языках, — также
панславистское по духу. 4 декабря 1914 г. Николай II принял депутацию
чехословаков-монархистов и одобрил их предложение о формировании
на территории России чехословацкого войска258. Но резонные
начинания в России всегда получали эмоционально-неадекватное воплощение:
когда русские войска оккупировали Галицию, архиепископ Евлогий
развил здесь такую деятельность по обращению униатов в православие,
что это вызвало рост антирусских настроений. Вмешательство
либеральной общественности не изменило ситуации, и только личное (уже
запоздавшее) обращение протопресвитера Шавельского к Верховному
главнокомандующему об изменении религиозной политики несколько
разрядило обстановку ко времени второй оккупации Галиции259.
Самодержавие колебалось между опасениями сепаратизма и
искушением использовать местных (и даже зарубежных) националистов в
военных интересах. Между тем вопреки опасениям бюрократов
политические представители всех народов России — от антинемецки
настроенных латышей до симпатизирующих турецким единоверцам
мусульман — заявили о поддержке самодержавия во имя общей победы.
Разумеется, они не забывали о возможности награды за лояльность.
Связей с малочисленными заграничными эмигрантскими группами
сепаратистов вроде Союза Вызволения Украины (масштабы
деятельности которого сразу же стали преувеличиваться контрразведкой и
прессой260) лидеры будущих национальных движений не имели.
Все народы склонны поддерживать «свои» империи. Но возникал и
соблазн балансирования на их противоречиях. Ясно, что борьба импе-

1. Модернизация и война
65
рий провоцировала взрыв национализма народов, зависимых от них.
Еще в 1909 г. лидер польских национал-демократов в России Р. Дмов-
ский сделал устрашающий своим холодным прагматизмом вывод:
столкновение между Россией и Германией неизбежно, в будущей войне
поляки должны встать на сторону слабейшей из держав (России), чтобы
изменить баланс сил в ее пользу с целью достижения максимальных
выгод для себя261 (правда, среди польских политиков существовала и
прямо противоположная точка зрения). Т. Масарик в начале войны, со
своей стороны, опасался, что Антанта победит слишком быстро и идея
независимой Чехословакии не успеет утвердиться в общественном
мнении ее народов262. Но это были скорее исключения, характерные
для «высокой политики», нежели правило. Вопреки ожиданиям
«традиционные» империи оказались устойчивы к окраинному
сепаратизму — это касается даже наиболее уязвимой в этом отношении, как
казалось, Австро-Венгрии263.
Если обратиться к Финляндии — протестантской, хозяйственно
развитой и «классово-антагонистичной» автономии в составе Российской
империи — то и здесь обнаружатся моменты, трудно объяснимые с
позиций презумпции отделенчества. Деятельность так называемых
активистов (сторонников вооруженной борьбы за независимость) отнюдь
не развивалась по нарастающей. Если активисты в годы Первой
мировой войны занялись (впрочем, без особого успеха) подготовкой на
германской территории егерского батальона для действий против
России264, то национал-либералы организовали отправку в русскую армию
300 финнов-добровольцев265, а в начале 1915 г. с неподдельным
восторгом приветствовали у себя Николая II. В 1917 г. на отделении от России
стали настаивать вовсе не финские национал-либералы, а социал-
демократы (партия парламентарного типа). Именно последние, не
принимавшие насилия как средства политической борьбы, оказались
позднее перед лицом кровавой гражданской войны среди своих —
буржуазных и пролетарских — сограждан.
Понятно, что действия местных националистов всегда хочется
связать с показной и корыстной лояльностью. Между тем материалы
жандармских расследований доносов царским властям, относящихся к
1915 г., показывают, что со стороны добропорядочных финнов и
шведов верноподданничество носило либо искренний характер, либо
использовалось в видах сведения счетов со своими же
соотечественниками. Случаи намеренной дезориентации сыска были редки266. К
имперской иерархии привыкают, если она не мешает простым людям жить
по-своему. А между тем социальное положение граждан Великого
княжества Финляндского во время войны ухудшилось под влиянием двух
хозяйственных факторов: падением курса рубля по отношению к
финской марке (понятно, что имперское правительство всякий раз
стремилась навязать финнам выгодный ему курс обмена); перебоями с
поставками продовольствия из России. В конечном счете именно ухудшение
хозяйственного положения довело финское общество до раскола и
гражданской войны.
О «выдающейся» роли евреев в «красной смуте» написаны такие
горы известного рода литературы, что забыть об этом сюжете — значит

66
I. Пути погружения в хаос
навлечь на себя соответствующие подозрения. В принципе империи
веротерпимы, но каждая из них — формально и неформально — иерар-
хична в этноконфессиональном отношении. В критические моменты
властям важно указать и на внутреннего врага. Как результат, кто-то в
империи наиболее остро ощутит свою гонимость, кто-то в порядке
внутреннего замещения неосознанного приступа ущемленности станет
активнее выискивать «стоящих ниже».
В данном случае нет смысла в тысячный раз вспоминать о погромах
и деле Бейлиса. Объективно люди гетто были наиболее удобны для
идеократии и патернализма в качестве кандидатов на роль мальчиков
для битья или — потенциальных злоумышленников. Отсюда образ
еврея-банкира, умноженный непониманием природы его «нетрудовой»
деятельности со стороны человека-некрестьянина. Между тем, по
официальным данным, среднегодовой доход еврейского ремесленника в
1900 г. составлял 150-300 руб. против дохода крестьянина в 400-
500 руб., а 19 % евреев оказывались в положении пауперов,
существующих за счет благотворительности своих соплеменников267. Исторически
евреи лишились земледельческой традиции, зато приобрели торговую.
Самодержавие сдерживало местечковое население в черте оседлости из
опасений негативных последствий вторжения рыночных отношений в
сферу «моральной экономики». Естественные контактные зоны
превратились в ареал концентрированного противостояния «непримиримых»
хозяйственных укладов: для хлебопашца, особенно привыкшего к
системе «помочей», фигура ростовщика (даже потенциального) таит в
себе изначально злое начало. К тому же на Украине живы были
воспоминания о погромах времен Богдана Хмельницкого. Впрочем, со временем
образ еврея-«нетруженика» стал пугающим даже для тех, кто не имел в
обычной жизни шанса увидеть его во плоти.
В ходе войны антисемитизм обрел новую масштабность и
специфический садистский накал. Беженцы из губерний черты оседлости
хлынули в Центральную Россию, в армии были запущены слухи об актах
«предательства» и саботажа евреев в приграничной полосе,
командованием издан ряд приказов антисемитского свойства, дело дошло до
массовых депортаций евреев и взятии заложников из их числа268. Как
результат последовали дикие случаи еврейских погромов, виновниками
которых были преимущественно казаки. На фоне многочисленных
собранных свидетельств о насилиях над женщинами соответствующие
страницы из «Тихого Дона» предстают едва ли не случайной детской
шалостью269. Остановить рост юдофобии казалось невозможно.
Антисемитское развращение населения империи особенно интенсивно
пошло через армию.
С первых же дней войны на фронте заговорили о том, что евреи-
солдаты — трусы и дезертиры, а еврейское население сплошь состоит
из шпионов. Эти слухи стали расползаться с фронта в тыл, создавая
атмосферу приближения погрома270.
В годы Первой мировой войны последовали новые ограничительные
акты, которые иначе как издевательскими назвать нельзя. В ответ на
выражения патриотизма, выразившегося не только в манифестациях и
публичных заявлениях, но и записи добровольцев, в том числе и из чис-

1. Модернизация и война
67
ла студентов заграничных вузов, устройства госпиталей еврейскими
общинами, начальник штаба Верховного главнокомандующего ген.
H. Н. Янушкевич, когда-то выступавший в Совете объединенного
дворянства с инициативой законопроекта о недопущении евреев в армию,
стал инициировать представления о повальном «предательстве
евреев». Отсюда расклеенные в захваченном русскими войсками Львове
объявления о мерах по борьбе с «враждебным отношением еврейского
населения Польши, Галиции и Буковины к русским войскам»,
выразившихся в запрете пребывания евреев в зоне боевых действий,
последовавший 27 января 1915 г. приказ Верховного главнокомандующего, в
котором российские евреи объявлялись «надежными союзниками
врагов России», тотальные депортации евреев из прифронтовой полосы
(ухитрялись отправлять в тыл даже богадельни), запреты деятельности
еврейских благотворительных организаций, взятие заложников,
бессудные расстрелы евреев по одному лишь подозрению в шпионаже.
Но ужасы насилий над еврейским населением со стороны казаков
превзошли все мыслимые пределы271. Справедливости ради надо сказать,
что последовали ограничительные акции и против поляков, немцев,
украинцев. Среди поляков рос антисемитизм, причем если раньше
сами они связывали его с тем, что царское правительство намеренно
переселяет к ним русскоговорящих евреев, рассматривающих Царство
Польское только как провинцию России, то уже в первые месяцы
войны заявляли, что они имеют «самую прочную ориентацию на
неотделение не только государственное, но и административное Польши от
России»272. В свою очередь, в декабре 1914 г. представители еврейской
молодежи выступили с обращением к русской интеллигенции, где
протестовали против «травли евреев поляками», указывали на рост
сионистских настроений как реакцию на все это273.
Бесчинства, творимые русскими войсками в период выселения
евреев из прифронтовой полосы, скоро стали широко известны. И
поскольку здесь не обошлось без обычных в таких случаях преувеличений,
еврейская общественность была напугана, что, в свою очередь, возбудило
страхи в полицейских кругах274.
По секретным циркулярам МВД видно, что страхи властей, и не
только их, перед «злокозненностью евреев» и вообще перед
сепаратизмом были весьма велики. Так, 9 января в одном из них говорилось о
том, что поскольку попытки евреев революционизировать население
не приносят результата, то они рассчитывают теперь на
искусственную организацию голода путем сокрытия товарных запасов и
задержки доставки их на места275. Это приносило свои, подчас неожиданные
плоды. В ноябре 1915 г. рабочие строящейся железной дороги Сурож—
Климовичи—Орша избили двух подрядчиков-евреев, а заодно и
одного крестьянина, объявивших им о понижении зарплаты. В толпе
раздавались голоса: «Бей до смерти жидов, они нам жить не дают, это наши
враги»276. Антисемитские настроения властей приобретали паронои-
дальный характер. 24 марта полиция ухитрилась раскрыть в г.
Красноярске организованное евреями «преступное бюро для содействия
побегам военнопленных». На деле здесь в мае 1916 г. произошел
еврейский погром на почве дороговизны277.

68
I. Пути погружения в хаос
Писать о евреях как о «невинной жертве» русской смуты было бы
филосемитским ханжеством, сравнимым по своей безответственности с
юдофобским черносотенством. Конечно, нельзя забывать, что «мерку-
рианский» (торговый, посреднический) этнос278 почти автоматически
становится наиболее уязвимым во взбаламученной
традиционалистской среде. С другой стороны, системный кризис империи форсирует
провоцирующее поведение со стороны «униженных и оскорбленных»279.
Российские евреи просто не могли не дать самый высокий процент дис-
сипативных элементов. «Еврейский вопрос есть вопрос русский», —
заметил в свое время Д. С. Мережковский280. Кризис провоцирует как
идеалистов, так и авантюристов, — среди немногих людей, «вышедших
из гетто» (таковых вряд ли было больше 5 %), всегда было
предостаточно не только революционеров, но и уголовников. И в том, что еврейская
преступность сконцентрировалась в сфере распределения, не было
ничего необычного — задавленная в черте оседлости «меркурианская»
культура слишком активно напоминала о себе. Нет ничего
удивительного и в обилии желающих взвалить на них как мнимые, так и реальные
грехи. Евреи оказались под перекрестным огнем власти и
традиционалистской массы. Увы, история склонна превращать «смягчающие»
обстоятельств» в «отягощающие». Таков ее естественный язык, сетовать
на грубость которого нет никакого смысла.
Народам империи всегда приходится платить за «грехи» своих
предков. В годы войны подверглись специфическим преследованиям и
украинцы. Было закрыто 11 печатных изданий на украинском языке,
слово «Украина» вычеркивалось из газет цензорами, были случаи
запрещения украинских вывесок (в Полтаве) и даже театральных афиш
(в Киеве). В Галиции начались аресты студентов, учителей и прочих —
реальных и мнимых — «украинофилов». Только во Львове было
арестовано, а затем выслано около 50 интеллигентов, в том числе историк
М. С. Грушевский, 37 священников-униатов и даже около 300
крестьян281. Под подозрением оказались и вполне лояльные мусульмане282.
9 мая МВД в подробном секретном циркуляре уверяло, что
учрежденный в Петрограде Временный мусульманский комитет для оказания
помощи воинам и их семьям занят чисто политической деятельностью
по завоеванию авторитета в массах283. Разумеется, мусульманские
лидеры не забывали о своих специфических интересах, но в целом они
были далеки от сепаратизма — в то время они концентрировались на
культурно-автономистских проблемах. Выступая на антантофильском
«конгрессе национальностей» в Лозанне в июне 1916 г., мусульманский
либерал Ю. Акчурин заявил: «...Война очень дорого стоила татарскому
народу... Если татарский народ получит режим, способствующий его
свободному развитию, то он внесет свой вклад в общий прогресс
человечества»284. О сепаратизме, казалось, никто не помышлял.
Тем не менее эскалация этнофобии, умноженная на
бюрократические нелепости, развернулась и по другим линиям. На
противоположном конце империи в годы войны произошло по-своему показательное
событие: восстание в Средней Азии и Казахстане. Полагать, что за
отдаленностью и экзотичностью оно не имело отношения к революции,
было бы наивностью: предкризисные слабости империи обнаружива-

1. Модернизация и война
69
ются на ее периферии, они могут моделировать социальную
направленность будущего насилия. Край вообще стал крайне неспокоен. Связь
дороговизны и «еврейских происков» приняла здесь в массовом
сознании громадные масштабы. В конце февраля — начале марта 1916 г.
рабочие главных мастерских Средне-Азиатской железной дороги
готовились примкнуть к погрому женщинами (уверенные в том, что казаки им
не помешают) продовольственных лавок. Их остановило только то, что
генерал-губернатор объявил, что будет применена вооруженная сила, а
арестованные предстанут перед военным судом285. В первой половине
июля 1916 г. в Асхабаде на базаре произошел «арбузный бунт» — бабы
попросту растащили арбузы и дыни, вынудив продавцов в дальнейшем
распродавать их по «справедливым» бросовым ценам286. Для того
чтобы вызвать в крае крупномасштабные волнения, достаточно было
мелкой провокации.
Восстание в Средней Азии принято именовать либо антирусским,
либо национально-освободительным. На деле это был стихийный бунт,
бездумно спровоцированный петроградской бюрократией. В начале
июля 1916 г., в разгар полевых работ, во время мусульманского поста, в
обход действующего законодательства был обнародован указ о
мобилизации инородческого населения (не призывавшегося никогда ранее
на военную службу) в возрасте от 19 до 43 лет на так называемые
тыловые работы, что было понято туземцами как рытье окопов для русских
солдат под прицелом неприятеля. Это означало, что семьи
«тыловиков» будут обречены на голод уже в текущем году. В ответ в отдельных
местностях туземцы начали разбирать железнодорожные пути, сожгли
железнодорожную станцию, вырезали до двух десятков
железнодорожников и людей, осуществляющих перепись, вместе с семьями287.
Но развертывание основных событий пошло по другому сценарию.
Началась вакханалия мздоимства, связанная с попытками и без того
обескровленного различными «патриотическими» поборами
населения «откупиться»; последовали конфликты бедняков с чиновниками
из туземцев, «бабьи бунты» (применительно к мусульманской среде
это означало, что ситуация раскалилась до предела), наконец,
поднялась волна избиений русских чиновников, а затем и европейского
населения вообще. А. Ф. Керенский, в составе думской делегации
посетивший знакомый ему Туркестан в августе 1916 г., в декабре того же
года в закрытом заседании Государственной думы постарался обвинить
во всем столичную администрацию и карательные команды,
расправившиеся с восставшими с нерассуждающей жестокостью. По его
мнению, отношения местного и пришлого населения до этого времени
были едва ли не идиллическими, несмотря на провокации полиции, пы-
тавшеися найти доказательства панисламистскои пропаганды200.
Действительность была куда более драматичной. В разрастании
ожесточения были повинны в первую очередь европейские крестьяне-
переселенцы. «Русское население уезда состоит из отбросов внутренней
России, ведущих хищническое полевое хозяйство, до войны сильно
пьянствовало... —докладывал один из довольно высоких военно-колониальных
чинов. — Относясь презрительно к киргизам (казахам. — В. 2>.), оно
постоянными обманами, эксплуатацией киргизского труда... не может вы-

70
I. Пути погружения в хаос
звать доброго доверчивого отношения со стороны мусульман...»289
Такое мнение подтверждается заявлениями представителей местного
населения о том, что «крестьяне объявили нас бунтовщиками с целью...
оправдать свои зверские убийства... и... захватить наш земельный
надел»290. Позднее либеральные чиновники Временного правительства
признали, что в происшедших жестокостях были повинны прежде
всего русские переселенцы291
Последствия восстания 1916 г. были ужасны: были убиты 2 325, без
вести пропали 1 384 европейца292; разоренными оказались почти 10 тыс.
хозяйств (цифра, скорее всего, преувеличена), из них сожжено 2 315293.
Потери среди коренного населения, судя по всему, оказались на
порядок выше294. Хотя Керенский обвинял в насилиях карательные
войска295, было очевидно, что ситуацией с выгодой для себя
воспользовались недавние выходцы из Европейской России и местные казаки,
постаравшиеся «согнать Орду» с приглянувшихся им земель296.
Военные столкновения народов «цивилизованных» с теми, кто
считается ими стоящими «ниже», всегда обнаруживают в первых бездну
подавленной дикости. Русский народ, «отечески» пестуемый
царизмом, не составлял исключения. Хуже того, события в Средней Азии и
Казахстане показали, что исходящие от маргинализованных пасынков
системы импульсы насилия особенно опасны не только своей
запредельной жестокостью, но и отдаленными последствиями.
* * *
Факторы, обусловившие развал империи, чрезвычайно
многообразны, их действие не могло проявить себя одновременно. Эскалация
насилия шла по возрастным ступенькам социальной иерархии, а вовсе не
по классовой схеме. Патерналистские системы постоянно
провоцируют на бунт не только тех, кто оказывается в нижней части социально-
этнической иерархии, но и юные поколения. Именно поэтому смута в
империи оказывается затяжной, темпорально «ступенчатой», что и
отличает ее от привычного русского бунта.
Со временем появляется возможность указать на накопление все
новых и новых, самых неожиданных элементов горючего материала во
всех частях империи — ретроспекция делает их спектр более четким.
Но воспламениться он мог только при наличии «поджигателя».
2. Интеллигенция: идеалы или народ?
О феномене русской интеллигенции написаны сотни томов —
разумеется, по большей части самими ее представителями или с их слов1.
Ей на разные лады, но непременно всерьез отводят роль «палача-
жертвы» революционной смуты. В этом есть своя — пусть субъективно
искаженная — доля истины. Нельзя не признать, что в России
интеллигенция оказалась возмутителем спокойствия, а не созидателем нового —
именно в этом ее историческая уникальность.
Разумеется, интеллигентская литература даже в «покаянной» своей
части уходит от анализа масштабов реальной ответственности
образованных классов за революционную судьбу России. Что делать: всякий,

2. Интеллигенция: идеалы или народ?
71
даже поверхностно образованный ум склонен к нарциссизму, включая
производный от него экстаз самобичевания. Так было всегда и везде.
Как результат русской интеллигенции приписывались не только
функции «разума» нации, но и ее «совести».
Некоторые современные исследователи не без оснований замечают,
что в парадигме имперского патернализма интеллигенция оказывается
исторически «вездесущей»2. Возможно, но в данном случае нет нужды
уходить в глубь веков. Проще напомнить, что свое время Л. Толстой
вольно или невольно прибег к совершенно гениальному, своего рода
сверхлитературному приему, начав свой роман о войне и мире в России
с изложения досужей светской беседы на французском языке, в ходе
которой иные говоруны переставали понимать, что они в сущности
произносят. Раздражающий любителей русской изящной словесности
прием скрывал намек: те, кто с театральным упоением вел подобную
беседу накануне войны с французами, уже были интеллигентами, т. е.
людьми, получившими возможность самоуверенно рассуждать о том,
что лежало за сферой их профессионального знания на чужом для
страны языке. Именно из такой среды могли появиться и декабристы. Да и
что можно ожидать от слоя людей, с которых государство само сняло
бремя ответственности за принятие национально значимых решений?
Российский культурный слой с самого начала рос крайне
неорганично. В начале XX в. иные, ныне забытые авторы вообще сводили
становление «высокой культуры» России к череде последовательных
внешних влияний — немецкого, французского и т. п., не стесняясь
предсказывать вторжение еврейской ментальности в эту сферу. Они же
(вопреки абсолютно чуждой интеллигенции самоиронии) позволяли
себе и вовсе шокирующие сравнения: барин-самодур, сочетавшись
законным браком с чухонкой-шутихой, мог породить только русского
чудака. Подобные явления, возможно, не лишенные реальных этногене-
тических оснований, рассматривались тогда не как угроза российской
самобытности, а как естественное условие ее причудливого культуроге-
неза. Но этот процесс мог протекать без революционных потрясений до
тех пор, пока интеллигенция говорила не для народа и на непонятном
ему языке. Как только это правило было нарушено, культурогенез
приобрел социально взрывоподобные формы. Ясно, что декабристы к
«красной смуте» непосредственного отношения не имеют (вопреки
ленинским революционно-генетическим исчислениям); народническое
«хождение в народ» также обернулось для новой генерации ученых
смутьянов конфузом3; вторжение марксизма в Россию вовсе не решило
проблему общенародного «языка прогресса», ибо социокультурный
отрыв города от деревни оставался ужасающим4.
Как бы то ни было, к концу XIX в. даже официальные российские
верхи уже не видели альтернативы распространению грамотности
среди крестьянства (исходя прежде всего из потребностей армии).
Интеллигенция, со своей стороны, активно включилась в этот процесс,
рассчитывая привить новому поколению жителей деревни «современные
ценности»5. Однако образование превращалось на деле в
провоцирующий, а не просветительный фактор. Подавляющая часть простого
народа не доверяла людям образованным, очевидно, подозревая в них лю-

72
I. Пути погружения в хаос
дей «несамостоятельных», «служилых» — причем если не Богу и царю,
то, скорее всего, дьяволу. Крестьяне порой реагировали на
культурническую деятельность учителей и агрономов откровенно негативно —
«от антихриста это!». В годы первой русской революции в сельской
местности ходили слухи, что земские врачи, учителя, ветеринары —
подкупленные японцами «враги Отечества»6. В известном смысле
сельские интеллигенты казались крестьянам худшей разновидностью
«господ»7. Радикальная интеллигенция имела шанс «спровоцировать»
революцию лишь в особых условиях резонирования «языков
отрицания» различных социальных слоев, прежде всего образованных верхов
и народа. Так, в сущности, и случилось.
Если исходить из того, что естественную функцию интеллигенции
(высококвалифицированных профессионалов) в любом обществе
составляет решение задач управления, лидерства (включая поддержание
диалогового общения народа с властью) и межцивилизационного
посредничества (в том числе внутриимперского), то получится, что
самодержавная государственность в силу самой своей природы
превращалась в главное препятствие для реализации того, что образованным
людям написано на роду. Невероятно, но весь образованный слой
оказался исторически неорганичен собственной стране. Вызванная к
жизни потребностями ускоренной европеизации страны и потому
мобилизуемая со времен Петра I из всех сословий русская интеллигенция не
могла естественно вписаться ни в старую (сословную), ни в
нарождающуюся новую (классовую) социальную структуру (всегда
остававшуюся недоразвитой, а позднее — псевдоморфной). Но главное, в России
при явной нехватке населения для освоения необъятных пространств
постоянно воспроизводилась ситуация неординарного sui generis
человека, изначально чуждого системе.
Возможности так называемой вертикальной мобилизации в
предреволюционной России были не столь значительны, но все же у
образованного человека была возможность пополнить армию чиновничества
или составить состояние на ином поприще. Но для этого требовалось
соблюдение правил игры, определяемых бюрократией. Принять их
«мозг нации» никак не хотел, да и не мог. Если же человек,
претендующий на «поиск истины» за официальными (светскими и
религиозными) пределами, оказывался между прутьями жесткой сословно-
табельной решетки, то он становился разночинцем, т. е. носителем той
интеллектуальной маргинальное™, который по естественным законам
ментального самооправдания непременно выведет из любого своего
(реального и мнимого) несчастья добродетель. В условиях, когда
самодержавный патернализм трансформировался в бесчувственную
полицейскую государственность, а официальная церковь была не в
состоянии решать задачи духовного лидерства, интеллигенция поневоле
стала претендовать на представительство «чести и совести» современной
эпохи. Это было социально опасным заблуждением. Строго говоря,
реальными предшественниками политических партий в России были не
средневековые корпорации, а секты (кое-где принявшие формы
«безбожных» интеллигентских кружков). Тем не менее политизированные
и идеологизированные до состояния «куриной слепоты» российские

2. Интеллигенция: идеалы или народ?
73
либералы, социалисты и анархисты были убеждены, что следует
двигаться в русле европейского, а не русского отечественного опыта.
Среди русской интеллигенции были свои «ортодоксы» и «еретики»,
догматики и критики, доктринеры и фантазеры, а то и просто
бесшабашные искатели «истины». Был избыток ригористов, именуемых
«властителями дум», еще больше было подражателей последних.
Именно они воспитали людей, способных взорвать мир во имя идеи.
Об «отщепенчестве» интеллигенции весьма убедительно было
сказано авторами «Вех»8. Тем примечательнее тот факт, что Троцкий,
представлявшей крайнюю форму этого социального феномена,
высказывался сходным образом. По его мнению, «немногочисленность
интеллигенции, ее всесторонняя непристроенность, ее бесправность, ее
бедность — все это заставляет ее держаться в куче», при этом «жестокая
борьба за самосохранение выработала в ней настроение постоянного
нравственного подъема и превратила ее в своеобразный мессианский
орден»9. Сравнение с орденом, безусловно, относится к числу
литературных передержек. Несомненно, однако, другое: распадение
российского социокультурного пространства на «барско-городской» и
«народно-крестьянский» сегменты провоцировало в численно растущем
субкультурном слое молодых образованных людей нацеленность на
«сверхдеяние»10. Поскольку ставший отщепенцем «сословный сколок»,
доказывал Троцкий, чувствует себя «абсолютно "свободным" в выборе
путей и средств», то это порождает «беспредельный субъективный
радикализм» российских «кающихся дворян и восставших
семинаристов», доходящий до социальной «мании величия»11. Так оно и
происходило, что обнаружилось уже в 1860-1870-е гг. «Не в извилинах
славянского мозга, а в социальных условиях старой России нужно искать
корней того старообрядческого фанатизма, той ревности к букве,
которые наблюдаются подчас у наших интеллигентов самого крайнего
лагеря... — утверждал Троцкий. — Заместительство несуществующих или
слабо развитых классов, маскировавшее социальную слабость
интеллигенции, становится ее идейной потребностью и вместе с тем ее
политической профессией»12. При этом интеллигенция в России
оставалась одержима особой формой корпоративной гордыни (обращенная
форма барства): она обязана отдать «долг» народу, который вправе
трудиться (в том числе и на интеллигенцию) по своему (или
подсказанному) разумению; ей же самой надлежит сосредоточиться на задачах
более высокого порядка. (На деле выяснилось — и это стало ясно через
пять месяцев после падения самодержавия — другое: интеллигенция
была поражена «фанатизмом политической религии, стремящейся к
борьбе с общественной структурой во имя святости общественного
идеала»13.) Но и эта черта не замыкает перечень ее особенностей.
Принято писать об атеизме, антиклерикализме и «безбожии»
интеллигентского сознания. В действительности следовало бы оценивать эти
обычные компоненты интеллигентской риторики в контексте
богоборчества, перерастающего в «богоискательство» или
«богостроительство» — чаще в латентных формах. То и другое таило в себе недоверие к
«материалическому» социализму, особенно в его марксистской
ипостаси (не случайно к «проблемам идеализма» в начале XX в. первыми об-

74
I. Пути погружения в хаос
ратились экс-марксисты в лице П. Б. Струве, С. Н. Булгакова, Н. А.
Бердяева, С. Л. Франка), причем этим грешили и некоторые большевики.
Примечательно, что эти интенции, за редкими исключениями, носили
внеконфессиональный характер.
Интеллигенция, формируемая из некогда «служилых» сословий,
оказывалась слоем нетворческим. Последнее усугублялось тем, что она
действовала в условиях «догоняющей» страны и вынуждена была
взирать на «высшие» образцы. Отсюда, с одной стороны, известное
«обезьянничание» интеллигентов (Г. В. Плеханов), оборачивающееся всеми
разновидностями и крайностями догматизма, с другой — отмеченный
П. И. Новгородцевым парадокс интеллигентского
«рационалистического утопизма», а затем и последующая, указанная 3. Н. Гиппиус
«трагедия безответственности»14. Характерно также, что русские образованные
люди, воспитанные на классических образцах, никогда не пытались что-
либо изобрести самостоятельно — возможно, опасаясь оказаться в роли
«изобретателей велосипеда». Противоядия против экстремизма эта
среда не вырабатывала. Тот же Плеханов, которого никак не поставишь в
привычный ряд российских террористов, как-то заметил: «Против
русского деспотизма динамит недурное средство, но гильотина еще лучше»15.
По некоторым свидетельствам, в пылу полемики с народниками он,
возражая против индивидуального террора, на одном из эмигрантских
собраний заявил, что признают лишь ту разновидность террора, когда
Николай II будет публично казнен на Казанской площади в столице16. Увы,
социальное доктринерство способно эстетизировать насилие, благо
история дает на этот счет предостаточно образцов для подражания.
Лики русской интеллигенции прозрачны, как понятна символика
братьев Карамазовых: один занимается отвлеченным
философствованием, чем провоцирует на убийство бастарда Смердякова, другой
оказывается жертвой собственных неуемных страстей, а противостоять
всему этому берется будущий, усомнившийся в Боге чистый и
искренний революционер — Алеша Карамазов. Вот, собственно, пути
вызревания интеллигентского протеста, которому рано или поздно суждено
сомкнуться с надеждами и ожиданиями людей, не привыкших
особенно задумываться.
Крайне острое ощущение интеллигенцией собственной несвободы
(своего рода литературным апофеозом этого состояния, вероятно,
следует считать «Палату № 6» А. Чехова) вызывало даже у вполне
добропорядочных ее представителей повышенный интерес к миру босячества.
И совершенно не случайно образ какого-нибудь Челкаша в умах
интеллигента подспудно становился рядом с ницшеанскими проповедями
сверхчеловека. Строго говоря, патерналистская система заставляет
сбиваться в стаю всех сомневающихся, недовольных, порвавших со своей
средой или выброшенных из нее людей. В принципе ни одно общество
не обходится без субкультурных и субсоциальных элементов; но только
условия изживающего себя патернализма создают возможность
установления их незримого «взаимопонимания» с вполне лояльными
гражданами — не случайно на Руси издавна жалели преступников.
Стандартное сравнение русской интеллигенции с французскими
«философами», подготовившими революцию, представляется сомни-

2. Интеллигенция: идеалы или народ?
75
тельным. Французы руководствовались императивом «раздавить
гадину» (прежде всего церковь, а затем абсолютизм) и не знали колебаний
в насильственном утверждении прав гражданина. Русские
интеллигенты к вопросам веры и церкви были равнодушны, а в отношении к
государству и народу были поражены особого рода амбивалентностью
(любовь-ненависть). Пушкин, «восславляя свободу», мог восхищаться
императором-демиургом; разночинцы разрывались между народолю-
бием и желанием загонять «тупых людей» в «совершенное» будущее.
Этот момент прослеживается даже у Ленина: радикальнейший, вроде
бы не знающий колебаний доктринер и этатист, взявшийся вбивать
социалистическое сознание в умы рабочих, готов был вместе с тем
«учиться у массы», предоставить «полную свободу творчества» рабочим и
крестьянам и даже помышлял о кухарке, управляющей государством.
Французские революционеры исходили только из идеи, русские
интеллигенты — мешали ее с нравственным идеалом. Если первые были
чрезмерно рационалистичны, то вторые — избыточно эмоциональны.
Дело дошло до того, что революция 1905-1917 гг. породила своего рода
«сексуальный кризис» интеллигенции: обнаружилось, что ее
представителям никак не удается примирить свои «грязные» личные страсти с
идеей служения «чистому» делу17. Налицо особая разновидность
социально-максималистского психоза: дело доходило до
«принципиальной» постановки нелепейшего вопроса: «Может ли социал-демократ
посещать публичный дом?» (т. е. участвовать помимо прочего в
эксплуатации «угнетенного» класса). Получается, что интеллигентные
социальные отщепенцы никак не смогли стать профессионалами даже в
революции. Известная «властебоязнь» интеллигентских лидеров в 1917 г.
и превращение образованных людей в сплошную «партию ИИ»
(испуганных интеллигентов) — явление не случайное. Ясно, что за этим
таился мазохистский страх жертв патернализма перед перспективой
собственного участия в дисциплинирующем насилии со стороны власти.
Вовсе не случайно лишь очень незначительная часть интеллигенции
в начале XX в. откликнулась на призыв церкви к диалогу. При этом так
называемые религиозно-философские собрания несли на себе
явственный отпечаток духовного эстетства, а потому широкого общественно
резонанса не имели. Точно так же отдельные рукоположения таких
общественных деятелей, как кн. А. Ухтомский, журналист В. Свенцицкий
или даже экс-марксист С. Булгаков, скорее сделали православие
некоторой «модой», нежели укрепили позиции веры и Церкви в глазах
интеллигенции. Да и могло ли быть иначе, если В. О. Ключевский
охарактеризовал духовную ситуацию в обществе зло и точно: «Русское
духовенство всегда учило паству свою не познавать и любить Бога, а только
бояться чертей, которых оно же и расплодило...»18? При этом церковно-
иерархическая структура оставалась настолько жесткой, что перед
священниками, пытавшимися разорвать этот порочный круг, возникала
опасность втягивания в секуляризованную либеральную политику19.
Такое «либеральное протестантство» в России, в свою очередь,
оказывалось обречено на непонятные народу блуждания. Возникала
ситуация, когда интеллигенции не оставалось ничего иного, как попытаться
самой предложить народу иного — своего собственного — «бога».

76
I. Пути погружения в хаос
В принципе русская интеллигенция могла бы «спасти» страну,
ограничься она «малыми делами» (т. е. работой по профессии). Здесь,
однако, возникали свои особые трудности. Самые многочисленные отряды
людей умственного труда — учителя и священники — находились в
более чем уязвимом социальном состоянии. Дело было не только в
непростом материальном положении и унизительной зависимости от
начальства. Между учителем и учеником в России всегда возникала особого
рода напряженность, едва ли не силовое противостояние. Апофеозом
такого положения стала описанная Ф. Сологубом «передоновщина» —
своего рода паранойя поиска теплого местечка во зло и зависть
ненавидимому окружению. Дети, в свою очередь, искреннее ненавидели
подобных пастырей, а в целом не верили ни учителям, ни школе.
Всевозможные новаторские инициативы немногочисленных передовых
педагогов пропадали втуне20.
«Мелкий бес» — лишь выродившаяся часть описанного Ф. М.
Достоевским призрака революционной бесовщины. Личные проблемы в
патерналистских системах легко и естественно вырастают до «мировых».
В атмосфере бесправия подавляющая часть «критически мыслящих»
людей, не найдя себе места в жизни, закономерно становилась
оппозиционной самодержавию и выходила на путь прямой борьбы с
государственностью. «В каждом человеке, выросшем и воспитывавшемся при
самодержавном режиме, сидит террорист, — не без оснований уверяли
«критики» терроризма... — Террористическая психология российского
человека состоит не только в том, что он сочувствует террористическим
актам, но еще в том, что он в глубине души приписывает террору
положительную, созидающую роль»21. А «бес» терроризма всегда будет
нашептывать, что политические убийства могут ограничить деспотизм,
равно как революция создать совершенный общественный строй.
Царизм, со своей стороны, не без оснований усматривал в
образованных и интеллектуально независимых людях главную угрозу своему
властвованию. «Борьба русского самодержавия с русской
интеллигенцией — борьба блудливого старика со своими выблядками, который
умел их народить, но не умел воспитать»22, — язвительно писал еще в
конце прошлого века В. О. Ключевский. Интеллигентский революцио-
наризм имел связанные именно с этим психологические истоки.
Ф. М. Достоевский образно-исчерпывающе описал этот феномен —
фигура отцеубийцы и самоубийцы бастарда Смердякова, наслушавшегося
нигилистических разглагольствований старшего «законного» сына,
более чем символична (как многозначительно и то, что на каторгу
отправился средний брат — жертва собственных необузданных страстей).
В этом смысле и убийство народовольцами «царя-освободителя» —
настоящий знак Клио.
Строго говоря, в возникновении такой интеллигенции «повинна»
сама русская имперская система, устроенная таким образом, что власть
нуждалась только в тягловых и служилых сословиях и ни в ком
больше. На российских неупорядоченных просторах преобладающее
значение получала застойная политика населения: всякий хотя бы
потенциально независимый от власти социальный слой становился
подозрительным, а затем и враждебным. В этой системе социальных координат

2. Интеллигенция: идеалы или народ?
77
людей, подобных П. Я. Чаадаеву, совершенно резонно следовало
упрятать в сумасшедший дом. Что в таком случае оставалось «критически
мыслящим личностям», зажатым между нерассуждающей властью и
косной людской массой?
Возможно, скрытую природу интеллигентского радикализма лучше
всего характеризуют фразы из писем В. Г. Белинского, относящимся к
1841 г.: «Я начинаю любить человечество маратовски: чтобы сделать
счастливым малейшую часть его, я, кажется, огнем и мечом истребил
бы остальную...». Или того проще: «Люди так глупы, что их надо вести
к счастью»23. Налицо феномен «истеричного человеколюбия»,
проистекающего от собственной социальной неприкаянности. Эта черта
сближала в России и революционеров, и либералов.
Но определяющей чертой психологических установок
интеллигенции был не революционаризм в молодости и не консерватизм в
старости. Внутреннюю основу ее социального бытия составляла особого
рода оппозиционность. Она предполагала не каждодневное упорство
либерала, а более чем своеобразное отношение к существующей
государственности и власти: преданность постольку, поскольку ее
выслушивали, ненависть — если не удосужились спросить. При этом перед
царем-деспотом трепетали, слабого властителя презирали. Такое
состояние порой меняло полюса от революционности к реакционности.
Судьба экс-народовольца Л. А. Тихомирова, ставшего одним из
талантливейших апологетов самодержавия, — наиболее яркий, но далеко не
единственный пример такого рода. А. П. Чехов презрительно писал о
том (1889 г.), что в России словно сам дьявол помогает размножать
«слизняков и мокриц, которых мы называем интеллигентами». Он
находил интеллигенцию вялой, апатичной, лениво философствующей,
холодной», которая «брюзжит и охотно отрицает все, так как для
ленивого мозга легче отрицать, чем утверждать»24.
* * *
Безусловно, интеллигенция несет колоссальную долю
ответственности за российскую смуту начала XX в. — главным образом в силу
того, что она сыграла не культурно-консолидирующую, а социально-
деструктивную роль. «Прежняя апатия уступила место общему ропоту,
вялая покорность судьбе сменилась злоязычным отрицанием
существующего порядка...», — писал в 1902 г. В. О. Ключевский25.
Включился механизм «предчувствия», точнее, социально-психологического
провоцирования тотальных перемен. В. Брюсов еще до первой русской
революции взывал к «грядущим гуннам». Даже сановники замечали,
что «в России творится что-то неладное»26, они же жаловались на
либералов, которые самоубийственно ведут народ к революции27. Ну а
прочие современники, словно сговорившись, писали, что «революция
висела в воздухе»28, который, выражаясь словами О. Мандельштама, был
«смутой пьян».
Революции обычно начинаются со смятения высокой культуры —
некоторые исследователи утверждают, что поэзия русских
символистов указывала на грядущий крах старого мира задолго до 1905 г.29
«...Я росла в России в те годы, когда сомнений, что старый мир так или

78
I. Пути погружения в хаос
иначе будет разрушен, не было... — вспоминала Н. Берберова. —
Протест был нашим воздухом и нашим реальным чувством»30. Трудно
сказать, насколько такие ощущения были устойчивы — историческая
память всегда дописывает прошлое в угоду настоящему. Как бы то ни
было, вольно или невольно представители тогдашней элиты создавали
общественную атмосферу, приближавшую конец старого мира31.
Обычно люди и ждут, и страшатся прихода революции. Причины этого
понятны. Священник С. Фудель так передал настроения, овладевшее
всеми слоями общества в 1905 г.: «Ужас положения растет с каждым днем,
Я говорю не о политическом положении страны, не о торжестве той или
иной партии и даже не о голоде и нищете, неминуемо грозящих
населению. Как пастырь церкви я вижу ужас положения в том душевном
настроении, которое овладевает всеми без исключения. Это настроение
есть — ненависть... Одна часть населения проникается ненавистью к
другой...»32 Показательно, что священники — часть которых можно по
праву отнести к интеллигенции — сами невольно вносили вклад в
эскалацию ненависти. Судьба Георгия Гапона — это не социально-
психологический парадокс, а знак своего времени. В ходе революции
1905-1907 гг. некоторые сельские батюшки выступили на стороне
крестьян — не из ненависти к самодержавию, а полагая, что исполняют
свой пастырский долг33. Представителям других слоев интеллигенции
также обычно не оставалось выбора: все профессионально
подготовленные люди ощущали необходимость реформ, порой готовы были
сотрудничать с любой властью в их реализации, но существующая
система попросту отталкивала их.
Полагать, что интеллигенция расшатывала здание российской
государственности в силу того, что на определенном возрастном рубеже
устремлялась в левые партии, было бы ошибкой. И московский
домовладелец, дипломированный историк, октябрист А. И. Гучков34, и
«бессарабский помещик», черносотенец с историко-филологическим
образованием В. М. Пуришкевич, как и левые разночинцы, зарабатывали
себе на жизнь литературным трудом. При этом получалось, что и тот и
другой, не говоря уже о массе интеллигентов иных политических
ориентации, мешали самодержавию самим фактом своего существования35.
Более чем символично то, что в последние месяцы существования
самодержавия Пуришкевич не единожды сорвал в Думе аплодисменты
слева, обличая «немецкую партию», прилепившуюся к трону36, не
говоря уже о его участии в убийстве Распутина.
В системе патерналистской государственности людям
независимого ума в принципе суждено оказаться не у дел. Они формировали не
элиту, а субкультурный слой повышенной претенциозности (который
на деле оказывался подвержен примитивнейшим стадным
инстинктам). М. О. Гершензон отмечал, что интеллигенция в массе своей
«безлична, со всеми свойствами стада: тупой косностью своего
радикализма и фанатической нетерпимостью»37. Увы, ни формальное
образование, ни даже ученость не избавляют от субментальной архаики.
Е. Н. Трубецкой отмечал, что интеллигент творит идолов из чего
угодно: из народа, из партии, из формулы, из учения, в котором он видит
«последнее слово науки»38. Некогда 3. Фрейду довелось пользовать

2. Интеллигенция: идеалы или народ?
79
русских эмигрантов-революционеров (похоже, из числа эсеров) в
связи с расстройствами психики. При всей мимолетности впечатлений он
в 1909 г. подметил, что увлеченность идеей осчастливить человечество
сочетается в них с редкостным отвращением к рутинной каждодневной
деятельности39. Не приходится удивляться тому, что вся система
политических партий вспухла в России на дрожжах интеллигентских
эмоций, трансформирующихся в «концепции». У истоков революции в
России стояли не «философы», как во Франции, а великая русская
литература, бесконечно рефлексирующая по поводу «вечных вопросов»,
стоящих не столько перед страной, как перед самой интеллигенцией40.
В. О. Ключевский еще в конце XIX в. поделил русскую
интеллигенцию на три типа. К первому он относил интеллигентов с «лоскутным
миросозерцанием, шитым из обрезков газетных и журнальных». Ко
второму типу принадлежали люди с догматическим интеллектом,
«сектанты с затверженными заповедями, но без образа мыслей и даже без
способностей к мышлению». К третьему типу оказались отнесены
интеллигенты без всякого интеллекта вообще, которые подобны «щепкам,
плывущим по течению», «без верований и без мыслей, с одними
словами и аппетитами»41. Впрочем, на практике подобное разделение
провести почти невозможно. «Милюков все-таки фанатик, влюбленный в
собственный ум...», — так характеризовали лидера самой
«профессорской» партии, члены которой, по его мнению, «уверены, что они лучше
знают, что нужно народу, чем он сам»42.
Как известно, в современной российской «патриотической»
литературе русская радикальная интеллигенция отождествляется с масонами,
а то и с «малым народом», который вознамерился погубить
«процветающую» Россию в интересах «мировой закулисы»43. Вряд ли есть смысл
опровергать подобные домыслы — они стары, как мир44. И дело вовсе не
в том, были в России масоны или не были. Их масонство могло быть
только декоративно-подражательным, не более того — им не на кого
было опереться в низах для реализации собственных целей. Напротив,
человек традиционного общества, не способный к рациональным
объяснениям происходящего, так или иначе будет склоняться к
представлениям о направленной злокозненности вездесущих «темных сил», а в
критических ситуациях всегда найдет, на кого списать свою
неспособность изменить мир соответственно собственным представлениям о
справедливости. Исторического назначения интеллигенции в России
никто не понимал — ни косные в своем убогом законотворчестве
бюрократические верхи, ни постоянно ждущие послаблений от власти
беспомощные низы, ни даже сама интеллигенция с ее иррациональным
недовольством существующим порядком и «рациональной»
устремленностью к «спасительным» доктринам.
Именно интеллигенция и подарила России феномен уникальной
многопартийности — примечательный вовсе не количеством партий, а
тем, что партии, во-первых, восходили к традиции светской салонности
(интеллигентские «кружки»), во-вторых, накапливали в себе заряд
взаимной доктринальной нетерпимости, в-третьих — распаляли себя
общей ненавистью к режиму. Строго говоря, подобная многопартийность,
лишись она образа врага, оказалась бы ввергнута в вакханалию само-

80
I. Пути погружения в хаос
уничтожения. Систему российских партий стоило бы выводить не
столько из классово-сословного интереса, как из императивов (всегда
дезориентирующих политически) нравственно-эмоционального порядка.
В конечном счете на этой основе сложился своеобразный этический
антипод имперскому патернализму. После первой русской революции
гимназистам, заявляющим о своей приверженности кадетам, их же
более умудренные отцы говаривали, что человек, который в юности
обнаруживает подобную склонность к «умеренности», рискует в зрелом
возрасте стать законченным подлецом. Партии действительно
вырастали из одержимости идеей, а не из практического социального
интереса. Идею предполагалось навязать любой ценой — прежде всего народу.
Между тем из неудачи «хождения в народ» следовало, что народников
рано или поздно сменят радикальные западники, поклоняющиеся
идолу «всеобщего» прогресса, якобы способного быстро уравнять менталь-
ность низов и верхов.
Как бы то ни было, перманентные споры западников и славянофилов
порождали настоящую карусель предреволюционного прожектерства.
Ленинская идея слияния социализма с рабочим движением была лишь
своего рода крещендо общего поветрия насильственного
просветительства. В России слово всегда значило много больше, чем на Западе, — это
естественно для активного культурогенеза, который в патерналистских
системах стремится миновать «скучную» область практической
политики. Революция — всего лишь наиболее болезненная и потому
заметная часть российского культурогенеза. Этого забывать не следует.
Все общероссийские партии были полиэтничны по своему составу,
не исключая даже крайне правых. Этому не приходится удивляться.
Во-первых, все так называемое русское дворянство и даже бюрократия
были «интернациональны» — феодальные элементы нерусских
народов автоматически приписывались к высшему сословию. Иные этносы
оказались представлены в нем непомерно: среди бюрократов и
офицерства было много прибалтийских немцев-аристократов, а в целом среди
«русского» дворянства был непропорционально велик удельный вес
выходцев из Польши и Закавказья45. Во-вторых, русская
интеллигенция, как и всякое сообщество социальных отщепенцев, активно
впитывала в себя этномаргиналов — особенно евреев, которым даже высшее
образование все же давало — пусть весьма ограниченный — шанс
«выбиться в люди». В принципе этномаргинальность сама по себе везде
носит социально-провоцирующий характер: человек, лишившийся
естественно устраивающей его «своей» среды, либо превращается в
изгоя-индивидуалиста (здесь нет смысла обращаться к классическим работам
этнопсихологов, достаточно вспомнить трагедию фолкнеровского Крист-
маса), либо отыскивает сообщество себе подобных, составленных пусть
по иному, но также «отщепенческому» принципу46.
Этот последний фактор в России приобрел особое значение: в
межпартийной борьбе черносотенцы особо упирали на «еврейско-социали-
стический» или «жидомасонский» характер своих оппонентов, хотя
сами, судя по фамилиям своих лидеров, были вовсе не из «природных
русаков». Важнее, впрочем, другое. В определенные моменты вся
партийно-политическая интеллигенция рисковала предстать в глазах ни-

2. Интеллигенция: идеалы или народ?
81
зов чуждой этнокультурной массой — тем более что яростное
отстаивание этой последней непонятных низам лозунгов не могло не вызвать
настороженности и недоверия.
Не приходится удивляться, что в конечном счете дело дошло до того,
что в спор между партиями вмешался народ, сделав из них орудие
реализации собственных интересов.
Сегодня ясно, что российская многопартийность в качестве
прообраза парламентаризма оказалась мертворожденной — прежде всего в
силу ее генетических пороков. (Равным образом все современные
сочинения об «опыте» российского парламентаризма рискуют остаться
пустой политически-конъюнктурной болтовней.) Партии в России
возникали по принципу «слева направо» — от социалистов к монархистам —
это само по себе заставляет задуматься. Закономерно также, что
российская партийно-политическая система складывалась под мощным
воздействием извне: определяющий в начале XX в. марксистский ее
компонент не случаен на фоне несовпадения типов политической
культуры верхов и низов. Партии в России в концентрированном виде
выражали набор интеллигентских утопий доктринального
прекраснодушия или сектантской оголтелости, а не являлись прагматичным
оформлением интересов тех или иных социумов. Закономерно, что такая
партийно-политическая структура «сжималась» в «спокойные»
времена и активизировалась в периоды нестабильности.
Было бы неверным вместе с тем полагать, что люди, наполняющие
собой российскую многопартийность, превращались в проводников
некоего плюрализма мнений. Доктринерам такие повадки
несвойственны. В 1907 г. студенты Военно-медицинской академии подвергли
преследованию своих однокурсников за принадлежность к «ретроградной
партии»47. Российские интеллигенты, включая партийных, обладали
рядом качеств, трудно совместимых с устойчивым демократизмом.
Стала классической характеристика русской интеллигенции, данная
Г. Федотовым: интеллигенция объединена «идейностью своих задач и
беспочвенностью своих идей»48. Однако всерьез задумываться об этом
феномене (если не считать «Вех») в России стали только после победы
большевиков. И тогда весьма несхожие между собой авторы
вынуждены были признать, что дело не просто в «безбожии» русского
образованного слоя49, но и психокультурной среде, порождающей «чужих»
для России людей50.
Сегодня существует точка зрения, согласно которой русская система
включает в себя всего лишь три компонента: власть, популяцию,
«лишнего человека»51. Но как такое могло случиться? Почему «лишними»
становились образованные люди, с которыми принято связывать
прогресс? Конечно, можно связать происхождение интеллигенции с
«раскрепощением сословий» — ставшие ненужными «служилые» вполне
могут превратиться в «отвязанных». Можно согласиться и с тем, что
феномен русской интеллигенции связан с политической оппозиционностью,
которая не предусмотрена системой de иге, но не могла не проявиться de
facto. Но почему не перенести проблему в совершенно иную плоскость?
Сообщество «свободных радикалов» по определению может иметь
чисто психологическую — диссипативную — природу. С их помощью

82
I. Пути погружения в хаос
обычные общественные неврозы способны породить эпидемию
утопизма, против которой идеократически-бюрократическая система не имеет
иммунитета по определению. Если власть стремилась сделать
информационное пространство империи сакральным, а интеллигенция — и
нравственным, и рациональным, то рано или поздно оно превратится в
химерическое.
В связи с этим приходится констатировать, что обширность и малая
плотность российских пространств порождают неожиданные эффекты
воображения, что любые социальные тела могут предстать в них не
столько материальными, сколько «символическими» величинами (и
наоборот). Кстати, феномен великой русской литературы XIX в. — еще
одна ипостась этого явления: на оперативный простор выходят
«образы», слившие воедино «проклятые» вопросы прошлого и утопии
грядущего. Чисто эпистемологически русскую литературу того времени
можно отнести к разряду наиболее успешных попыток расшифровать
генетический код «русскости» через знаковые подсказки, улавливаемые
интуитивно. Но она же является видимой издали вершиной гигантской
горы российских интеллигентских максим и просто нетерпимости.
Обычно культуру предреволюционной России отождествляют с ее
«серебряным веком». Нет ничего более ложного, чем подобные
представления. Психическое пространство обреченной империи достигает
невиданного напряжения, творческий потенциал элиты поневоле
активизируется — так, кстати, было и в Австро-Венгрии. Однако не стоит
лебединую песнь старой культуры принимать за ее расцвет.
«Серебряный век» с его беспорядочными эстетическими метаниями — это скорее
знак беспомощности русской интеллигенции перед лицом грядущего.
В переломные времена человек уподобляется существу с
обнаженными нервами, а потому воспринимает действительность не критически, а
панически. Потому не стоит удивляться ни последующим
революционным «странностям» интеллигенции, ни созданным на их основе
историческим мифам.
М. Горький еще в 1912 г. выделял следующие генетические черты
интеллигента: «Пассивное желание убежать из общества, в недрах
которого русский человек чувствует себя бессильным»; аффектацию,
доходящую «до проповеди социального фанатизма»; наконец, «крайнюю
неустойчивость... демократических чувств»52. Некоторые
исследователи наделяют русскую интеллигенцию даже более впечатляющим
набором взаимоисключающих черт: прекраснодушная пассивность и
восприимчивость к рационалистическим идеям, гражданское
непротивленчество и склонность к экстремистским действиям53. Если перевести
это на язык психоаналитики, то можно сказать, что в подсознании
среднего интеллигента засел не сакраментальный русский вопрос «Что
делать?», а неосознанная холуйская тревога: «А какой диктатор мне
больше подойдет?». В свое время М. Хальбвакс заметил, что
«аффектированные состояния естественным образом стремятся развернуться в
социальной среде, которая для них питательна»54. Интеллигентская
среда в России стала идеальным социальным анклавом для
продуцирования социальной аффектации — причем таким анклавом, на который
все меньшее воздействие могла оказать власть. В свое время авторы

2. Интеллигенция: идеалы или народ?
83
сборника «Вехи», бичуя реальные слабости интеллигенции, сказали об
этом откровенно, но на редкость не вовремя. Вероятно, Ленин, знавший
кружковую среду не понаслышке, как-то зло заметил, что русская
интеллигенция — вовсе не «мозг нации», а говно*. Увы, он не был
оригинален, но дело не в этом.
Если человеческая личность не отформатирована обществом в силу
недоразвитости или отсутствия последнего, а патерналистская
государственность не дает свободно раскрыться его креативному
потенциалу, то от нее следует ждать стадного бунтарства.
* * *
Российская многопартийность выглядит воплощением своеобразной
доктринальной шизофрении интеллигенции, а отнюдь не национально-
консолидирующим, конструктивно-динамичным целым. Это
своеобразный, порожденный имперским патернализмом «пустоцвет», способный,
однако, провоцировать смуту. К тому же многопартийность в России
«развивалась» по принципу спущенного с горы снежного кома; развал
ее, однако, не был фатальным, ибо зависел от «рельефа местности», в
данном случае от геополитической ситуации, поставившей ребром
вопросы войны, мира, революции, самоопределения.
Некоторые показательные количественные параметры партийно-
политической структуры России определились в ходе революции
1905-1907 гг. Выяснилось, что социал-демократов было свыше 100 тыс.
(58 тыс. большевиков и 45 тыс. меньшевиков),
социалистов-революционеров — 63 тыс., кадетов — до 50 тыс., октябристов — до 60 тыс.,
правых (главным образом черносотенцев) — 410 тыс. (данные
минимальные). К каждой из этих партий (не исключая правых) примыкали
их «национальные» аналоги или даже филиалы — порой весьма
многочисленные55. Наивным было бы, однако, думать, что имеющиеся
данные отражают реальную силу представляемых партиями «классов».
Во-первых, партийная система отражала прежде всего мощное
вторжение социалистических (особенно марксистских) идей в сознание одной
лишь интеллигенции. Во-вторых, появление массовых либеральных,
консервативных и черносотенных партий было до известной степени
своеобразной, дозволенной сверху реакцией на эту тенденцию. В-третьих,
характерно распадение политического спектра на полярные крайности,
слабость центра и наличие партий-«антиподов» (марксисты-народники,
западники-почвенники). Наконец, членство в партиях на крайних
флангах было условным — практиковалась коллективная запись, что в
российских условиях могло быть чистейшей фикцией.
Численность партий мало что объясняет. Более показательно
территориальное размещение партийных комитетов. Социал-демократы
имели их в 494 населенных пунктах, эсеровские — в 508, кадетские — в
360, октябристские — в 260, правые — в 487. Из них в сельской
местности: РСДРП — 144, эсеры — 277, кадеты — 72, октябристы — 33, правые —
222 (всего существовало 2 229 отделов черносотенства)56. Получается,
* Примечательно, что это высказывание вызывает горячее негодование у
современных интеллигентов, ритуально восхищающихся «Вехами».

84
I. Пути погружения в хаос
что все партии, за исключением правоэкстремистских, были по
преимуществу «городскими», т. е. интеллигентскими, включая и
«крестьянскую» партию эсеров: не случайно из 39 членов ее руководства
было всего 3 рабочих и крестьян57. Как бы то ни было, никакой
непосредственной связи между партийной агитацией и крестьянским
бунтарством обнаружить не удалось. На этом фоне поражает тот факт, что
представители низовой сельской администрации зачастую сами
возглавляли крестьянские выступления58. Получается, что крестьяне
охотнее всего готовы были довериться «своим» начальникам, а не
краснобаям из чуждой среды. Правда, в Думе возникла особая фракция —
трудовики, представляющая в основном крестьян. Но в деятельности
трудовиков обнаружилась характерная тенденция — превращение в
квазипартию умеренно народнической направленности, что в
конечном итоге и было оформлено после Февраля.
Любопытна и еще одна тенденция: крестьяне имели привычку
избирать в Думу «своих» — часто священников. Но вот последние вполне
по-интеллигентски стали разбредаться по партиям: в I Думе из 8
клириков большая часть примкнула к левым и партиям центра; во II — из
13 человек 7 определились как кадеты и социалисты; в III Думе из
44 представителей духовенства оказалось 4 прогрессиста, 9
октябристов, 14 умеренно правых, 2 националиста и 16 правых. Наконец, в
IV Думе среди 46 священников оказалось 19 умеренно правых, 21 —
правых. Итак, лица духовного звания отнюдь не составили в Думе
нравственно объединяющего ядра: они вполне по-интеллигентски
двинулись вправо, со временем обнаружив, как ни странно, тяготение к
Прогрессивному блоку59. Характерно при этом, что в целом из всех партий
наиболее основательно связанными с деревней оказались именно
черносотенцы (в руководстве которых преобладали дворяне), причем в их
действиях прослеживаются характерные демагогические замашки
времен интеллигентского хождения в народ. В черте оседлости они порой
вербовали в свой состав целые приходы весьма нехитрым путем:
человек, положительно ответивший на вопросы «В Бога веришь?», «Царя
чтишь?», автоматически мог стать членом организации. Вместе с тем
исследователи делают вывод, что у черносотенцев и
крестьян-традиционалистов были точки идейного взаимодействия: взгляд на
государство и императора как гаранта всеобщего блага, равная неприязнь как к
бюрократическому своеволию, так и к «партийному произволу»,
отвращение к политике как корыстной игре60. Позднее некоторые низовые
черносотенные организации принимали, правда, антипомещичью
ориентацию: при известных условиях вектор насилия легко смещался
«справа» «налево». (Но правые упорно не желали объединяться в
общероссийском масштабе, пытаясь сохранить стихийно-народную
природу61 — в этом они хотели походить на «черные сотни» времен Смуты
начала XVII в.) Показательно, что, несмотря на выраженный и
демонстративный антисемитизм, правые партии отнюдь не включали в свои
ряды одних лишь «этнически чистых» великороссов (один лишь
перечень фамилий лидеров правых наводит на мысль о преобладании этно-
маргиналов). Ко времени революции 1905-1907 гг. относятся попытки
создания мусульманских (в Поволжье) и православно-инородческих

2. Интеллигенция: идеалы или народ?
85
черносотенных организаций62. В 1915 г. власти пытались даже создать
Отечественно-патриотический союз, куда официально принимались
инородцы и иноверцы63. Но в целом в истории черносотенства
поражает то, что люди, претендующие на роль спасителей Отечества,
понадобились самодержавию всего лишь как массовый антипод уличным
действиям левых. Как только надобность в противоядии революциона-
ризму отпадала, а сами черносотенцы заходили слишком далеко в
погромно-хулиганских действиях (наиболее показателен случай с
небезызвестным «революционером справа» иеромонахом Илиодором),
власти тут же ставили их на место). В сущности, все взаимодействие
партий, идей и масс шло как раз по такого рода схеме:
традиционалистская природа массовых движений оставалась неизменной, менялись
лишь знаковые предпочтения. Создается впечатление, что истинным
предтечей Ленина образца 1917 г. был вовсе не Бакунин или Нечаев, а
пресловутый иеромонах Илиодор.
В деятельности партий обращает на себя внимание еще один
малопривлекательный момент: они в полном смысле кишели полицейскими
стукачами, платными провокаторами и добровольными
осведомителями64. Исключение составляли либералы, которые, руководствуясь
неудобным, но законом, сами приглашали на свои заседания чинов
полиции. В сыскном ведомстве знали и о революционерах, и об
оппозиционерах буквально все — вплоть до подробностей личной жизни.
Объяснить это можно только одним: интеллигенция не находила в себе
внутреннего противоядия против «отеческого» участия власти в своих
делах — даже тех, которые были направлены против правительства.
Такая оппозиционность развращала и себя, и власть. Оттеснить
бюрократию от рычагов управления государством интеллигенция не могла.
Неудивительно, что иные «критики» правительства, получив со временем
тот или иной крупный чиновничий пост, становились ревностными
охранителями. Несомненно, самодержавие развращало, однако для
этого находилось слишком много податливого материала65. Иной раз
кажется, что и сама бюрократия была оппозиционна — не по
отношению к власти как таковой, а применительно к самодержавным формам
принятия тех или иных решений.
Показательно, что все крайние партии были особенно озабочены
проблемой массовой социальной опоры. Но уже попытки
революционных народников дали неожиданный для них результат: на их
пропаганду реагировало не «угнетенное» крестьянство в целом, а всего лишь
гонимые сектанты. С социал-демократами произошел и вовсе казус: взы-
скуя пролетарской сознательности, они вынуждены были ограничиться
на первых порах работой с сектантами, что нашло соответствующее
отражение в работе II съезда РСДРП. Что касается черносотенцев, то
вместо «истинно русских людей» им легче удавалось вербовать в свои
ряды всевозможное городское отребье; крестьяне под их знаменами
готовы были громить в первую очередь не евреев, а помещиков.
Характерно, что в 1900-е годы на собраниях
религиозно-философского общества отдельные вожди сектантов, ничуть не смущаясь,
заявляли представителям творческой интеллигенции: «Жизнь наша —
чан кипящий, мы варимся в этом чану, в нас нет ничего... отдельного...

86
I. Пути погружения в хаос
Бросьтесь к нам в чан, умрите с нами и... вы воскреснете вождями
народа»66. Понятно, что интеллигенция, выше всего ставящая свободу
личного самовыражения, могла реагировать на подобные призывы
только негативно. В этом ее отношении к народной стихии в любых ее
«неевропейских» проявлениях таился зародыш самоубийственного для
нее непонимания природы российского бунтарства. Понятно, что в
данной ситуации выигрывал тот, кто готов был «броситься в чан»
первозданного хаоса.
Возможно, что в среде интеллигенции уже после неудачи «хождения
в народ» созрело подспудное убеждение, что она может воздействовать
на Россию только через власть. Для либералов это
трансформировалось в убеждение, что им лучше встать возле власти, дабы «просветить»
ее; радикалам не оставалось иного пути, как самим стать властью. Но в
то время никто не задумывался о том, что отвлеченные идеи,
спущенные в народ с вершины патерналистской пирамиды, рискуют оказаться
знаками, писаными вилами по воде. Даже при условии
психогенетической изоморфности власти и народа для модернизации России с
помощью тех или иных доктрин требовался режим жесточайшей идеокра-
тии. До 1917 г. это мало кто сознавал.
«Интеллигентскую» Думу простой народ воспринял более чем
своеобразно. В начале работы первой Думы Таврический дворец
переполнили крестьяне-ходоки, коих иные депутаты-трудовики перед входом
снабдили «билетами»67. В целом крестьяне поначалу увидели во всех
думцах, независимо от партийной и сословной принадлежности,
борцов с чиновничеством и правительством68 — со временем это
представление могло смениться на прямо противоположное. Впрочем, с 1907 г.
оппозиционная и отчасти революционная активность интеллигенции
была более или менее удачно канализирована в русло
псевдопарламентарной деятельности. Представляется, что на основе третьеиюньской
избирательной системы в условиях эволюционного развития страны
даже царская бюрократия способна была лет через 20 привыкнуть к
сотрудничеству с Государственной думой, лидеры фракций которой, в
свою очередь, смогли бы уяснить свои реальные возможности и даже
постепенно подвести социальный фундамент под здание
«нормального» парламентаризма. Возможно, этот процесс смягчил бы и излишнюю
внутрипартийную авторитарность, которой грешили даже либералы.
В целом говорить, что возможности мирной эволюции страны в связи
со специфическими особенности ее партийно-политической
структуры оказались исчерпанными, нет убедительных оснований. Известный
философ Ф. Степун, считавший, что интеллигентская
многопартийность могла серьезно проявить себя лишь в совершенно особых
условиях, отмечал, что «будь иначе, пригоршня беспочвенных идей,
брошенных на вспаханную войной землю кучкою "беспочвенных
интеллигентов", не могла бы дать тех всходов... от которых содрогается мир»69.
Российскую многопартийность, как и империю в целом, взорвала
Первая мировая война, точнее, неспособность самодержавия мобилизовать
народ на победу. Строго говоря, крах Романовых произошел вовсе без
помощи партийных политиков, включая самых левых, но
воспользовались плодами победы в первую очередь именно руководимые ими

2. Интеллигенция: идеалы или народ?
87
партии. Не приходится удивляться, что после Февраля российская
партийно-политическая система стала работать на самоуничтожение,
ибо окончательно разошлась со вставшей на дыбы политической
культурой народа. Чем после этого они могли объяснить свое
сокрушительное поражение в октябре 1917 г.? Только злокозненность
«заговорщиков», нарушивших «непререкаемые» — исключительно для них самих —
правила политической игры.
Показательно, что ранее общероссийских социалистических партий
возникли местные национальные (обычно также социалистические по
названию) партии — причем не только на территориях Финляндии,
Польши, но и Армении70. Система партий являлась также
упреждающей и небескорыстной реакцией национализма расколотых и
угнетенных народов на грядущие геополитические подвижки в мире.
Националистические утопии явились еще одним фактором, который уничтожил
некогда интернациональную по составу и доктринальному образу
мысли российскую интеллигенцию. Так, кадеты, собрав громадный
фактический материал о национальных притеснениях, особенно в армии,
предпочитали держать его под сукном, дабы избежать обвинений в
антипатриотизме. В результате еврейские депутаты в Думе, которые, по
выражению правосоциалистической газеты, «давно уже приучили
еврейское общество считаться с печальным фактом их политической
невменяемости», вынуждены были в 1916 г. выступить с заявлениями о
том, что «Прогрессивный блок еще не есть прогрессивная Россия», и
заговорить о «моральном поражении кадетской партии» в связи с
национальным вопросом71. Кризис идентификации в народных низах
подобно мощной волне смывал все интеллигентские идеологемы и
тактические установки партий — за исключением тех немногих, которые в
традициях М. Бакунина провоцировали насилие вооруженных толп.
То, что интеллигенция самоубийственно провоцировала революцию,
не подлежит сомнению. Но, право, не стоит масштаб разрушений,
причиненных бомбой, приписывать ее взрывателю.
О большевиках стоит сказать особо. Накануне Первой мировой
войны они были на грани исключения из II Интернационала и
превращения в политическую секту, которая могла сохранить себя разве что за
счет упрямства Ленина. Большевизм стал в полном смысле русским
порождением мирового катаклизма.
* * *
Война поставила все партии России в неожиданную ситуацию. Гер-
манофильствующие правые вынуждены были моментально занять
антинемецкую позицию. Сложный выбор пришлось делать либералам.
Казалось, выбирая между либерализмом и империализмом, они
предпочтут первое72. Ничего подобного: дабы доказать свое право на
управление Россией в глазах общественности, либералам пришлось
прикинуться большими империалистами, нежели сам император73.
В 1917 г. империалистическое доктринерство стоило кадетам
головы, но в 1914 г. на «историческом» заседании Государственной
думы царил невиданный подъем. По дороге на это заседание генерал
Н. Н. Янушкевич разглагольствовал: «Мы потребуем себе после заклю-

88
I. Пути погружения в хаос
чения мира Галицию и Восточную Пруссию, чтобы выровнять наши
границы»74. Скоро эти идеи стал разделять Милюков, а с ними все
кадеты. «...Даже приемля войну, — уверял он позднее, характеризуя своих
сторонников, — они старались оправдать ее в более возвышенном
смысле...»75 Действительно, об экономических интересах России
говорилось мало, преобладало желание представить ее борьбой против
германского милитаризма и желанием защитить права малых народов76.
«Веховские» авторы сомкнулись с октябристами и
славянофильствующими авторами типа В. В. Розанова, трактующего войну как
столкновения «святого» православия и «нехристианского» лютеранства, как
глобалистское противостояние «добра и зла»77. Известный философ
Е. Трубецкой более чем прозаический вопрос о черноморских проливах
возвел в «центральный вопрос» войны в связи с исторически
назревшей необходимостью водрузить крест на Святой Софии78. Впрочем,
иные либералы готовы были переплюнуть самых крайних шовинистов.
Некоторые их них заговорили о «традиционных задачах национальной
политики», фактически подписываясь под заявлениями правительства,
другие пугали «поражением всего славянства», третьи уже расчленяли
Австро-Венгрию, создавали Великую Сербию, а к России
присоединяли «Русь Червоную, Галицийскую, Угорскую и Буковинскую» (не
подозревая, что последняя по тайным договорам предназначалась
Румынии). Как ни странно, в отличие от них даже черносотенец Пуришкевич
понимал, что в ходе предстоящего раздела мира нужно «дать такую
карту, которая была бы приятна для Европы и признана нашими
союзниками». Ему пришлось одергивать некоторых профессоров-славянофилов,
приглашенных им в основанное им Общество Русской государственной
карты79. Либеральная интеллигенция стала оголтело великодержавной.
Относительную умеренность сохранял лишь Милюков, заверяя, что
завоевание проливов не имеет ничего общего ни с пугалом панславизма,
ни с завоевательными тенденциями вообще80. По его мнению, вопрос о
проливах решается установлением для них Россией такого режима,
какой США имели в зоне Панамского канала81. В сущности это было
подтверждением заявления Николая II, требовавшего в 1915 г.
присоединения обоих проливов82.
Военные поражения внесли в интеллигентский патриотизм весьма
существенный нюанс — он стал откровенно
противоправительственным. В июне 1915 г. на Всероссийском съезде Союза городов
откровенно заговорили о том, что «дезорганизации власти» следует
противопоставить «сверху донизу организацию общественных сил». Места для
правительства в новой властной комбинации либералы уже не
находили. «...Соединиться с настоящей властью — это значит соединиться с
мертвецом», «власть безответственна и ведет Россию в пропасть», —
заявляли либералы83.
Говоря о такого рода интеллигентском патриотизме, уместно
отметить существенную деталь: он все более расходился с «патриотизмом»
низов. Да и был ли он искренним? «Я хорошо помню девятнадцатое
июля, — писал позднее один из типичнейших интеллигентов того
времени о событиях, связанных с объявлением войны. — Оркестр на
бульваре после какой-то польки заиграл гимн, на ресторанной террасе жал-

2. Интеллигенция: идеалы или народ?
89
ко закричали ура, появился откуда-то флаг, возле аптеки Кизелыитейна
манифестация оформилась царским портретом, — и пошли, пошли в
бездну, к черту, в мировую щель»84. В то время как либеральное
общество становилось все более аннексионистски настроенным, городские
низы, если верить репертуарам все более посещаемых театров и
кинотеатров85, постепенно стали упиваться сентиментальными сюжетами и
в полном смысле слова разрываться от жалости к самим себе. В
принципе для военного времени последнее более чем естественно. Но
удивляет, что образованная публика в полном смысле воротила нос от
«вульгарности» кинематографа. Война не привела к консолидации
нации на духовной основе, во всяком случае, создается впечатление, что
либералы к этому ничуть не стремились.
В весьма трудном положении оказались русские социалисты, ибо их
европейские коллеги отказались от антивоенных решений Базельского
(1912 г.) конгресса II Интернационала и предпочли
интернациональной борьбе против своей империалистической буржуазии защиту
своих собственных «буржуазных» отечеств. Лидер эсеров В. М. Чернов,
как циммервальдец бывший противником подобного курса, все же
полагал, что в России «империализма в строгом, научном смысле слова
нет», природа ее захватнических устремлений «примитивная», а
потому надо стремиться к отказу от гегемонистских притязаний и созданию
братского союза народов России на основе свободной федерации86.
В целом война вызвала взлет различного рода фантазий и утопий у всех
партий. Поразительно, что крайний интернационалист Ленин,
ощутивший поначалу себя в Швейцарии в полной изоляции, упорно настаивал
на превращении «войны империалистической в войну гражданскую»
(т. е. в мировую революцию), по-прежнему выступая за поражение в
войне царизма87. Но он ухитрился вывести «национальную гордость
великороссов» из русской революционной традиции, что изумило его
плоско мыслящих соратников, еще не догадывавшихся, что
интернационализм может выступить в форме квазиимперского мессианства.
Казалось, Ленин не имел никаких шансов на успех: созданное осенью
1915 г. так называемое циммервальдское объединение
интернационалистов оказалось малочисленным, лишь 18 из 38 собравшихся более
или менее твердо разделяли взгляды его и Троцкого по вопросу войны
и революции. В этих условиях он упорно подбадривал себя
заявлениями об особой агрессивности российского империализма. По его логике
оказывалось, что самодержавие стремится сначала победить Германию
и Австро-Венгрию и закрепить свою гегемонию в Центральной Европе
и на Ближнем Востоке, а затем «при помощи Японии и той же
Германии разбить Англию в Азии, чтобы отнять всю Персию, довести до
конца раздел Китая и т. д.»88 Создается впечатление, что он, ничуть не
считаясь с реалиями, попросту распалял себя тогда образом сверхмощного
российского империализма для выдвижения со своей стороны столь же
глобалистских задач по революционному преобразованию мира.
Тем не менее во внутрироссийской политике окончательная победа
оказалась за Лениным. Симптомы такого поворота наметились уже в
1915 г. Представитель рабочих на Всероссийском съезде городского
союза интерпретировал ситуацию по-своему: «Сейчас происходят две

90
I. Пути погружения в хаос
войны: одна с врагом внешним, другая с врагом внутренним». Под
последним имелась в виду власть, которая, как считалось, довела до того,
что «положение рабочих становится безвыходным»89. Тяготы войны во
всех странах легли на народные низы. Но нигде они столь откровенно
не связывали их с высшей властью. В этом собственно и состоит
основная причина событий 1917 г. Партийно-политическое противоборство
времен мировой войны в сущности моделировало ситуацию 1917 г.:
победа должна остаться не за наиболее умеренными и прагматичными, а
одержимыми — но так, чтобы быть понятными массам.
Ленинизм черпал незримую поддержку и из других источников.
Хотя произведения В. Маяковского и многих других поэтов были
проникнуты антивоенным пафосом, одновременно звучали профетические
мотивы иной тональности. Даже анемичный В. В. Розанов в книге
«Война и русское возрождение» заявил, что сила — это единственная
красота в мире. М. Волошин в 1915 г. предупреждал: «И тогда, как в эти
дни, война / захлебнется в пламени и в лаве, / будет спор о власти и о
праве, / будут умирать за знамена...» Близкий к футуристам поэт и
художник П. Филонов выпустил поэтические книги «Проповень о
проросли мировой», где представил апокалиптическую картину военных
ужасов, позднее дополненную соответствующим живописным рядом.
Среди них были полотна, названия которых говорят за себя:
«Германская война» (1914-1915 гг.), «Цветы мирового расцвета» (1915 г.),
«Перерождение интеллигента (перерождение человека)» (1914-1915 гг.).
Этическое и эстетическое отторжение от мировой бойни так или иначе
приобретало антисистемный, т. е. в конечном счете революционный
оттенок90. Эмоции начинали править Россией.
Скоро подобные интеллигентские интенции стали проникать даже в
офицерскую среду. К. И. Рябцев, офицер Генерального штаба,
отмеченный многими боевыми наградами участник Русско-японской войны,
выходец из семьи священника и даже бывший семинарист, фигура,
ставшая позднее весьма известной в связи с октябрьско-ноябрьскими
событиями 1917 г. в Москве, уже в конце января-начале февраля 1915 г.
писал жене по поводу своего представления к награждению
Георгиевским оружием: «Зачем эти награды, эта куча наград и притом
раздаваемых сверху... Не рано ли? Дали бы кончить дело (победоносно
завершить войну. — В. Б.)... Высокие штабы, по-моему, не имеют права на эти
самые награды, за которые в строю расплачиваются кровью...».
Довольно трудно представить подобные слова на устах немецкого офицера,
нелегко судить о том, настолько они были типичны для российского
офицерства, но подобное отношение Рябцева к кровопролитию
существенно сказалась на событиях революции. Тогда же, в феврале 1915 г., в
условиях, когда 10-ю армию, где он служил, едва не постигла участь
армии Самсонова, отнюдь не обойденный по службе капитан Рябцев
задавался вопросом: «Когда же кончится эта война?.. Какой сплошной
ужас, сплошное безумие». С горечью он констатировал: «Наше
управление было негодным»; «искусство у нас не ночевало»; «маньчжурские
операции нас ничему не научили»91.
К. И. Рябцев не был ни пацифистом, ни паникером92. Более того, он
относился к той немногой части деятельных офицеров, которые даже

2. Интеллигенция: идеалы или народ?
91
умели «общим натиском на старшее командование» добиваться его
активизации93. Но таким, как Рябцев, приходилось с горечью признавать,
что в военных неурядицах «виновата система», что «рыба гниет с
головы»94. И если подобные мнения оказались характерны для
офицерства отнюдь не в период крайних поражений, то можно себе
представить, что могло случиться при распространении их с помощью
интеллигенции в толщу народа в условиях тяжелых военных неудач.
Причина невероятного, казалось бы, успеха Ленина объяснима
только одним: Россия не выдержала тотальной войны, точнее, бездарности
руководства ею — в первую очередь на уровне сознания и психики
наиболее активной части общества. В этих условиях должны были
победить крайние интеллигентские идеи, оплодотворенные жаждой
социального насилия со стороны масс. Сама власть сделала невероятное.
Еще в 1911 г. В. О. Ключевский отмечал, что с помощью бюрократии
Россия европеизировалась в ущерб «проявлениям народной свободы».
«Средства западноевропейской культуры, попадая в руки немногих
тонких слоев общества», по его мнению, подготовляли народ «к бунту,
а не свободе». «Главная вина на бессмысленном управлении»95, —
заключал выдающийся историк. Но сказать только об этом мало: система
управления в России была неотделима от личности самодержца.
Во время войны общественность поначалу решила, что требовать
радикальных перемен — все равно что рвать руль потерявшего тормоза
автомобиля из рук плохого, даже безумного шофера. Шло время, это
представление сменилось убеждением другого рода: без верхушечного
переворота Россия выиграть войну не сможет. Так утвердилась мысль,
что для победы нужна революция96.
Разумеется, это по-своему было понято реакционерами. Правые не
уставали твердить, что в Земский и Городской союзы, а также военно-
промышленные комитеты ведут подрывную работу, что туда
устремляются «интеллигенция и жиды», уклоняющиеся от службы в армии97.
В этом была доля справедливости: партийное доктринерство привело к
тому, что общественные деятели действительно погрязли в
беспринципном политиканстве. Как результат в глазах черносотенцев возник
некий симбиоз чиновника и либерала, что породило, как они заявляли,
«политических недоносков» вроде Столыпина98. Но ни правых, ни тем
более черносотенцев власть не принимала всерьез, поскольку было
известно, что они малограмотны, малочисленны, разобщены, склонны к
истерии, опираются на откровенных подонков общества, а потому
больше дискредитируют власть, нежели помогают ей99. Как бы то ни было,
тонкий образованный слой российского общества оказался расколот и,
соответственно, взвинчен взаимными страхами и нетерпением. В
решающей степени в этом повинна интеллигенция: будучи лишена
возможности конструктивно влиять на власть, она получила шанс
развалить имперское социальное пространство.
Задним числом (в августе 1917 г.) лидер кадетов П. Н. Милюков в
записке для внутреннего пользования заявлял как о чем-то само собой
разумеющемся, что «твердое решение воспользоваться войной для...
переворота было принято нами вскоре после начала этой войны», более
того, утверждал, что в конце 1916 г. «ждать мы больше не могли, ибо

92
I. Пути погружения в хаос
знали, что в конце апреля или в начале мая наша армия должна была
перейти в наступление, результаты которого сразу в корне прекратили
бы всякие намеки на недовольство и вызвали бы в стране взрыв
патриотизма и ликования». Но тогда же он сказал и о своих «колебаниях на
производство переворота»100. Налицо типичное самообольщение
обычного для России «революционера поневоле». Готовить переворот на
языке либеральной интеллигенции означало всего лишь
соответствующую обработку общественного сознания, чем сам Милюков
действительно занялся весьма активно. Иного, впрочем, тогда и не требовалось.
Идеи действительно становятся движущей силой, когда они
овладевают массами. Но проникают они в массовое сознание вовсе не на
логическом, а на эмоциональном уровне, что вызывает извечный соблазн
провокаторства. И вот здесь самые стройные доктрины бессильно
пасуют перед самыми дикими предрассудками. Еще в марте 1915 г. в
Оренбургской губернии один крестьянин был привлечен к суду за
распространение в волостном правлении слухов о том, что Варшава была
продана русскими офицерами за 3 млн руб., и получил 3 месяца тюрьмы101.
В следующем году представления о «распродаже» российских окраин
стали массовыми. Одна из прокламаций 1916 г. — тоже вышедшая из
интеллигентской среды — уверяла, что Курляндия, Лифляндия и
Польша были попросту проданы за деньги немцам, а сам петроградский
градоначальник всего лишь несколько припозднился с продажей
Петрограда и даже Синода102. Интеллигентские доктринеры, запуская
подобные слухи, попросту рубили сук, на котором сидели. 19 декабря 1914 г.
крестьяне Старицкого уезда Тверской губернии доносили о
«прогерманских высказываниях» известного философа Е. В. де Роберти,
местного земца и члена ЦК кадетской партии, присовокупив к этому, что
еще в начале войне в его высказываниях звучала «какая-то ненависть к
России и вообще недоверчивость к русскому солдату». Как и следовало
ожидать, за доносом стоял хозяйственный конфликт, однако крестьяне,
учитывая «немецкую» фамилию барина, повернули его в
«патриотическое» русло103.
В феврале 1916 г. член Государственного совета Д. Д. Гримм в
докладе на заседании так называемой академической группы кадетов заявил:
«...Нет никаких сомнений в том, что война нами проиграна», а потому
теперь приходится «думать о мире вне и внутри России». При этом
гораздо сложнее последнее: в условиях, когда «хозяйство разорено,
промышленность остановилась, миллионам населения нечего есть»,
голодающий народ, «к которому прибавится после заключения мира
недовольный порядками солдат, будет волноваться против правительства»,
а потому «наступит стихийная революция», которая «не будет
разбирать правого и виноватого», а те, «которые кричат: "Долой немца-
Штюрмера!", скоро будут кричать "Долой Земский союз и
Государственную думу!"». К этому было добавлено, что теперь кадетам нужно
готовиться к тому, «чтобы стихийная революция не уничтожила вместе
с остатками старых порядков залога будущего процветания страны —
интеллигенции»104. Увы, эти предостережения безнадежно запоздали.
Как ни парадоксально, в подготовке Февральской революции
колоссальную роль сыграл фактор спонтанной аффектации интеллигенции.

3. Феномен «голого короля»
93
В провинции наблюдалось враждебное отношении не только
«нуждающегося населения», но и интеллигенции к оптовым торговцам хлебом и
местным «немцам». В Ржеве Тверской губернии погрома ожидали уже
летом 1915 г. — вслед за московскими беспорядками105.
В ноябре-декабре 1916 г. думские речи либерала П. Н. Милюкова,
заставлявшие всерьез задуматься о «глупости» и предательстве» в
верхах, и монархиста В. М. Пуришкевича, заговорившего о «немецкой
партии», обосновавшейся не только в российских банках, но и возле
царского трона, не могли не создать впечатления о тотальной чуждости
правящих верхов народу106. И в это, независимо от намерений, внесли
свою лепту и левые, и правые представители интеллигенции107.
По селам ходила прокламация, в которой Николай II именовался
«ограниченным, слабохарактерным человеком», «балалайкой, на
которой будут играть придворные шептуны». Автор пугал тем, что Гришка
Распутин затевает дворцовый переворот: «Царя Николая по шапке за
слабоумие», а на его место посадит «в качестве регента при малолетнем
Алексее царицу Александру — немку». Любопытно, что при этом
Распутину приписывалось намерение «занять при ней место Бирона при
Анне»108. Похоже, что сочинял этот документ озлобленный
интеллигентный неудачник, живущий по принципу: «Чем хуже — тем лучше».
Такие «люди подполья» ждали своего часа.
Февраль был подготовлен моральным неприятием существующей
власти, инициированным интеллигенцией. При этом техническую
подготовку восстания никто не проводил — заняться этим было некому, да
и было это необязательно. Самодержавие могло рухнуть само по себе
при совершенно определенном условии — нравственной изоляции от
тех, о благе которых оно взялось заботиться. Но столь же естественно и
то, что после его падения интеллигенты-революционеры почувствовали
себя в растерянности — среди швейцарских эмигрантов только Ленин
был готов возвратиться в Россию любой ценой и как можно скорее109.
Итак, к 1917 г. оппозиционная идеология схематизировалась до
вопроса об отношении к войне. Либералы полагали, что войну следует
вести до победного конца ради будущих реформ, социалисты,
напротив, полагали, что войну нужно, так или иначе, прекратить, надеясь на
спасительную роль интернациональных усилий по тотальному
переустройству мира. Но среди социалистов не было и не могло быть
единства: одни, подобно либералам, настаивали на войне до победного конца;
другие надеялись на возвращение к status quo ante в расчете на
будущую солидарность остывших от братоубийства народов; третьи по-
прежнему грезили о поражении собственных «империалистических»
правительств и мировой революции пролетариата. Все они оставались
утопистами, ибо мир двигался по иным законам.
3. Феномен «голого короля»
Главный вопрос всякой революции — вопрос о власти, считал
Ленин. Отнюдь не будучи одержим жаждой личного самоутверждения,
он, возможно, сам того не сознавая, исходил из российской
авторитарной традиции. Архаичнейшее представление о том, что только власть

94
I. Пути погружения в хаос
окончательно решает все людские, в том числе и личные, проблемы, и
было реальным двигателем российского революционаризма (за
исключением малочисленных анархистов), ибо он был всего лишь крайним
выражением деспотичной самонадеянности властного реформаторства.
Природа любой власти — российской в особенности — такова, что она
до бесконечности способна воспроизводить подобного рода иллюзии.
Попытки разобраться в причинах самоубийственного поведения
последнего русского самодержца предпринимались и в прошлом1, не
прекращаются они и сегодня2. Отличительной чертой практически всех
этих — весьма разножанровых и разношерстных работ — является то,
что и власти, и ее ниспровергателям приписывается слишком много
логики, причем нет убедительных свидетельств того, что те и другие
руководствовались в жизни именно теми рациональными установками,
которые усматриваются в их действиях задним числом. Ведь так можно
договориться и до того, что даже в известной «министерской чехарде»
просматривается искусство самодержца по поддержанию
сбалансированности системы, хотя на деле, допуская в принципе подобное,
следовало бы констатировать: как только российская власть начинает столь
явственно работать на самосохранение, она обречена. Именно в это
время она слепнет, утрачивая представление о реалиях и собственных
возможностях, что для нее категорически противопоказано.
Власть — по крайней мере российская — всегда примитивна,
боязлива и самонадеянна одновременно. Разумеется, со стороны это может
смотреться по-другому. В этом не только «тайна» и условие ее
существования, но и залог самоопрокидывания в критические моменты.
Любая государственность, включая самую демократичную,
организационно совершенную и исходящую из самых высоких побуждений, на
деле таит в себе парадигму властвования, восходящую к
доисторическим временам. То, что власть-подчинение коренится уже во
внутривидовом половом разделении, понимали и основоположники марксизма,
тем не менее надеявшиеся упразднить и эту «несправедливость» с
помощью примитивного рычага «классовой борьбы».
Патерналистская государственность имперского типа порождает
наибольшие обольщения относительно соединения справедливости и
организационного совершенства. На деле они не стоят и ломаного гроша.
Традиционная российская политическая культура предполагала, что
всякий государственный деятель помимо всего должен был быть
царедворцем — только это качество гарантировало ему успех, даже
независимо от направленности деятельности. Попросту говоря, ему важно
было увлечь своими идеями (или отсутствием их) царскую чету и при
этом не потревожить придворных. Понятно, что для упрочения своего
положения при самодержавной власти важнее всего было добиться
личного расположения не только монарха, но и двора. Эта задача была
настолько не простой, что могла поглотить все силы сановников, что в
полной мере обнаружилось при последнем императоре.
В данном случае, дабы раньше времени не утяжелять работу
теоретизированием, уместно ограничиться несколькими замечаниями.
Любое усложнение социальной структуры — а оно является исторически
необратимым — требует активизации механизма принятия властных

3. Феномен «голого короля»
95
решений. Самодержавию это было бы по силам, обладай властитель
теми сверхъестественными возможностями, периодического
подтверждения которых обычно от него ждут. «В монархе российском
соединяются все власти: наше правление есть отеческое, патриархальное, —
писал H. М. Карамзин. — Отец семейства судит и наказывает без
протокола, — так и монарх в иных случаях должен необходимо
действовать по единой совести»3. Такова была идеальная посылка. На деле
получалось нечто нелепое. «У нас выработалась низшая форма
государства, вотчина, — заметил много позже другой выдающийся
историк, В. О. Ключевский. — Это, собственно, и не форма, а суррогат
государства»4. При естественном усложнении общественной жизни
события возлагали на отца-самодержца поистине непосильную ношу:
любое властное начинание, кроме самодурского, должно было быть
тщательно просчитано. В действительности происходило
противоположное — ни Николай II, ни тем более его супруга не владели
«техникой царского ремесла», считая это излишним5. «Государь и
императрица погрязли в мистицизме, — уверял в 1907 г. С. Ю. Витте, — до сих пор
занимаются спиритизмом и применяют даже к суждению о политике
какие-то религиозно-мистические методы, веря в чудеса, в
Божественное предопределение, в таинственное предназначение тех или иных
лиц и имен совершить какие-то дела, основать гармонию душ»6.
Получалось, что верхам в таких условиях было проще и соблазнительнее
«подморозить Россию», а не мобилизовывать и вдохновлять народ на
инновационный порыв. А между тем императив реформаторства
жестко определялся факторами геостратегического порядка.
Ситуация была крайне сложной. Последний российский император
был вовсе не столь фатально несчастлив, как ему самому казалось. Данной
ему властью он более или менее успешно мог бы решить стоящие перед
державой проблемы. Патерналистские системы являются необыкновенно
гибкими — главным образом за счет того, что могут до бесконечности под-
питываться людскими надеждами. Для того чтобы использовать их,
требовались вера, волевое усилие и умение говорить с народом на его языке.
В отличие от интеллигенции у самодержавия был в этом отношении
громадный исторический задел, важно было его не растерять. Для
последнего требовались поистине чудеса некомпетентности и безволия.
Любопытно, что 3. Фрейд буквально сразу после воцарения
Николая II заподозрил в нем невроз навязчивых состояний с выраженной
тягой к совершенству при характерной нерешительности. Возможно,
столь категоричное утверждение было связано не только с
самоуверенностью юного психоаналитика, но и с ходульным образом «русского»
на Западе и деформированном представлении о русской культуре.
Иначе вряд ли Фрейд стал высказывать надежду на то, что он мог бы
пользовать российского императора, и это помогло бы предотвратить
европейскую войну7. Как бы то ни было, Николай II казался (и таковым
оказался на самом деле) существом весьма уязвимым — психически он
напоминал русского интеллигента (хотя совершенно не умел говорить
на языке последнего). Но пока слабости царя угадывались лишь
проницательными людьми, удаленными от российской властной ауры,
российской власти ничто не угрожало.

96
I. Пути погружения в хаос
Разумеется, ни «Ходынка», ни «Кровавое воскресенье», ни
революция 1905-1907 гг. не поколебали самодержавия в глазах простых людей
как принципа властвования, хотя некоторые говаривали: «С Ходынки
началось, ходынкой и кончится». Примечательно другое: после ходын-
ской трагедии император не смог сделать правильного в глазах
общественности хода: следовало бы, дабы привлечь симпатии образованного
общества, объявить траур, а не продолжать торжества коронации на
балу. В начале событий 9 января, в свою очередь, можно было бы
воспроизвести стандартную ситуацию единения царя с народом: самодержцу
появиться на «красном крыльце» и пообещать наказать «бояр». Увы,
император неадекватно реагировал на действия низов. Акты
бунтарского верноподданничества он принимал за антигосударственную
смуту, относя их на счет злокозненности «жидов и социалистов»,
«патриотическое» хулиганство и еврейские погромы — за естественное, пусть
малопривлекательное выражение преданности и патриотизма.
Нельзя забывать и о том, что российское ученое монашество
традиционно не жаловало потомков Петра I, упразднившего патриаршество.
В 1913 г., в ходе празднования 300-летия Романовых, царь весьма
неудачно посетил Сергиеву лавру — выслушал краткий молебен, наскоро
закусил и поспешно удалился, «потеряв» члена свиты московского
митрополита Макария. Императрица чувствовала себя неважно и потому
осталась отдыхать на вокзале, больного цесаревича повсюду носили на
руках. Кроме того, монахов и богомольцев раздражало обилие чинов
охранки. Заговорили о том, что царица, будучи немкой, не желает
оказать почтения православным святыням, не уважает церковных
иерархов, а наследника и вовсе «ноги не держат»8. Такие мнения
просачивались в народ.
Сама по себе череда канонизаций, призванная, по-видимому,
усилить слабеющую ауру сакральности вокруг высшей власти, создавала
достаточно сложную, в общем, непредсказуемую психоментальную
ситуацию вокруг трона. Издавна христианская церковь (и не только
православная) крайне осторожно относилась к местночтимым «народным»
святым и локальным чудесам, полагая, что они плодят суеверия.
Николай II, постоянно настаивая на сомнительных в глазах иерархов
канонизациях, вольно или невольно расширял «пространство чудес». Это
означало, что в замутненном народном сознании рядом с вековым
предрассудком могла поселиться новейшая политическая утопия.
Все более заметной чертой власти при Николае II стала словно
разлитая вокруг ее обреченность. Поначалу это улавливали немногие. В
великокняжеском окружении считали, что виной всему династический
надлом: император и его младший брат «были воспитаны Марией
Федоровной и Александром III в таком подчинении родителям и были так
изолированы от влияния жизни, что вышли бесхарактерными,
безвольными людьми, легко поддающимися чужому влиянию». Очевидно,
сознавая свою слабость, император намеренно отдалялся от
родственников, не раз упрашивавших его даровать конституцию9. Исключение
составляла мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна, натура
энергичная и волевая, но и здесь не обошлось без недоразумений. По-
видимому, сыграло свою роль поистине роковое стечение обстоятельств:

3. Феномен «голого короля»
97
пылкая любовь к императрице, парализовавшая или даже
подменившая собой сыновнюю привязанность, исподволь поставила Николая в
положение венценосного подкаблучника; внутреннее недовольство его,
как самодержца по должности, этой противоестественной для
патерналистской России ролью выработало в нем особую манеру общения
с приближенными. Определяющей константой поведения императора
стало своего рода неуверенное упрямство10, трансформировавшееся в
общую нерешительность и непоследовательность всего властного
начала — это могло поставить в тупик даже самых энергичных и ловких
министров. Но император, как подмечали почти все, «старался»11.
Стараться быть самодержцем — безнадежное занятие. Перефразируя
известное высказывание, можно сказать: правителями не становятся,
ими рождаются; любая имитация рано или поздно откроется. Правитель-
«имитатор» не способен вести себя как «король-чудотворец»12. А люди,
между прочим, непременно будут требовать от власти «чуда».
От правителя в России всегда ждали слишком многого. А потому
бессилие власти вызывало в обществе поистине иррациональное
смятение. «Наши сограждане... совершенно растерялись, — писал в начале
XX в. экс-народник, а теперь монархист Л. А. Тихомиров. — В ужасе
они не знают, где искать спасения. Обычная жизнь человека в
нормальное время со всех сторон окружена ясными рамками политических и
социальных учреждений, охранена законом и властью. Теперь же все
кругом рассыпается...». Тихомиров преувеличивал — это было
преувеличение интеллигента, отражавшее свой собственный, однако
социально заразительный, а потому крайне опасный испуг перед будущим. Он
был прав в другом: «...Когда человека охватывает безумный страх перед
жизнью, все его нравственные устои неизбежно расшатываются. Все
соблазны низости, корысти, злобы, эгоизма усиливаются в десять и
сотню раз, а спасительная нравственная сила сопротивления во
столько же раз ослабляется в душе»13. И такое состояние социальной среды
нагнеталось неуверенными, а потому предстающими в глазах
приближенных нелепыми шагами последнего российского императора.
Самое заметное из последних перед отречением деяний самодержца
стало поистине роковым для России. Самодержец, безусловно, любил
свой народ. Один из способнейших царских министров, В. Н.
Коковцов, вспоминал: «Посещения немногих мест империи ...привели
Государя к мысли, что Россия ...являет признаки бесспорной нищеты...и
корень зла кроется в народном пьянстве». Но даже в связи с этим никаких
указаний «насчет сокращения пьянства» министр финансов от него не
получал вплоть до начала войны14. Царь и здесь колебался, решившись
на запрет продажи спиртного поначалу только на период
мобилизации — возможно, его настораживал печальный опыт Бориса Годунова,
также пытавшегося ограничить производство алкоголя. По некоторым
сведениям, в начале сентября 1914 г. в ответ на ходатайство
председателя Общества трезвенников великого князя Константина
Константиновича Николай II все же заявил: «Я уже предрешил навсегда воспретить
в России казенную продажу водки»15. На деле лишь 13 октября, после
принятия Советом министров Положения о воспрещении продажи
крепких напитков по ходатайствам сельских и волостных обществ, зем-

98
I. Пути погружения в хаос
ских собраний и городских дум, «сухой закон» (на деле имевший
множество лазеек) получил монаршее одобрение.
Дело, разумеется, не только в природной нерешительности
самодержца. Со временем организационные основы самодержавия стали
словно подтачиваться изнутри. С 19 октября 1905 г. в системе
государственного управления появился особый пост председателя Совета
министров. Если ранее высшие государственные сановники заседали
только под председательством императора, то теперь их могли
самолично собирать такие неординарные личности, как С. Ю. Витте и
П. А. Столыпин (правом прямого доклада царю по положению о
статусе Совета министров 1910 г. пользовались только министр
иностранных дел и силовые министры). Ясно, что и тот, и другой, а позднее их
любые «сильные» восприемники могли невольно заслонить собой
фигуру самодержца (на деле в глазах народа дистанция между Государем
и исполнителем — пусть высшим — его воли оставалась непомерно
велика). Как бы то ни было, но нарушение ставшего традиционным со
времен Петра I принципа замыкания всех нитей управления на
самодержце смертельно напугало царя. Министры как бы получили право
корпоративно «бунтовать» в случае его неудачных предложений и
конкретных шагов. Действительно, в августе 1915 г. они высказали свое
неодобрение акту смещения царем с поста Верховного
главнокомандующего великого князя Николая Николаевича16, человека весьма
популярного в армии17. Не только министрам, но и широкой
общественности было ясно, что на этом посту Николай II скомпрометирует не
только себя, но и самодержавный принцип. Пыталась отговорить
императора даже мать18. Увы, все было бесполезно.
В кризисные периоды существования империи особое значение
приобретает вопрос о взаимоотношениях самодержца и бюрократии. В
принципе решающее значение здесь имеет только один фактор: преданность
короне должна оптимальным образом трансформироваться в
управленческую эффективность, которая может быть обеспечена личной
активностью и профессионализмом. Формально с начала XX в. во всех
слоях высшей бюрократии прогрессировала демократизация и
профессионализация: уменьшилось число потомственных дворян и
владельцев недвижимостью, ослабли позиции поместного дворянства,
увеличилось число лиц с высшим образованием. Но при этом заметно
выросла прослойка лиц с придворными званиями. Если отметить, что
заметного омоложения высшей бюрократии не произошло, то можно
допустить, что людей уровня и склада Витте и Столыпина отнюдь не
прибавилось19. Более того, можно предположить, что сложился тот
самый бюрократический слой, который был больше озабочен своим
собственным положением, нежели судьбами страны. «Министерская
чехарда» могла лишь способствовать развитию ее паразитарных качеств.
Любую имперски-патерналистскую систему можно представить как
особого рода информационное пространство: оно «нормально»
работает только при условии постоянной сакрализующей «подпитки»
властного начала. Можно связать это с проблемой консервации известного
рода «устоев», а можно и с вопросом об эффективности
соответствующей пропаганды. В любом случае появление информационных «пу-

3. Феномен «голого короля»
99
стот» для архаичной системы смертельно опасно: вакуум почти
автоматически заполняется всевозможными слухами; интенсивность этого
процесса, вероятно, прямо пропорциональна ощущению кризисности
ситуации; степень вульгаризации информационной среды зависит от
ощущения «противоестественности» происходящего наверху.
* * *
Современное «сострадающее» обществоведение упорно ищет черты,
обеляющие Николая II. При этом забывают, что те черты личности,
которые привлекательны сегодня применительно к частному лицу, в
тогдашней обстановке у повелителя )ζ суши могли отталкивать. Царь
действительно мог быть скромен, ровен и трудолюбив. Но кто доказал,
что простой народ жаждал видеть в «помазаннике Божьем» именно эти
качества? Император отличался ровным характером и даже своего рода
«интеллигентностью». Но почему народная молва упорно
противопоставляла ему в качестве положительного примера его дядю — Николая
Николаевича, носителя совершенно противоположных начал? Может
быть, Николай II все же пытался исправно нести тяготы своей
профессии? Да, он «старался». Но из исследования британского историка
Д. Ливена, человека вовсе не из социалистов, видно, что на
необходимые в тогдашних условиях «по должности» предельные усилия он был
физически, умственно и духовно не способен20. В этом его личная
драма, но она же обернулась трагедией страны. Народ платит не только за
глупости, но и за слабости королей.
Шаг за шагом император становился заложником общего ложного
представления о существе и особенностях российского властвования.
В образованном обществе ситуация понималась в рамках расхожей
стихотворной формулы: «В России только две напасти: внизу власть
тьмы, вверху — тьма власти». С. Ю. Витте в своих ядовитейших
мемуарах утверждал, что «государь за всю свою жизнь... не открыл ни одной
страницы русских законов...»21 Соответствовало это действительности
или нет, но император, несомненно, настроен был править по обычаю.
Это вовсе не предполагало стремления ко все большей концентрации
власти в его руках, но зато порождало в нем — человеке слабом —
особую форму тихого сопротивления всему тому, что, как ему казалось,
мешало придерживаться традиции. Именно из-за такого поведения он
и подозревался сановниками то ли в неискренности, то ли
человеческом безразличии. Последнее и приводило к тому, что вопреки реалиям
создалась ситуация «слабый властитель — недовольная масса». Все
остальное теряло свое значение.
Абсолютная власть — а народ понимал самодержавие только так — в
силу архаичности своей природы могла успешно репродуцировать себя
двумя древнейшими способами — мудрым правлением, ощутимым
через рост всеобщего достатка; умением победить врага в войне. Первый
способ в связи с социальным напряжением в крестьянстве
автоматически оказывался под вопросом. Второй после поражения в Русско-
японской войне становился рискованным: теперь требовалась
настоящая магия быстрой военной победы, что было практически
невозможно. И общественность, и бюрократия инстинктивно ощущали крайнюю

100
I. Пути погружения в хаос
опасность ситуации. Император тем не менее с упрямством
усидчивого, но бесталанного школьника, взявшегося переломить злую судьбу,
настоял на том, чтобы встать во главе терпящей поражение армии.
Самодержец должен уметь избегать ответственности за те или иные
неудачи — на сей случай на Руси издавна держали «мальчиков для
битья». Кое-что делалось в этом направлении и теперь: в июне 1915 г. был
смещен военный министр Сухомлинов, в мае следующего года он даже
оказался в Петропавловской крепости. Но самому императору
следовало всеми силами избегать личной ответственности за какую бы то ни
было неудачу. Николай II, напротив, словно решил взвалить на свои
слабые плечи весь груз провалов власти вместо того, чтобы
поддерживать иллюзию самодержавного правления, отстранясь от ее рычагов22.
Получается, что последний император, отчаянно цеплявшийся за
самодержавный принцип, не понимал его скрытой природы — она не
зависела от институционных реалий управления, ибо в глазах народа он
всегда мог сделать вид, что все доброе в империи исходит единственно
от него. Хуже того, он пытался заслонить собственной персоной
традиционную в России неавторитетность начальства. В эпоху
невиданного усиления бюрократии попытка спасти ее, жертвуя сакральностью
образа самодержца, была равносильна политическому самоубийству.
Впрочем, император и в этом случае мог бы до определенной степени
исправить положение, обладай он замашками диктатора. Однако
Николай панически боялся подозрений в деспотизме. Здесь император
поступал как «демократ». А между тем в массовом сознании
«настоящая» (абсолютная) власть зиждется не столько на соблюдении правил
игры, определяемых законами, сколько на умении оправданно
жертвовать ими в угоду «справедливости». Последний император никогда не
решался переступать через те законы, которые были приняты до его
правления — точнее, те, на которых лежала печать одобрения его отца.
Резолюции типа: «Конечно, это неприятно, но надо поступать по
закону», — были обычны для него23. Возможно, такова особенность
поведения обреченных «самодержцев», путающихся в законах и традициях,
но народ молчаливо готов был одобрить совсем иную практику
действий власти. Правитель должен быть внутренне готов к этому.
России всегда приходилось догонять; управленческие функции
вынужденно упрощались порой до диктата. Чтобы последний не
представал утвердившейся человеконенавистнической деспотией, власть
периодически отступала в тень кажущегося бездействия. «Царя-тирана»
сменял «император-либерал». Жестко-рациональное начало
властвования при этом как бы выдавалось за магию отстраненного
всемогущества; людям давалась передышка, необходимая для того, чтобы они не
разуверились во власти. В любом случае в России самодержец не имел
права долго задерживаться на том пространстве власти, где его
промахи были видны всем. И хотя такое случалось не раз, последний
император оказался настоящим рекордсменом по этой части.
До его воцарения даже рабочие каждый раз прерывали
социалистических агитаторов, когда те пытались обличать монарха.
Революционеры могли сколько угодно ругать администрацию, полицию, попов, но
нельзя было задевать ни царя, ни Бога24. В 1905 г. среди крестьян стали

3. Феномен «голого короля»
101
появляться не случайно изготовленные революционерами «царские»
манифесты о «свободе», т. е. дозволении забрать господское добро25.
И все же уже в годы первой русской революции появилась и, вероятно,
нашла определенный отклик песня «Царь наш с виду жидок», в основе
которой, по мнению специалистов, лежала сатирическая песня
декабристов «Царь наш немец прусский»26. Образу императора,
считавшегося человеком военным, такие сравнения особенно вредили27. Не
случайно именно после поражений в Русско-японской войне некоторые
крестьяне стали поносить Николая II площадной бранью28. С 1907 г.
отдельные крестьяне все чаще спьяну именовали царя «собакой»,
«душегубом», «извергом», «живодером», умеющим только «кровь нашу
пить да шкуру лупить». Более того, раздавались призывы физически
уничтожить не только самого царя, но и «весь царствующий дом»,
причем это делалось вовсе не под влиянием внешней агитации29. Феномен
«непригожих» речей известен издавна. Ясно, что амбивалентно
воспринимаемая сакральная фигура может и даже должна стать в
определенные моменты объектом релаксирующих выплесков дурных
эмоций30. В данном же случае, похоже, в восприятии царя произошел
невиданный ранее качественный сдвиг: слишком многие в принципе
перестали его бояться и уважать, в их глазах он перестал воплощать
идею справедливого властвования.
Иногда исследователи связывают этот процесс с изменением образа
царя в глазах как образованного общества, так и народа31. Николай II
заметно проигрывал на фоне отца и особенно деда: Александр II на
редкость гармонично воплощал в себе несовместимые, казалось, начала
европейской просвещенности и восточного деспотизма, Александр III
умел хотя бы казаться твердым и удачливым во внешней политике.
Последний Романов не обладал ни одним из этих качеств, фигура его
выглядела странновато: с одной стороны, это любитель автомобилей, с
другой — солдат-труженик и смиренный богомолец. Строго говоря,
традиционалистской российской психоэмоциональности куда больше
соответствовал бы «необузданный» монарх. Конечно, набожность
царя, получившая официальное воплощение в нескончаемой череде
канонизаций святых, давала кое-какой пропагандистский эффект в
глазах простонародья. Но она же еще больше отталкивала от императора
представителей европеизированной и равнодушной к религии
интеллигенции. Кстати, даже по вопросу о судьбе столь почитаемого им
православия самодержец и глава церкви так и не определился: в 1907 г. он
отказался от созыва Поместного Собора, а позднее — и от
реформирования системы церковного управления вообще из опасений, что
нововведения, которым он в принципе сочувствовал, могут подхлестнуть
смуту32. Высшее духовенство императора не любило.
В любом случае язык власти становился непонятен; фигура
самодержца перестала внушать трепет и смирение. Николай II так никогда
и не смог заручиться поддержкой тех сил, которые надеялись на
модернизацию России, не теряя при этом уважения консерваторов. Идея
непротивленчества (оно же социальное согласие) в России могла
исходить только от внутренне уверенной в себе и сильной власти. Этого уже
не было. «23 года его водили за нос все, кому было угодно...», — так от-

102
I. Пути погружения в хаос
зывались об императоре либеральные обыватели, убежденные, что
согласись он на реформы — мог бы «прославить себя в истории на вечные
времена»33. Как ни странно, ему следовало отступить в тень.
Существует еще одно — простое и вместе с тем убедительное —
объяснение механики падения авторитета власти. В годы войны,
приобретавшей тотальный характер, неопределенность в вопросе разделения
функций военной и гражданской администрации, усиленная
активизацией специальных межведомственно-общественных Особых
совещаний (по обороне, топливу, перевозкам, продовольствию), не говоря уже
о деятельности различных гражданско-сословных организаций вроде
Союза земств и городов, создали подобие двоевластия, а затем и
многовластия в управлении страной (послефевральские страхи двоевластия
в значительной степени навеяны именно этим). А поскольку все это
сопровождалось непременными склоками между управленческими
кланами, растущим противостоянием «бюрократии» и «общественности»
(в ходе которого последней невольно приходилось выставлять себя
самой патриотичной силой), т. е. явлениями, которые император ни
личной волевой непреклонностью, ни имитацией вездесущности подавить
не мог, тень гибели Отечества стала ложиться на фигуру самодержца34.
В конечном счете это стало заметно и массам. «Царь дурак, сукин сын», —
заявляла в январе 1915 г. орловская крестьянка Е. И. Козелкова,
обидевшаяся несправедливым распределением пособий для семей
мобилизованных35. В июне один солдат писал в Пензенскую губернию: «...А не
лучше ли заставить воевать того самого Николашку, чтобы даром наша
кровь не пропадала, которую он до сих пор пил...»36 В июне того же года
некий приказчик из лавки заявлял, что царь глуп, «как корова», и этим
пользуются евреи и немцы. Сравнивали его и с глупым теленком.
Слова о «предательском» и «шпионском» окружении царя повторялись во
всех слоях общества — в армии и тылу37.
По некоторым данным, в 1914 — середине 1915 г. Николай II чаще
всего обвинялся крестьянами в плохой подготовке к войне и неумении
вести ее. Его сравнивали то с плохой деревенской бабой, то с
нерадивым крестьянином, со временем к этому добавились обвинения в
вовлечении страны в ненужную войну. Появились и суждения о
вырождении династии38. Хотя трудно сказать, насколько подобные
эмоциональные выплески соответствовали осознанному росту общественного
недовольства, не приходится сомневаться, что образ самодержца в
массе традиционалистского большинства населения тускнел.
И тем не менее имидж власти в глазах общества мог оставаться
терпимым до появления у ступеней трона «святого черта» — самозваного
«старца» Григория Распутина. Как ни парадоксально, с помощью этого
«человека из низов» самодержавие по невольной подсказке царицы как
раз и хотело преодолеть растущее отчуждение от народа39. Произошло
противоположное. «Инстинкт власти» на сей раз не сработал.
Есть основания полагать, что в сознании образованного общества
ощущение того, что российская государственность в целом катится в
пропасть, стало оформляться уже в относительно спокойные
межреволюционные годы. Известный историк — а нельзя сбрасывать со
счетов того, что люди данной профессии не лишены определенной инту-

3. Феномен «голого короля»
103
иции — А. Н. Савин, человек довольно аполитичный, записывал в
первой половине 1914 г. в своем дневнике, «что положение
становится неустойчивым и что смута идет гораздо больше справа, чем слева».
Более того, он писал о «позорной яме», в которую «мы (он не отделял
себя ни от общества, ни от государственности. — В. Б.) скатились»,
добавляя, что «становится так нестерпимо душно, что даже очень
робкие люди начинают желать свежего, грозного ветра, громких раскатов
возмездия насильникам», и что «даже умеренные люди начинают
бояться "обвала"»40.
Самое примечательное, что Распутин, как и его предшественники по
части облегчения участи династии, был, вопреки приписываемым ему
чудесам, существом вполне заурядным, неумело косящим под издавна
широко почитаемых на Руси народных целителей, прорицателей,
юродивых, старцев — всех сразу. Даже по части секса, вопреки молве,
соответственно реагирующей на его распространенную в Сибири фамилию,
он был не столь разнуздан: как правило, пользовался услугами
случайных дешевых проституток, но никак не великосветских дам. 29 июня на
родине Распутина в селе Покровском средь бела дня на «старца» было
совершено покушение. Крестьянка X. Гусева, былая его
почитательница, ставшая позднее последовательницей не менее скандально
известного Илиодора, да к тому же больная сифилисом, вспорола ему живот.
Казалось, вульгарность происшедшего должна была заставить царскую
чету призадуматься. Ничего подобного: в то время когда многие
ликовали, в адрес семьи Распутина и его самого последовал поток
высочайших телеграмм. Поторопились на телеграф и некоторые сановники41.
После «чудесного избавления» императрица еще более сблизилась с
Распутиным. Людям высокой культуры становилось противно.
Впрочем, несмотря ни на что, война все же могла сплотить общество
вокруг фигуры самодержца. Субъективно для этого были все
основания: Александра Федоровна искренне недолюбливала Вильгельма;
вдовствующая императрица с началом войны прямо-таки
возненавидела германцев, именуя их «варварами и дикарями», внушающими «ужас
и отвращение»42. И тем не менее именно в годы войны совершенно
чуждой для системы стала в первую очередь царская чета, что таило в себе
специфическую опасность. Издавна на Руси в глазах народа «матушка»
как бы компенсировала своим участием излишне прямолинейную
репрессивность царственного «батюшки»43. Императрица менее всего
оказалась способна на эту роль44. Ее постоянно подозревали в
неискренности. Парадоксально, но даже в ее пылкий антигерманизм решительно
никто не хотел верить. Впрочем, стоит ли удивляться: она пресекла всякие
неформальные изъявления верноподданства, категорически запретив, в
частности, своим дочерям разговаривать с дамами и девицами из высшего
света во время совместной работы по подготовке перевязочного
материала для раненых45. Хуже того, она ухитрилась едва ли не демонстративно
подменить традиционную систему обратной связи, приобретающую
особое значение в критических обстоятельствах, фигурой Распутина,
имевшего в низах репутацию то ли конокрада, то ли хлыстовца.
В принципе следовало любым способом добиться воссоздания
морального единства власти и народа. С началом войны этот последний

104
I. Пути погружения в хаос
шанс не был использован. И дело было уже вовсе не в устоявшемся
дурном имидже «старца». Отныне те же факторы, которые в иных
условиях могли бы поддержать самодержавие, стали работать против него.
Императрицу ненавидели, ей готовы были приписать заговор против
собственного супруга (такое в России случалось, но в данной ситуации
это было чистейшим вздором). Ходили по рукам подложные письма
императрицы «дорогому Григорию» — естественно, интимного
свойства. Во время войны власть должна особенно заботится о своем
имидже. Происходило противоположное. На месте низкорослого и
неуверенного Николая II чаще всего хотели видеть его дядю — великого князя
Николая Николаевича46 — высокорослого и известного своей
крутостью, как казалось, пострадавшего от «дурной» власти47. Увы, сложилось
такое положение, когда само окружение начинало работать против
образа императора.
Все это — отражение того очевидного факта, что император, не
обладавший ни волей, ни инстинктом власти, стал казаться «лишней»
фигурой для державы. Патерналистская власть перестала привлекать,
а это должно быть ей органически присуще. Но она же не научилась
внушать трепет, что было необходимо для временного удержания ее в
качестве деспотии.
Обычно подобных объяснений развала могущественной империи не
понимают и не принимают. Обратимся поэтому к свидетельству
непривычному, неожиданному и по-своему впечатляющему. Известно, что
Ф. И. Шаляпин, поистине народный певец, уподоблял совершенство
мироздания грандиозному спектаклю, успех которого зависел от
самоотдачи всех — от статистов до «короля» — при условии, что первые
соглашаются играть роль царственного окружения, если венценосная
персона, со своей стороны, не допускает фальши. «Надо уметь играть
царя, — писал Шаляпин. — ...Шекспировского размаха его роль... Нужна
какая-то особенная наружность... Если же природа сделала меня, царя,
человеком маленького роста... я должен найти тон, создать себе
атмосферу — именно такую, в которой я, маленький и горбатый, производил
бы такое же впечатление, как произвел бы большой и величественный
царь. Надо, чтобы каждый раз, когда я делаю жест перед моим народом,
из его груди вырывался возглас на все мое царство». Если это не
удалось — провал: «Горит империя»48.
Лучше не объяснишь. В сфере психоэмоциональной величие
империи держится на гипнотизирующей адекватности царственных жестов
и поступков каждому мигу народного бытия. Венценосному актеру — а
власть — это всегда магия лицедейства — не сумевшему справиться с
ролью, лучше вовремя уйти в тень, дабы не провалить все действо.
Низкорослый Николай II, напротив, словно намеренно хотел остаться
«маленьким» и при этом лез на авансцену, т. е. делал все, чтобы умалить
монархию даже в глазах тех, кто принимал ее как безусловный
принцип49. По иронии судьбы (если это не «намек Клио») крушение
династии Романовых, как и Бурбонов, последовало после празднования ее
трехсотлетия в 1913 г.
Вступление империи в большую войну требовало не только
видимости, но и организационного сплочения всех сил вокруг единого органи-

3. Феномен «голого короля»
105
зационного центра, освященного фигурой самого самодержца.
Николаю II предстояло «вырасти» в глазах и общества, и народа. А между
тем в обществе считали, что «ни по своей натуре, ни по характеру, ни по
наклонностям, ни даже по внешней манере он совершенно не подходил
к той диктаторской роли, которую должен был играть Русский Монарх
во время войны»50. Либералы поддерживали власть с нескрываемой
оговоркой — реформы после войны. В возвышении авторитета высшей
власти они не могли быть искренне заинтересованы, ибо им важно
было показать, что именно они обеспечили победу. В консолидации их
усилий столь ясно просматривался корыстный расчет, что это не могло
не насторожить власть.
30 июля 1914 г. был созван съезд представителей земств, избравший
председателем главного комитета (главноуполномоченным)
Всероссийского земского союза помощи раненым (ВЗС) кн. Г. Е. Львова,
имевшего опыт подобной работы в годы Русско-японской войны. Буквально
на следующий день был образован думский комитет помощи раненым,
который возглавил М. В. Родзянко. Хотя земцы определенно
рассчитывали, что именно они станут объединяющим общественным центром,
городские самоуправления провели 8-9 августа учредительный съезд
Всероссийского союза городов (ВСГ). Важнейшей стороной
деятельности всех трех организаций являлась организация помощи раненым,
создание санитарных поездов и госпиталей, а позднее — помощь
беженцам и борьба с эпидемиями. Кроме того, ВСГ создал специальный
комитет «Война и культура», призванный обеспечить пропагандистское
обеспечение «целей войны». Но с самого начала либеральные
политики решили использовать созданные организации для укрепления своих
собственных позиций в предстоящих торгах с правительством.
Понятно, что сразу же возникли внутриполитические трения внутри союзов:
в руководстве ВЗС возобладали октябристы, в ВГС уже в сентябре
развернулась борьба между октябристами и кадетами. Это было тут же
замечено правительством и правыми политиками51. Все это происходило
на глазах у широкой «непартийной» общественности.
* * *
С началом военных действий в обществе принялись обсуждать
стратегические просчеты командования52. И хотя пропаганда делала из
Николая Николаевича едва ли не Суворова, общих сомнений в
способности власти вести войну это не развеяло.
Беда в том, что подобные рассуждения имели под собой конкретную
основу. Наступление в Восточной Пруссии действительно было
предпринято по просьбам французов, в силу неподготовленности оно
оказалось для немцев крайне неожиданным — отсюда и первоначальный
успех, и последующее сокрушительное поражение. В Ставке не
сознавали степени риска. «2-я армия генерала Самсонова пошла в бой, даже
не закончив свою мобилизацию... — писал позднее начальник морского
отдела Ставки контр-адмирал Д. Ненюков. — Мы начали наступление,
не собрав всех предназначавшихся для этого войск, вследствие чего
между первой и второй армиями не было должной связи». Ситуация
стала усугубляться сразу же после начала активных действий, но в вер-

106
I. Пути погружения в хаос
хах грезили легкими победами. Ранненкампф вовсе не выиграл первого
сражения, немцы просто быстро отступили, он же решил, что одержал
блестящую победу, о чем и поспешил информировать верхи. Те сразу
же загрезили триумфальным вступлением в Берлин и, в свою очередь,
стали нажимать на Самсонова, который «был вынужден выступить с
совершенно неподготовленным тылом», вследствие чего «его войска
начали терпеть нужду во всем еще до встречи с неприятелем».
Перемена настроения в Ставке произошла только 27 августа, а между тем уже
29 августа связь со второй армией оказалась прервана53.
Поразительно, что в Ставке даже не смогли сразу понять причин
поражения: кто-то винил отдельных военачальников, некоторые кивали
на германскую тяжелую артиллерию. Лишь постепенно стали
сознавать превосходство немецкой военной машины, выяснили также
неподготовленность русской армии к маневренным боевым операциям,
«неумение... частей держать связь как между собою, так и с высшими и
низшими инстанциями». Стало очевидным, что армия поражена еще
более тяжелой болезнью: «отсутствие инициативы у начальников и
руководящей военной идеи, проникающей во все слои от мала до велика».
Но при этом основательным анализом причин поражения в Ставке
никто не занимался54. Впрочем, попытка серьезно разобраться в
случившемся привела бы к осознанию порочности всей — не только
армейской — системы управления.
Думские политики и промышленники видели причины поражения
по-своему. Думцы в частном совещании 25 января 1915 г. заговорили о
серьезных неполадках в снабжении фронта, намекая на
нерасторопность бюрократии, а предприниматели в Совете съездов
представителей промышленности и торговли предложили привлечь частные
предприятия к выполнению военных заказов, создав для этого свое
собственное Особое совещание. Совет министров тут же отверг эти
предложения55. Со своей стороны М. В. Родзянко попытался созвать
съезд представителей губернских управ, чтобы наладить по просьбе
Ставки снабжение армии сапогами. Из МВД последовал
категорический отказ, в котором было заявлено, что вместо сапог земцы начнут
требовать конституции56. Хуже того, правительство ухитрилось
разогнать безобиднейшее экономическое совещание членов
Государственного совета из-за того, что там начали обсуждать вопрос о положении
рабочих в Донбассе57.
Неудача в Восточной Пруссии на беду скрадывалась успехами в
Галиции. Последние были связаны с запозданием австрийцев с
мобилизацией, а затем с нежеланием солдат-славян воевать против русских.
Но и здесь войска страдали всеми привычными для русской армии
недугами. Если верно, что армия — слепок общества, ее создавшего, то
выясняется, что офицерство было поражено настоящим параличом
конструктивной инициативы, которую порой подменяли «лихость»
отдельных начальников и готовность гнать солдат в бой, не считаясь с
жертвами. Это, в свою очередь, подхлестывало самодурство высших
чинов. Вот каким представал генерал П. А. Плеве: «Маленький
хромой человечек с неприятным и злым лицом... Он не был талантлив, но
был систематик с громадной волей и упорством. Внушал страх, на-

3. Феномен «голого короля»
107
прягая все силы, а в случае неудач безжалостно сгонял с места». Его
не любили за «сухость, граничащую с жестокостью»58. К тому же он
был немец.
Поражения в Галиции пошатнули авторитет Верховного
главнокомандующего. При этом, по мнению М. В. Родзянко,
«нераспорядительность командного состава, отсутствие плана, отступление, граничащее
с бегством, — все это доказывало бездарность начальника штаба при
Верховном — генерала Янушкевича». Сам председатель Думы считал,
что его место должен занять генерал М. В. Алексеев, хорошо
проявивший себя во время наступления в Галиции. Но к тому времени
поползли слухи о том, что царь намерен сместить Николая Николаевича с его
поста, что вызвало негативную реакцию в думских кругах59.
Понятно, что в такой обстановке принимать императору на себя
командование армией означало еще более усугубить хронические пороки,
которыми она страдала. Первое посещение Николаем II Ставки свелось
к щедрой раздаче наград высшим начальникам, что тут же возбудило
зависть60. Д. Ненюков, имевший с царем продолжительную беседу,
очень скоро почувствовал, что не может сказать ему всей правды, ибо
«это означало бы обвинение целого ряда лиц и притом виновных не в
злоумышлении, а вследствие недостатков всей системы управления, от
которой страдала Россия». Весь результат беседы свелся к тому, что
адмирал был «совершенно очарован... ласковым обращением» со стороны
императора61. Фетишизация власти и личности самодержца всякий раз
парализовала управленческую инициативу.
Пропагандистские усилия власти также начали давать сбои. Исходя
из представления, что война не продлится более шести месяцев, а
Рождество русская армия встретит в Берлине, официальная пропаганда
взяла на вооружение шапкозакидательский стиль. Особенно заметно
это было в популярных лубочных изданиях, рассчитанных «на народ».
В них донской казак Кузьма Крючков рубил, как капусту, немецких
пехотинцев, а сам Николай Николаевич дубасил кайзера сковородкой по
голове. Особенно усердствовали в дискредитации лично Вильгельма И.
Он изображался в виде то антихриста, то таракана (пруссака), то
свиньи, то черного пса в остроконечной каске; иной раз его физиономия
тупого «колбасника» представала в обрамлении массивных кукишей.
Тема опасности для родины в лубочной продукции, естественно, не
развивалась. Цирк и кинематограф, со своей стороны, делали упор на ин-
фернальность кайзера62.
Надо заметить, что к середине XIX в. в народе утвердилось скорее
уважительное отношение к «немцу» — это было связано по
преимуществу с образом толкового хозяина-колониста (в XVHI в., после
петровского реформаторства, немец стал ассоциироваться с «бесом», затем
положение стало меняться в лучшую сторону). Правда, в XX в. —
возможно, в связи с обострением аграрного перенаселения — позитивный
стереотип этновосприятия стал меняться на противоположный. Строго
говоря, немцы были самым «меркурианским» этносом в империи63.
Бульварная пропаганда использовала этот момент. За первые полгода
войны было выпущено почти 600 различных печатных патриотических,
точнее, антинемецких изданий общим тиражом 11 млн экземпляров64.

108
I. Пути погружения в хаос
Но в связи с тем, что военные действия принимали нежелательный
оборот, лубочная агитация начинала производить обратный эффект:
ничтожными стали казаться собственные военные лидеры. Лишь со
временем в пропагандистских изданиях стал делаться упор на
жестокость немцев, ужасы немецкого плена. К тому времени в Ставке
пришли к простому заключению: «...Наш хороший полк мог стоять против
немецкого среднего полка, но когда дело касалось дивизий, корпусов и
в особенности армий, нам нужно было иметь чуть ли не двойное
превосходство в силах, чтобы рассчитывать на успех». Постепенно в армию
проникало ощущение превосходства немецкого военного искусства.
За четыре месяца войны был потерян костяк кадрового офицерства,
положение с боеприпасами и снаряжением стало катастрофическим65.
Впрочем, нечто подобное наблюдалось во всех воюющих странах.
Теперь все зависело от того, насколько оперативно удастся заставить
народное хозяйство работать на войну.
Скоро пришло разочарование в союзниках. Шло оно из верхов.
С. Д. Сазонов, будучи еще министром иностранных дел, в частных
беседах негодовал по поводу того, что в феврале 1915 г.
англо-французская эскадра бомбардировала в Дарданеллах турецкие форты,
нарушив тем самым соглашение о высадке в проливах совместного
десанта. Общественности стало ясно, что союзники опасались, что
Россия навсегда сможет закрепиться в проливах, а потому
дезавуировали эту операцию66. Впрочем, характеризуя подобные заявления,
надо иметь в виду, что в России иные отставные министры начинают
ставить любому проводимому без них правительственному курсу
всякое лыко в строку.
18 апреля германская армия начала прорыв русского фронта у
Горлицы. Утомленные боями за Карпаты, испытывавшие острую нехватку
боеприпасов русские войска вынуждены были уступить все ранее
захваченные территории. 20 мая был сдан Перемышль, 9 июня — Львов,
над основными силами русского фронта в Польше нависла угроза
окружения. К тому же в конце апреля немцы усилили натиск в
прибалтийском направлении, угрожая Риге. Необходимо было срочно успокоить
общественное мнение. С этой целью было решено вернуться к
предложенному еще в январе Советом съездов представителей
промышленности и торговли плану привлечения к военным поставкам частных
предприятий. Но, как водится, Особое совещание было создано под
руководством представителя исполнительной власти в лице военного
министра В. А. Сухомлинова, который уже стал живым олицетворением
постигших армию неудач, а в его состав помимо чинов военного
ведомства и промышленников (преимущественно петроградской группы)
были включены представители Государственного совета и Думы.
Возник очаг нескольких потенциальных конфликтов: общее недовольство
министром, противостояние промышленников бюрократии, конфликт
между группировками крупной буржуазии, брюзжание либералов по
поводу того, что они не получили должного представительства. Но
куда опаснее ведомственных конфликтов, придворных и политических
дрязг была перемена настроений в обществе. А. Н. Савин записывал в
дневнике: «На страну надвигается смута, тайная, зловещая»67.

3. Феномен «голого короля»
109
Даже знаменитый «брусиловский прорыв» не добавил веры в
командование68. К осени 1916 г., когда армия как никогда была технически
подготовлена к ведению наступательных действий, ее боевой дух
оказался подорван, а в тылу мало кто верил в способность существующей
власти к победоносному завершению войны. В январе 1917 г. один
солдат писал домой: для меня желательно, «чтобы все воюющие страны
разорились и весь трудящийся класс подал друг другу руки и смел с
земли всю эту камарилью — Николу, Альберта, Вильгельма, всю
бюрократию, а будут подходящие условия — и буржуазию — вот зло, вот
паразиты, вот виновники братоубийственной войны. И только одно это
способно и на будущее время прекратить всякие бойни...»69 Однако для
падения власти одной ненависти мало.
Деспотию убивает смех, империи гибнут, когда короли предстают
«голыми». Даже великие князья именовали царских министров
«негодяями», заявляя, что во власти «сплошная ложь»70. Либеральное
общество реагировало на происходящее у трона куда острее. Осенью 1915 г.
историк А. Н. Савин писал в дневнике: «Ведь это дом умалишенных, и
этот желтый дом в самую трагическую полосу русской истории
управляет страной»71. Лидер октябристов А. И. Гучков писал в августе 1916 г.
генералу М. В. Алексееву о «слабой, дрянной, слякотной власти»72.
Список подобных отзывов (правда, чаще даваемых задним числом)
можно продолжать до бесконечности — слабых властителей добивают.
В конце октября 1916 г. М. В. Алексеев заговорил о своем желании уйти
с должности начальника штаба Верховного главнокомандующего.
«Ничего нельзя сделать, ничем нельзя помочь делу. Ну что можно сделать с
этим ребенком! — говорил он об императоре. — Пляшет над пропастью
и... спокоен. Государством же правит безумная женщина, а около нее
клубок грязных червей»73. Неудивительно, что в ноябре 1916 г. общим
повторяющимся рефреном в характеристике правительства стали
слова, произнесенные лидером кадетов П. Н. Милюковым с думской
трибуны: «Что это: глупость или измена?». (Милюков, надо сказать, дабы
избежать обвинений в диффамации, сделал вид, что всего лишь
цитирует иностранные газеты.) Императора стали презирать. Довольно
популярная и массовая сегодня литература о последнем российском
самодержце пытается уверить, однако, в другом74.
Даже вполне академичные авторы в 1990-е гг. срывались на
неподдельное умиление перед благостностью частной жизни и
«интеллигентностью» злосчастного самодержца75, не задумываясь над тем, что
«Божий помазанник», глава Русской православной церкви и
многоликий «отец народов» в силу своего профессионального долга лишен
права на чрезмерную погруженность в личные дела. Сочувствие
историка не может быть избирательным — вчера — к палачам, сегодня — к
их жертве. Финал последнего императора, тяготящегося своими
высокими обязанностями и ищущего отдохновения от них в личной жизни,
оказался символичен до содрогания: он словно специально делал все
для того, чтобы его собственная семья — с чадами и домочадцами —
была попрана теми, кто грубо и самоуверенно выступал от лица «большой
семьи». Первые шаги вниз, по ступенькам расстрельного подвала, были
сделаны еще до Февраля. Уже во второй половине 1916 г. либеральная

но
I. Пути погружения в хаос
пресса сумела внедрить в массовое сознание нехитрые, а потому
доходчивые домыслы: «Распутин назначает министров»; «Государыня —
немка и находится в тайной связи с Вильгельмом»; «Войну ведут царица и
Распутин, а Николай II делает все, что они ему говорят»76. Даже люди
образованные и здравомыслящие недоумевали. Еще в 1915 г. С. Д.
Сазонову пришлось отвечать на вопросы своего родственника, какую роль
играет в действительности Распутин? Тот ответил следующее: «Роль,
которую он играет, очень плохая. Но то, что о нем говорят, абсолютная
ерунда. Он собрал кругом себя бабью свору, большинство приживалки...
Они всегда были дурами... Плохо то, что среди этой камарильи
некоторые прицепились к императрице, что все знают. Правда или нет, что
Распутин помогает Цесаревичу, я не знаю. Он бывает во дворце только
во время такого кризиса. Да там еще какие-то ворожилы есть, я даже не
знаю, кто они. Во всяком случае, то, что Распутин играет какую-то роль
вне этого, просто ерунда. Его Государь не переносит и послал бы к
чертовой матери, если бы он попробовал вмешаться в политику и военные
дела... Нужно бы сослать Распутина и всю эту камарилью на Сахалин.
Но никто ничего не делает»77. Со временем положение только
усугублялось. Увы, император отнюдь не был ненавистником Григория.
Задолго до трагических событий в Екатеринбурге сакральное
начало патерналистской системы было уже опорочено солдатскими
шутками типа: «Царь с егорием, а царица с Григорием». Характерно, что
этому потворствовали и те, кто окружал престол78. Стремление очернить
власть в придворной среде приобрело какой-то навязчивый характер.
«Сегодня мы распускали слухи на заводах, что Императрица спаивает
Государя, и все этому верят», — хвастались светские дамы79. Говорили и
о том, что царь живет в таком страхе перед своей женой, что при ее
появлении в кабинете буквально прячется под стол80. Что до простого
народа, настроенного по инерции верноподданнически, то, вероятно, у
него на устах был один вопрос: «Как царь такое похабство у себя в доме
терпит?»81 Вслед за тем туманное подозрение, что мужик может «иметь»
все царство, довершило дело82. Все это, разумеется, ни в малейшей
степени не соответствовало действительности.
По большому счету случившееся не должно удивлять: любая
имперски-патерналистская система, претендующая или убежденная в
своем морально-эстетическом «совершенстве», но лишенная
механизма его воспроизводства снизу, рискует оказаться в ситуации, когда
власть заслонит ее своеобразный «теневой двойник», причем
последний окажется наивульгарнейшим отрицанием ее несостоявшейся са-
кральности. Действительно молва наделила невиданной силой — в ее
чисто половом воплощении — Распутина83. В сущности, для тотальной
десакрализации власти хватило бы одной единственной карикатуры:
бородатый мужик обнимает обнаженную императрицу. А между тем в
людской молве Распутин занял пустующее место «мужа» по
отношению не только к царице, но и царским дочерям. Это была грязь, от
которой не смогла бы отмыться ни одна власть84. Порой к этому
добавлялись и стихотворные намеки на то, что услугами царицы пользуются
все гвардейцы85. Архивы хранят немало информации о подобных
слухах, перераставших в массовое убеждение, что «весь царский дом —

3. Феномен «голого короля»
111
разврат»86. Из этого и складывался тот образ императора, который
вдохновлял не только советскую историографию, но и определенного
сорта литераторов на протяжении многих лет. «Развратной»
императрице-«немке», естественно, досталась роль «заговорщицы», с
помощью злонамеренной «распутницы» Вырубовой спаивающей и без
того немощного Николая II.
Разумеется, антидинастические слухи и наветы поначалу
структурировались соответственно сословно-культурной иерархии. Если у
солдат наиболее острое любопытство вызывали интимные детали властно-
порнографического «треугольника», масштабы придворных «оргий» и
степень алкоголизации Николая II, то образованное общество
интересовала конкретная конфигурация «немецкой партии», степень втяну-
тости в нее наиболее знакомых ненавистных должностных лиц,
масонов и евреев. Как водится, конспирологические домыслы строились по
спрямленной логике: в свое время Бисмарк специально выдал
Александру Федоровну за российского наследника, чтобы она могла
действовать как германская шпионка87. В любом случае скорость
формирования властного «антимифа» определялась степенью вольного или
невольного участия в этом властных и околовластных верхов. «...То,
что говорилось в высшем обществе, постепенно передавалось в другие
общественные круги обеих столиц, а затем, через лакейские и
дворницкие... переходило в народные низы, где производило уже определенно
революционную работу», — позднее заверял В. И. Гурко88. В премьере
А. Д. Протопопове видели могильщика власти89; вдовствующая
императрица считала его за «низкого человека», способного за глаза
называть царскую чету «двумя сумасшедшими»90. Даже образованные люди
начинали верить слухам о том, что Щегловитов, Бобринский и
Протопопов «умышленно расстраивают — с соизволения или по приказу
монарха или монархини — продовольственное дело, чтобы довести
Россию до необходимости заключить сепаратный мир и закабалиться
немцу»91. Десакрализация власти оборачивалась паранойей.
Однако дело было не только в маразме верхов, как до сих пор считают
многие. Еще в ноябре 1915 г. в действующей армии ходил странный
слух: после ряда поражений император объявил послам иностранных
держав, что «должен заключить сепаратный мир», так как война
сложилась не в пользу России — «неприятелю отдана огромная территория, в
самой стране растет недовольство всем, особенно дороговизной,
начались рабочие волнения, стачки, оружия нет, снарядов тоже...». От
послов последовал ответ: если Россия заключит сепаратный мир, «то
Япония немедленно высадит десант во Владивостоке, из Индии будут
двинуты войска в Россию и также будет высажен десант в Архангельске»92.
После такого демарша Николай II якобы решил продолжать войну.
Если верить дневнику русского офицера, то получается, что не только в
перспективе сепаратного мира с Германией, но и интервенции
союзников во имя продолжения войны многие не видели ничего необычного.
Вот, собственно, и весь механизм самоуничтожения старой России с
помощью подобных «неадекватных» реакций на происходящее в
верхах. К этому стоит добавить, что распутинщина по существу
парализовала деятельность Синода. Более того, разобщенность иерархов в связи

112
I. Пути погружения в хаос
с раскольнической деятельностью митрополитов-«распутинцев» Пи-
тирима и Макария торпедировала всякие попытки реформ. Осенью
1916 г. о. Шавельский с горечью записал в своем дневнике: «Реформ не
будет! А в таком случае революция церковная — особенно если
разразится революция государственная — неминуема»93. Случилось, как
известно, нечто куда худшее — смута, обусловленная тотальной
самодискредитацией и веры, и власти.
* * *
Хронику революционного насилия эпохи мировой войны следовало
бы вести с убийства Распутина. Обстоятельства его многократно
описаны и даже кинематографически воссозданы. Если верить
свидетельству главного убийцы, В. М. Пуришкевича, то один из солдат,
охранявших дворец Φ. Ф. Юсупова, где произошло убийство, бросился его
целовать, а другой произнес: «Слава Богу, давно следовало». Вслед за тем
и пришедший на выстрелы городовой выразил полное сочувствие
убийству «злейшего врага царя и России»94. Менее известно, что и до этого
события, и после него основной заговорщик и убийца В. М. Пуришке-
вич сотрясал стены зала заседаний Думы гневными филиппиками,
направленными против «немецкой партии», стоящей у трона, вызывая
бурные рукоплескания — но не справа, а слева. Еще менее известно, что
попытка императора тихо скрыть убийство Распутина дала
неожиданный эффект: имена террористов оказались у всех на устах95.
На столичных улицах случившемуся поначалу не верили, а потом
предались радости буквально все — купцы, разносчики газет,
городовые. «...Радовалась, что одним гадом меньше, и не было ни капли
человеческой жалости, — записывала в своем дневнике виднейшая
кадетская дама А. В. Тыркова-Вильяме. — Распутин и те, кто его слушались,
убили столько молодых жизней, что одной смертью с ними не
расквитаешься»96. «Наконец-то подлеца Гришку ухлопали...», — так
удовлетворенно реагировал на случившееся генерал Крымов97. «Необычайно
людно, светло, оживленно отчасти потому, что среди тесной толпы, да и
по всей Москве быстро разнеслись слухи, что убит Распутин и убит в
юсуповском доме...», — осталась и такая дневниковая запись98. Даже в
тихой курортной Ялте весть об убийстве Распутина породило волну
нездорового, одобрительного любопытства99.
Описан, впрочем, куда более примечательный случай. В годы войны
Пуришкевич активно занимался работой по организации санитарного
дела и продовольственного снабжения армии. Однажды на перроне к
нему подошел громадного роста казачий офицер и «от лица русской
армии» демонстративно выразил признательность за уничтожение
«окаянного пса». Сцена завершилась громовым «Ура!» офицеров и солдат,
выгружавшихся из воинского эшелона100. Но есть и свидетельство
иного рода. Одна крестьянка писала мужу в армию, что после убийства
Распутина надо ожидать скорого мира101.
Убийство Распутина образованным обществом было воспринято,
разумеется, не столь однозначно. Но люди в большинстве своем
вздохнули — наконец-то!102 Поражает, что некоторые правые увидели в нем
своего рода ритуально-очистительный акт — «проявление милости Бо-

3. Феномен «голого короля»
ИЗ
жией», спасающей царя и империю103. Впрочем, в глазах некоторых
представителей столичной публики распутинщина продолжилась без
Распутина. Либералы негодовали, что последовало запрещение не
только съездов, но и заседаний союзов. Возмущало и распоряжение
петроградского градоначальника, чтобы никто не разговаривал не только о
ложных, но и о «неложных слухах и правительственных
распоряжениях, общественном бедствии или иных событиях», причем под угрозой
штрафа в 3 000 руб. Временно для сдерживания все тех же слухов была
приостановлена отправка телеграмм за границу. А пока «общество»
торжествовало: в симфонических концертах требовали гимна — «по
случаю победы»104. Домыслы о происходящем, понятно, еще
основательнее множились. В иных кругах даже появились более чем
симптоматичные слухи о том, что дух убиенного «старца» вселился в
последнего министра внутренних дел А. Д. Протопопова, якобы пораженного
прогрессивным параличом (убежденность в этом была столь
неподдельна, что после революции в связи с этим заседал не один
медицинский консилиум). Воистину последнему императору надо было
постараться, чтобы довести православных подданных до кликушества и
суеверий. Вовсе не случайно после Октября иные большевики всерьез
выискивали доказательства сумасшествия последнего Романова.
Между тем властное начало стало захлестываться бабьими
истериками в самом буквальном смысле слова105. Императрица в письмах
требовала от Николая II, чтобы он «был твердым» на манер Петра I,
советовала даже «перевешать» лидеров Думы. Разумеется, это была
спонтанная аффектация106. Но отвечая ей, Николай II иной раз иронично
подписывался: «Твой слабый, безвольный муженек». Что может быть
нелепее истерично-безвольной власти? И можно ли надеяться, что это
останется незамеченным для подданных?107
К началу 1917 г. убеждение, что страной правит «немка»,
задумавшая уничтожить своего мужа, стало всеобщим108. Картину
обреченности верхов дополняли пересуды о катастрофах, виной которым «измена»,
о продажности министров вроде Штюрмера, в «секретарях» которого
подвизался скандально известный Манусевич-Мануйлов109. Казалось,
не осталось людей, сохраняющих веру во власть.
Даже обычные газетные сообщения порой интерпретировались в
антиправительственном духе110. Понятно, что в условиях войны свою
роль играла соответствующая пропаганда извне и, что особенно
существенно, отношение к происходящему интеллигенции. Охранное
ведомство легко уловило, что именно слухи создавали «необходимую для
революцию атмосферу», что громадную антиправительственную
работу проделали нелепые и пошлые сплетни, с помощью которых «все
упрощалось, делалось более понятным, вульгарным, скверным»111. Все
это накладывалось на информацию о мирных инициативах со стороны
Германии. В этой обстановке рождались символичнейшие анекдоты:
«Что стоит государственный заем? 95 р. — А фунт масла? 3 р. 50 к. —
А когда будет мир? Когда заем будет стоить 3 р. 50 к., а масло 95 р.»112
Как результат, если в 1915 г. в стране было зарегистрировано 684
«голодных бунта», то с января по май 1916 г. полиция отметила 510
выступлений на этой почве113. Во время бунта 2-3 мая 1916 г. в Оренбурге

114
I. Пути погружения в хаос
казаки впервые отказались разгонять толпу. До конца года было
зафиксировано еще 8 таких случаев114. 17 октября 30 тыс. забастовавших
рабочих Выборгского района попытались заручиться поддержкой части
солдат столичного гарнизона. Поскольку казаки отказались стрелять в
народ, на подавление бунта был брошен лейб-гвардии Московский
полк. Толпы рабочих и солдат удалось разогнать, однако некоторые
представители властей прекрасно понимали, что до успокоения далеко.
30 октября директор Департамента полиции представил специальный
доклад, в котором признал, что главной причиной «озлобления масс» в
целом ряде губерний стала «чудовищно растущая дороговизна». При
этом он отмечал, что «оппозиционность настроений» в столицах
намного превосходит уровень 1905 г. и здесь «могут вспыхнуть крупные
беспорядки чисто стихийного характера». Особо тревожная ситуация
складывалась в Кронштадте, гарнизон которого был весьма
«ненадежен»115. Октябрьские события 1916 г. Л. Хеймсон назвал репетицией
Февральской революции116. Действительно, события развивались в
направлении масштабного бунта. К концу 1916 г. кризис снабжения в
городах принял всеобщий характер — он охватил даже Черноземье117. В
некоторых городах население просто голодало.
Усиление продовольственных неурядиц сопровождалось в низах не
ростом хозяйственных инициатив, а напротив — потребительских
ожиданий. Так, один из уездных исправников Вятской губернии в январе
1916 г. отмечал, что со стороны солдаток отмечается недовольство
правительством в связи «с прогрессивным поднятием цен на предметы
потребления и отсутствием сахара»118. Церковные иерархи, со своей
стороны, констатировали, что «...жены солдат, которые так усердно
молятся в храмах... вне храма, в своей повседневной жизни, держат себя
нахально вызывающе». Обнаруживалось, что они «работать не желают,
без конца требуют даровых пособий», при этом, «получая пайки, тратят
безрассудно: на модные кофточки, галоши, духи и помады»119.
Разумеется, иереи — в России они были выходцами их монашеской среды —
непроизвольно сгущали краски. Как бы то ни было, они уловили
главное: система ничего не смогла гарантировать, но сумела разбудить
непомерные потребности; ухитрилась в известной степени превратить
традиционную «этику выживания» в «этику ожидания».
Возможно, именно в информационно-сакрализующей сфере
запрятаны «тайны» жизнеспособности имперского патернализма — во
всяком случае, существующая до сих пор уникальная подозрительность
российской общественности к действиям различного рода «темных сил»
уверенно подтверждает это. В условиях войны патерналистская
пропаганда должна была вести себя не просто активно, но и агрессивно; она
обязана была обеспечивать себе монополию на «правду», не допуская к
этой сфере общественность — особенно либеральную. Но
охранительная опасливость бюрократизированной цензуры препятствовала
созданию эффективного пропагандистского механизма: монополию на
патриотизм пытались присвоить себе либералы и «социал-шовинисты»;
их антигерманизм почти автоматически приобретал антидинастический
оттенок. «Старые бабы пророчествуют пришествие антихриста и анчут-
ки беспятого (по народным поверьям, черт не имел пяток. — В. £.), свер-

3. Феномен «голого короля»
115
жение царств и бедствия народные», — записывала в своем дневнике
одна медсестра120. В ноябре 1916 г. охранное отделение отмечало, что
«слухи заполнили собой обывательскую жизнь: им верят больше, чем
газетам, которые по цензурным условиям не могут открыть всей
правды». В условиях размытости устоев гражданственности «всякий, кому
не лень, распространяет слухи о войне, мире, германских интригах и
пр.», констатировали жандармы121. Возрос спрос на литературу об
антихристе122. В сущности, самодержавие проиграло в самой важной для
себя сфере — сакральной — еще до 1917 г. Церковные иерархи делали
устрашающие выводы: «Пьянство, распутство, сквернословие и
хулиганство настолько крепко внедрились в жизнь населения, настолько
поколеблены нравственные устои значительной части паствы, что они
христиане только по имени»123. Неудивительно, что один вятский
крестьянин сообщал: «У нас Николка сбежал». По его сведениям,
Российская держава имела «три подземных хода в Германию и один из дворца»;
Николай II «убежал к родственникам», с которыми он воевал «по
согласию» — «чтобы не было восстания против правительства»124.
Примечательна еще одна деталь. Патерналистское информационное
пространство должно непременно нести в себе не только моральный,
но и эстетический заряд. Здесь история сыграла с царизмом
совершенно неожиданную и потому особенно коварную шутку. Фамилии
министров Горемыкина125 и Хвостова126 оказались поставлены в один ряд с
именем Распутина (который ко всему оказался еще и Григорием — имя
одиозное со времен Г. Отрепьева.) Для российских зубоскалов такого
было более чем достаточно — в информационной сфере был создан
настоящий стихотворно-памфлетный «таран» против всей системы,
представшей немощной в самом вульгарном смысле слова. Получалось, что
«горемычная Русь испрохвостилась и распутной стала»127. Что до
паясничающих низов, то, возможно, парадоксальная формула «Сухой закон
придумал пьяница Распутин»128 устраивала их более всего. Начиналось
буйство «смеховой» культуры низов.
Десакрализации власти способствовали и негативные впечатления
от поведения иных официальных лиц. Одна медсестра (дочь статского
советника и родная сестра известного большевика А. А. Жданова) уже
в декабре 1914 г. описала в дневнике процедуру показушного
посещения госпиталя тверским губернатором Н. Г. фон Бюнтингом. Тот
произвел впечатление самодура с «лицом человека перед припадком
эпилепсии», который больше интересовался не работой медперсонала, а
этнической принадлежностью фельдшериц, причем упоминания среди них
еврейских фамилий привело его в еще более дурное настроение и он
«уехал с кислым лицом и оловянными глазами». Через месяц в еще
более окарикатуренном виде был описан визит и беседы с ранеными
заместителя председателя Тверского губернского комитета
Всероссийского земского союза В. Ф. фон Гаслера129. Вероятно, в памяти
выздоравливающих солдат прочно отложилось воспоминание о том, что
начальственные «немцы» только и думали о том, чтобы поскорее вновь
отправить их на фронт. В Ростове-на-Дону в 1916 г. общественность
занялась дискредитацией местного градоначальника генерал-майора
М. С. Комиссарова, заподозренного в том, что он — внебрачный сын

116
I. Пути погружения в хаос
Александра III130. Характерно, что монархистов к этому времени
перестали слушать не только в столицах, но и в провинции131.
В патерналистских системах «дети» больше всего тяготятся опекой
«отца» в период своего ускоренного взросления. Попытка
модернизации России осуществлялась в условиях невиданного роста
народонаселения, т. е. на фоне неупорядоченного омоложения страны. Но, право,
не стоило бы российский модернизационный процесс уподоблять ходу
неудавшегося возмужания народа, полностью идентифицируя
революционную смуту с антипатерналистским бунтом. Народ скорее «добил»
самодержавие, которое предстало вконец омаразмевшим — это
напоминает ритуальное убийство старого вождя в доисторических
обществах. И это произошло вопреки сдерживающему воздействию
общинной психоментальности, предполагавшей более гуманное отношение к
уже недееспособному «большаку». Все решил военный фактор. Война
обнажила все тяготы патернализма эпохи лихолетья, не добавив к ним
чувства защищенности.
Правитель — это акцентированно функциональная величина
истории. Николай II сделался величиной чисто отрицательной, с его
фигурой стали связываться все людские беды. Государственность,
выстроенная на рационалистских началах, утверждает общественную
стабильность с помощью так называемого дисциплинирующего насилия,
которое со временем приобретает своего рода рефлекторно-правовой
характер. В патерналистских системах чаще используется политика
«кнута и пряника». Хитрость состоит в своевременности и четкой
адресности применения того и другого инструментов властвования. И не дай
Бог перепутать их!
Общинно организованный народ понимает целесообразность
«избыточного» насилия, ибо властитель издавна воспринимался как
своего рода репрессивный гарант существования всех. Что бы ни говорили
гуманнейшие из моралистов, историческое сознание масс никогда не
поставит рядом «слезу невинного ребенка» и суровую необходимость
выживания империи. Сам народ на этот счет рассудил своеобразно:
царя-сыноубийцу он назвал «Грозным», последнего императора-чадо-
любца — «кровавым». Тому, кто лучше разбирается в древнейшем
искусстве выживания за счет «чужих», уготовано почетное место в
истории. Русская интеллигенция, к сожалению, упорно этого не замечала,
но зато возводила собственные невзгоды на уровень вселенской драмы.
Отсюда трагедии — личные и всеобщие.
Россию потрясла не война, а поражения в ней русских армий132.
Виновниками становились люди, которые «пленили трон». Дело дошло не
только до убежденности в «измене» военного министра В. А.
Сухомлинова, но и «вредоносной деятельности» императрицы133. Домыслы
росли как снежный ком — этому помогала кинематографическая
шпиономания134. Осенью 1916 г. иные крестьяне на распределение портретов
императора (приобретаемые, кстати сказать, на мирские деньги)
реагировали с обескураживающей прямотой: «На что ты мне такого говна
даешь?»135 В январе 1917 г. в столичных кругах заговорили о
покушении на царя и царицу (называлась дата 26 декабря), рассказывали, что
она была даже ранена, а стрелявший в нее гвардейский офицер убит на

3. Феномен «голого короля»
117
месте136. Рассказывали, что вся дворцовая прислуга ненавидит
императрицу. На случай дворцового переворота молва единодушно готовила
ей место в монастыре137. Уверяли, что царь занимается спиритизмом —
вызывает дух Распутина138. Положение обостряли тяготы быта: всех
дико раздражали «хвосты» (очереди) за хлебом и нормированными
товарами — в этом обвинялись «спекулянты», якобы манипулирующие
администрацией. Ждали только худшего: на случай крупных
забастовок139 кое-кто запасался водой и свечками. Отмечался и рост
пораженческих настроений: даже курсистки на сходках стали говорить, что
война выгодна одной лишь «буржуазии»140. Смятение коснулось и верхов:
25 января 1917 г. министр финансов П. Барк, выступая на
Петроградской конференции стран Антанты, сообщал, что цены в России
поднялись в 4-5 раз, намного больше, чем в других воюющих странах, что
если курс рубля не будет поддержан, то «возможна катастрофа, как во
время французской революции»141.
К началу 1917 г. власть и оппозиция в полном смысле слова
сконцентрировались на взаимных провокациях. Так, в начале декабря 1916 г.
начались правительственные проверки фронтовых учреждений Земго-
ра и Главного комитета по снабжению армии на Западном фронте, что,
разумеется, подтолкнуло рост антиправительственных настроений142.
Словно в отместку, в либеральных кругах заговорили о том, что люди в
окружении императрицы прямо или косвенно работают на германскую
разведку143. 22 ноября 1916 г. Государственная дума приняла
резолюцию, гласившую, что «влияние темных безответственных сил должно
быть устранено». Вскоре сходные резолюции приняли XII съезд
объединенного дворянства и Государственный совет144.
В образованных слоях сложилось представление, что все беды
России связаны с кризисом управления145. «Выродившаяся среда — это
только слабый термин для определения того действительно
невыразимого смрада, который окутывал монархию последних лет... Ведь это
сплошной ужас, какая-то мерзость запустения, в которой пребывали
придворная челядь и чиновничьи сферы...»146, — писал С. П. Мельгунов,
ставший известным пылкостью своих последующих обличений
большевизма. Так думали очень многие, если не все, представители
интеллигенции. И этого стало достаточно, чтобы беспомощная власть «повисла
в воздухе». После Февраля профессор духовной академии А. Д. Беляев,
известный своими исследованиями «О безбожии и антихристе»,
записывал в свой дневник: «Тысячи революционеров не уронили так
самодержавие, монархию, трон и династию Романовых, как эта германка со
своим гнусным Распутиным, со своим германизмом, со своей
сумасшедшей хлыстовщиной, со своей отчужденностью от России и чуть ли не
изменами в пользу Германии, с отчужденностью даже от всех членов
царского дома и чуть ли не с манией величия»147. Но скорее всего, дело
было еще проще. «Синод врет, и Царь врет, и Россию-то всю продал»148, —
такие крестьянские представления разрушали сакральное тело
империи. Самые великие царства в период династической немощи надежнее
всего подтачивают нелепые слухи, нежели коварные заговорщики.
Всего болезненнее ситуация воспринималась в низах149. В таких
условиях все, как и водится, началось со «случайности». Не только ли-

118
I. Пути погружения в хаос
беральная, но и консервативная общественность могла сколь угодно
ужасаться недееспособности власти, народ изумляться россказням
«про Распутина и царицу», а бравые солдатики суеверно шарахаться от
георгиевских крестов, получаемых из рук царицы-«немки»150, но
монархию «свалили» снежные заносы на железных дорогах, поставившие
под угрозу продовольственное снабжение столицы — вопреки тому, что
не столь далеко от столицы, на ст. Бологое, скопилось громадное
количество продовольствия151. Остальное доделали слухи о том, что
правительство, состоящее из «предателей», поощряет спекулянтов,
переросшие в уверенность, что власть неспособна накормить народ. Вопли
«Хлеба!» со стороны голодных работниц сделали то, чего не дано было
представителям левых партий — привести в движение механизм
развертывания революции.
Одна «случайность» наложилась на другую. Текстильные фабрики
так тесно соседствовали с металлообрабатывающими заводами, что
женщины с легкостью увлекли за собой мужчин. Даже те, кто не
собирался бастовать, вынуждены был выйти на улицу. Масса вылилась в
открытое пространство, тут же начав распалять себя представлениями
о злодействах старой власти.
Власть, как не только общепризнанная, но даже эстетизированная
монополия на насилие, в России всегда подкреплялась иллюзией, что
она не даст умереть с голоду в экстремальных обстоятельствах —
такова должна быть ее «божественная» природа. Только те российские
правители, которые не допускали хлебного бунта в столице, могли спать
спокойно. Самодержец, который предпочел личное счастье
«маленького человека» заботам о «большой семье», т. е. империи, был обречен.
После убийства Распутина общество было наводнено слухами о
всевозможных заговорах. В заговорщики записывали генералов Алексеева,
Брусилова, Рузского, Крымова152; поговаривали о сочувствии им
британского и французского послов153. Позднее писали о том, что в декабре
1916-го— январе 1917 г. на Кавказе великого князя Николая
Николаевича усердно обхаживали кн. Г. Е. Львов и тифлисский городской
голова и председатель кавказского отделения Всероссийского Земского
союза А. И. Хатисов. Но Николай Николаевич, ознакомившись с
проектом передачи ему власти, отказался154. Немалая роль в различного рода
заговорах и интригах отводилась лидеру октябристов А. И. Гучкову,
человеку импульсивному, известному к тому же своими связями с
военными кругами. Ясно, что разговорами о заговорах общество по
преимуществу взбадривало себя. «Этот переворот, — заявил вскоре после
победы Февраля Гучков, — был подготовлен не теми, кто его сделал, а
теми, против которых он был направлен. Заговорщиками были не мы,
русское общество и русский народ, заговорщиками были
представители самой власти»155. Это соответствовало действительности. Тот же
Гучков был лично храбр, но чрезмерно эмоционален, импульсивен и
даже болтлив и склонен к фантазиям156 — среди настоящих заговорщиков
таких типажей обычно не наблюдается. Самодержавие довело
общество до того состояния, когда людям открытым стало приписываться
иезуитство. Увы, такого рода представления о революции и ее творцах
сохранили свою силу и сегодня.

4. Кровь на февральском снегу
119
Слишком многие подданные империи к 1917 г. были поражены чем-
то вроде агрессивно-депрессивного синдрома — недовольство
сочеталось с угнетающим чувством недоумения. Повальная шпиономания
соседствовала с усиливающейся этнофобией и антисемитизмом157.
Фактически российские граждане подозревали друг друга в «измене»158.
В критических обстоятельствах из этого мог вырасти чудовищный
сплав ненависти и веры.
4. Кровь на февральском снегу
Государственный переворот в России привел не к утверждению
демократического порядка, а к эскалации «красной смуты». Благими
намерениями оказалась вымощена дорога в ад Гражданской войны. Одно
это дает основание отводить Февралю центральное место в событиях
1917 г. К сожалению, этого долго не признавали.
Февральская революция не случайно началась с волнений женщин,
кое-где даже вступавших в настоящие бои с полицией1. Это
подсказывает, что в основе восстания лежало подобие общей социальной
истерии. Однако от исследователей ждут совсем иных заключений. Отсюда
их неустанные попытки отыскивать революционных «вождей» —
лучше среди партийных функционеров, на худой конец — среди
«сознательных» рабочих. (Непреходящий зуд видеть Февральскую
революцию непременно «управляемой» столь велик, что американский
исследователь Ц. Хасегава, автор лучшей западной книги о Февральской
революции, потратил немало сил для того, чтобы показать, что
руководить событиями могли частично эсеры, а главным образом так
называемые межрайонцы (радикальные социал-демократы, поддерживающие
установку Троцкого на объединение большевиков и меньшевиков на
левой платформе.)2 Но много ли те и другие могли сделать в стихии
бунта? Этого на деле с документальной точностью мы никогда не
установим). Увы, в февральские дни случалось, что изумленные офицеры
кричали рабочим: «За кем вы идете, ведь вас ведет баба!»3 В
Кронштадте, по имеющимся свидетельствам, «роковую роль в жестокостях
играли женщины, работницы порта». «Эта слабая часть человеческого
рода... своими истерическими и исступленными воплями... побуждала
мужчин к убийству и расправе там, где они этого и не предполагали
делать». Группа матросов вела капитана 1-го ранга Степанова, за
которым, кстати сказать, «ничего плохого не числилось», в тюрьму. Далее
произошло следующее: «Куча разъяренных баб, угорелых от крови и
убийства» с воплями «Бей его!.. Одним меньше будет!» в минуту
растерзала «совсем им незнакомого, не сделавшего им не малейшего зла»
офицера4. Сталкиваясь с такими явлениями, остается только ужасаться
тому, до каких глубинных оснований оказалась к тому времени
покорежена психика народа.
Русский бунт поначалу может быть истерично-анонимен, иметь
лишь «случайного» вожака, причем через минуту никто не вспомнит,
что именно он «возглавил массы» (отсюда, кстати, стремление задним
числом найти «героев»). Другой примечательной особенностью
Февраля стала своеобразная эпидемия «снятий с работы»: масса пролета-

120
I. Пути погружения в хаос
риев не спешила оставлять свои рабочие места по призывам
немногочисленных социалистов, но с легкостью откликалась на требования
рабочих других предприятий, разъяренными толпами выходивших на
улицы5. На Путиловском заводе хозяйничали грабители; 27-28
февраля, пока рабочие занимались выборами депутатов в Совет, они
«арестовали» директора завода генерала Дубницкого, его помощника генерала
Бордель фон Борделиуса, а также начальника Петроградского
орудийного завода Матафонова, старшего техника Петроградского
патронного завода полковника Кирсанова и под видом отправки в Таврический
дворец расправились с ними, после чего сбросили тела в Обводной
канал6. И это было рядовым событием тех дней.
Революция оказалась не только стихийной, но и беспартийной;
«революционерами» сделались все. Характерны при этом элементы
всеобщего погрома: обилие случаев хулиганства, грабежа магазинов,
провокаций по отношению к полиции — причем в последних оказались
замечены не только фабричные подростки и «темные элементы», но и
гимназисты7. «Праведный» гнев толпы постепенно заставил забыть о
присяге не только солдат, но и низших офицеров8. По-видимому, часто
солдат окончательно делал «революционерами» один вид голодных,
орущих женщин, сутками простаивающих в очередях за хлебом, — так,
к примеру, было в Харькове. Здесь сразу дело дошло до стихийной
антивоенной пропаганды9.
Самое поразительное в Февральской революции, происшедшей в
разгар войны, именуемой отечественной, было то, что за императора,
стоящего во главе далеко не сломленной армии, не вступился никто.
Даже члены Синода 26 февраля демонстративно отказались от
предложения выступить с осуждением революционного насилия,
мотивируя это тем, что еще неизвестно, «откуда идет измена»10. Петроградский
переворот был тут же поддержан высшим генералитетом, армией и
провинцией. Несомненно, Николая II, всегда подспудно тяготящегося
бременем власти, настроение высших командных чинов окончательно
сломило — он повсюду увидел «измену». Забавно, что некоторые
современные «историки», не говоря уже о легковерных читателях, восприняв
его слова буквально, начинают всерьез верить в существование
«генеральского заговора». Но между недовольством генеральских верхов
императором и бунтом против него в России всегда существовала
громадная психологическая дистанция: даже декабристы никогда не
решились бы выйти на Сенатскую площадь, не случись междуцарствия в
мирное время. В том-то и дело, что патерналистская система стала
теперь провоцировать не столько верхушечные заговоры, сколько веру в
то, что они неизбежны и оправданны. В этом и состоит отличие
атмосферы дворцового интриганства от широкого общественного
недовольства, предшествующего социальной революции.
Атмосферу первых дней после победы Февральской революции
принято связывать со всеобщим ликованием, всепрощенчеством и
митинговой стихией — в переломные моменты истории свидетели и очевидцы
видят только то, что они приготовились увидеть11. Все это многократно
описано. Обратимся к фактам, многозначительно выпадающим из
этого ряда, фокусируя внимание на сочетании элементов девиантного

4. Кровь на февральском снегу
121
(в данном случае — отклоняющегося от норм спокойного времени)
поведения масс в сочетании с параноидальной игрой воображения.
Среди демонстрантов получило распространение поверье, что
полиция стреляла по ним из пулеметов, да еще и с крыш домов12. Последнее
ничем не подтверждается, большинство полицейских чинов пулеметов
в глаза не видело, тащить «максимы» и «льюисы» на крыши и вовсе
проблематично. Одиночные выстрелы с крыш (с чьей стороны?)
действительно имели место. Так, городовые засели на Невском, в доме
напротив Троицкой улицы13. Описан и такой случай: днем 28 февраля
Таврический дворец был обстрелян из пулеметов из здания напротив.
Было схвачено 14 полицейских, которых тут же, в переулке,
расстреляли14. Слухи о пулеметах на крышах, вероятно, сложились под влиянием
подобных сведений. (За этим стояло желание придать свергнутой власти
черты дьявольски-изощренной и могущественной репрессивности —
со временем это стало настойчиво подчеркиваться коммунистами,
укреплявшими свою легитимность с помощью мифа о героической
жертвенности народа.15) Позднее некоторые солдаты хвастались перед
барышнями, как собственноручно сбрасывали пулеметчиков с крыш
пятиэтажных домов, после чего от них оставалось «мокрое пятно»16.
Революциям, чтобы распалить себя, нужен сильный, коварный и
вездесущий враг — образ его усиленно «лепили». Как результат толпы
демонстрантов с восторгом начали жечь полицейские участки, как бы
предавая очистительному огню скверну старой власти. Затем
последовали погромы винных лавок, захваты тюрем и освобождение
заключенных. Разумеется, сюда вкрадывались расчеты более элементарного
порядка: по некоторым данным, здание Окружного суда было намеренно
подожжено освобожденными сидельцами из расположенного рядом
дома предварительного заключения. Возможно, что в этом им помогли
и те «революционеры», которые были платными агентами охранки17. В
Москве 3 марта с освобождением «политических» также вышло
нескладно — на воле заодно оказались около 2 000 уголовников,
осужденных преимущественно за разбои, что основательно всполошило
обывателей18. Но чаще солдаты просто бесчинствовали19.
Характерно и другое. Известно, что восставшие рабочие и особенно
солдаты устремились в Таврический дворец, дабы засвидетельствовать
свою поддержку Государственной думе. Среди взбунтовавшихся сразу
же обнаружилось желание побыстрее отыскать властную точку опоры
в хаотично-непонятной действительности20. Депутаты, со своей
стороны, отнюдь не были готовы к тому, что толпа начнет возносить их к
власти. Но случилось именно так.
Таврический дворец, этот непонятный околовластный символ,
моментально наводнили серые шинели. Держались они поначалу
сдержанно и неуверенно — им было страшно21. Кое-кто сравнил дворец с
солдатской казармой, что, конечно, позднее показалось символичным.
Лишь немногие думские представители инстинктивно догадались
заявить о том, что их «выдвинула революция». Остальные были просто
изумлены и растеряны.
В здании Думы восставшие, надо отметить, встретили не только
радушный прием, но и бесплатное питание22. Но, странное дело, из буфе-

122
I. Пути погружения в хаос
та дворца оказались раскрадены все серебряные ложки23. То ли
привычка к вороватости в моменты неурядиц брала свое (чего жалеть
«чужое»?), то ли столь своеобразно проявляло себя представление, что
новая власть первым делом должна показать свою «щедрость».
В Москве толпы забастовщиков, заполонившие улицы 1 марта,
стали поначалу разоружать солдат, но не встретив никакого
сопротивления, великодушно оставили им винтовки. По слухам (их передавал
профессор Н. В. Устрялов — весьма символичная фигура русской
смуты), особенно преуспел в этом Н. А. Бердяев, экс-марксист, а позднее
виднейший философ-идеалист24. Он якобы «самолично взял» Манеж:
«Вошел внутрь и так грозно закричал на солдат: "Чего вы не сдаетесь?",
что те мгновенно положили оружие». Затем массами стали
арестовывать полицейских, причем не обошлось без безобразнейших сцен
издевательств. Некие личности под шумок «реквизировали помещение
одного кафешантанчика, слопали весь балык в буфете». 4 марта на
Красной площади при десятиградусном морозе был устроен парад, по
мнению некоторых, это «было до крайности эффектно, хотя в задних
рядах замечалось безобразие: солдаты в строю курили». Другие
наблюдатели подмечали, что духовенства было немного, молебен запоздал на
1,5 часа, «было неблагоговейно»25.
В Екатеринбурге, как и повсюду в провинции, развитие событий
несколько запаздывало. Но и здесь оно пошло по общероссийскому
сценарию: не только солдаты и офицеры, но и жандармы выявили полную
готовность если не поддержать, то безоговорочно признать новую
власть. Несколько больше обычного здесь проявило себя желание
переарестовать «губернатора, полковых командиров, жандармов» и даже
архиерея, а также непременно «занять почту, телеграф, телефон и
вокзал». Поражает обилие всевозможных страхов; создалась та атмосфера
зыбкой неуверенности, в которой наиболее вольготно почувствовали
себя всевозможные провокаторы26.
В Саратове переворот встретили довольно спокойно, если не
считать, что некоторые «старые народолюбцы» из числа кадетов
разрыдались, а так называемый военный комитет с самого начала начал
действовать независимо от губернского комитета27. Характерно, что и здесь
некоторые старые либералы, мечтавшие о победе революции «всю свою
жизнь», ощутили не радость, а «тревогу и грусть»28. В Орле губернатор
сразу же заявил о своей готовности управлять губернией совместно с
местным комитетом общественной безопасности, местные либералы
решили оставить на местах старых полицейских и вообще
сотрудничать с представителями старой власти до получения указаний из
центра29. Арестовывать его никто не собирался, однако 3 марта толпа
поспешила разгромить один из полицейских участков, обезоружить
полицейских и уничтожить бумаги30. По этому же сценарию на следующий
день толпа действовала в уездном Мценске31.
Принято считать, что роковым событием для революции стало
появление приказа № 1 Петроградского Совета, который в полном
смысле был вытребован у членов его Исполнительного комитета солдатской
массой. В тексте приказа, появившегося 1 марта, — дата более чем
многозначительная для России — говорилось о необходимости избрания

4. Кровь на февральском снегу
123
«во всех ротах, батальонах, полках, батареях, эскадронах» и т. п. особых
солдатских комитетов; о командировании солдатских представителей в
Совет рабочих депутатов; о подчиненности солдат в своих
политических выступлениях именно столичному Совету; о неисполнении
приказов военной комиссии Государственной думы в случае, если они
противоречат постановлениям того же Совета; о переходе всего
вооружения в ведение солдатских комитетов; о соблюдении «строжайшей
воинской дисциплины» в строю и необязательности отдания чести
офицерам вне службы; об отмене прежней системы титулования
офицеров и генералов (от благородия до высокопревосходительства) и
заменой их общим «господин» (будь то прапорщик или генерал);
воспрещение офицерам «тыкать» нижним чинам. Большинство офицеров
пришло от приказа в шоковое состояние. Генерал Крымов, еще совсем
недавно строивший планы дворцового переворота, а затем
восторгавшийся революцией, написал страстное письмо военному министру
А. И. Гучкову, требуя не допускать в армии политической агитации.
Прочитав это послание П. Н. Врангелю, он разрыдался32.
Приказ лишь узаконил случившееся. Но парадокс состоял в том, что
солдаты стали выбирать не только членов своих комитетов и делегатов
в Совет, но и «хороших» командиров, стихийно выдвигаемых на место
изгнанных «дурных». В Московском полку Петроградского гарнизона,
где было убито 3 офицера из общего числа 75, солдаты оставили в
полку только 7 бывших командиров. Но в целом по столичному гарнизону
на своих местах осталось около половины офицеров33. Солдаты, как
видно, испытывали нужду в «своем» начальстве. Что касается любой
власти за пределами своих подразделений, то она интересовала их
главным образом в качестве гаранта учиненной ими внутренней
«демократии». Солдаты были озабочены лишь утверждением понятных им по
прошлой общинной жизни отношений с начальством, а никак не
судьбой власти в целом.
Ясно, что появившийся 5 марта приказ № 2, разъясняющий
недопустимость переизбрания офицеров, уже не спасал прежней армейской
субординации — по крайней мере в столице. С начальством теперь
можно было поступать «по-свойски». 44 известных деятеля старого режима
оказались в Петропавловской крепости. Поначалу они чувствовали
себя здесь не только в безопасности, но и относительно комфортно. Но
вот 20 марта новая охрана, составленная не из сверхсрочников, а солдат
различных частей «революционного» петроградского гарнизона,
конфисковала у узников все дополнительное съестное и посадила всех на
солдатский паек34. Победителям непременно нужно было, чтобы
«баре» побывали в их шкуре. Примечательно, что солдаты стали носить
георгиевские медали оборотной стороной наружу, желая скрыть
изображение императора. Некоторые, видимо, по тем же причинам,
спешили сдавать свои награды «на нужды войны»35.
Впрочем, важнее обратить внимание на другое. О жестокостях,
творимых восставшими, кое-что написано. Менее известно, что
сохранившиеся в архивах описания матросских расправ над офицерами в
Кронштадте и Гельсингфорсе оставляют далеко позади те ужасы, которые
кинематографически нагромоздил А. Солженицын36. Была ли в рево-

124
I. Пути погружения в хаос
люционном палачестве своя логика? Безусловно. Некоторые
наблюдатели полагали, что «в Кронштадте мятеж был наиболее жестоким и
имела место самая чудовищная резня», так как там квартировали
исправительные батальоны армии и флота37. Есть свидетельства того, что
убивали матросы «из рабочих»38. Представляется, однако, что
определяющее воздействие на поведение матросов, независимо от их
социального происхождения и опыта, мог иметь самый факт скученной
изолированности людей, привыкших к просторам и сдерживающему
давлению знакомого социального окружения. Матросы, томившиеся в
бездействии в железных коробках, жестоко мстили совершенно
определенного типа командирам — тем, которые всем своим поведением
воплощали в себе неизменность существующего порядка вещей39.
Широкое распространение получили представления о том, что адмиралы
А. И. Непенин и А. К. Небольсин были убиты при непосредственном
участии агентов немецкой разведки40, но документального
подтверждения они не получили.
Солдаты действовали по аналогичной схеме: некоторые солдатские
комитеты предлагали расстрелять всех начальников с немецкими
фамилиями, другие собирались перевести офицеров в казармы, а самим
обедать в их столовых41, но при этом всегда готовы были сделать
исключения для «хороших» командиров. Взбунтовавшиеся солдаты
часто громили лавки, особенно винные42. Расправлялись с «плохими»
офицерами: в Пскове их жертвой стал полковник Самсонов, начальник
распределительного пункта, грубо и деспотично изводивший солдат,
включая выздоравливающих фронтовиков, всевозможными мелкими и
зряшными придирками. Можно сказать, что сравнительно с другими
жертвами Февраля ему «повезло»: обошлось без издевательств; он был
убит в собственном кабинете несколькими выстрелами в упор43. В
Егорьевске Московской губернии с командиром 80-го полка Делобелем
обошлись куда более жестоко44.
Пафосом расправы оказались захвачены не одни лишь солдаты. Все
по-своему удовлетворяли жажду мести. В этот же период столичные
рабочие с улюлюканием вывозили на тачках ненавистных мастеров и
представителей администрации, требуя «хороших» начальников, в
провинции мастеровые самостоятельно расправлялись со всевозможными
«провокаторами»45, а крестьяне не преминули разгромить ряд
помещичьих имений — особенно «немецких»46. Впрочем, в те дни агрессивность
и репрессивность толп оказалась быстропреходящей.
Но для революции был характерен не непрерывный рост
озлобления и насилия, а напротив, постоянный перепад настроений, и
особенно растущее несовпадение их в различных социальных слоях и
социумах. Так, по Петрограду поползли слухи, что квартиры офицеров и
евреев помечаются белыми крестами для того, чтобы устроить
Варфоломеевскую ночь47. «Дни великие и страшные, — записывал 2 марта
1917 г. в своем дневнике известный историк А. Н. Савин. — В пятом
часу вечера ходил к Манежу и в Охотный. Улицы полны народа и
радостно возбуждены». Сам он, напротив, радости не ощущал и даже
задавался еще непривычным для представителей интеллигенции
вопросом: «Что будет, если подымутся низы?»48 Победившие низы, однако,

4. Кровь на февральском снегу
125
благодушествовали. И когда страхи рассеялись, последовало осмеяние
паникеров49.
Равнодействующая послефевральских политических настроений
прошла, по-видимому, через надежду на власть. Так, матросы в
Кронштадте и Гельсингфорсе быстро успокоились при появлении у них
представителей Временного правительства (о нем тогда еще ничего не
знали, кроме того, что оно — «власть»), которые при поддержке
обновившегося командования напомнили им о военной угрозе и даже
ухитрились внедрить в их сознание элементы «революционной»
шпиономании50. В Ревеле (третьей базе Балтийского флота), где кровавых
эксцессов не наблюдалось (очевидно, в связи с тем, что здесь матросы
притерлись к офицерам в боевой обстановке), также возникло
напряжение (матросы намеревались даже расправиться с офицерами-
англичанами51), но его быстро удалось снять оперативно прибывшим
правительственным комиссарам52. На Черноморском флоте ситуацию
и вовсе удалось удержать под контролем благодаря решительности
командования в лице адмирала А. В. Колчака. Бунтовали не против
власти вообще, а против дурных и слабых начальников.
События могли бы служить иллюстрацией к классическим работам
по психологии толпы: последняя наделяется в них чисто женской
импульсивностью, способностью не только на скорую расправу, но и
героический альтруизм. Напомню, однако, что Н. Бердяев, этот
безусловно оригинальный, хотя и чисто по-интеллигентски декларативно-
авторитарный мыслитель, писал «о вечно бабьем в русской душе»
применительно к совершенно иным обстоятельствам. Речь шла о
трепете перед монументальностью власти. Между тем почти через два
месяца после гельсингфорсских ужасов слабая попытка революционных
лидеров добиться назначения пенсий «всем без исключения»
семействам лиц, погибших в ходе переворота, была отвергнута в связи с
опасением, что в большинстве своем получат вспомоществование семьи
погибших офицеров, что «совершенно не желательно»53. Обычное в
России всепрощенчество на сей раз не получило развития. Касаясь
русской истории, никогда не следует спешить с генерализациями. «Тонкая
материя» российского бытия находится в более чем своеобразных
отношениях с логикой, а потому многообразие ее проявлений всегда
готово посрамить любую теорию.
* * *
В начале марта 1917 г. в городах повсеместно обнаружились еще
более неожиданные и трудно объяснимые явления: самораспаляющаяся
ненависть новоявленных «пролетариев» к невесть как непомерно
расплодившимся «буржуям», под которыми понимался любой
интеллигентного вида человек; убежденность городских низов, что теперь «все
будет дешево»; развертывание настоящей эпидемии доносительства и
страсть к самодеятельным обыскам — иной раз для того только, чтобы
посмотреть, как живут «баре» (этим не преминули воспользоваться
воры и жулики54); упоение студентов и гимназистов выполнением
милицейских функций, сводящихся чаще к борьбе с
«контрреволюционными» разговорами55. В Москве это было связано с тем, что в полицейские

126
I. Пути погружения в хаос
участки назначили молодых профессоров и приват-доцентов, а те
призвали на помощь студентов56. Местные власти очень скоро
почувствовали, что самодеятельные милиционеры способны скорее
дестабилизировать обстановку, нежели успокоить людское возбуждение. Даже
меньшевики, ставшие во главе местной милиции, стали настаивать на ее
профессионализации57. Характерны многозначительные нюансы:
«буржуи» получили социально враждебный эпитет «толстопузые» (его мог
публично удостоиться человек, тощий, как щепка, при произнесении
«контрреволюционных» слов); они же предстали носителями некоего
инфернального греха, формулируемого доступно и пугающе — «кровь
нашу пьют»; понятие «чужого» стало синонимом «враждебного»
(именуемого контрреволюционным); носителем всех возможных
прегрешений перед победителями легко становился случайный человек, чье
мнение не совпало с мнением митингующей толпы, среди которой обычно
бывало множество кухарок, горничных и всевозможной прислуги
женского пола. Попросту говоря, развернулся — явно и подспудно — поиск
«врагов народа», причем это происходило на истеричной ноте.
Случалось, что из двух спорящих на улице последним аргументом
становилось взаимное обвинение в контрреволюции и угроза арестовать. В
Екатеринбурге революционер-самозванец произнес на выборах комитета
общественной безопасности фразу, достойную занесения в учебник для
изучения механизма зарождения охлократии: «Если вы не согласны с
нами, то на поддержку демократии выступит весь Сто двадцать шестой
полк». Самое примечательное, что 16 офицеров полка вскоре
действительно обнаружили готовность поддержать этого демагога58.
Подобные явления были характерны не только для столиц. В
курортной Ялте, полной выздоравливающих офицеров, люди, «бывшие
многие годы скромными верноподданными, вдруг объявили себя
эсерами: полицейский, врач, учитель гимназии, ...забитый агроном-
кооператор, несколько прапорщиков». В эсеры ринулись и бывшие
черносотенцы. «У всех было стремление прикрыться фиговым листом
социализма, причем никто не давал себе отчета, к чему последний
обязывал, — свидетельствовал один весьма проницательный
наблюдатель. — Он воспринимался как нечто гуманное, хорошее... безобидно
мессианское». А между тем основная обывательская масса населения
оставалась равнодушна, евреи попросту опасались погромов.
Немногочисленный квазипролетариат — типографские рабочие, грузчики,
служащие в гостиницах, приказчики, аптекарские служащие — тут же
«увлеклись забастовками». В последних поражала «несоразмерная
высота требований, озлобление», типично лакейское желание «побарство-
вать». Выявилась еще одна странность: еврейская «ассимилированная
полуинтеллигенция» — «приказчики, фармацевты, некоторые
студенты» — выступили горячими проповедниками «классовой борьбы и
ненависти к "буржуазии"». Среди обличителей оказались даже
представители отнюдь не бедных еврейских семейств59.
Вообще материализация призрака «буржуя» — весьма любопытный
феномен русской смуты. «Буржуй» — это вовсе не существо,
обладающее определенным достатком, собственностью или использующее
наемный труд. Это обычно носитель некоего негативного качества — пре-

4. Кровь на февральском снегу
127
жде всего «чужой», тот, кто повинен во всех бедах. Этот термин, как ни
странно, внедрился и в сельскую среду — до 1919 г. он использовался
там вместо привычного «кулака»60.
Подобными идейно-политическими манифестациями заполнялись
стратификационные «дыры» социальной структуры воображаемого
классового строя. Реальность подменялась терминами; последние со
временем начинали формировать собственную «реальность».
Разворачивалась революция ложных представлений. В этом состояла
важнейшая особенность «красной смуты».
Другой особенностью революционной аффектированности стала
уверенность, что новая власть «все может». Новые власти оказались
вмиг завалены доносами, жалобами, прошениями «на самый верх» по
самому ничтожному поводу — вплоть до разрешения на
перезахоронение трупа61. Дружно поносили при этом царя-неудачника, но о
неприятии низами самодержавия как принципа и речи быть не могло. Н. С.
Трубецкой, будущий «евразиец», рассказывал, как на улицах Москвы
ораторствовал один мастеровой: «Хочу, чтобы была республика... но чтобы
царем вместо Николая Александровича сидел бы Николай Николаевич
(великий князь, бывший Верховный главнокомандующий. — В. Б.)».
Выяснилось, что под республикой новоиспеченный гражданин
свободной России «разумел не политическую форму правления, а некий
бытовой уклад, сводившийся к dolce far niente (сладости безделья),
беспрерывному променаду и хорошему за сие жалованию»62. Автора
других воспоминаний не менее поразила горничная: «А хорошо, если бы
Вильгельм согласился царствовать перед нами... Он умный, не то что
наш!»63 Более крайнюю форму внутренней отстраненности обывателя
от политической механики власти трудно вообразить. И это не частный
случай. Категориями патриотизма и самоуправления низы не умели
мыслить. Отсюда и периодически наплывающие страхи перед
грозящими напастями. Народ просто хотел увидеть в обновленной
государственности «улучшенные» привычные качества и помочь ей
избавиться от «вредных людишек». Новый порядок — скоро начавший
ассоциироваться с незнакомыми, а потому манящими терминами «демократия»,
«социализм», «федерализм» — воображался в виде «республики с
хорошим царем»64. Б. И. Колоницкий в связи с этим подметил, что в
сознании масс «царство» и «государство» были если не синонимами, то
вполне однопорядковыми явлениями65.
Разумеется, потребовался новый герой. Выбор оказался невелик:
место революционно-властного идола занял А. Ф. Керенский. До
революции он вряд ли мог претендовать на роль неформального лидера
общероссийского масштаба. Теперь же он, почувствовав, что «революцию не
остановишь»66, начал действовать соответственно. Несколько
своевременно искренних и в то же время театральных жестов с его стороны
перед толпами, а затем и восторженная молва о его непререкаемой
уверенности в себе и будущем России превратили его в человека № 1.
Скромная, но понятная для масс должность министра юстиции, т. е.
«защитника обиженных», дополнила притягательность образа.
Впрочем, скоро в лице Керенского стал культивироваться образ
дореволюционного «народного трибуна», который естественным образом стал

128
I. Пути погружения в хаос
перерастать в величественную фигуру «первого русского
гражданина», «народного вождя», «верховного вождя» и даже «солнца свободы».
В насаждении подобного образа свою роль сыграли Д. Мережковский и
3. Гиппиус; М. Цветаева, в свою очередь, помогла в создании расхожего
сравнения Керенского с Наполеоном. Сам 37-летний лидер
предпочитал более скромное амплуа «старого социалиста»67.
Керенский, по-видимому, обладал способностью угадывать вектор
эмоционального ожидания массы. «Две, три жертвы, пожалуй,
необходимы!», — неожиданно заявил он обомлевшим сенаторам вскоре после
победы Февраля, намекая на судьбу Николая Романова68. Понятно, что
позднее он решительно и искренне отметал подозрения о самой
возможности появления у себя подобных побуждений69. Возможно, это
было связано с тем, что победившая революция тут же официально
отказалась от смертной казни — это надолго стало принципом и догмой
российской «демократии», забывшей уроки Французской революции
или решившей переплюнуть ее по части идеализма: революционеры
книжного типа до такой степени одержимы желанием «улучшить»
исторические образцы, что скоро забывают о собственных
инстинктивных побуждениях.
Возле таких лидеров быстро возникает соответствующее окружение.
«Вокруг Керенского... носились какие-то растерзанные типы обоих
полов; все это в революционной экзальтации галдело, ожидая от
Керенского каких-то "чудес"», — писал наблюдатель70. Вероятно в такой
атмосфере Керенский и почувствовал соблазн творить суд и расправу, что очень
скоро сменилось великодушной щедростью победителя. И тем не менее
Февральская революция не явила миру новых дантонов и тем более
Робеспьеров. Волевой импульс ее «вождей» оказался слаб, ценностные
установки расплывчаты, эмоциональная аура неустойчива.
Со своей стороны, городские обыватели, не говоря о крестьянах, в
массе своей вовсе не помышляли о цареубийстве. Но гипотетический
объект примерного наказания был им нужен. Свержение Романовых
массы воспринимали как возможность «поучить» нерадивую и
зарвавшуюся власть. Не случайно на протяжении 1917 г. низы
эпизодически выражали озабоченность тем, как бы Николай II не ушел от
суда. О реальной расправе над ним думали лишь отдельные,
периодически распалявшиеся неуравновешенные одиночки, особенно из
матросов. Легко представить, что Керенский не только забыл о своей
импульсивной «кровожадности», но и вполне искренне проявлял
позднее заботу о царской семье.
То ли в порядке нравственной профилактики против повторения
кровавых эксцессов или страхов перед ними, то ли из тщеславного все-
прощенчества, то ли в силу обычной для такого времени аберрации
взгляда на происшедшее власти моментально объявили
свершившуюся революцию бескровной. Вероятно, на фоне военного кровопролития
так и казалось. Другое дело, что скоро в это поверили.
Отмена смертной казни стала одним из главных «просчетов»
Февраля, решившего довести до логического конца то, что сорвалось в 1905 г.
Власть не ко времени отказалась от своей исконной российской
прерогативы «судить и миловать». Как бы ни относиться к смертной казни

4. Кровь на февральском снегу
129
как принципу, нельзя не учитывать, что революционная власть,
отказавшись от нее, провоцирует самосуд71. Дело, разумеется, не в том, что
с отменой смертной казни у потенциальных убийц пропадает страх.
Власть может показаться не царственно казнящей и милующей, а
«пустой». А если это подтверждается видимым управленческим
бессилием, то она скоро предстанет ненужной.
В то время как образованная часть общества обомлела перед
открывшимися перспективами демократии, отождествляемыми с приходом
Учредительного собрания (именуемого совсем не по-парламентски
Хозяином Земли Русской), сам народ воспринял свободу как торжество
вседозволенности и «самоволку». В февральско-мартовские дни
обычными стали такие дикие явления, как половые акты, совершаемые на
глазах гогочущей толпы, не говоря о других, шокирующих смиренного
обывателя явлениях. Связывать это с шабашем уголовщины не
приходится: есть смутные данные о том, что городские воры то ли готовы
были «революционно перевоспитаться», то ли присмирели, опасаясь
участившихся самосудов72. Здесь мы имеем дело с выплеском намеренно
эпатирующего поведения, заставляющего вспомнить о
демонстративном похабстве юродивых или даже об оргиастических компонентах
жизнедеятельности архаичных социумов. Поведение наиболее
активных особей, представляющих «свободный народ», можно уподобить
также самозабвенному буйству детей, неожиданно оказавшихся без
жесткого властного присмотра, а потому периодически наказываемых
толпой в традициях общинной расправы.
Как бы то ни было, исследователи еще не оценили по достоинству
тот факт, что новой революционной власти повсеместно пришлось
уделить первостепенное внимание вопросу об охране винных складов. 9
марта в Сальяне Бакинской губернии несколько жителей города
(азербайджанцы и двое русских) в нетрезвом виде проникли в помещение
Джеватовского мирового отдела, «устроили там погром и унесли раму
с портретом бывшего государя»73. А в далекой от столиц Уфе уже 14
марта на заседании Комитета общественных организаций отмечалось
увеличение числа пьяных и было принято решение об ужесточении
контроля за отпуском спирта и спиртосодержащих лекарств в аптеках,
усиленной охране винных складов и уничтожении винных запасов на
случай беспорядков74. Старый режим ассоциировался со
всевозможными стеснениями и запретами. Возможность неограниченного
потребления спиртного воспринималась в низах как одна из «завоеванных
свобод». Сообщения о пьяных бесчинствах поступали не только с улиц
Петрограда75, но и из Бессарабской губернии76, Ревеля77,
Владивостока78. Начали дебоширить и пьянствовать солдаты на фронте79. В
Царицыне грандиозный разгром винных погребов солдаты 40-тысячного
гарнизона устроили на Пасху80. Представление о «пьяной революции»
закрепилось устойчиво совершенно независимо от того, кто был у
власти — Львов, Керенский или Ленин81 — хотя после Февраля были и
отмечены попытки покончить с «сивушным духом» прошлого82.
Некоторые наблюдатели отмечали, что крушение старой власти
было воспринято низами как отмена не только административных
стеснений, но и любых норм поведения83. Разумеется, такие представления

130
I. Пути погружения в хаос
носили временный и социально локализованный характер.
Масштабность этого явления, которая не могла не преувеличиваться, напрямую
связана с численностью и консолидированностью маргиналов, прежде
всего матросов и солдат, в чуждой для них цивилизационной среде.
Пришествие «нагой свободы» (В. Хлебников) скоро обернулось
образом «гулящей девки на шалой солдатской груди» (М. Цветаева).
Любопытно, что анархиствующая матросня даже увидела в падших
женщинах подобие того же «угнетенного старым режимом класса», к которому
они себя причисляли. Большевики в годы первой русской революции
исходили примерно из такой же посылки. Проститутка вновь
предстала «пролетаркой» и едва ли не носительницей высшей
нравственности. А между тем представительницы древнейшей профессии
истолковали свои «классовые» права по-своему: в Екатеринбурге они
потребовали, чтобы их прежде всего освободили от врачебных осмотров84.
Разумеется, реакции на издержки стихийной эмансипации
оказывались неоднозначными: в апреле в Вологодской губернии
военнослужащий И. К. Смирнов обратился к местным властям и попросил «Ваше
Происходительство» (так в тексте. — В. Б.) предать его «неверную жену
и ее любовника на смертную казнь» за то, что они промотали все его
состояние и «грозят ему смертью»85. В сознании этого человека власть,
насилие, собственность, нравственность оказались сдвинуты со своих
естественных устоев жаждой первобытной «справедливости». Нечто
подобное происходило со многими.
Любая революция наносит мощный удар всей прежней системе
ценностей. В начале марта будущие наставники молодежи учащиеся
вологодской учительской семинарии восстали против преподавания
Закона Божия, хотя «прогрессивный» священник отец Валентин
поспешил уверить, что согласен с теорией Дарвина. Священника уволили,
а часть семинаристов со временем объявила себя большевиками86. 13
марта 1917 г. на собрании православного духовенства Томска
говорилось, что теперь священники должны «слиться с народом и идти с ним
по демократическому пути в интересах государственного порядка и
полного успокоения страны»87, а в селе Александровском Акмолинской
области дезертир И. В. Пруцков ворвался в дом священника И. Кирю-
хина и заявил, что имеет распоряжение Родзянко (бывшего
председателя Государственной думы) убивать священников88. Имя Родзянко
некоторое время продолжало пользоваться популярностью — народу
нужны были властные ориентиры89.
Революции всегда сопровождаются разгулом невесть откуда
всплывшей «черни». Февраль, а затем и Октябрь не составляли в этом смысле
исключения. Вопрос в том, как это корреспондировалось с народной
«смеховой» культурой и отразилось на социальной нравственности.
Известно, что деспотию убивает смех. Но «красный» революционный
юмор, всеобщее зубоскальство скоро подвергли сомнению властное
начало как принцип. Разумеется, это произошло не сразу, но последствия
этого для патерналистской системы оказались столь долговременно
ощутимыми, что восстанавливать гражданскую дисциплину в годы
Гражданской войны приходилось путем реанимации первобытных
страхов, вызывавших социальное оцепенение.

4. Кровь на февральском снегу
131
* * *
После Февраля на улицы городов выплеснулась волна самых
разнообразных манифестаций. Это обычно для любой революции, однако
в России вопреки погодным условиям (необычно суровая зима)
ситуация приобрела «масленичный» характер. Февральская революция в
ту пору менее всего напоминала «кровавый карнавал». На Невский
выходили женщины, требуя уравнения в правах во имя демократии,
подростки с лозунгами «Детский социализм!» (лишнее подтверждение
тому, что с идеалом социализма связывалось государственно-опекунское
начало), решившие «перевоспитаться» уголовники, наконец,
многочисленные инородцы в экзотических одеяниях — это более всего
умиляло «чистую» столичную публику90. 1 марта рядовой московский
житель записывал в своем дневнике: «В 1-м часу дня пошел, куда все идет,
то есть к Думе... С высоты от Лубянского пассажа вдоль к Охотному
ряду темнела оживленной массой стотысячная толпа. А между
пешеходами то и дело мчались в различных направлениях грузовые и
пассажирские автомобили, на которых стояли солдаты, прапорщики и
студенты, а то и барышни и, махая красными флагами, приветствовали
публику»91. Характерной чертой того времени стало заполнение
толпами «пустого» пространства. «Самое странное то, что никто не ходит по
тротуарам, — с изумлением констатировал В. В. Шульгин, не
подозревая, что наблюдает действие одного из психосоциальных законов
революции. — Все почему-то выбрались на мостовую и ходят толпами»92.
Люди не хотели действовать по старым «правилам». В Сергиевом
Посаде гремела музыка, прошла двухтысячная толпа с большими
красными знаменами солдат 29-го запасного полка «вместе с ребятами,
девчонками и взрослыми»93. В Москве 3 марта был «сплошной карнавал,
красный променад, праздник веселья неистощимого и восторга». Все
это было в алых тонах: «нет человека, который не нацепил бы себе
красного банта». Кое-кому довелось созерцать и такое дивное зрелище, как
ехавший по городу эскадрон жандармов с обвязанными вокруг погон
красными бантами. Здесь даже молодежь была настроена более
благодушно94. Но наиболее впечатляющая демонстрация произошла здесь
12 марта: «Солдаты без оружия шли вперемежку и под руку с рабочими
и работницами. Красная лавина стекала с Лубянской площади на
Театральную и разливалась по городу»95. Именно в это день известный
дрессировщик В. Дуров не только «возил по улицам куклы Распутина
и Протопопова», но и «водил слона», причем на слоне была «алая
попона с золотой вышитой надписью: "В борьбе обретешь ты право свое"!»96
И это была не шутка, а форма агитации97.
7 марта Московская дума решила увековечить свою ведущую роль в
революции возведением нового гигантского здания для собственных
заседаний: оно должно было занять пространство «от Театральной
площади до Манежа и от Кремля до Моховой улицы». Воскресенскую
площадь думцы собрались переименовать в площадь Революции, но
москвич В. А. Погребцов пошел дальше: площадь было предложено
назвать площадью Свободы и соорудить на ней памятник Освобождения
России, увенчав его фигурой подполковника А. Е. Грузинова,
поднявшего войска Московского гарнизона «против старого режима»98.

132
I. Пути погружения в хаос
Безвкусица поражала. В Екатеринбурге специальная комиссия
комитета общественной безопасности обсуждала подобающие людям по
должности размеры красных бантов. В честь состоявшегося здесь 10
марта праздника русской революции были сооружены какие-то
немыслимые, увешанные гирляндами и лентами двухтумбовые «триумфальные
арки» с непременными надписями «Свободная Россия»,
обрамленными каким-то фантастическим восточным орнаментом".
В победу революции и демократическое благолепие на время
поверили даже скептики100. Происходящее завораживало — особенно после
пугающих известий о жестоких расправах над офицерами и
жандармами101. «Пятый день русской революции, — записывала в дневнике
А. Тыркова. — Порядка в городе больше. Стрельбы уже вчера не было.
Не было и нелепой гоньбы на автомобилях... Всюду пение... Какая-то
новая, неиспытанная легкость»102. Эйфория согласия заражала. В
Екатеринбурге, согласно одному свидетельству, в первые дни революции
воцарилась атмосфера невиданной вежливости, люди перестали
материться103. Впрочем, уже 13 марта в Москве на грандиозной
демонстрации рабочих и солдат в Москве обыватель обращал внимания не только
на лозунги «Мир всего мира!», но и «Смерть врагам свободы!»104. Вслед
за тем началась полоса всеобщего раздвоения сознания: ожидание
материализации общего идеала и кислая реакция на прозу
революционного быта.
А пока эмоциональные гимназисты записывались и в эсеровскую, и
большевистскую, и кадетскую партии — все зависело от
привлекательности лидера, хотя выбор объявлялся «классовым». Гимназистки
самочинно отменяли обязательную молитву перед началом уроков,
развешивали на классных стенах портреты Герцена, Плеханова, М.
Спиридоновой105. «Равенство было понято в самом анархическом смысле, —
свидетельствовали современники. — Солдаты и офицеры должны быть
равны абсолютно во всем, начиная от кашевара, кончая военным
министром... Лозунг борьбы с буржуазией преломлялся самым простым
образом: всякий, кто поставлен в лучшие условия, — уже буржуа... Когда
пошли лозунги о мире, то это было принято как немедленное
окончание войны»106.
Революция сразу же постаралась выступить в ореоле жертвенности107.
Наиболее поразительным и показательным массовым действом стали
похороны жертв революции на Марсовом поле, состоявшиеся позднее —
23 марта. Сопровождавшая их едва ли не миллионная демонстрация
прошла на редкость организованно108. Погода была плохой, порывы ветра
рвали красные, изредка черные (анархистские) плакаты из рук
демонстрантов, но люди часами ждали очереди на манифестирование своей
готовности поддержать революцию. Преобладали лозунги «Безумству
храбрых поем мы славу», «Поклянемся быть достойными тех, кто пал за
свободу». Разумеется, все это было на фоне здравиц в честь
демократической республики109. «Ходынкой» на сей раз и не пахло: терпеливо
хоронили своих, а не рвались соприкоснуться с самодержавной властью.
На следующий день здесь состоялся крестный ход110.
Оказалось, что среди погибших были выходцы из самых разных
губерний, причем не только из расположенных в относительной близости

4. Кровь на февральском снегу
133
от столицы (Псковской, Ярославской, Костромской, Смоленской,
Новгородской, Тверской), но и отдаленных — Подольской, Виленской,
Таврической. Особенно много оказалось беженцев из Лифляндской
губернии111. Пройдет время, и последних станут отождествлять с самыми
стойкими сторонниками большевиков. На деле многие из безработных
беженцев-латышей выступили в роли своего рода революционных
наемников с отчаяния — им попросту некуда было идти.
Обычно ничто так не объединяет, как погребальный ритуал.
Психоаналитики связывают это с культом общего предка. В данном случае
это казалось архаичным ритуалом воздаяния общей жертве, намеренно
идущим вразрез с привычной церковной обрядностью. Впрочем, теперь
уже не все из «чистой» публики приняли происходящее. «Что-то было
в этом шумное, не благоговейное, что многих из нас заставляет
сдерживаться», — писала А. Тыркова, правда, сама не побывавшая на
похоронах из-за болезни112.
Особого внимания заслуживает технология погребения,
разработанная особой «похоронной комиссией» — точнее, анонимным «знатоком»
из студентов113. Первоначальный замысел захоронения на Дворцовой
площади как знак предостережения грядущим правителям114 был
отвергнут. Возобладала не идея возмездия в форме вечного
предупреждения, а искупительной народной жертвы во имя будущего. Но изумлял
сам по себе обряд захоронения. В четыре могилы с помощью особых
приспособлений были опущены останки 184 человек. Многие из них
остались неопознанными115, но непререкаемо «удостоившимися»116.
Стандартные красные гробы укладывались в геометрически четком
порядке, нумеровались, засыпались песком, все это тщательно
утрамбовывалось. Погибшие как бы впечатывались неотпетыми в
неосвященную землю. Подобного русская траурная ритуалистика не знала.
Некогда у восточных славян всех покойников делили на «усопших»
(умерших в подходящем возрасте естественной смертью) и
«мертвяков» (тех, за которыми «богоданность» не признавалась). Последних —
будь то дети, опойцы или даже «невинно» убиенные — выбрасывали
в овраги на протяжении столетий — до тех пор, пока власти не
заставили хоронить и их. (Отголоском этого обычая явилось
пренебрежительное отношение к трупам солдат, поражавшее современников в годы
Первой мировой войны117.) В марте 1917 г. кости «мертвяков», похоже,
надумали приспособить под фундамент — то ли здания российского
парламента118, то ли монумента в честь светлого будущего119. При этом
с «деталями» не считались. Поскольку регистрация погибших и
раненых сопровождалась различными формами вспомоществования, то в
число «героев революции» попали и случайные жертвы послефевраль-
ских грабежей, и даже «контрреволюционеры». Жертвенная масса
росла120. За счет чего? Известно, что многие полицейские поспешили
переодеться в штатскую и особенно солдатскую одежду; не исключено, что
некоторые из них стали жертвами последующих, неафишируемых
индивидуальных избиений и убийств121. Для родственников их опознание
было равнозначно публичному причислению самих себя к «лагерю
реакции». В тогдашней обстановке многие этого опасались. Отсюда и
столь значительное — едва ли не половина — число неопознанных «бор-

134
I. Пути погружения в хаос
цов с самодержавием». А в целом предавали земле не конкретных
людей, а некую человеческую массу.
Учитывая, что погребальные ритуалы — самая консервативная
сторона общественной жизни, получается, что Февральская революция
отражала основательную подвижку сознания применительно к
проблеме смерти-рождения. (Время революции и Гражданской войны
отмечено распространением актов глумления над трупами, выкидывания из
гробов, запретов на предание земле и разрывания могил «классовых
врагов».) Смерть, с одной стороны, стала восприниматься как нечто
обыденное и привычное, с другой — в ней разглядели механически-
направляющее начало. Тема «оптимистической трагедии», зазвучавшая
в устах революционных пассионариев, стала одним из определяющих
мотивов поведения противоборствующих сил. Смерть как бы утратила
свое личностно-человеческое качество и стала служить идеям — в том
числе и тем, которые предлагали себя как сверхрационалистичные.
Впрочем, к середине лета Марсово поле пребывало в крайне
запущенном состоянии122 — венки попросту гнили123. Это возмутило одного
из родственников погибшего и он — со ссылкой на Библию — заявил,
что поскольку правительство не удосужилось поставить на братской
могиле крест, то он сам намерен это сделать «во избежание страшного
гнева Божия». Только на нехристианских кладбищах нет крестов,
напоминал он124. Это никого не взволновало — всякая революция
сопровождается чудовищной знаковой неразберихой.
* * *
В Петрограде революционные манифестации носили намеренно
светский характер, что не мешало им порой представать в
карнавальном — учитывая многоцветие лозунгов — виде. В Москве же
духовенство столь демонстративно поддержало новую власть, что
происходящее поневоле приобрело пасхальный оттенок. Были даже заявления о
том, что «христианская миссия» русской революции предполагает
уничтожение всех тюрем, ибо преступников, подлежащих перевоспитанию,
теперь не будет125. Но в эту атмосферу, по свидетельству М. А.
Волошина, стали вкрадываться неожиданные ноты. 12 марта на Красной
площади по стремительно таящему мокрому снегу прошел парад. На
красных плакатах впервые появились лозунги «Мир без аннексий и
контрибуций!», а тем временем паперти соборов и ступени Лобного места
заполонили многочисленные слепцы из окрестных деревень, которые
«заунывными голосами пели древнерусские стихи о Голубиной книге и
об Алексее — человеке Божьем»126.
С верой стало твориться что-то невообразимое. 4 марта на своем
особом заседании члены Святейшего Синода приветствовали вынос из
зала заседаний в архив царского кресла, а 6 марта Синод призвал своих
чад поддержать Временное правительство. Лишь отдельные
священники рискнули в февральские дни высказаться против бунтарей, которые
«осмелились посягнуть на священные права помазанника Божьего»127.
В целом ряде городов (Калуге, Орле, Вятке, Ставрополе, Витебске,
Красноярске, Чите, Иркутске, Владивостоке, Баку, Новгород-Северске)
в «праздниках освобождения России» участвовали местные иереи128.

4. Кровь на февральском снегу
135
Православная церковь не только отказалось от защиты своего
прежнего главы — царя, но даже стала высказываться в лице ряда
священников за социальную революцию129. Активизировались обновленцы. Кое-
кто из попов поспешил отслужить молебен в красных одеяниях.
(Известен по меньшей мере один случай такого рода — это был священник
В. И. Востоков130.) Ну а «реакционных» церковных иерархов начали
свергать: в период с 6 по 20 марта были уволены митрополит
Петроградский Питирим, архиепископ Тобольский Варнава, епископ Сара-
пульский Амвросий и, наконец, митрополит Московский Макарий131,
позднее последовала новая волна смещения иереев, череда
чрезвычайных съездов духовенства и мирян. Церковь стихийно
реформировалась, был введен выборный порядок замещения всех духовных
должностей, демократизировалась приходская жизнь132. Обнаружилась еще
одна любопытная деталь: низшие члены клира оказывались много
«левее» высших, их порой именовали «социал-дьяконами» и «социал-
псаломщиками»133. В Орле, где 4 марта было принято решение о
смещении епископа Макария (Гневушева) как «сторонника Распутина»,
псаломщики и дьяконы вошли в местный комитет общественной
безопасности отдельно от священников134. Церковь теряла привычную
ориентацию в делах веры и традиции, не сумела наладить новые отношения
с паствой, а потому позднее в полном смысле слова зациклилась на
выборах собственного главы. К лету дело дошло до благословения женщин-
ударниц на Красной площади будущим патриархом Тихоном.
Сомнительно, чтобы такое вписывалось в народную ментальность и церковную
обрядность. Что же происходило с прежними установками веры?
Церковь оказалась беспомощной в самостоятельном формировании
ценностных ориентации, способных упорядочить революционаризм.
Для России подобное очень характерно и симптоматично. Это
относится не только к православному, но и к мусульманскому населению.
Последнее вопреки культурнически-консолидирующей деятельности
джадидов шаг за шагом отступало перед социалистическими и этнона-
циональными поветриями. Натиск эмоций поколебал устои веры, ибо
они были слишком тесно связаны с духовно обанкротившимся
самодержавием.
Впрочем, забегая вперед, нелишне отметить, что в конце января —
начале февраля 1918 г. во многих городах прошли крестные ходы в знак
протеста против отделения церкви от государства135. Как видно, не
случайно многие «революционеры», прежде чем сбить со стен зданий
императорские гербы, осеняли себя крестным знамением. По мнению
М. А. Волошина, революция создавала «историческую перспективу,
отодвигая целое трехсотлетие русской истории в глубину и позволяя
осознать всю историю дома Романовых и Петербургский период как
отжитый исторический эпизод»136. Традиция попросту «встала на
дыбы»: в Москве «Марсельезу» распевали на манер частушки137. О
появлении нового — демократического — сознания говорить не приходится.
Ему попросту неоткуда было взяться, массовое сознание откатилось к
представлениям Средневековья.
У некоторых наблюдателей складывалось впечатление, что лишь
после того, как революция свершилась, народ стал задумываться: что же

136
I. Пути погружения в хаос
все таки произошло? В марте обыватели вмиг расхватали книги по
истории Французской революции, за ними последовали издания,
посвященные Смутному времени138. Факт почти символичный: творцы
революции изумлялись содеянному на манер мужика, едва продравшего глаза с
похмелья после праздника. Массовая революция нуждалась в
самоидентификации, это началось с отторжения всего того, что было до нее.
Порыв к перечеркиванию «проклятого прошлого» нашел свое
воплощение в свержении памятников императорам и поветрии
переименований — начиная с броненосцев и крейсеров139, кончая отказами от
«дурных» фамилий вроде Романов140, Распутин141 и Сухомлинов142.
Впрочем, тут же припомнили попытку Ю. М. Нахамкеса незадолго до
Февраля сменить свою неблагозвучную фамилию на Стеклов: теперь
сатирики вовсю острили, что настала очередь Николая II
ходатайствовать перед новой властью о переименовании себя в «Романкеса». В
Киеве солдаты предлагали переименовать Столыпинскую улицу в
Керенскую. Дело дошло до того, что Министерство иностранных дел
Временного правительства запросило мнение Географического общества
относительно возможности переименования открытых в 1915 г. и,
вероятно, нанесенных уже на все карты мира Земли Николая II и острова
цесаревича Алексея. Ответ был дан однозначен: международный
географический конгресс в Берлине высказался против всяких
переименований143.
Революция, как обычно, несла в себе мощный заряд
иконоборчества — на сей раз в форме хуления царской четы и уничтожения старых
символов власти144. Разрушение символов — это знак неприятия
прежних иерархий. Не случайно народ ополчился против «царских» орлов —
заодно пострадали и американские145. Налицо была демонстративная
перелицовка политического бытия146. Некоторым это стало надоедать:
«Красные флаги и блудословие, блудословие и красные флаги. Блудо-
словят даже умные люди...»147 Тем временем последовали предложения
сжечь Литовский замок в порядке подражания взятию Бастилии,
возникали и более амбициозные предложения о проведении в августе в
Летнем саду грандиозного спектакля-карнавала в честь Французской
революции148. Несмотря на преобладание подобной символики в
русских интеллигентских умах149, говорить о знаковом копировании
Французской революции и соответствующей ритуализации всего
российского постреволюционного пространства вряд ли приходится — оно
оказалось куда более многоцветным и в то же время аморфным150.
Активизация и вместе с тем упорядочение революционной символики
произошло лишь при большевиках.
Как же совместить все это с народным идеалом «великого
государя»? Никакого противоречия: психологически революционная масса
спустилась на доправославный, первобытный уровень принесения в
жертву не оправдавшего надежд вождя. Культ святых был потеснен
духом агрессии. Именно на таком уровне отношения к власти россияне
пребывают до сих пор, в какую бы православную или демократическую
риторику они ни облекали свои действия.
Какой же предстала в массовом сознании старая власть? Считалось,
что царем манипулировали люди из его окружения151, а сам безвольный

4. Кровь на февральском снегу
137
самодержец едва ли не добровольно делился с ними властью, как и
женой152. Вокруг двора сложилась настоящая камарилья, она и составляла
настоящую власть153. Массовое сознание допускало, что режим
разложился настолько, что от правителей можно было ожидать каких угодно
низостей — от сознательной деятельности в пользу противника до
полной сексуальной развращенности154. Последнему не приходится
удивляться, если учесть, что во времена Французской революции чернь
непременно хотела видеть на месте свергнутой власти подобие борделя.
Черты сложившегося негативного образа самодержавия и особенно
самодержца дают точный ответ на другой вопрос: каких внешних
характеристик должна избегать новая власть? Во-первых, она не должна
казаться «немецкой» или какой-то «чужой», т. е. подозреваться в самой
возможности предательства. Во-вторых, она должна быть сильной,
четко определять цели и уверенно двигаться к ним. В-третьих, властная
иерархия должна казаться разумной и действенной. Наконец, и возможно,
это самое главное, она периодически должна была подтверждать свой
сакральный имидж или по меньшей мере держаться подальше от
плотских слабостей (не случайно в некоторых африканских племенных
сообществах традиция и поныне запрещает «королю» обнаруживать свое
плотское происхождение: публично потреблять пищу, ступать ногами
на землю и даже общаться с толпой — его волю доносит до народа
специальный толмач). Попросту говоря, власть должна была морально и
эстетически утвердить себя на фоне «прогнившего» старого режима.
Характерно, что после Февраля элементы стихийной сакрализации
новой власти снизу сразу же проявили себя. Примечательно, что власть
вовсе не отказалась от двуглавого орла, а только «освободила» его от
скипетра и короны, причем он был стилизован так, чтобы не выглядеть
«угрожающим». Имперская птица как бы выступила в образе
защитницы. Но ее век оказался недолгим.
Поразительно быстро стала возникать и новая символика.
Непременным ее атрибутом стали красные знамена и особенно банты (у всех,
включая членов императорской фамилии, — это был к тому же способ
политической мимикрии155). Красный (в прошлом красивый) цвет,
вероятно, стал теперь ассоциироваться в массах с чем-то новым. На флоте
«революционный» военный министр А. И. Гучков был вынужден
запретить ношение золотых погон, а овальную романовскую кокарду
приказал закрашивать в красный цвет.
Говорить о том, что произошло своеобразное соединение традиции и
социализма, значит домысливать происходящее в терминах
легковесной политической истории. Разумеется, тогдашние политики мыслили
именно по такой схеме (после Февраля красный флаг обрел едва ли не
государственный статус, попытались своеобразно соединить его с
прежним государственным триколором, вывешивая последний вверх
ногами, но эта идея была пресечена белыми). Между тем известно, что
пассионарные эпохи отдают предпочтение ярким цветам активного
действия, дряхлеющие цивилизации, напротив, тяготеют к сумеречной
тональности. Февраль взбудоражил народные низы, дал выход
варварской энергии массы, которая не желала и не могла ни перед чем
останавливаться. Укоренение психологии кровавого жертвоприношения

138
I. Пути погружения в хаос
ради всеобщего светлого будущего (так называемая этика «любви к
дальнему» — характерное для XX в. «человеколюбие»,
провозвестником которого считается Ф. Ницше), с одной стороны, суицидального
самопожертвования — с другой, подтверждают распространившиеся
изображения тернового венца (в годы Гражданской войны они
перекочевали к белым — символика противников во многом совпадала, что
свидетельствует о единстве ее психической праосновы). Февраль — это
зародыш общего психоза.
Скоро после Февраля возникли изображения (пока не
скрещенных) серпа и молота, к которым упорно добавлялся меч. Показательны
также весьма распространенные изображения меча, разрубающего
цепи, а также земного шара в лучах солнечного света. Характерно
появление аллегорических женских фигур с непременно распущенными
«русалочьими» волосами (Родина-мать и Свобода), причем в античных
одеяниях156, а также хоругвей, украшенных кистями, бахромой,
лентами, но с революционными текстами157. Иногда в руках женщин
оказывалась оливковая ветвь, иногда — меч, порой то и другое.
«Семиотическая анархия» сопровождала смуту в умах.
Весьма любопытно, что некоторые известные знаки стали
трансформироваться и стилизоваться. Так, известный «русский узел» и «колов-
рат» со старых царских дензнаков на крупных банковских купюрах
Временного правительства уступили место «узлу счастья» и свастике.
Как бы то ни было, заметно было господство солических знаков как
восточного, так и западного происхождения. Красные звезды стали
известны только в 1918 г., причем исключительно как символ Красной
армии. Со временем возникли плакатные лики Георгия Победоносца; в
годы Гражданской войны в виде этого главного религиозного
триумфатора изображался и Троцкий. Последнему вовсе не следует удивляться.
Литератор О. Леонидов, в 1917 г. порадовавший общественность
книгой «Вождь свободы Керенский», в 1925 г. обрушил на читателя целую
серию агиографических брошюр о Ворошилове, Фрунзе и Буденном.
За революционной символикой таилось традиционное содержание —
сменяющие друг друга значки, жетоны и медали с изображениями то
членов императорской фамилии, то Керенского, то Ленина не случайно
копировали друг друга. Прошлое никак не хотело уходить.
Понятно, что категорически судить о духе революции,
разглядывая символы, предложенные пылкими интеллигентами, получившими
классическое образование, вряд ли стоит. Стоит, однако, заметить, что
их подражательные «творческие» порывы в известные времена
воспринимались массами всерьез и надолго. Идеократический
псевдоморфизм имеет обыкновение приобретать в пространстве истории не
только самодеструктивный, но и стимулирующий характер. Так в
сущности и осуществляется «прогресс».
Не приходится сомневаться, что в условиях «отеческого»
самодержавия весь российский образованный слой неуклонно разменивал
чувство Родины на «рациональные» моноидеи: для революционеров это
была теория справедливого мироустройства, для бюрократов —
«совершенный» механизм управления. По мнению Ю. М. Лотмана, система,
подобная российской, привлекала максималистские слои общества по-

4. Кровь на февральском снегу
139
эзией построения «новой земли и нового неба», ну а платить по счетам
пришлось позднее158. Впрочем, в исторической ретроспективе это не
столь оригинально — достаточно в пределах одной лишь Европы
вспомнить о богомильских и анабаптистских экспериментах прошлого. Из
всего этого, собственно, и состоит история.
Февраль формально означал всего лишь падение Романовых. Но этой
революции с самого начала во всем мире были навязаны совершенно
иной облик и даже геополитическая нагрузка — причем вовсе не
российскими социалистическими идеологами. В то время как вся
буржуазная и правосоциалистическая печать приветствовала ее в качестве
решающего фактора изменения стратегического баланса сил в мировой
войне, так называемое интернационалистское крыло рабочего
движения увидело в ней пролог к миру и социализму во всей Европе159. На
деле солдатские беспорядки, с которыми удалось справиться с
большим трудом, в апреле—мае охватили даже французскую армию, лишив
ее возможностей наступать. Факт падения романовской династии
сразу же оказался в совершенно чуждом ему идеологическом обрамлении
не только в России, но и во всей Европе.
Царей свергают, а затем оплакивают люди одного и того же
холуйского склада — те, которые не мыслят своего существования без Отца
или Хозяина. Таких всегда и везде большинство. Историку следует
держаться от них подальше.
Но это тема особого исследования. Обратимся к поведению
отдельных социальных слоев в России. В противовес сложившейся привычке
уместно для начала предположить, что за насилием могли скрываться
самоохранительные действия, способные, однако, обернуться яростью
загнанного в угол маленького человека. Не стоит категорично говорить
о Феврале как о начале всеобщего кровопролития. Напротив, он мог
стать прививкой от него.

п. психология МАСС И ВЕКТОРЫ
СОЦИАЛЬНОГО НАСИЛИЯ
В прошлом марксистская историография упорно настаивала на
«пролетарском» характере революций 1917 г. или подменяла его
руководящей ролью большевиков. Ныне принято считать, что в 1917 г.
параллельно разворачивалось несколько социальных революций —
солдатская, рабочая, крестьянская, национальные (к этому можно добавить и
казачью, и движение служащих, молодежи, и даже специфические
элементы женской революции). На бытовом уровне «красная смута»
поразительно многолика1. Некоторые исследователи склонны и
масштабы происходящего в Русской православной церкви в этот период
именовать не меньше, чем революцией. Каждой из этих «революций» в той
или иной степени и форме (даже церковной) было свойственно
применение насилия. В данном случае уместно ограничиться теми
массовыми движениями, которые в наибольшей степени осуществляли и
провоцировали силовой образ действий.
Как известно, наибольшей активностью — что вполне понятно — в
1917 г. отличались солдаты. Именно они быстрее всех направили своих
представителей в Советы, чаще других обращались с письмами и
требованиями во властные структуры. Достаточно отметить, что в массе
писем в Петроградский Совет выделяются четыре, на первый взгляд
противоречивых, блока целевых приоритетов — борьба против
внутреннего врага, требование скорейшего мира, необходимость борьбы с
внешним врагом, приверженность христианским ценностям2 — чтобы
прийти к предположению, что направленность революционного
насилия целиком и полностью определяли солдаты. Несомненно,
большевиков привели к власти именно они, хотя доктрина навязывала
победителям совсем иной образ произошедшего, воплотившийся в
представление о «пролетарской» революции.
Но принципиально более важен другой момент. Учитывая, что
российский кризис мог подспудно направляться людскими массами не
столько на свержение буржуазной власти, сколько на восстановление
утраченной связи с традиционалистской властью — а это могло быть
достигнуто за счет самоорганизации снизу — «анархия» объективно
могла носить агрессивно-самосохранительный для имперской
системы характер. Основные действующие лица революции попросту не
знали, что творили; распространенный термин «эксцесс» возник от
непонимания «языка хаоса» доктринально-рационалистически
мыслящими политиками. При этом резонно предположить, что на
протяжении 1917 г. «смута в умах» нарастала, не случайно концентрируясь
в соответственных социальных локусах.

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 141
1. Рабочие: социализм или социальное выживание?
О российском пролетариате написано столько, что нынешнее
падение интереса к нему со стороны исследователей кажется неизбежным.
С крахом «пролетарской» коммунистической государственности он
стал неинтересен, как истлевший театральный реквизит. Сегодня
трудно вообразить, что его конкретные действия в 1917 г. содержат много
неожиданного и даже загадочного.
8 марта 1917 г., выступая в московском Совете, сам Керенский
заговорил о том, что пролетариат должен стать «хозяином страны»1. Идея
классового мира воспринималась в силовом контексте. Поэтому
неудивительно, что в 1917 г. революционаризм русских рабочих оказался
заразителен для людей самых мирных профессий2. В XX в. в России
рядом с реальным пролетариатом вырастал куда более грандиозный
революционный миф — причем творимый от его лица.
С момента становления организованного и массового
социал-демократического движения на Западе пролетариат предстал миру в
сиянии нимба марксистского социализма. То, что рабочий класс
действительно был способен на очень многое, не подлежит никакому сомнению.
Но думать, что его деяния всегда ложились в
революционно-романтическое русло «Коммунистического Манифеста», по меньшей мере
странно. В особой степени это относится к российскому пролетариату.
Казалось бы, некоторые статистические данные подтверждают
«пролетарский» характер Октябрьской революции. Действительно, среди
требований 1917 г. представление о том, что буржуазия наживается за
счет народа, что именно она и есть главный внутренний враг, вроде бы
доминирует. Есть данные и о том, что среди писем в Петроградский
Совет удельный вес посланий от рабочих осенью 1917 г. несколько вырос3.
На деле налицо характерная революционная аберрация сознания и
языка масс — былая социальная немота обернулась тем, что они с
непривычки заговорили чужим «пролетарским» языком, чему, кстати
сказать, способствовала возникшая система знаковых песенно-фольк-
лорных оппозиций4.
Революционный кризис империи уже в силу того, что
утвердившиеся у власти марксиствующие доктринеры объявили его прологом
европейской революции, а затем вынужденно приступили к строительству
социализма «в одной, отдельно взятой стране», не мог не обернуться
созданием впечатляющего мифа о «гегемоне революции» —
сознательном, монолитно сплоченном, интернационалистски мыслящем5,
возглавляемом «родной» партией — рабочем классе. Преодолеть
подобные, внушавшиеся десятилетиями представления достаточно трудно.
На деле рабочие не могли не пройти в 1917 г. своего рода психической
эволюции: от оптимистической готовности к радикальному действию
(угроза агрессивностью) до страсти разрушения, переходящей в
социальную апатию. Что представлял из себя рабочий класс в
действительности, какие черты его облика обеспечили своеобразие перемены его
психоментальных состояний?
Прежде всего, о столичном пролетариате. На январь 1917 г. в
фабрично-заводской промышленности Петрограда и его окрестностей бы-

142 IL Психология масс и векторы социального насилия
ло занято более 400 тыс. человек, из них на металлообрабатывающих
заводах — 237 тыс., причем 132 тыс. из них — на 14 заводах-гигантах (на
одном лишь Путиловском их было 26 тыс.). Но важнее отметить, что за
годы войны сама по себе концентрация столичных рабочих могла
породить новое социокультурное качество: если в 1914 г. в Петрограде
было 33 завода с численностью рабочих свыше 1 тыс., то к 1917 г. таких
предприятий насчитывалось уже 72, причем на них было занято 260 тыс.
рабочих — большинство столичного пролетариата6. Наряду с
металлистами достаточно многочисленными были текстильщики — 44 тыс.,
преимущественно женщины. Впрочем, даже среди металлистов за годы
войны численность женщин выросла в десять раз, составив пятую часть
занятых на производстве. Важно обратить внимание и на то, что за годы
войны в столице получила колоссальное развитие
металлообрабатывающая и химическая промышленность; как результат число
металлистов выросло на 400 %, рабочих-химиков — на 250 %7. У. Розенберг,
указывая на эти данные, отмечает, что этот рост сопровождался крайней
нестабильностью рабочих мест и падением реальной заработной
платы8. Действительно, на протяжении 1917 г. именно металлисты
составляли наиболее радикально настроенную часть пролетариата.
Но говоря о специфике питерского пролетариата, а равно и о других
его региональных отрядах, надо помнить и о другом факторе:
социокультурном давлении, испытываемым им под влиянием сложившейся —
мещанской — городской среды. Можно предположить, что если ранее, в
мирное время, перед пролетариатом (маргинализованной массой)
стояла задача адаптации в непривычной среде путем усвоения неких
новых образцов поведения, то теперь идентификационный процесс
развернулся по обратному сценарию — агрессивное навязывание
привнесенной в город социокультурной архаики. Понятно, что в столице этот
процесс протекал по-особому.
Питерский пролетариат был многонациональным: нерусские
рабочие (преимущественно поляки, выходцы из Прибалтики, финны, а
позднее и китайцы) составляли к 1917 г. почти 16 % его общего
количества. Пролетарии столицы отличались сравнительно высоким
образовательным уровнем: 88 % грамотных среди рабочих, 56 % — среди
работниц. Членами профсоюзов, включая нелегальные, к этому времени
было не более 10 тыс. человек. Что касается заработков, то оплата труда
квалифицированного рабочего могла быть в пять раз выше
неквалифицированного. И хотя в годы войны расценки быстро росли, к 1917 г.
реальная заработная плата большинства рабочих столицы составляла
не более 70-75 % от довоенной9. Но дело даже не в рублях, а в
болезненных ощущениях от их неуклонного обесценивания.
Сомнительно, что пролетариат такого состава (а столичные рабочие,
безусловно, были самыми передовыми на общероссийском фоне) мог
обладать развитым и сложившимся классовым сознанием.
Несомненно, сконцентрированность на крупном производстве многочисленных
полукрестьян вызывала к жизни коллективистские образцы
поведения, но это могло быть нечто среднее между действиями толпы и
общины, к которым примешивался компонент артельной инициативности.
Поразительная многослойность столичного пролетариата предполага-

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 143
ла скорее спонтанные реакции отдельных его частей на действия
предпринимателей, государства, смежных социумов и друг друга, нежели
общую нацеленность на создание своей «пролетарской»
государственности. Британский исследователь С. Смит не случайно резко выделяет
в питерском пролетариате неквалифицированную массу (женщины,
молодежь, сезонники), причем удельный вес последней мог доходить
до 60 %10. Последняя, скорее всего, и вносила в «классовую» борьбу
элементы запредельной бунтарской страсти.
Вместе с тем после Февраля были отмечены попытки рабочих
«устыдить» предпринимателей11. Их неизбежный (по тогдашним условиям
хозяйствования) провал кардинально менял ситуацию. Бунтарство
невозможно без известного единства «своих» — реликты
традиционалистской психологии причудливо внедрялись в пролетарскую среду в
периоды ее радикализации.
Понятно, что до февраля 1917 г. многие забастовщики рисковали не
только потерей работы, но и отправкой на фронт. Теперь этот
сдерживающий барьер рухнул, рабочие, пусть на время, почувствовали себя
хозяевами политического положения. «Когда мы совершали
революцию, — вспоминал рабочий главных мастерских Северо-Западной
железной дороги С. Туманов, — мы мало обращали внимание на
партийность... Нам дорог был момент закрепления революционной борьбы за
рабочим классом». Другие столичные рабочие также уверяли, что не
имели представления о партиях, но зато были «настроены против
царизма и войны»12. Имеются и другие свидетельства. В Москве
жаловались, что рабочие «врываются в типографии, печатают свои листки,
портят машины и вообще желают быть также цензорами всего
печатающегося в газетах». Утверждали, что «все (то есть «чистая публика». —
В. Б.) со страхом смотрят на рабочих (они могут теперь сделать много
злого)»13. Но было ли это началом «эры пролетария»?
На низовом уровне на некоторое время действительно воцарилась
власть пролетарской толпы. Степени ее организованности, стремления
участвовать в общегосударственных делах не следует преувеличивать.
Охлос дает о себе знать опосредованно, в критических ситуациях. К
примеру, в образовавшемся 7 марта Таганрогском Совете рабочих
депутатов, где большинство составили большевики, на первых же заседаниях
было решено воздержаться от «резкой постановки» вопросов о земле и
войне, и даже в самом конце мая рабочим рекомендовалось отказаться
от «чрезмерных требований». Но положение резко изменилось после
июньских событий в Петрограде: совет старост металлургического
завода постановил «арестовать директора завода и одного акционера» и
держать их взаперти до тех пор, пока не будет выплачена зарплата.
Через три дня местный Совет неожиданно потребовал удаления из города
епископа Иоанна, признанного черносотенцем14.
Рабочие чаще действовали если не спонтанно, то руководствовались
узкопрактическим интересом. Это касается даже послефевральского
стремления пролетариев к организации своей милиции — нельзя
забывать, что в ходе тогдашних снятий с работы из раздевалок на заводах
исчезали вещи рабочих. При отсутствии прежней полиции надо было
прежде всего бороться с широко распространившимся воровством15, а

144 IL Психология масс и векторы социального насилия
вовсе не с мифической «буржуазией». «Классовые» и «идейные» кон-
солидационные процессы на деле имели под собой весьма
прозаическую основу.
Позднее положение, естественно, стало меняться. Но если и теперь
говорить о формировании «классовой» идентичности было
затруднительно, то факт складывания негативистского «антибуржуйского»
сознания был налицо — на фронте солдаты-пехотинцы именовали
буржуями не только офицеров, но и солдат-артиллеристов16. В силу всего
этого столичный «эффект домино» больше напоминал развертывание
крестьянской войны, нежели расчетливое проявление пролетарской
солидарности. Исследователи до сих пор не придают должного
внимания этому моменту, и это не случайно.
Рабочий класс России вопреки относительной многочисленности
существующих источников (что было связано сначала с
патерналистскими устремлениями самодержавия, а затем с насаждением
«пролетарской» идеологии) весьма сложен для понимания и анализа. Это
вовсе не пролетариат европейского типа. Загвоздка в том, что в широком
смысле российские рабочие — это «переходный» класс, связанный
своим происхождением с полукрепостническим государственным
индустриализмом и полукупеческим предпринимательством.
Исследователи отмечают, что хотя молодые рабочие быстро усваивали городские
повадки, элементы традиционной крестьянской культуры оставались
довольно устойчивыми в их среде17. Ядро пролетариата (черты
которого и в 1917 г., и позднее экстраполировали на весь «класс»),
действительно выделяющееся на фоне городского мещанства
общедемократическими достоинствами и являвшееся в 1917 г. объектом подражания
со стороны солдат и служащих18, тем не менее было физически не в
состоянии передать всю свою — реальную или воображаемую — систему
ценностей большинству населения. В сущности, рабочий оставался
амбивалентен в своем отношении и к власти, и к хозяину: ненависть к
буржуазии носила абстрактно-эмоциональный характер; по
отношению к конкретным «буржуям» рабочий всегда колебался от желания
сблизиться на патерналистской основе до ситуативных проявлений
крайней агрессивности. Можно в связи с этим определенно сказать, что
старая крестьянская ментальность на фабриках и заводах так и не
трансформировалась, да и не могла трансформироваться ни в
индивидуалистическую, ни в классовую. (Вероятно, для того чтобы
избавиться от традиционной ментальности, старые социумы должны пройти
стадию деклассирования в условиях своеобразной аксиологической
«накачки».) В любом случае даже наиболее мыслящее ядро
пролетариата, склонное к сознательному радикализму и новым формам
солидарности, вряд ли могло передать неискаженной свою — реальную или
воображаемую — систему ценностей крестьянски-мещанскому
большинству населения.
Исследователи, завороженные антибуржуазностью рабочих в 1917 г.,
забывают, что в ее основе лежал социальный негативизм,
свидетельствующий вовсе не о зрелости убеждений, а о чем-то
противоположном19. Спрашивается в связи с этим, следует ли всеобщий шок от
мировой войны втискивать в классовые рамки? Не случайно в марте 1917 г.

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 145
провинциальные рабочие взывали о присылке агитаторов из центра20,
надеясь с их помощью понять происходящее. Известны также
отчаянные обращения столичных рабочих к солдатам, призванные убедить их
в своем патриотизме, а также в том, что они составляют с ними единую
«армию труда», пострадавшую от «кровавых капиталистов»,
безжалостно наживавшихся на народной нищете вместе с Николаем II и
Распутиным21. Напротив, сведения о том, что сами «сознательные» и
инициативные рабочие занялись агитацией в других социальных слоях,
чрезвычайно редки22. Один из исключительных случаев —
выступление бывшего путиловского рабочего А. А. Иванова, техника по
обслуживанию военного автотранспорта, перед солдатами псковского
гарнизона в мартовские дни с призывом поддержать петроградцев23.
Известный либерал П. Д. Долгоруков вспоминал выступление среди солдат
рабочего «на кожевенном заводе Алафузова в Казани». Этот социалист-
оборонец запомнился тем, что призывал к тотальному уравнительному
переделу на всех фабриках и заводах24. Но чаще сами рабочие не знали,
как действовать.
Несомненно, в рабочей среде шел мощный
самоидентификационный процесс. Он не мог не сказаться на ближайшем социальном
окружении. Обнаружилась тенденция к укреплению контактов с
крестьянством, разумеется, не без помощи соответствующих партий25. Роль
гегемона навязывали пролетариату, с одной стороны, определенного
пошиба социалистические политики, с другой — подражательно
действующие обывательские и интеллигентские слои. Так, некоторые
петроградские учителя определенно считали себя частью пролетариата26.
Рабочим стремились подражать люди, выглядевшие в глазах самих
пролетариев (по крайней мере внешне) их прямой «буржуйской»
противоположностью. Собравшиеся в конце мая 1917 г. на свой
всероссийский съезд банковские служащие всерьез гадали: «Пролетарии мы или
нет?» Вопрос казался риторическим для людей, во всеуслышание
заявлявших о себе как «пролетариях крахмального воротничка»,
намеренных придерживаться принципа классовой борьбы27. «Обида» на
самодержавно-патерналистскую систему заставляла ощущать себя
пролетариями людей, весьма далеких от рабочих. В конце июня даже
была создана «партия интеллигентного пролетариата», называвшая
себя «республиканцами-автономистами»28. Сотворение мифа о
пролетариате, конечно, никак не соприкасалось с его реальным обликом.
В воспоминаниях представителей противоположного классового
лагеря можно найти массу нелестных оценок поведения и сознания
рабочих. Оставляя в стороне вопрос об их тенденциозности, стоит привести
некоторые из них — те, которые не позволяют усомниться в их
надуманности. После Февраля в Екатеринбурге к новым властям
обратились рабочие железнодорожных мастерских с жалобой на «провокацию»
со стороны министра путей сообщения Н. В. Некрасова. Последний в
телеграмме-циркуляре приказывал рабочим и служащим (далее
следовало перечисление специальностей) возобновить работу и
устанавливал десятичасовой рабочий день (с учетом специфики
функционирования железных дорог в этом не было ничего необычного). «Провокацию»
толпа пролетарских ходоков усмотрела, во-первых, в том, что министр

146 П. Психология масс и векторы социального насилия
не упомянул в перечне профессий столяров, во-вторых, в том, что в
телеграмме не содержалось разъяснений относительно сверхурочных,
полагающихся за «два часа лишней работы» сверх гарантированных
восьми29. Примечательно, что железнодорожных рабочих никак нельзя
было отнести к числу самых темных и недисциплинированных
«пролетариев». Следует также заметить, что усилия Некрасова по
реорганизации управления железными дорогами за счет вовлечения в него
рабочих дали уже в течение марта положительные результаты30.
Можно предположить, что рабочие тем не менее быстрее других
слоев трудящихся разобрались в создавшейся после Февраля ситуации.
Но насколько основательно при этом оказались затронуты глубинные
пласты их сознания?
О том, что рабочие после Февраля вглядывались в будущее скорее с
надеждой, нежели с уверенностью, свидетельствует их тогдашний
песенный фольклор. До революции пролетарии по старой крестьянской
привычке имели обыкновение оплакивать свою долю. Теперь в
песенном репертуаре появились элементы гордости за свое участие в
свержении самодержавия31. Но не более. Исследователи не находят в песнях
1917 г. даже элементов социальной утопии, без которой классовый
гегемонизм на начальной его стадии немыслим. Рабочие, убрав
ненавистных им управляющих и удовлетворившись основательным (иногда
вдвое) увеличением заработной платы и расценок, просто выжидали.
Проявляющаяся при этом организационная активность не должна
удивлять. Она шла от общинного коллективизма, хотя и не только от
него. Исследователи западноевропейского пролетариата давно
подметили, что в своем профессиональном движении он воспроизводил
формы ремесленной организации Средневековья. Истоки пополнения
рабочих в России были иными. Российский рабочий мог невольно
пародировать знакомые ему формы деревенской (община) или отходни-
ческой (артель) самоорганизации. Иного ему не оставалось.
После Февраля поражает обилие моментально возникших
карликовых профсоюзов — их образовывал каждый заводской цех. Некоторые
исследователи считают, что здесь дало о себе знать не только ощущение
ремесленно-артельной общности, но и земляческий фактор32. Но, во
первых, эти цифры не столь уж отличаются от численности
профсоюзов, созданных в 1905-1907 гг.33, т. е. можно даже говорить, что
профсоюзное строительство «запаздывало». Во-вторых, численность членов
союзов удивительно стыкуется с общим числом членов рабочих
(организационно отпочковавшихся в августе 1917 г. от общеобывательских)
потребительских кооперативов34. В-третьих, бросается в глаза, что
наибольшую активность в создании профсоюзов проявляли не рабочие, а
служащие самых различных категорий — вплоть до
правительственных35. Наконец, исследователи, в прошлом пытавшиеся оценивать
развитие событий с позиций пресловутой гегемонии пролетариата,
совершенно упускали из виду, что лихорадка союзного строительства
затронула преимущественно крупные города, напротив, в глухой провинции
рабочие зачастую оказывались не ведущей, а ведомой силой. Скажем,
во Ржеве, уездном городе, где имелось 9 фабрик (более 1 100 рабочих),
к сентябрю 1917 г. еще не было создано ни одного рабочего союза, хотя

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 147
с мая существовал объединенный Совет, возникший под влиянием
солдат местного гарнизона36. Рабочие здесь были пассивны. Если так, то
что же представляли собой послефевральские карликовые союзы в
принципе, каковы были их взаимоотношения с новейшими
фабричными комитетами, старыми потребительскими кооперативами и
формирующимися центрами власти и самоуправления?
Получается, что первоначально под видом союзного строительства
выступали попытки преобразования локальных участков
производственной деятельности на артельных основаниях: свобода породила
стремление к демократизации производства в архаичных формах.
Сказанное подтверждается тем, что карликовые союзы быстро оказались
под началом так называемых фабзавкомов (фабричных и заводских
комитетов, выступавших первоначально и под другими названиями); все
это дает основания предполагать, что в ряде случаев комитеты брали на
себя функции коллективного заводского старосты по известному
сельскому образцу. «Классовой» борьбе помогал не социализм, а обычай.
Любопытен в связи с этим вопрос об особенностях внутризаводской
демократии. Известно, что на ткацких фабриках большинство
составляли женщины. Соответственно, это должно было сказаться на составе
фабзавкомов. При этом возникает сразу несколько вопросов:
отважатся ли женщины на избрание в комитеты своих товарок; как
прореагируют мужчины на то, что в них большинство будут составлять женщины?
К сожалению, в историографии нет даже постановки подобных
вопросов. Известен между тем случай в Московской губернии, когда
большевикам — инициаторам создания фабкома пришлось пойти на
переизбрание его состава, дабы обеспечить преобладание в нем мужчин, так
как возник риск, что меньшинство представителей «сильного пола»
попросту не станет признавать его решений37. Правда, этот район
считался «отсталым»: среди рабочих было сильно влияние стариков-рабочих
из старообрядцев. Известен и другой случай: провинциальные ткачихи
восстали против местных феминисток38. Как бы то ни было, влияния
традиционной культуры на фабзавкомовское строительство не следует
недооценивать.
С другой стороны, фабзавкомы вырастали из стачкомов. Последние
сконцентрировались в первую очередь на удалении «реакционной» или
«контрреволюционной» администрации — под последней обычно
понималось слишком требовательные начальники. Наиболее одиозные
руководители производства (чаще всего это были мастера) под
улюлюкание толпы вывозились на тачках за заводские ворота. После этого
стачкомы при поддержке цеховых союзов стали выдвигать
экономические — порой совершенно фантастичные — требования обновленной
администрации. Разумеется, это сопровождалось угрозами. Н. Махно,
к примеру, возглавив союз металлистов Гуляй-Поля (фактически это
был завком), требование о повышении заработной платы подтвердил
многозначительным намеком на то, что для буржуев «телеграфных
столбов хватит». В условиях глухой провинции, особенно в районах,
традиционно известных обилием мигрантов, маргиналов и
контрастами многоукладное™, и это не смотрелось как крайность: известная
анархистка М. Г. Никифорова сочла, что махновское окружение пре-

148 IL Психология масс и векторы социального насилия
вратилось в подобие политической партии и едва ли не изменило
целям анархизма39. Разумеется, ситуация вовсе не типична, но достаточно
показательна для понимания механизма превращения
самоуправленческой организации под влиянием особого рода вожаков в очаг
экстремизма40.
Какой бы то ни было планомерности в фабзавкомовской
самоорганизации, разумеется, не было. Более того, обращает на себя внимание,
что с чисто формальной стороны в общероссийском масштабе рабочие
объединялись даже медленнее крестьян (объединение последних
удалось инспирировать эсерам). Те профсоюзы, которые существовали в
1905-1907 гг., восстанавливались далеко не сразу, это происходило
через невиданные в прошлом переходные ступени. Кое-где рабочие
пытались самостоятельно, игнорируя любую политическую поддержку
извне, «договориться» с владельцами. Даже Советы (куда порой скопом
вливались представители фабзавкомов) казались им «чужими»,
полубарскими организациями41, не говоря уже об отраслевых профсоюзах,
где засели интеллигенты-социалисты (чаще меньшевики), дружно
подозреваемые в готовности сговориться с хозяевами за спиной рабочих.
Крестьянская политическая культура, отголоски которой столь
заметны в консолидационных действиях рабочих, предполагала либо бунт,
либо прямой торг с «барином», всякая форма посредничества
оказывалась под подозрением.
В свое время социалистически или анархистски настроенные
западные авторы склонны были превозносить фабзавкомы в качестве анархо-
синдикалистского воплощения «истинной» революции, якобы
изначально противостоящей революции «большевистской»42. Несколько
позднее к этому добавилось предположение, что рабочий контроль
фабзавкомовского типа — наиболее типичная для 1917 г. форма
активности масс на базе «самоуправленческой демократии», преследующей,
впрочем, чисто защитные цели в рамках существующего строя43. Так
называемая производственная демократия порой внешне представала
альтернативой капитализму44. В контексте реалий 1917 г. встает,
однако, совсем иной вопрос: в какой степени фабзавкомовская деятельность
таила в себе традиционную психологию смирения и бунта?
В 1917 г. любые сложившиеся формы рабочего движения стали все
чаще захлестываться нерассуждающей эмоциональной стихией. В
марте широко практиковался вывоз администрации и мастеров на тачках
за заводские ворота, позднее эта форма протеста как будто стала
забываться, хотя столичный союз инженеров в августе жаловался, что
рабочие порохового завода Сименс-Шукарт вновь прибегли к этой форме
изъяснений со специалистами45. С владельцами порой обходились и
того проще: 20 июля на станции Переездной Екатеринославской
губернии члены местных рабочих комитетов, посетив с оружием в руках
каменноугольные копи, потребовали от владельцев сделать взносы на
нужды местных комитетов. Все 11 отказавшихся директоров были
арестованы, препровождены в Совет и выпущены только через 7 часов
после того, как согласились уплатить требуемые суммы46. В значительной
степени подобные акции были связаны с пополнением пролетариата
молодыми выходцами из деревни, многие из которых, будучи впопы-

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 149
хах мобилизованными, а затем возвращенными на производство,
оказали особое дестабилизирующее влияние на городскую среду. Поражает в
связи с этим непродуманность и нереалистичность экономических
требований пролетарской массы. Кадровые рабочие ничего не могли
противопоставить крикливой пролетарской молодежи. Понятно, что
сетовать на «ухудшение» качественного состава пролетариата из-за войны,
как это некогда было принято выражаться, мог только марксистствую-
щий идеалист; доказывать, что благодаря большевикам был все же
достигнут необходимый уровень «социалистической сознательности»
рабочих, мог лишь худший из «улучшателей» истории революции.
* * *
Некогда советские исследователи напрямую связывали
радикализацию рабочих с ухудшением их материального положения.
Действительно, по некоторым подсчетам, в мае 1917 г. питерские рабочие в
среднем потребляли 1,5 ккал, в июле — 1,7, в сентябре — 1,6, а в ноябре
всего 1,2 ккал47. Но, во-первых, статистика такого рода не учитывает в
полной мере масштабов «самоснабжения» населения. Во-вторых,
даже этот скудный паек рабочих намного превышал уровень
потребления служащих (в июне он не превышал 1 ккал, в ноябре спустился до
0,7 ккал), которые давали чрезвычайно высокий привес к общей
статистике стачек. В-третьих, массы относительно редко бунтуют (в России
это особенно заметно) в связи с постепенным ухудшением
материального положения: они реагируют на тяготы жизни либо в связи с
неприглядными шагами властей, либо в связи резким падением своего
уровня потребления на фоне якобы «зажравшихся» слоев населения.
В пролетарском революционаризме 1917-1918 гг. вообще
поразительно много странного, почти невероятного. Сами по себе волны его
спадов и подъемов не поддаются привычному логическому
объяснению. В свое время советская историография упорно настаивала на
зависимости роста стачечной активности рабочих от падения их
заработной платы. Приводились «обобщенные» данные о помесячном
падении реальной (!) оплаты их труда к осени 1917 г. Цифры эти,
разумеется, смотрелись бы более чем странно на фоне сведений,
публикуемых столичными буржуазными газетами в 1917 г., о
помесячных выплатах отдельным категориям рабочих (скажем, постоянно
угрожающих забастовками трамвайщикам), сравнимых со ставками
«министров-капиталистов» правительства Керенского. Если
проследить за динамикой заработной платы рабочих на заводе Парвиайнен, то
получается, что в реальном исчислении она лишь три первых месяца
1917 г. была ниже уровня июля 1914 г. (55 % в феврале, 60 % в марте).
С мая 1917 г. с учетом действия карточной системы выдачи
продовольствия по пониженным твердым ценам реальная заработная плата
резко поползла вверх: июнь — 134 %, июль — 117, август — 132,
сентябрь — 126 %48. Разумеется, в условиях растущей инфляции,
повышения цен на квартиру, одежду и обувь средний рабочий, получив в
сентябре 303 рубля, отнюдь не чувствовал себя богатеем. Но, учитывая, что
фунт черного хлеба стоил 14 коп.49, придется признать, что
недовольство рабочего отнюдь не было связано с полуголодным существовани-

150 IL Психология масс и векторы социального насилия
ем. Уместно предположить, что в атмосфере послефевральских
повышенных ожиданий рабочий необычайно остро реагировал на любые
неурядицы — от бытовых (перебои со снабжением) до политических
(кризисы власти). Вероятно, в связи с этим во второй половине
сентября в Ярославле произошли «очень сильные волнения рабочих на
продовольственной почве», грозящие перерасти в погром50. Получается,
что «объективных» причин для стачек у рабочих становилось меньше,
«субъективных» поводов для погромов — больше. 15 августа на
Ижевском заводе в связи с введением хлебной монополии возникли
беспорядки, в ходе которых рабочие избили четырех милиционеров,
пытавшихся арестовать агитатора, призывавшего к свержению Временного
правительства51. 27 августа из Боково-Хрустальского антрацитного
района сообщали о насилиях рабочих над техническим персоналом:
«избивают, производят обыски, отбирают оружие». В результате
рудники Яковенко, Кольберга, Красильщика технический персонал
покинул. То же самое произошло на шахте «Италия», которую пришлось
закрыть52. Подобные случаи свидетельствуют, что питательная среда для
демагогов неуклонно расширялась.
В связи с этим уместнее ставить вопрос не только о воздействии
пролетариев на малоимущие слои городского населения, но и процессе
раскачивания психики рабочих масс бунтарскими действиями
городских обывателей. Считается, что эта тенденция сказалась уже в период
июльского кризиса в столице, но более заметно она проявилась позднее
в связи с серией «базарных» бунтов в провинции. Наблюдатели даже
описали механизм их возникновения: «Начинается обыкновенно на
каком-нибудь рынке, где унюхают тухлую рыбу, и пойдут без разбора
уничтожать и воровать все, что подвернется под руку»53. Возможно,
именно в связи с подобным взаимодействием, когда старая классовая
подозрительность оборачивается неатрибутированной ненавистью к
всевозможным «злоумышленникам», и происходит перерастание
различных социальных движений во всеобщий хаос. Во всяком случае
надо заметить, что пропаганда большевиков вовсе не ограничивалась
воссозданием в массовом сознании конкретного «классового» врага, она
учитывала такие ненавистные и потенциально нелюбимые низами,
особенно рабочими, фигуры, как «буржуй», торговец, лавочник, спекулянт.
25 июня в Петрограде председатель общества потребителей при Тенте-
левском химическом заводе (он же директор завода) В. И. Похитонов
был схвачен людьми, выдавшими себя за членов санитарной комиссии,
которые передали его толпе из 300-400 человек. Похитонов был
обвешан найденными в мусорной яме «бычьими головами и рыбами» и
проведен по Петергофскому шоссе до Нарвских ворот, где был поднят на
вышку для ремонта трамвайных проводов. Толпа требовала его
расстрела. Милиция арестовала его, чтобы спасти, а затем освободила54.
И подобных случаев характерной для традиционных сообществ
позорящей стигматизации с участием рабочих (чаще работниц) было
немало, хотя в целом среди участников городских бунтарских выступлений
«гегемон революции» был незаметен55.
Еще в конце августа Временное правительство в видах упреждения
возможных продовольственных трудностей решило осуществить «раз-

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 151
грузку» Петрограда — перевести полностью или частично предприятия
на Урал, Поволжье и Юг России. Разумеется, при этом учитывалась и
перспектива возникновения продовольственных бунтов. Условия
переезда обговаривались завкомами предприятий с предпринимателями; в
отдельных случаях рабочим гарантировались весьма комфортные
условия их переезда и размещения на новом месте с семьями56. Однако 25
сентября большевистский «Рабочий путь» объявил меры по разгрузке
столицы чисто контрреволюционными, преследующими цель избавить
столицу от пролетариата, разлучить рабочих с семьями, поставить их
на грань голода. Взамен демагогически предлагалось освободить город
от «монастырей, приютов, ювелирных магазинов... и многих других
бесполезных буржуазных учреждений». Результат не замедлил
сказаться. 18 октября питерский «Металлист» связал разгрузку с угрозой
безработицы и настаивал на создании общегосударственных
экономических органов по распределению рабочей силы «из представителей
главным образом рабочих организаций и других заинтересованных
учреждений». Разумеется, разгрузка так и не была произведена в сколь-
либо ощутимом масштабе. В результате большевики, придя к власти,
столкнулись в столице и с безработицей, и с продовольственными
трудностями. Проблема была «решена» за счет дикой продотрядовщины и
стихийного бегства рабочих из столицы.
Необходимо напомнить и другое: уже в конце сентября заговорили о
том, что буржуазия бежит из столицы, дабы «оставить» рабочих
немцам. Понятно, что на деле определенная часть населения старалась уже
тогда перебраться если не в имения, расположенные в относительно
спокойных губерниях, то хотя бы быть поближе к более плодородному
Югу России. И тут выяснялось, что страховые компании с момента
предстоящего захвата столицы немцами оценивают свой риск в
полтора раза ниже. И вот тут начинал возмущаться не только простой
рабочий, но и средний обыватель. «Вот в чем я согласен с большевиками:
бегут из Петрограда, значит — хотят отдать его без сопротивления
немцам», — писал один москвич57. Возникал ужасающий призрак
«измены». На радикализацию рабочих мог оказать воздействие и другой
фактор: представление об усиливающейся репрессивности Временного
правительства. Карательные действия по отношению к рабочим
правительство осенью действительно пыталось предпринимать58, но вопрос в
том, насколько они на самом деле были жесткими и какая часть их них
хотя бы частично достигла цели. Думается, что половинчатые
репрессии могли лишь озлобить рабочих, но не подавить их.
Характерно и другое: исследователи как-то не замечают, что
«пролетарское» забастовочное движение включало в себя и массовые
стачки питерских прачек, и действия всевозможных служащих — от
дворников до официантов с их ставших традиционным лозунгом «Долой
чаевые!» (здесь сказывалось и желание «войти в долю» с хозяевами, а
не ловчить самим перед клиентами, и недовольство своим холуйским
статусом59), и сопряженность этих акций с попытками создания
«желтых» союзов — этих псевдопартнерских организаций, играющих на
чувстве «коллективного эгоизма» с целями вовсе не пролетарски-
социалистическими. На первомайском митинге в Сочи произошел поч-

152 IL Психология масс и векторы социального насилия
ти символичный случай. Когда партийные лидеры отговорили свое, а
демонстранты собрались расходиться, на трибуне появилась
незнакомая женская фигура. Понеслись истерические вопли о деспотизме,
насилиях со стороны мужчин, а закончилось предложением об устройстве
детских ясель. Тут же был устроен сбор60.
Было время, когда историки-марксисты пытались напрямую связать
победу большевиков с якобы закономерным перерастанием стачечной
активности пролетариата в готовность «свергнуть буржуазию». Это
породило ряд невероятных изысков в области забастовочной статистики
1917 г., в результате которых отчаянное бунтарство предстало
апофеозом сознательной социалистической революционности. Некоторые
советские исследователи определяли численность забастовщиков в
сентябре—октябре 1917 г. в 2 млн человек61, усматривая в росте
стачечного движения решающий фактор всей общественной жизни. Понятно,
что историки Запада, попытавшиеся в 1980-е гг. объективно
исследовать поведение питерских, московских и частично провинциальных
рабочих62, добавить к квазимарксистскому мифу о пролетарской
революционной сплоченности ничего не смогли. Им пришлось
констатировать, что даже питерский рабочий класс не был скроен по единому
образцу, ибо сказывались различия в происхождении, культурной и
образовательной подготовке. Только после июльских событий рабочим
пришлось задуматься о перспективах поражения революции и по-
новому взглянуть на свое отношение к умеренным социалистам63.
Какое значение имели в связи с этим предоктябрьские забастовки на
самом деле? Вылились ли они в «пролетарскую революцию»?
Ясно, что стачка — это не просто «бунт, бессмысленный и
беспощадный»: ее успех поднимал рабочего в его собственных глазах, позволял
более уверенно взирать на внешний мир, опираясь на силу своего
коллектива. Вероятно, этим объясняется то, что волна февральско-мар-
товских забастовок заметно превысила грань политической и
экономической целесообразности, а рабочие в порыве классового
самоутверждения (здесь им активно помогали социалисты) отстаивали свое право
на стачку без каких бы то ни было разумных ограничений64 (нечто
подобное было известно и из опыта 1905 г.). Но подобное — из области
«коллективного эгоизма», а не общегражданского солидаризма
(последнее обычно декларативно подменялось провозглашением единства
«людей труда»). И что же происходило, если серия победоносных
забастовок ничуть не улучшала материального положения пролетария
из-за инфляции, что и случалось в 1917 г.? Впадал ли рабочий в
отчаяние, возвращался к социальной апатии и новым упованием на власть?
Этого мы еще не знаем. Масса в России всегда и импульсивна, и
консервативна; так называемое классовое сознание чаще проявляет себя не
столько через демонстративное противопоставление себя «чужим»
классам, сколько через эксплицитно-символическое неприятие
навязанных ей «чужих» порядков.
Несомненно другое. Сам по себе подъем стачечной волны получал
широкий резонанс — и не только среди более осторожных фабрично-
заводских служащих или подобострастно-хамоватых половых. О росте
забастовочной активности узнавал любой взахлеб поглощающий газет-

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 153
ную информацию крестьянин и солдат, факты обрастали
невероятными слухами, которыми и жили в 1917 г. социальные низы. Революция
развивалась в рамках пролетарского мифа, что придавало ей не столько
масштабность, сколько протестно-целенаправленное и даже целепола-
гающее качество, что в целом подтверждается исследованием Д. Кён-
кер и У. Розенберга.
Оказывается, что в период от Февраля к Октябрю наибольшую
активность демонстрировали квалифицированные и
полуквалифицированные рабочие, причем последние дали 46 % всех стачек и 63 %
забастовщиков. Чаще всего бастовали рабочие не Петрограда и его
окрестностей, а московского региона; рабочие «пролетарского» Урала и Юга
России были довольно пассивны (Киев намного превосходил
последних); женщины действовали довольно неуверенно65. После июльских
событий падает интенсивность стачек в Петрограде, напротив, в
Центрально-промышленном районе и особенно на периферии она
заметно возрастает66. Получается, что наиболее воинственными
оказались полуквалифицированные рабочие крупных городов, а не
промышленных центров. Этому есть свое довольно простое объяснение.
Квалифицированным рабочим, особенно порвавшим связи с
деревней, имело смысл отстаивать свой возросший социальный статус в
городе, используя «городские» формы коллективного протеста;
неквалифицированные рабочие при ухудшении своего положения, напротив,
могли относительно спокойно возвратиться к своим прежним
земледельческим занятиям (особенно если возникала перспектива «черного
передела»). Составлявшим большинство полуквалифицированным
рабочим стоило рассчитывать на «углубление» революции. В любом
случае они рассчитывали прежде всего на сохранение своих рабочих мест
и улучшение условий труда, а не политическую революцию67. Отмечен
даже случай, когда после Февраля в Петрограде фабричный комитет,
прежде чем договориться с администрацией о повышении заработной
платы обратился к квалифицированным рабочим с предложением
поделиться частью своего заработка с своими «голодными и
оборванными» неквалифицированными товарищами — это выглядело
идентификационным жестом классовой солидарности68.
В целом к октябрю 1917 г. наблюдалось гигантское увеличение
массы забастовщиков именно за счет провинциальных рабочих. В 20-х
числах октября в связи со стачкой текстильщиков в Шуе и Иваново-
Вознесенске, выдвигавших ультимативные требования69, власти даже
собирались ввести здесь военное положение70. Но чаще подобное
происходило в значительной степени за счет подключения к стачкам
периферийных отрядов пролетариата, различного рода служащих и вполне
по-средневековому бунтующего городского мещанства. Не случайно к
октябрю в стачечное движение втянулись многочисленные
госслужащие (включая железнодорожников — объекта особой опеки власти) и
работники городских коммунальных хозяйств71 — дело доходило до
забастовок могильщиков московских кладбищ72. В Москве, по отзывам
современников, городские рабочие смотрели на эсеровское городское
самоуправление как на «хозяина-предпринимателя, с которым надо
вести ожесточенную борьбу, не стесняясь средствами и не считаясь с со-

154 IL Психология масс и векторы социального насилия
стоянием городской кассы»73. Что касается «мятежного обывателя», то
он склонен был бунтовать против всяких властей под влиянием
перебоев в снабжении. Стачечное движение, включавшее кое-где элементы
традиционного городского бунта, раскачивало психику народа;
говорить в связи с этим, что на массы нисходил дух «научного социализма»,
нет оснований — новые лозунги порой отражают укрепление старых
стереотипов сознания и соответствующих образцов социального
поведения. Происходила, однако, общая прививка духа социальной
агрессии. В этом, очевидно, и состояло значение забастовочного движения
для судеб страны.
В литературе не оценен должным образом и другой
дестабилизирующий фактор: эвакуация предприятий из прифронтовой полосы
(Польша, Прибалтика, Петроград) в глубь России, а равно и другие формы
вынужденной миграции рабочих. Есть свидетельства, что, к примеру,
появление в Екатеринославле 300 питерских рабочих привело к резкой
радикализации местных пролетариев74. Сходный эффект давала
агитация анархистов75. Несомненно, что крайние требования вроде 6-и даже
4-часового рабочего дня (на отдельных производствах), а также
«справедливого» распределения «сверхприбылей» предпринимателей через
государство76 были связаны с обретением социалистической, а затем и
большевистской демагогией общероссийского размаха. Характерно,
что при этом рабочие соглашались и поделиться с другими
тружениками за счет все того же государства — требования служащими 6-часового
рабочего дня ими охотно поддерживались.
Для авторов, склонных исследовать российский пролетариат по
аналогии с западными образцами, настоящей загвоздкой является наличие
у него в 1917 г. двух заметно расходящихся между собой форм
организации: фабрично-заводских комитетов и профсоюзов. Между тем в
основе того и другого лежали традиционные, или обращенные формы
крестьянского коллективизма: общинная (выполнявшая не только
производственные, но и социально-этические функции) и артельная,
связанная преимущественно с временной, чисто хозяйственной
потребностью выйти за пределы стесняющего влияния общины (это могло еще
более укрепить последнюю на психосоциальном уровне). Можно
говорить даже о приходской (ритуальной) форме консолидации, но она
имела скорее функцию легитимизации тех или иных мирских действий
за общинными пределами. Если говорить об организационных путях
радикализации рабочих в 1917 г., то они не случайно окажутся связаны
с фабзавкомами, а не профсоюзами (характерное исключение
составляли железнодорожники, что было обусловлено запредельным
огосударствлением их труда во время войны). На этой основе даже родился
миф о «соглашательском» характере профсоюзов, возглавляемых по
преимуществу меньшевиками77.
Строго говоря, фабзавкомы — это нечто близкое эсеровскому идеалу
производственно-потребительских коммун. Но особого влияния на них
эсеров (как и других партий) не прослеживается. Более того,
фабзавкомы удивительно быстро стали большевизироваться (хотя не следует
рассматривать этот процесс как непрерывно нарастающий). Ленин не
случайно одно время рассчитывал сделать именно фабзавкомы, а вовсе

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 155
не Советы оплотом вооруженного восстания78, что прослеживается и
по его опубликованным работам). Получается, что большевики в
принципе могли лишь использовать бунтарский потенциал общины,
привнесенный в городскую среду, в интересах «пролетарской» революции.
Чем же на деле занялись фабзавкомы в первую очередь?
Выясняется, что после выполнения стачкомовских задач они стали играть своего
рода посредническую роль между цеховыми организациями и
начальством: повышение расценок и заработной платы в целом, установление
8-часового рабочего дня. Но затем потянулась череда требований
культурно-просветительного характера: организация читален,
библиотек, всевозможных курсов, школ, яслей и улучшения условий труда и
быта. Немалое внимание уделялось и вопросам продовольственной
помощи инвалидам и солдаткам. Налицо стремление к возрождению
опекунских функций предпринимателей, а лучше — государства.
Фактически обнаружилось желание установления патерналистских
отношений не только на производстве, но и за его пределами, в определенной
степени воспроизводящих патриархальные нравы, царящие у
отдельных заводов л ад ел ьцев в прошлом веке (не просто забота о рабочих, а
создание целой социальной инфраструктуры производства ради
прикрепления отходников к «делу»).
Патерналистская система предлагает взаимное доверие на
моральной основе. Вовсе не случайно в отдельных завкомах наблюдалось
резкое падение доверия к большевикам после июльских событий79.
Хозяева в ряде случае, как видно, учитывали психологию рабочих. Иные
предприниматели стали сами обращаться в фабзавкомы с тем, чтобы те
помогли в укреплении дисциплины. А здесь было чем заняться: речь
шла не только о борьбе с прогулами, пьянством на рабочем месте, но с
регламентацией посещения отхожих мест (порой используемых
рабочими совсем для иных целей).
Ясно, что рабочим в принципе легче было добиться удовлетворения
своих требований через отраслевые союзы. Но их стало принято
считать «буржуазной выдумкой». Получалось, что революционность в
рамках отдельных предприятий упорно пародировала общинные
стереотипы поведения, включая бунтарство: налицо страсть к смещению
«дурных» начальников и надежда на то, что высшая власть поймет
«справедливость» их действий. Напротив, профсоюзное движение
предполагало непрерывное и упорное противостояние целому классу
предпринимателей. На это у рабочих чаще не хватало ни умения, ни
терпения. (Впрочем, предприниматели, привыкшие к опеке
государства, еще меньше умели противостоять рабочим, а потому в 1917 г.
стали заискивать и перед фабзавкомами, и перед рабочими.)
И тем не менее фабзавкомы, чья деятельность может быть
обозначена как круговая оборона отдельных предприятий от
предпринимателей и государства, со временем оказались под влиянием большевиков,
т. е. по меньшей мере формально поддержали крайние формы
социального и даже политического экстремизма. Профсоюзы, со своей
стороны, будучи, казалось, естественной формой социалистического
движения, стали направляться умеренными социалистами, вовсе не
помышлявшими об утверждении пролетарской государственности в России в

156 П. Психология масс и векторы социального насилия
ближайшее время. В свое время германские авторы, недоумевая по
поводу того, что в результате Октября не произошло вожделенного
соединения Советов и фабзавкомов80, связали этот феномен с психологией
восточного деспотизма, с одной стороны, с этикой «фабричного
диктата» — с другой. Слов нет: революция толпы требует вождя. На деле
применительно к России ситуация может быть объяснена намного
проще: общинная психология, не знавшая переходных форм между бунтом
и смирением, создавала общую предрасположенность к постепенной
трансформации стихийного революционаризма в психологию
«винтика». Конкретная деятельность фабзавкомов вполне это подтверждает,
утверждение сталинской деспотии в этом убеждает.
Фабзавкомовские действия были отмечены ко всему чертами
корпоративного изоляционизма. Выясняется, что завкомы предпочитали,
чтобы средства на их содержание выделялись из фондов самого
предприятия, а не государства или отраслевых союзов. Рабочие хотели быть
независимыми от всех — партий, профсоюзов, Советов, но государство
они по-русски «уважали». Анархо-синдикалистов из них на деле никак
не получалось. Впрочем, общий язык они легче находили все же с
Советами и особенно с потребительской кооперацией.
В вопросе об увольнении и найме рабочей силы также
обнаруживались любопытные черты: рабочие, увольняя нерадивых, принимали во
внимание не конкретные их проступки, а личность провинившегося;
при найме они предпочитали «своих» — по-видимому, учитывая и
земляческий принцип, — игнорируя производственную целесообразность.
Эта черта деятельности рабочих коллективов отражает реликты
«моральной экономики» крестьянства. Возможно, именно с ними связано
торжество сталинского крепостничества.
Элементы идеализации российского рабочего движения как
отечественными, так и частью западных авторов в форме сдержанной и даже
откровенной апологетики так называемой производственной
демократии81 связаны с мифом о всеобщей распространенности рабочего
контроля над производством и распределением. Между тем выясняется, что
наибольшее распространение получил контроль над условиями труда и
внутренним распорядком на предприятиях, наименьшее — деятельность
по охране предприятий (рабочую милицию могли позволить себе лишь
крупные заводы), финансовый контроль, прямое рабочее управление.
Еще более примечательно то, что борьба с хищениями слабее всего
велась на предприятиях пищевой промышленности82. Если добавить к
этому известную склонность фабзавкомовских лидеров распределять спирт,
организационно удовлетворяя тем самым коллективную потребность в
наркотизации, то станет ясным, что природа фабзавкомов была столь же
двойственна, что и природа общины: выступая за сохранение
производства в традиционных формах, они могли при определенных условиях
предстать снимающими коллективное напряжение бунтарскими
организациями. Эти органы не только мобилизовывали рабочих, но и
развращали их. Это сопровождалось циркуляцией новых предрассудков. Летом
1917 г. среди части представителей фабзавкомов стало распространяться
убеждение, что, участвуя в снабженческо-хозяйственной деятельности,
рабочие помогают буржуазии эксплуатировать самих себя.

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 157
Представляется, что через действия фабзавкомов хорошо
прослеживается ведущая психологическая тенденция революционного времени:
от усилий по выживанию в существующих условиях до яростного
негативизма по отношению к конкретным властителям. Вероятно, с
последним было связано и то, что рабочие временами активно
бойкотировали «буржуазную» кинопродукцию и бульварную печать83, а иной раз
самозабвенно поглощали ее.
* * *
В свое время советские историки рисовали вдохновляющую
картину активизации петроградских фабзавкомов: спектр их деятельности
простирался от борьбы против пьянства и решения продовольственных
вопросов до участия в политических кампаниях — вплоть до
подготовки вооруженного восстания, причем удельный вес политических акций
в период от Февраля к Октябрю неуклонно возрастал84. Сведения
такого рода, сведенные в таблицы, на деле вряд ли могут считаться
показателем готовности рабочих к революции и социализму. В
революционную эпоху любые цифры лукавы, лозунги декларативны, а сознание
двойственно. Скажем, завком Путиловского завода разъяснял:
«Приучаясь к самоуправлению на отдельных предприятиях, рабочие
готовятся к тому времени, когда частная собственность на фабрики и заводы
будет уничтожена и орудия производства вместе с зданиями,
воздвигнутыми руками рабочих, перейдут в руки рабочего класса»85. Призывы
такого рода уместно относить к области социальной риторики, не
имеющей точек соприкосновения с действительным накоплением опыта
рабочего самоуправления. Ясно, однако, что распад сознания каждого
порождает тягу к психическому единству «всех». Американские
историки пришли к выводу, что осенью 1917 г. рабочие вышли за пределы
обычного типа социального конфликта, характерного для западных
стран86. Очевидно, с этим следует согласиться. Но спрашивается,
смогли ли русские рабочие в принципе научиться овладению
«цивилизованными» формами борьбы с предпринимателями? Рабочий активизм
образца 1917 г. формировал особую социально-утопическую ауру,
которая позднее и помогла власти, выступающей от лица рабочих, идейно
подчинить себе «авангард» революции. В конце июня А. В.
Луначарский хвастался, что в течение получасового выступления они вместе с
Л. Б. Каменевым сделали из 4 тыс. рабочих-оборонцев завода «Вулкан»
последовательных большевиков87. Даже учитывая особенности
самопрезентации Луначарского, нельзя не признать — такое было возможно.
Обычно в массовом сознании советской эпохи средний рабочий-
революционер представал в образе мужественного, седоусого
мастерового, в руках которого одинаково естественно смотрелась что кувалда,
что винтовка. На деле наиболее активной была молодежь, которую
можно скорее отнести к социальным отщепенцам, нежели к
пролетариям (при всей маргинальности их в России). Так, в Москве в
Замоскворецком районе вскоре после Февральской революции был образован
Союз рабочей молодежи «III Интернационал». Как выяснилось, в
политике его члены «понимали немного», но зато твердо усвоили, что
надо добиваться для молодежи 6-часового рабочего дня, и поголовно

158 П. Психология масс и векторы социального насилия
вступили в рабочую боевую дружину88. Они и представляли наиболее
агрессивную часть московских рабочих.
Примечателен еще один момент: необычайно активны были такие
представительницы «пролетариата», как прачки и солдатки. Для
советских историков этот факт секрета не составлял, но они попросту не
знали, как его комментировать. На деле многотысячные стачки столичных
прачек не только весьма основательно нервировали «чистую» публику,
но раскачивали психику всего населения Петрограда. Впрочем, так
было и в ряде других городов России. По некоторым уездным городам
Тверской губернии прокатилась волна бабьих бунтов, связанных с
распределением продовольствия89. В Уфе в начале мая власти всерьез
опасались «беспорядков на продовольственной почве» в связи с
намечаемым митингом солдаток90. В этом же месяце в Казани они прошлись по
городу с флагами и плакатами, требуя улучшения своего положения91.
В Орле в начале сентября солдатки требовали увеличения пособий на
100 %92. Претензии не обосновывались.
По некоторым данным, большевистские агитаторы, смекнув, что
известного рода лозунгами и посулами можно точечно воздействовать на
совершенно определенные категории трудящихся, зачастили к
солдаткам. Так, в Минске они ухитрились поставить под свой контроль
комитет городской думы, занимавшийся выдачей им специальных пайков, а
затем организовали специальные справочные столы, которые
использовали также в собственных агитационных интересах93. Нечто
подобное произошло и в Москве94. В Архангельске среди заводских работниц
распространялись слухи, что за вступление в партию большевиков
«будто бы выдают ситец»95. Были и более впечатляющие случаи. В
июне из Юрьева сообщали, что под влиянием большевистской агитации в
городскую продовольственную комиссию ворвались около 30 женщин
во главе с бывшей содержательницей публичных домов и потребовали
выдачи сахара, после чего приступили к самочинным обыскам у
частных лиц. А когда власти попытались воспрепятствовать этому, местный
Совет вынес постановление об аресте городского головы и эстляндско-
го губернского комиссара96.
Фактически через солдаток большевики получали возможность
воздействовать не только на их мужей на фронте, но также на все
обездоленные слои населения. В сущности, большевистские агитаторы, как
люди повышенной возбудимости, принимали за «пролетариев» всех,
относивших себя к числу «униженных и оскорбленных». В результате
начинал действовать не столько принцип «пролетарской
солидарности», как известный закон: где тонко, там и рвется. Столь своеобразным
подходом к пролетариату они и осуществляли раздирание всей
социальной ткани.
Подобная тактика облегчалась тем, что большевики, несмотря на
известного рода риторику и даже теоретические разработки, на деле вовсе
не придавали значения задачам сохранения существующих форм
производства. Революционаризм психологически чужд этому. Ленинцы
изначально были нацелены на разрушительные формы деятельности
рабочих коллективов, надеясь, что вакханалия местничества,
корпоративного и производственного эгоизма рано или поздно приобретет ан-

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 159
тигосударственный характер. Со временем именно эта тенденция в
деятельности фабзавкомов усилилась сама собой. Случайно или нет,
12 октября большевистский «Рабочий путь» резко осудил случаи
ходатайств фабзавкомов о выдаче государственных субсидий на
поддержание производства. Большевики становились лидерами архаичного
бунтарства, окончательно вытесняющего трезвый расчет. В связи с этим
вызывает особый интерес проблема взаимоотношений фабзавкомов с
рабочей милицией и Красной гвардией.
Есть свидетельства, что именно с помощью рабочей милиции фаб-
завкомы держали под контролем всю внутреннюю жизнь
предприятий97. Возможно, это преувеличение. Но трансформация рабочей
милиции, издавна не признававшей общегражданской, в Красную гвардию
была подхлестнута корниловщиной: молодые рабочие,
удовлетворившие тягу к оружию, волей-неволей смогли найти применение своим
силам в более широком масштабе. Нельзя не учитывать, что со
временем эта часть революционных пассионариев переключилась на продо-
трядовскую деятельность, а сами фабзавкомы остались без
непосредственной силовой поддержки. Это укрепило способности государства к
манипулированию рабочими коллективами. К тому же в результате
создания областных центров фабзавкомов осенью 1917 г. грань
между фабзавкомами и профсоюзами стала стираться98, выяснилось, что из
75 территориальных объединений фабзавкомов 65 теперь
возглавляются именно ими99.
Вопрос о степени реального участии фабзавкомов в октябрьском
перевороте представляется непростым. Во всяком случае, источники
не дают прямых тому свидетельств — что, впрочем, не дает аргументов
и в пользу известной теории заговора. Известно, что в Петрограде в
момент свержения Временного правительства во вторник 24-го и среду
25 октября работа на предприятиях не прекращалась, хотя вечером
накануне «исторического дня» на целом ряде заводов состоялись
организованные большевиками митинги. В любом случае протоколы
фабзавкомов дают картину обычной, будничной рутинной работы. Так, на
Адмиралтейском судостроительном заводе в период с 21 по 26 октября
рассматривались следующие вопросы: об итогах общего собрания
мастеровых и служащих, о помещении для центральной расценочной
комиссии, об открытии рабочего клуба и приглашении священника, о
поездках за тканями и обувью, о доплатах через примирительную камеру,
о вопросах внутренней дисциплины и т. п. Правда, рассматривались
кажущиеся многозначительными в свете последующих событий вопросы
об экстренных ремонтных работах на крейсере «Аврора» и об отпуске
автомобилей по требованию заводской милиции. В заседаниях завкома
Сестрорецкого оружейного завода также преобладала рутина: о
выплате денег, о пенсиях, о нормах противопожарной безопасности.
Получается, что непосредственно в вооруженном выступлении столичные
органы рабочего самоуправления участия не принимали100.
Несколько иная картина складывалась не в столице, а в Московском
промышленном районе. Важной особенностью региона были
широкомасштабные забастовки, в частности в Иваново-Кинешемской
промышленной области. Здесь переход власти к Советам выглядит есте-

160 П. Психология масс и векторы социального насилия
ственным продолжением целой полосы массовых стачек,
будораживших регион с сентября 1917 г. Но детальный анализ поведения фаб-
завкомов показывает, что их можно назвать в лучшем случае
«интендантскими» отрядами революции101. Получается, что масса рабочих
скорее соглашалась на проведение революции от их лица, нежели
активно участвовала в ней.
Разумеется, выстраивая подобную схему, нельзя забывать различий
внутри пролетарской среды: рабочие крупных казенных заводов вели
себя вовсе не так, как мастеровые мелких частных предприятий; легче
поддающиеся внушению женщины-текстильщицы никак не могли
уподобиться независимо мыслящим печатникам; рабочие-полукрестьяне
Урала вряд ли признали бы своими товарищами по классу
мигрирующих рабочих. Но вера в «свою» государственность тем не менее
объединяла всех. И здесь начинала действовать логика межсоциумных
страхов, способных приблизить окончательный взрыв системы в целом.
Порой конфликты среди рабочих приобретали этническую
направленность. Так, по всей России стали возникать «трудовые» конфликты
с... персами. Так было не только в Астрахани, где они по традиции
работали грузчиками. В мае в Котласе Вологодской губернии грузчики
попытались избавиться от конкурентов-персов102. В июне в Области
Войска Донского солдаты начали срывать пломбы с вагонов, растаскивать
грузы, избили сторожей-персов — одного до смерти. На следующий
день собравшаяся на станции толпа потребовала удалить со станции
всех персов, а затем попыталась разыскать их и линчевать103. В общем,
периферийные отряды пролетариата были заражены всевозможными
предрассудками и практиковали наиболее малоприглядный образ
«классовых» действий.
Характеризуя поведение и мораль рабочих накануне Октябрьского
переворота и в последующий период в свете марксистского мифа о
«гегемонии пролетариата», надо иметь в виду один принципиально
важный момент. Разумеется, пролетариат не нес и не мог нести в себе
никаких врожденных мессианских черт. Но реалии предреволюционной
жизни, несомненно, могли вызвать в психоментальности определенной
его части подвижки такого рода, которые усиливали во всей его массе
компоненты революционной аскезы. Исследователи обычно не
обращают должного внимания на тот простой факт, что на вчерашнего —
отнюдь не безгрешного — сельского жителя знакомство с некоторыми
сторонами городской, особенно столичной жизни, могло произвести
поистине ошеломляющий эффект. Уже чудовищные предфевральские
слухи о половой распущенности «хлыстовствующей» царской четы
порождали представления о неизбежности вырождения и гибели всего
старого образа жизни. «Политическая порнография» 1917 г.,
соединившаяся в нечто целое со шпиономанией в форме сухомлиновщины и
наложившие на ясно различимые элементы «пира во время чумы» в
среде правящих верхов в последующее время104, толкали в сторону поиска
«новой морали». Естественно, до революционного пуризма было
далеко, более того, поворотам в его сторону обычно — по крайней мере в
молодежной среде — предшествует рост вседозволенности. Но
проходит время, и юношество начинает физически ощущать печальные ре-

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 161
зультаты собственной сексуальной необузданности. Отсюда
неизбежный откат и соответственная склонность внимать классовым
морализаторам. Но к этому примешивается еще один социально устрашающий
компонент: усвоение революционной аскезы происходит через
возвышение апологии насилия. Последнее, в свою очередь, несло в себе
усиливающийся элемент «классового» жертвоприношения.
В первой половине октября издаваемая столичными
«государственниками» (казачество и либеральная профессура!) газета с ужасом
сообщала, что московские комитеты городских рабочих и низших
служащих в резолюции, представленной городскому голове, заявили о
решимости «всеми силами поддерживать борьбу, намеченную Советами,
вплоть до гражданской войны». Газета полагала, что гражданская война
заставит «рядовую массу», которая ныне зачитывается желтой прессой,
«отшатнуться в ужасе от революции и бежать от нее... вплоть до
реставрации Романова»105. В целом логика развития событий вроде бы
улавливалась верно, но с одной лишь поправкой: массу притягивала не
практическая задача возвращения Романовых, а идея
пролетарски-силовой реанимации «идеального» властного начала.
В России бунтуют против власти главным образом ради ее же
«улучшения». В свете этого неудивительно, что большевики, придя к власти,
неожиданно легко сумели подчинить фабзавкомы профсоюзам в
порядке огосударствления тех и других, а это потянуло за собой новые
консолидационно-этатистские процессы в среде невольного гегемона
революции. Понятно, что и в этом случае не стоит отождествлять
усвоение рабочими через фабзавкомы большевистского образа действий и
соответствующих мироощущений с безоговорочной поддержкой ими
«пролетарской» однопартийности. Достаточно сказать, что 5 ноября
петроградский союз металлистов (в который органично вписались
фабзавкомы крупных предприятий) принял резолюцию о
формировании так называемого однородного социалистического правительства106
(включающего в себя все левые партии), за ним с аналогичным
решением последовал 14 ноября Московский совет заводских комитетов107.
По-видимому, часть рабочих соглашалась на большевистский
переворот как своего рода гарантию того, что в новых условиях им будет
проще сформировать подобие «своей» власти.
Как бы то ни было, на II съезде Советов большевики, провозгласив
победу «рабоче-крестьянской» революции, практически ничего не
сказали рабочим. Некоторые члены партии недоумевали: «Есть два
декрета, о мире — для солдат и о земле — для крестьян, а для рабочих нет»108.
Весьма символичный казус объяснялся тем, что в большевистских
верхах не было единого взгляда на рабочий контроль, как не существовало
и проработанной экономической программы в целом.
Но тогда возникает резонный вопрос: куда делся
самоуправленческий потенциал пролетариата, за которым ко всему стояла общинная
традиция? Почему «сверхсознательный» российский рабочий класс
так и не осуществил то, что проводят в жизнь презираемые
большевиками тред-юнионисты Запада, и почему не заставил считаться с собой
новую власть? Как могло случиться, что «Положение о рабочем
контроле» было принято ВЦИКом и Совнаркомом лишь 14 ноября? Ока-

162 П. Психология масс и векторы социального насилия
зывается, что вопрос о том, каким же должен быть рабочий контроль,
обсуждался на заседании Комиссии труда совместно с
представителями пролетарских организаций 5 ноября, затем 9 ноября в
Петроградском Совете профсоюзов. Суть тогдашних дискуссий состояла в том,
что императивы властного централизаторства требовали поворота от
полусиндикалистского рабочего контроля к тому самому
государственному контролю, за идею которого большевики совсем недавно
критиковали меньшевиков. И самое удивительное при этом то, что сами
представители рабочих организаций по существу отказывались от низовой
инициативы в пользу государственной плановости, в то время как
Ленин склонялся к тому, что на данном этапе надо дать побольше прав
рабочим и лишь постепенно переходить к централизованному
социалистическому производству109.
Обычная схема национализации предприятий в провинции
выглядела следующим образом: ВЦИК или СНК принимает декрет о
национализации отрасли, местные органы рабочего контроля с помощью
местных Советов обращаются в региональный совнарком, который и
проводит постановление высшей власти в жизнь — естественно,
понимая команду по-своему110. Получается, что «государственная»
активность русских рабочих носила пассивный характер, «пролетарский»
переворот ничего не изменил в этом отношении.
Если вдуматься в психологическую подоплеку сложившейся
ситуации, то окажется, что популярный лозунг «заводы — рабочим» (без
посягательства на идею государственности) представлял собой
урбанизированный вариант старинной крестьянской формулировки: «Мы —
барские, но земля наша». И дело было, разумеется, не в чисто техническом
неумении рабочих овладеть финансовым контролем. Они
психологически не были готовы к этому «барскому» занятию. Факт остается
фактом: рабочие в России действительно быстро отвергали полное
самоуправление111, несмотря на их все более оголтелое «антибуржуйское»
сознание112. Пролетарии отказывались от управления производством,
доверяя эту задачу стоящей над ними государственно-политической
силе. Рабочим нужны были «свои» лидеры, т. е. те, которые способны
на магическое удовлетворение насущного. Характерен эпизод с
появлением после Октября в Петроградской думе делегации путиловцев,
требовавших прекращения Гражданской войны. «К черту Ленина и
Чернова! Повесить их обоих... Мы говорим вам: положите конец разрухе.
Иначе мы с вами рассчитаемся сами!» — заявил молодой рабочий113.
Похоже, что массы ожидали от власти чуда, совершить которое она
была просто обязана. Получалось нечто противоположное. «Обещали
хлеба, обещали землю, обещали мира... ничего, видать, не будет», — уныло
сетовал один из пролетариев 27 ноября, признавая, что и новые власти
им, как всегда, «сдурили голову»114.
Наблюдателями была отмечена еще одна любопытная тенденция:
рабочие поначалу рассчитывали, что правительство поможет им в
борьбе с буржуазией. Если такого не случалось, то оно само превращалось в
их глазах в «буржуйское». «Пролетарская» государственность не могла
не разочаровать часть рабочих. В январе 1918 г. один современник
(вовсе не из числа узко-партийных доктринеров) отмечал: «...В рабочей

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 163
среде... быстро растет решительная оппозиция, пробуждается сознание,
что большевистская политика разрушает и промышленность, и весь
хозяйственный организм страны, и не в силах выполнить ни одного из
обещаний. Есть районы, которые нам — с. р. и меньшевикам — уже
удается "завоевывать", но, к сожалению, кое-где массы уходят от
большевиков к анархистам. Или просто проникаются обывательской
озлобленностью на все и вся, погромными настроениями и т. п.»115 В июне
1918 г. в Вологде на митинге в железнодорожных мастерских
выступавшие откровенно заявляли: «Партии борются за власть, а
продовольственный вопрос не разрешен116. Здесь еще в марте 1918 г.
железнодорожникам в связи с сокращением производства пришлось увольнять с
работы собственных жен, как и рабочих, имеющим хозяйство в
деревне117. Как результат большевики лишались даже символической
классовой опоры. В Саратове эвакуированные сюда из Риги рабочие-
латыши отвернулись от них118. Но такие настроения теперь ничего не
решали: куда более многочисленные слои людей чувствовали себя
обиженными существующей властью — яростно бунтовать начали
аполитичные городские обыватели.
Собственно пролетариат вел себя более сдержанно. Что теперь
сковывало рабочих? Почему они так и не решились на создание «рабочего
государства», предпочтя новых хозяев?
В принципе массы всегда склонны надеяться на власть, нежели
участвовать в ней. Но перед Октябрем рабочие имели мощную
организационную структуру. Почему она не сыграла той роли, которую могла
сыграть? Вероятно, наиболее оригинальным и внешне доказательным
выглядит мнение, что все дело в фабзавкомовской верхушке, которая
ради своих клановых интересов «сдала» рабочих большевистской
власти119. Бюрократизация фабзавкомов, несмотря на первоначальное
преобладание в них здравомыслящих и деловых элементов (позднее их
стали сменять демагоги), как и других массовых организаций,
действительно имела место. Но характерно, что после Октября иные рабочие
стали воспринимать бюрократию как некое инфернальное, невесть
откуда взявшееся неуничтожимое зло.
Конечно, в фабзавкомовском руководстве в отличие от
профсоюзного могли накапливаться менее грамотные, более крикливые, т. е.
наиболее близкие по духу радикализующейся рабочей массе деятели, которые
со временем усваивали «барские» замашки. Но если допустить столь
быстрое перерождение фабзавкомовской верхушки, то что можно
сказать о революционности класса, стерпевшего такое? Получается, что в
рабочей среде подспудно аккумулировалась известная черта общинного
«благоразумия» — «барин приедет, барин рассудит». Так, видимо, и
было, учитывая, что в ситуациях, когда рабочим ничего не стоило
завладеть бросаемыми предприятиями, они предпочитали их секвестрирова-
ние — сперва даже ненавидимыми «министрами-капиталистами».
После Октября большевики, казалось, предоставили рабочим
полную возможность проявить себя. На протяжении всего 1918 г. шел
колоссальный рост числа фабзавкомов, возникающих, правда,
преимущественно на мелких предприятиях120. Но одновременно падала реальная
роль ранее сложившейся системы фабзавкомов, добровольно подчи-

164 П. Психология масс и векторы социального насилия
нивших себя по указке государства отраслевым союзам. Не случайно
именно 28 июня 1918 г. большевики, никого не спросив, уверенно
объявили о масштабной национализации предприятий. Получается, что
достаточно было «выпустить пар» социального возмездия, как рабочие
тут же отдали предпочтение той власти, которая некогда
санкционировала их самоуправство. Примечательна в этом отношении история,
связанная с так называемым Викжелем (Всероссийским исполнительным
комитетом железнодорожного союза). Первое время большевики
рассчитывали сколотить из его лидеров своего рода коллегию Наркомата
путей сообщения внутри собственного правительства. Узнав, что Вик-
жель настаивает на формировании однородного социалистического
правительства (в условиях однопартийности он как сложившееся
целое оказался бы не у дел121), большевики вступили с ним в затяжные
переговоры, надеясь внести раскол в его ряды. В последнем они вполне
преуспели, что было не случайно.
Учитывая, что рабочие жаждут властной определенности,
большевики стремились дискредитировать любую невыгодную им форму
многопартийности. Понятная народу парадигма властвования и его
бунтарский настрой, как ни парадоксально, стали основными орудиями
утверждения их диктатуры. Даже так называемая красногвардейская
атака на капитал может рассматриваться под углом зрения
использования большевиками рабочих для выбивания своих социалистических
оппонентов из отраслевых союзов под видом борьбы с буржуазией.
«Самый сознательный» российский пролетариат на деле стал объектом
политических манипуляций новых властителей. Рабочие
психологически не могли без власти. Теперь им казалось, что только она способна
дать полновесную гарантию восстановления и поддержания
производства. Более того, есть основания думать, что иные рабочие коллективы,
фактически вступив во владение предприятиями, продолжали считать
их собственностью нового — «своего» — государства. В отличие от
крестьян именно рабочие, сознавая свою непомерную зависимость от
власти, в куда меньшей степени пытались противостоять ней. Для них
государственность стала устойчивой, «вечной» данностью.
Власти для самоутверждения в глазах пролетариев достаточно было
однажды помочь им восстановить «справедливость» на низовом
уровне — кредит доверия был обеспечен. Вовсе не случайным кажется тот
факт, что в отличие от крестьян рабочие после Октября неохотно
писали в газеты (последнее, возможно, связано с крайним ухудшением их
материального положения и последующим выбыванием из городов).
В принципе, как убеждает опыт Великой французской революции,
естественным путем привычная парадигма властвования меняется не
ранее смены трех поколений. Как знать, возможно, бывшим крепостным не
хватило для этого всего нескольких лет. Для «социалистического»
производства требовалось новое поколение рабочих, имевших не только
опыт производственного самоуправления, но усвоивших
функционально-диалоговую форму взаимоотношения с правительством, а не властью.
Советы и ранее мало чем могли помочь рабочим. Они оказались в
действительности наименее пролетарскими по составу и духу из всех
городских организаций лиц наемного труда; входившие в них рядовы-

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 165
ми членами рабочие являлись объектом идеологических, политических
и организационных манипуляций исполкомовских социалистов —
сначала умеренных, затем радикальных. Собственно, все лица наемного
труда могли оказать решающее влияние лишь на перемещение власти
от первых ко вторым, но планомерно оказывать давление на
бюрократизирующееся руководство на Руси никто никогда не умел и не мог.
Нет оснований думать, что прямая демократия могла устойчиво
воплотиться в Советах. В принципе ее конструктивная работа мыслима лишь
на низовом уровне при условии ее деидеологизированности, т. е.
внепартийное™. В России рабоче-советская демократия могла лишь
безнадежно пародировать сельский сход — наиболее неподходящую
организационную форму для урбанизированной среды. Но выбора, как
оказалось, не было и в этом.
Впрочем, нет никаких оснований считать, что пролетарии мечтали о
создании своего рабочего государства. Для этого надо было преодолеть
старые представления о государственности — хотя бы в школе анархо-
синдикализма. Между тем существует свидетельство, что накануне
Октября питерские рабочие задавались поистине «неподъемным»
вопросом: что делать, когда власть перейдет к ним122? Можно допустить,
что часть рабочих оказалась на время отравлена иллюзией обладания
властью, революция — это череда самообольщений.
В целом феномен «партийности» рабочих — будь то большевистская
перед Октябрем или эсеро-меныиевистская после него — должен быть
подвергнут критическому переосмыслению. Он вообще не может
считаться индикатором сложившихся представлений о власти. (Не
следует абсолютизировать тот факт, что перед Октябрем в Петрограде
большевики пользовались поддержкой громадного большинства рабочих, а
весной и летом 1918 г. оппозиция не смогла использовать их для
давления на коммунистов123 — действовала инерция сделанного выбора.)
Уместнее предположить, что после Октября рабочие, как и все
горожане, почувствовали себя в ситуации: «Хотели социализма, а добились
сплошного хулиганства»124. Теперь им не оставалось ничего иного, как
рассчитывать на любых социалистических властителей, умеющих
навести «порядок». Уже в марте 1918 г. на конференции рабочих
уполномоченных в Петрограде прозвучали острые нападки не только на
большевиков, но и на Советы, профсоюзы, фабзавкомы, Красную гвардию,
узурпировавшие их представительство и волю. Здесь же была
выражена готовность следовать за меньшевистскими и эсеровскими лидерами,
что странно сочеталось с желанием самим решать свои дела125.
Отчаянный опыт создания независимых рабочих организаций в первой
половине 1918г., массовые забастовки последующих лет можно поставить в
ряд всех неудачных попыток выработать психологически приемлемое
соотношение власти, труда и управления, безнадежно пробуя
использовать тех или иных политиков126.
В любом случае рабочие оказались не на высоте в деле создания
«своей» управленческой системы, способной потеснить
большевистскую государственность. «Стыдно, что мы так много говорим и так
мало действуем... — признавались их представители в мае 1918 г. — Мы,
сливки пролетариата, все еще переливаем из пустого в порожнее»127.

166 IL Психология масс и векторы социального насилия
Подобное заявление можно рассматривать как свидетельство
банкротства общинной психологии самозащиты в городской среде.
Кто же в таком случае конкретно осуществлял вооруженный
захват власти 25-26 октября 1917 г.? В так называемом штурме Зимнего
(на деле это была осада с обстрелом, закончившаяся тем, что основная
масса оборонявшихся разошлась) в общей сложности участвовали до
11 тыс. человек, из них свыше 4 тыс. матросов, до 3 тыс. солдат и
3,2 тыс. рабочих-красногвардейцев. Но есть, правда, туманные
сведения, что в передовых отрядах «атакующих» были преимущественно
красногвардейцы128. Об этом, в частности, писал Джон Рид, он же
уверял, что революционными патрулями повсюду командовали
красногвардейцы129. Патрулями действительно могли командовать хорошо
знающие город красногвардейцы; солдаты, знающие, что такое пули,
могли при атаке вполне пропустить вперед себя безусых юнцов. Но в
целом представление о пролетарском характере вооруженного
восстания исходит из известного ряда аберраций исторического зрения.
К слову сказать, если в ночь с 25 на 26 октября Зимним удалось
завладеть относительно спокойно (более или менее точно известно, что
погибли всего шесть солдат, одна ударница и один юнкер), то через
несколько недель помещения дворца, точнее, его подвалы, подверглись
настоящему разгрому. Солдаты, охранявшие дворец, заподозрили, что
хранящееся в подвалах вино может быть уничтожено
большевистскими руководителями. Поползли соответствующие слухи, и дворец был
захвачен вторично. «Вино стекало по каналам в Неву, пропитывая снег,
пропойцы лакали прямо из канав»130, — живописал развитие событий
Троцкий. Такое, впрочем, уже случалось многократно. Дабы пресечь
пьяные бесчинства, В PK вынужден был пообещать ежедневно
выдавать представителям воинских частей спиртное из расчета по две
бутылки на солдата в день. «В казармах шел пир горой»131, — вспоминал
очевидец. «Пролетарскую» революцию подпирал разгул солдат и
городской черни, сдержать который рабочие, если того и хотели,
физически были не в состоянии.
Что представляла собой Красная гвардия, с именем которой и
связан героизированный лик «пролетарского» Октября? По некоторым
данным, иные красногвардейские отряды были прекрасно обучены и
возглавлялись бывшими военными132. Но в целом даже
обстоятельнейшее исследование В. И. Старцева не дает ясного ответа на вопрос о
массе красногвардейцев. Судя по всему, в Петрограде это была достаточно
крупная (до 40 тыс.) группа молодых (71 % в возрасте от 20 до 39 лет)
болыневизированных — (почти 40 % членов РСДРП(б) рабочих
крупных предприятий (подавляющее большинство металлисты),
действительно готовых идти до конца. Четверть из петроградских
красногвардейцев влилась в Красную армию133. Можно предположить, что это
была достаточно узкая, самоидентифицирующаяся часть пролетариата,
включавшая в себя массу молодых чернорабочих и этномаргиналов
(конкретные данные это подтверждают), вовсе не случайно взявших на
вооружение бунтарскую программу действий, совпадавшую с
большевистскими призывами134. В ряде случаев красногвардейцы, как и
позднее продотрядовцы, попросту набирались из безработных. Наблюдате-

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 167
ли считали, что громадное большинство идет в Красную гвардию «по
озорству или недоразумению», уверяли, что в Москве они в прошлом
составляли «золотую роту» Хитрова рынка135.
В иных случаях в основе торопливого вооружения рабочих лежал
страх. 23 ноября 1917 г. военная секция Совета рабочих и солдатских
депутатов Таганрога, всегда отличавшегося болыиевизированностью,
постановила «для борьбы с шайками немецких, украинских и русских
белогвардейцев, которые подготовили себе целью захват хлебных мест
на юге страны и Донской республики, свержение власти трудового
казачества, крестьянства и рабочих», сформировать постоянную
революционную армию136. В данном случае, похоже, мы имеем дело с
настоящей революционной паранойей. Пораженные ею красногвардейцы
могли натворить что угодно.
Обыватели красногвардейцев довольно скоро возненавидели. По
столице циркулировали слухи, что именно они через несколько дней
после октябрьского переворота расстреливали юнкеров, не
пожелавших сразу разоружиться. Рассказы о расправах леденили душу:
«Многие убиты зверским образом на месте, причем добивали и раненых...
Нескольких юнкеров и захваченных одновременно с ними офицеров
расстреляли около 2-го флотского экипажа и сбросили в Мойку;
оставшихся в живых добивали при этом выстрелами уже в воде»137. Есть
сведения, что красногвардейцы принимали участие в расстреле
демонстрации в поддержку Учредительного собрания138. По-видимому, очень
значительная часть петроградских обывателей рассматривала расстрел
демонстрации как вполне ординарное событие. «Одна из состоявшихся
днем манифестаций в поддержку Учредительного собрания
наткнулась на баррикаду красногвардейцев, — отмечал в своих
воспоминаниях Ж. Садуль, пользовавшийся по преимуществу устной
информацией. — Произошла перестрелка. Около двадцати манифестантов были
убиты»139. (Необходимо учитывать, что страхи по поводу
происшедшего нагнетались антибольшевистской партийной прессой; масса
населения могла реагировать на происшедшее куда более равнодушно; в
литературу тем не менее перешло партийно-политическое представление о
случившемся.) Говорили, что во время расстрела демонстрации в
поддержку Учредительного собрания один красногвардеец заколол «одну
барышню» ударом в горло, а когда она упала — добил штыком. Прошел
даже слух, что сам Чернов был убит при выходе из Таврического
дворца «мальчишкой-красногвардейцем». Петроградские обыватели люто
ненавидели вооруженных рабочих, поскольку иной раз им казалось,
что именно на них да матросах держится большевистская власть. Джон
Рид приводит ряд примеров, когда обыватели вели себя вызывающе по
отношению к красногвардейцам140.
Красногвардейцам приписывается одна совершенно жуткая
послеоктябрьская расправа. В ходе подавления так называемого мятежа
Керенского—Краснова четверо местных священников организовали
крестный ход против кровопролития. Красногвардейцам кто-то сообщил,
что священники вели «вызывающие» речи и даже двинули крестный
ход к могиле Распутина, чтобы устроить там панихиду. Священники
были схвачены и отправлены в местный Совет. Отец Иоанн Кочурский

168 П. Психология масс и векторы социального насилия
пытался протестовать, его за это избили, а затем расстреляли на поле
царскосельского аэродрома141. Поэтому не случайно, что в дневнике
3. Гиппиус красногвардейцы фигурируют не иначе как «опоенные»,
хулиганы «с тупыми мордами и вооруженные до зубов». «Недавно
убили красногвардейца, — с удовольствием записывала она же 12 января
1918 г. — Женщины исцарапали ему лицо ногтями»142. В те же
январские дни на Николаевской железной дороге командир отряда Красной
гвардии С. Павлов убил начальника станции. Оказывается, борец за
мировую революцию был доведен «до белого каления» тем, что при нем
Ленина, Троцкого и Крыленко назвали «германскими агентами».
Павлов был осужден на 2 месяца тюрьмы, затем досрочно освобожден143.
Скорее всего, энергия пролетарских революционных пассионариев
оказалась распылена к лету 1918 г.144 Возможно, это произошло
позднее, хотя от так называемой партизанщины большевики фактически
так и не избавились даже к концу Гражданской войны. Сегодня мы
имеем ничтожно мало сведений об антибольшевистских выступлениях
красногвардейцев, не знаем, чем они были обусловлены, какова в них
роль — палача или жертвы — тех, кто начинал революционные
расправы145. Но в памяти людей по-разному запечатлелись, к примеру, такие
события, как восстание в тылу у красных 10-го кавалерийского полка, в
результате которого было будто бы расстреляно 800 человек —
коммунистов и красногвардейцев146.
Хотя в общей массе пролетариата промышленных центров
красногвардейцы составляли ничтожный процент, самоотверженности их
отдельных действий было вполне достаточно для создания грандиозного
мифа. Во всяком случае, среди командиров и организаторов отрядов
Красной гвардии, вступивших в РСДРП(б) в 1917 г., рабочие
составляли 70 %. В общей массе красногвардейских вожаков (здесь преобладали
профессиональные революционеры-большевики, а также было
подозрительно много лиц с неустановленной социальной принадлежностью
и партийностью) эта категория невелика (25 %)147. Что касается
рядовых красногвардейцев, то нельзя забывать и о том, что Центральный
совет фабзавкомов Петрограда использовал запись в Красную гвардию
как метод борьбы с безработицей148. Молодой крестьянский парень,
лишившийся работы в городе, мог обратить свое недовольство против
того угодно.
Не приходится сомневаться, что в 1917 г. значительная часть
молодых рабочих стихийно обратилась к большевистски-насильственному
образу действий. Но какая? Надо учитывать, что личностные данные,
задним числом характеризующие собственную революционность,
могут лукавить из-за известного стремления сделать «правильную»
биографию. Обычно свидетели октябрьских событий в Петрограде чаще
упоминают вооруженных до зубов матросов и солдат; обилие
фотоснимков увешанных оружием красногвардейцев, скорее всего,
объясняется экзотической привлекательностью их фигур для фотографов, с
другой стороны, в этом проявлялось стремление людей штатских
самоутвердиться в неком агрессивно-героическом качестве.
«Революционные» фотографии — настоящий психологический портрет эпохи.
Страсть к насилию над «мировой буржуазией» действительно овладе-

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 169
ла частью рабочих и служащих. Но на основании этого не стоит
говорить о «сверхреволюционности» всей массы пролетариев. Им больше
приходилось думать о каждодневном куске хлеба. Пауперы обычно не
воюют, а крадут.
К тому же энергия пролетарского и любого другого доктринального
насилия распределялась неравномерно, ее векторы менялись.
Региональные отряды пролетариата имели столь заметные отличия, что
говорить о его общероссийском революционном единстве вряд ли
уместно. К примеру, на Урале рабочие вели свою «классовую» родословную
от приписанных к казенным заводам крепостных крестьян. Это были
не только домовладельцы, но и полуаграрии, имевшие свои сады,
огороды, покосы и даже домашний скот149. Думается, что уральские
рабочие вряд ли ощущали себя благоденствующим слоем (субъективные
представления об этом всегда относительны). Но трудно согласиться с
тем, что это могло быть связано непременно с их «половинчатым»
статусом. Спрашивается, почему не рассматривать их «полупролетарское-
полукрестьянское» состояние как особый устойчивый хозяйственный
уклад, порождающий особые образцы социального действия? Вовсе не
случайно красногвардейцы Мотовилихи (рабочий поселок неподалеку
от Перми) стали «грозой буржуазии» не хуже балтийских матросов150.
Революционаризм отдельных отрядов рабочих мог иметь самые
различные истоки. На Юге России под руководством Н. Махно и М.
Никифоровой рабочие организовывали «черную гвардию»151. Но из этого
следует, что за большевистским, левоэсеровским и анархистским
типом пассионарности могли скрываться совершенно различные целевые
установки. Люди бывают особенно упорны в отстаивании привычного,
а не в «творчестве нового»; к агрессии их может подтолкнуть даже
опасение утраты самого ничтожного из нажитого, насилие может быть
просто крайней формой социального негативизма или аутизма.
* * *
Послеоктябрьские антибольшевистские действия рабочих были
продолжением прежних бунтарских действий. Несомненно, многие
рабочие были уверены, что новая, «своя» власть моментально повысит
заработную плату или введет ее гарантированный минимум.
Существовали надежды и на полную ликвидацию безработицы152. Строго говоря,
большевики в ходе октябрьского переворота словно забыли на время о
рабочих. 8-часовым рабочим днем их теперь трудно было удивить,
санкционирование образования фабзавкомов также не вызывало
особых социальных восторгов, поскольку вдохновить их могли лишь
особого рода классовые гарантии. А между тем постановления Совнаркома
о создании фондов безработных (за счет предпринимателей), о биржах
труда и выдаче пособий безработным появились лишь в самом конце
января 1918 г.153 В идеале рабочие подсознательно хотели
адресованного им закона такой же силы, как Декрет о земле. Отсутствие
выраженных действий в данном направлении возбуждало в них как
недовольство властью, так и подозрения в адрес крестьянства.
Само по себе неисполнение этих надежд на властное чудо создавало
настроение латентной оппозиционности. Движение Советов рабочих

170 П. Психология масс и векторы социального насилия
уполномоченных в центре России, которому приписывалось
меньшевистское главенство, конечно, на деле было лишь частью общего
недовольства новой властью. Думается, что вовсе не случайно против
большевиков выступила часть уральских металлистов-«полукрестьян»154.
Но чаще рабочие бунтовали против большевиков стихийно и вяло,
будучи недовольны своим ухудшившимся положением. Отдельные
рабочие, включая бывших красногвардейцев, сознательно переходили к
белым. В разгар успехов Деникина описан случай, когда в Брянске
произошло восстание рабочих, которые даже просили белых о помощи155.
В мае 1918 г. в далеком Верхнеудинске против большевиков выступил
Союз строительных рабочих и чернорабочих; этот стихийный бунт
закончился кровопролитием156. Конечно, так было далеко не везде. В
первой половине 1918 г. белогвардейский информатор сообщал о
настроениях рабочих Саратова. В городе, по его сведениям, было до 20 тыс.
вооруженных рабочих, которые высказывали «определенно
отрицательное отношение» к большевистскому Совету. Рабочие
воспротивились мобилизации в Красную армию; они же не позволили захоронить
на Театральной площади убитого комиссара. «Тем не менее, —
утверждал офицер-информатор, — Добровольческая армия и казаки встретят
со стороны рабочих отпор»157. Известно вместе с тем, что
среднеазиатские железнодорожные рабочие на фоне туземного населения жили
совсем неплохо. Вероятно, не случайно их стихийное восстание против
большевистских посланцев позволило сформировать в Туркестане
особый антибольшевистский фронт158. Но особый размах
антибольшевистские выступления рабочих приобрели в конце Гражданской
войны, когда стало ясно, что режим Ленина и Троцкого выстоял.
Повсеместно большевикам приходилось теперь расстреливать десятки и сотни
рабочих — естественно, во имя «светлого будущего».
Нельзя не учитывать поведения в революции и особых
периферийных отрядов пролетариата (в частности, чернорабочих и безработных).
Если в спокойное время маргиналы склонны поведенчески тянуться к
сплоченным, активным и уверенным в себе социумам, то во времена
смуты положение меняется: даже люди достойные начинают
уподобляться черни. Вряд ли следует думать, что волна погромов
продовольственных и винных складов после Октября захватила только солдат,
городских люмпенов, но никак не «сознательных» пролетариев. И это
могло стать только началом. В принципе практически по всей России
пришедшие к власти большевистские Советы и В PK первыми
решительно заявляли, что поведут самую решительную борьбу с
грабителями, погромщиками, спекулянтами, торговцами спиртным. Кое-что им
удавалось сделать159. Но парадокс состоял в том, что в числе «борцов» с
преступностью оказывались полууголовные элементы из молодежи, в
то время как другим представителям «революционного класса»
приходилось срочно изыскивать средства на пропитание за пределами
предприятий. Надо иметь в виду, что определенная часть молодых рабочих
в годы «военного коммунизма» превратилась в профессиональных
мешочников160, т. е. восприняла психологию, весьма далекую от
пролетарской, а другая занялась «самоснабжением» под руководством болыне-
визированных профсоюзов, т. е. усвоила повадки реквизиторов161.

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 171
Несомненно, начиная с марта 1917 г. в сознании рабочих
происходили серьезные подвижки. На знаковом уровне революционная ситуация
1917 г. выглядит весьма своеобразно, не позволяя резко
противопоставлять «демократический» Февраль «большевистскому» Октябрю. На
красных полотнах 1917 г., кстати сказать, часто имеющих форму
хоругвей, налицо сочетание ближайших и весьма разнородных социальных
требований и расхожих представлений о путях их реализации в
сочетании с утопическими лозунгами162. К примеру, на знамени
красногвардейцев петроградского завода «Лангезиппен» были изображены
рабочий с молотком и солдат с винтовкой на фоне сияющего земного шара.
Лозунг гласил: «Да здравствует социализм! Свобода или смерть! В
единении сила!» Тема жертвенности повторялась довольно часто, иногда
лозунги приобретали мрачноватую окраску. Так, особое траурное знамя
мастерской по изготовлению пироксилина Охтинского порохового
завода содержало следующий стихотворный текст: «Вечная память
павшим борцам за свободу. Не надо ни жалоб, ни слез мертвецам. Воздайте
иной им почет. Шагайте бесстрашно по мертвым телам. Несите их
знамя вперед!» Комментарии излишни: производственный риск порождал
совершенно особое видение хода революции. В целом тема борьбы была
довольно частой. Профсоюз торгово-промышленных служащих г.
Вологды отразил это на своем стяге лаконично: «Классовая борьба — путь к
социализму». Насилие и идея были поставлены рядом.
Разумеется, говорить об адекватном понимании рабочими
демократии не приходится. Демократия воспринималась ими как
идентификационный, а не правовой принцип, причем это происходило не без
помощи социалистических демагогов163. Под демократией имелся в виду
«простой народ», противостоящей «буржуазии»164. К тому же это была
«демократия против», а не «демократия для», хотя несомненно, что со
временем положение менялось.
Ряд знамен отражал определенные подвижки в политических
представлениях. На знамени-плакате завода «Парвиайнен» изображены
рабочий у наковальни, крестьянин с плугом и солдат с винтовкой,
соединившие руки на фоне восходящего солнца. Виден остаток стертой
надписи — народнического лозунга «Земля и воля». На знамени завода
«Старый Лесснер» закрашен эсеровский девиз «В борьбе обретешь ты
право свое!», его заменил лозунг международной социал-демократии
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Впрочем, трудно сказать,
когда это произошло.
Впечатляет дарственное знамя путиловских рабочих солдатам
гвардейского Павловского полка. На нем изображены воин в
древнеримских доспехах и рабочий с молотом у наковальни, заключающие союз
рукопожатием. На полотнище вышиты слова: «Да здравствует
Российская революция как пролог социальной революции в Европе.
Клянемся под этим знаменем добиваться братства всех народов!». На
оборотной стороне надпись: «Да здравствует социализм! Да здравствует
Интернационал!». Здесь, надо думать, не обошлось без подсказки
большевиков. Вообще по лозунгам такого рода судить о действительных
ценностных установках рабочих в 1917 г. достаточно трудно. Нельзя
забывать, что, к примеру, уральские рабочие довольно скоро стали че-

172 П. Психология масс и векторы социального насилия
стить «победивших» большевиков: «Коли управлять не умеете, отдайте
(верните на престол. — В. Б.) нам Царя»165. Известны случаи, когда
рабочие, оказавшиеся в положении тюремщиков своих хозяев, проявляли
к ним точно такое же сочувствие, как крестьяне к попавшему в беду
барину166. Но не приходится сомневаться, что с ходом времени вовсе не
эти установки, а исходящие от власти идеи стали оказывать все более
основательное воздействие на взбаламученное революционной смутой
сознание пролетариев. Следует отметить еще один принципиально
важный момент: в это время шло интенсивное усвоение
псевдопролетарских «классовых» лозунгов представителями молодого поколения.
Современники отмечали, что дети охотно играют во «взрослые» игры
типа Учредительного собрания, причем по отношению к несогласным
применяют террористические, а не политические меры воздействия167.
М. Горький с горечью описал детей, с восторгом наблюдавших
отвратительную сцену расправы толпы над вором168.
Вопрос о внутренней направленности движения и реальных
ценностных установках российского пролетариата будет оставаться
запутанным до тех пор, пока исследователи не начнут исходить из
простейшей посылки: рабочие, как и все, боролись за физическое выживание,
стремясь к воссозданию психологически наиболее удобных для себя
социально-патерналистских условий; всё их «антибуржуйство» или
возвратный монархизм носили декларативный или ситуационно-
эмоциональный характер. В действиях пролетариата причудливо
переплелись черты класса-сословия, пытающегося обрести достойный
статус в меняющейся социальной структуре, и замашки класса-мессии,
навязанные ему властно возвышающимся над ним
идеологизированным окружением. Что касается качественно новой морали, то она в
принципе могла появиться лишь вне пролетариата, с запозданием
проникая в его среду через пассионариев революционной эпохи как
утопия, созвучная привычке, или новая поведенческая парадигма.
Лидеры революции привносили в массовое движение множество
элементов нерассуждающей подражательности. Рано или поздно
чужие образцы прививались.
Квазирелигиозное вторжение марксизма в Россию было не
одномоментным актом, а волнообразным процессом, который прошел
несколько поколенческих этапов (самые «массовидные» из них относятся к
1920-30-м гг.) По некоторым данным, моменты утопической
психопатии имели место уже в 1917 г. Им оказывались подвержены скученные,
малообразованные, духовно нивелированные тяжелым и
изнурительным физическим трудом, производственным риском и полуголодной
беспросветностью, изолированные от «нормально»
стратифицированного социального окружения массы — в самом убогом смысле слова —
пролетарского населения. А. М. Коллонтай на первомайском митинге-
концерте в Мариинском театре легко переплюнула всех ораторов
очень простым способом. «Товарищи, — возопила она с трибуны, — ...вам
твердят ежедневно: солдаты — в окопы, рабочие — к станкам!.. А
буржуазия? А помещики?.. Помещики — на покой в свои усадьбы! А
буржуазия — к своим награбленным сундукам!...»169 По-видимому, лозунг
«Грабь награбленное!» придумал отнюдь не Ленин170 — он рождался

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 173
стихийно. Во всяком случае, Л. Д. Троцкий накануне Октября
откровенно зажигал аудиторию призывами о дележе имущества, вплоть до
шуб и сапог, заставлял толпу клясться, что она пойдет на любые жертвы
ради идеала мира и уравниловки171. Такую манеру демагогии
копировали низовые большевики и анархо-синдикалисты, хотя, надо признать,
до них к «дележу имущества» призывали и социалисты-оборонцы172.
8 сентября представители «Индустриального союза» в Боковском
горном районе Области Войска Донского приняли резолюцию,
требующую суда над Корниловым и передачи власти Советам. Рабочие через
свои индустриальные союзы должны были взять под контроль «всю
экономическую жизнь страны»173. Инициировали эту акцию
организатор местного индустриального союза Корнеев и председатель
районного Совета рабочих депутатов Переверзев. Известная правая газета дала
язвительнейшее описание «Царства Никиты Переверзева», под
которым имелась в виду «Боково-Хрустальская республика Донецкого
района». Во главе самоизолировавшихся на манер крестьянской общины
шахтеров встал Никита Переверзев — «малограмотный человек»,
однако «весь под американца: худ, брит, одет во фрак и гетры». В
«республике» не признавалось никаких законов, кроме скрепленных подписью
«президента».
Газетное описание царящих в «республике» нравов можно было бы
свести к фельетонному зубоскальству, если бы не некоторые, отнюдь не
придуманные детали. Власть над массой Переверзев удерживал
демагогией: «На митинге перед бушующим морем товарищей властно
поднимает руку... и сразу затихает черномазая рабочая стихия. Начинается
священнодействие...
— Родные мои... обездоленные мои... голодные и нищие братья мои.
Когда же, наконец, я накормлю вас и одену, напою?.. Когда же эти поля,
эти дома и рудники, нами созданные, будут нашими? Да, будут
нашими! И это сделаю для вас я, Никита Переверзев! Довольно
кровопийцам буржуям...».
Вряд ли газетчик особенно сгущал краски. В любом случае общая
схема и конкретная атрибутика социально-утопической демагогии
воспроизведена им, пусть с подачи другой, местной газеты, весьма точно.
«Как чары... действуют эти речи на толпу, — отмечал очеркист. —
Зарождается массовый психоз, и сам президент порою кончает обращение
к народу обмороками à la Керенский». Обмороки вождей революции
действительно были привычным явлением того времени. Бесполезно
анализировать их с медицинской точки зрения. Налицо состояние
транса, одинаково характерное и для жрецов доисторических времен, и
для лидеров так называемых тоталитарных сект.
Ближайшее окружение Переверзева также заслуживает внимания.
Среди них некий Соколов, «госсекретарь республики», «бухгалтер
потребиловки (потребительского кооператива. — В. Б.) на руднике Коль-
берг, студент-политехник»; Коняев — «знатный иностранец»,
объявившийся на одном из митингов «с поклонениями от имени 75 тыс.
рабочих-синдикалистов штата Колорадо»; Жиговицкая — «член
агитационного отдела» местного Совета, получившая у администрации
рудников прозвище «агитационная баба» или «центробаба» (несколько

174 П. Психология масс и векторы социального насилия
позднее подобной клички удостоилась знаменитая А. М. Коллонтай);
Коноплянный — определенно психически больной человек, каковых в
революции бывает также достаточно.
Агитационные приемы двух последних вожаков особенно
примечательны. «Центробаба» выстраивала следующую логическую цепь:
«Добыча угля падает потому, что углепромышленники заключили союз с
немецкими буржуями, сдали им Ригу, сдают Петроград, чтобы
погубить революцию. Надо перебить буржуев, и жизнь пойдет по-хорошему.
Не обойдется без крови, и я не успокоюсь, пока не выпью стакан крови
буржуя!». Нетрудно заметить, что налицо воспроизведение известных
официальных большевистских клише, дополненных, как ни странно,
риторикой времен Великой французской революции («стакан крови» —
теперь не аристократа, а пресловутого «буржуя»). В целом все это
складывается в хрестоматийную картину доведения толпы до
квазирелигиозного экстаза. В последнем, похоже, более всего преуспевал
Коноплянный, считавшийся «диктатором» и любивший не только судить,
но и миловать с высоты «классового» великодушия: «Отпустите
презренных буржуев; я, Коноплянный, говорю, — пусть уйдут живыми!».
На одном из митингов общую клятву «защитить революцию от
буржуев» он подкрепил ритуалом коллективного поедания земли174.
Понятно, что для газетчиков происходящее представлялось
настоящим обрядом юродства вокруг социалистической церкви. Вместе с тем
описанное действо можно было бы занести и в разряд выдуманных
литераторами трагифарсов, к приемам своего рода революционного
гротеска, столь часто используемого впоследствии даже «советскими»
писателями. Однако все это действительно имело место. Реальны были
последующий разгром шахтерской «республики» казаками,
водворение Коноплянного в психушку, убийство Переверзева175.
Психологический парадокс ситуации заключался в том, что революционные
пассионарии втягивали страдающую и дезориентированную массу в некое
действо, как в детскую игру, но никак не могли усвоить, что платить
придется всем, причем по взрослым счетам.
Несомненно, ни российские рабочие в целом, ни большевики и
другие экстремисты в 1917 г. вовсе не всегда и везде представали в облике,
описанном выше. Но попытки втягивания рабочих в погромные
действия кое-где в провинции имели успех. В ноябре в Рыбинске под
руководством бывшего каторжника рабочие разгромили лесопильный
завод, принадлежавший семье кн. Голицына176. Возможно, именно на
такие действия и уходила «революционная» энергия пролетариата, после
чего наступало отрезвление, точнее, апатия. Не случайно в начале
января 1918 г. не кто иной, как Ленин в сердцах обронил фразу о
«чудовищной бездеятельности питерских рабочих», имея в виду, правда, их
неспособность самостоятельно, т. е. организованно, но без помощи
государства вести поиски хлеба и бороться с классовыми врагами, из
которых на первый план вышли спекулянты и грабители177. А 22
января один питерский мещанин предлагал «добыть и выкачать возможно
большие суммы от классов состоятельных — буржуазных»,
обосновывая это тем, что «буржуи-паразиты» «пьют и едят за десятерых», а «в
рабочих квартирах нет мяса, масла и хлеба»178. Он надеялся на власть,

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 175
рабочие представлялись ему просто страдающей стороной, пассивной
жертвой обстоятельств. Исторический парадокс
«рабоче-крестьянской» революции состоял в том, что ее «движущие силы» были на деле
инертно-бунтарской традиционалистской массой, но от их «авангарда»
ожидали совсем иного.
Сознавали ли «передовые» рабочие трагизм ситуации?
Существовало ли вообще подобие сознательного и мыслящего пролетария? В
мемуарах одного из представителей образованных классов выведены два
подобных типажа. Бывший слесарь главных мастерских Николаевской
железной дороги, ставший членом коллегии по управлению той же
дороги, принципиально отказывался от любых привилегий — во всяком
случае, еще в ноябре 1918 г. На вопрос: «Почему идейные коммунисты
терпят в своей среде преступников и грабителей, дискредитирующих
их дело?», он откровенно ответил: «Что же нам делать, раз порядочные
люди к нам не идут? ...Потом всю эту сволочь мы вычистим так, что от
нее и памяти не останется». Другой, рабочий из тамбовских крестьян,
затем социалист-эмигрант и, наконец, большевистский уездный
комиссар труда в 1920 г. был настроен уже не столь оптимистично —
признавал, что на командных должностях слишком много «всякого рода
преступных типов, беспринципных честолюбцев и душевнобольных
людей». Он полагал, что избавиться от них удастся, вероятно, не скоро, а
пока видел свой долг в том, чтобы защищать «своих темных товарищей-
рабочих от угнетения всякой сволочью»179. Все это весьма
показательно. Так обычно и делаются революции: идеалисты увлекают подонков,
именно последние постепенно затопляют собой все социальное
пространство180. Но это уже история иного времени.
А между тем в рабочей среде разительно менялись поведенческие
установки. 19 марта 1919 г. в начале рабочего дня на один из питерских
заводов явилась группа вооруженных матросов и рабочих. На
стихийно возникшем митинге они потребовали прекратить работу и
поддержать якобы расстреливаемых большевиками путиловцев. Если в
прошлом шансы на стихийный взрыв возмущения в подобной ситуации
были весьма высоки, то теперь рабочие предпочли сначала справиться
относительно происходящего во властных органах. А поскольку их
заверили, что налицо типичная провокация, с работы они не ушли181. В
этой истории примечательно то, что именно в это время большевики
переходят к практике насильственного прикрепления рабочих к
заводам — пролетарии покидали предприятия182. Получается, что
бунтарский потенциал пролетариата иссяк, наступило время смиренных
ожиданий и просьб — ситуация могла измениться лишь при слишком
очевидном разложении и самоуправстве большевистских верхов. В январе
1920 г. рабочий К. Антонов в письме Ленину жаловался на то, что
«обманула нас русская революция», как видно, даже не задумываясь о том,
что ее реальными «творцами» считались такие, как он сам.
Большевикам он доказывал: «...Насильем и неправдой... под каким бы знаменем
они ни творились, вы не создадите социалистический рай, а только
вместо одной группы хищников создадите другую, и притом, может,
худшую и более беспощадную»183. Увы, «хищники» появлялись
поразительно быстро184. В ноябре этого же года один коммунист из Казани

176 IL Психология масс и векторы социального насилия
задавал вождю вопрос: «Почему до сих пор не уничтожена эта шайка
буржуев?»185 Тогдашние российские пролетарии в массе своей были
далеки от идеала социалистической самодеятельности, они были
способны лишь «обижаться» на власть и эпизодически впадать в бунтарство.
Все это скорее работало на традиционные, а «не пролетарские»
взаимоотношения власти и народа. «Разве революцию делали социалисты? —
патетически вопрошал один из участников IV съезда делегатов фабрик,
заводов и профессиональных союзов Тутаевского уезда Ярославской
губернии. — Революцию делали Иван, Петр и другие маленькие,
незаметные люди, а не профессионалы-специалисты... Советская Россия
возглавляется Лениным, с которым и под руководством которого мы
будем бороться до последней степени... Да здравствует диктатор
пролетариата тов. Ленин и власть всемирного пролетариата!»186 Цель
революции большинство русских рабочих отождествляло с господством
«своего», «пролетарского» самодержца.
Куда мог передать подобный рабочий свой социально-политический
опыт 1917 г.? Прежде всего в деревню, куда он устремлялся с началом
«военного коммунизма» как безработный, мешочник или продотрядо-
вец. (Следует иметь в виду, что только за первую половину 1918 г.
население Петрограда уменьшилось более чем на 1 млн — ясно, что это
были не только представители образованных классов187.) Какое это
имело психологическое воздействие на основную массу населения? Об
этом мало что известно.
Понятно, что под влиянием победоносного Октября иллюзии о
возможности «пролетарской» революции с окончанием Первой
мировой войны хлынули в разоренную Европу. Но это уже из области
истории идей, точнее, идеологий — этой психоментальной напасти XX в.,
усиленной победой большевиков. Социализм как идея социальной
справедливости воплощает высоту человеческих помыслов;
социализм как экономическая система олицетворяет собой слабости
человеческой натуры. И даже если эти крайности соединяет неистовство
черни, люди всегда склонны будут закрывать на это глаза. При оценке
действий рабочих в 1917 г. очень скоро восторжествовал
социалистический миф. К этому последнему обычный русский рабочий
непосредственного отношения не имел — даже вопреки навязанным ему
позднее мессианским компонентам сознания.
И все же в целом складывается впечатление, что пролетариат,
объявленный гегемоном революции, в относительно незначительной
степени был заражен духом насилия, предпочитая реформистский путь
развития в рамках привычной патерналистской системы188. К признанию
необходимости устранения «буржуазной» власти его вынудило
ощущение полной бесперспективности существования в условиях «чужой»
власти, а не сознательный «социалистический» выбор. После Октября и
особенно разгона Учредительного собрания положение стало меняться.
Так, по сообщению провинциальной печати, 8 января на собрании
рабочих типографии Маркуса было заявлено: «...Мы несомненно
переживаем в эти дни пробуждение и оздоровление пролетариата, все более
вырывающегося из-под власти большевистской демагогии, все
решительнее рвущего свои связи с теми, кто пролил рабочую кровь»189.

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 177
Безусловно, пролетариат был заражен бунтарством, но импульсы и
акты, исходящие от него насилия были куда менее слабыми и
кровавыми, нежели формы расправы с «эксплуататорами» традиционных слоев
и маргиналов190. Пролетариат скорее обеспечивал видимость
«классового» прикрытия смуты, нежели подтверждал реальность
социалистического углубления революции. Разумеется, рабочие вовсе не были за
единовластие большевиков: имеются свидетельства, что через
несколько дней после Октября они укрывали от них видных представителей
других партий191. Но тем не менее «пролетарское» представление о
социальных реалиях после большевистского переворота, по-видимому,
стало укрепляться в зараженной известными утопиями малоимущей
части общества. В декабре 1917 г. некоторые петроградские фабзавко-
мы требовали признания большевистской власти под угрозой
объявления несогласных контрреволюционерами192. «...Свобода должна быть
только для угнетаемых. Для угнетателей нужна только палка. Только
палкою введем справедливость на нашей земле», — писал «во власть»
один из жителей Петрограда в декабре 1917 г., пребывавший в
убеждении, что иначе 20 миллионов буржуев сделают остальные 160
миллионов населения России рабами193. Этому способствовали и
определенного рода «классовые» угрозы. В сентябре следующего года политика
«красного террора» иной раз санкционировались на местах с
соблюдением всех норм «пролетарского» понимания свободы: если в «штабе
террора», включавшем в себя рабочих-большевиков, против расстрела
того или иного «буржуя» высказывалось 1-2 человека, кандидат на тот
свет оказывался спасен или получал отсрочку194. Подобное якобы
пролетарское понимание свободы и демократии, за которыми стояла
известная традиция общинного схода или крестьянского самосуда, как
известно, не раз превозносилось в речах В. И. Ленина. «Гимном
рабочего класса отныне будет песня ненависти и мести», — писала «Правда»
31 августа 1918 г., пытаясь поднять рабочих на «красный террор». И это
в создавшихся условиях находило если не отклик, то «понимание».
Если в прошлом русские рабочие, точнее, наименее
квалифицированная их часть, имела большие или меньшие основания негодовать по
поводу капиталистической эксплуатации, то теперь их психике
пришлось выдержать куда более суровое испытание абсурдом не просто
доктринальной, но и «пролетарски-ориентированной» экономики.
Оказалось, что «пролетарское» государство способно вводить рабочий
контроль, заниматься национализацией предприятий, переселять в
реквизированные у «буржуев» квартиры, но не в состоянии обеспечить
кадровых рабочих ни постоянной работой, ни сносной зарплатой. А когда
безработные в первой половине 1918 г. пробовали объединиться в свои
особые союзы, их деятельность была прекращена властями по «идейным»
мотивам195. Рабочие вынуждены были заниматься мешочничеством —
за это их не просто порицали, но порой и просто обдирали люди из за-
градотрядов. Безработица постепенно сменилась острой нехваткой
рабочей силы, которая повлекла за собой милитаризацию труда196.
Последняя включала в себя 12 экономических мобилизаций — на транспорт,
восстановление хозяйства отдельных регионов, на посевную кампанию
и т. д.197 А между тем квалифицированным специалистам в свободное

178 П. Психология масс и векторы социального насилия
от основной работы время приходилось подрабатывать на кустарных
предприятиях, чтобы хоть как-то свести концы с концами198. В то время
как знатоки из ВЦСПС разрабатывали тарифные ставки из 35
разрядов, былая 8-кратная разница в оплате труда
высококвалифицированных рабочих и чернорабочих практически сравнялась199, составив в
среднем (с учетом всевозможных выплат, пособий, дотаций,
натуральных выдач) 27 % довоенной200. В ряде случаев рабочим выгоднее было
получать пособие по безработице, нежели отправляться на
предприятия, где требовалась рабочая сила201. Но даже при реализации
выданной натурой зарплаты в наихудшем положении чаще оказывались
рабочие-металлисты: продать чугунные отливы было все же
сложнее, нежели дамские комбинации202. Возник и еще один социально-
производственный парадокс. На крупных предприятиях оставались
преимущественно кадровые рабочие, которым попросту некуда было
податься, и всевозможные «мелкобуржуазные» элементы,
пытавшиеся избежать мобилизации в армию — «авангард» революции
вынужден был терпеть подле себя шкурников.
«Пролетарская» государственность ничуть не колебалась в вопросе
о возможности репрессивных действий против «мелкобуржуазной»,
«отсталой» (находящейся под влиянием меньшевиков и эсеров) части
рабочих. В Ижевске после подавления антибольшевистского восстания
рабочих-«контрреволюционеров» расстреливали едва ли не
демонстративно — одна из центральных улиц города была переименована 13
декабря 1918 г. в улицу Красного террора, репрессии продолжились и
позднее203. Не приходится сомневаться, что здесь квалифицированные
рабочие (металлисты и оружейники), в общем, достаточно далекие от
политики, всего лишь стремились сохранить свое привычное
(«привилегированное», по большевистской терминологии) положение на
производстве.
Как бы то ни было, у рабочих было более чем достаточно
оснований для глубоко запрятанного недовольства, которое могло вылиться в
иррациональные формы, ибо явного классового врага теперь не было.
В январе 1920 г. из деревни Сорога Осташковского уезда Тверской
губернии к Ленину обратился слесарь А. А. Трифонов: «Я, русский
осел, — писал он, — подвергаюсь трудовой повинности, а в Петрограде
за счет нашего труда богатеют торговцы, спекулянты». Он сообщал, что
«проработал на заводах 35 лет (с 1884 г.) и никто не может мне
приклеить ярлык мироеда, кулака, спекулянта». В письме русского
пролетария, возвратившегося в свое первозданное крестьянское состояние,
отчетливо звучали антисемитские ноты204.
Как известно, заключительная стадия «пролетарской» революции
оказалась связана с февральско-мартовскими забастовками
петроградских рабочих 1921 г.205 Но характерно, что рабочие упорно настаивали
на перевыборах Советов, требовали «свободы торговли», «свободы
труда», политических амнистий. Симпатии к социалистам были связаны
скорее с разочарованием в большевиках и сочувствием к гонимым.
Преобладало желание вернуться к «октябрьским завоеваниям», но не к
Учредительному собранию206. Получается, что даже доведенный до
предела отчаяния и озлобления «самый передовой» в прошлом отряд

2. Неистовства «черного передела»
179
российского рабочего класса оказался неспособным выступить в
качестве консолидирующего ядра антибольшевистского движения. И дело,
как представляется, не просто в распылении столичного пролетариата.
Русские рабочие оказались слабы для той грандиозной миссии,
которую упорно навязывали им интеллигенты-социалисты. Признаки этого
были заметны еще в 1917 г., но мало кто пытался их разглядеть.
2. Неистовства «черного передела»
Легенда о гегемоне революции, лишенном союзника, была бы столь
же неубедительна, как история Дон Кихота без Санчо Пансы.
Достойным партнером пролетариата для марксиствующих творцов
социалистического мифа по иронии судьбы могло стать только крестьянство,
которое на деле менее всего подходило на уготованную ему
«классовую» роль.
Если пролетариат был для советских историков объектом бездумной
апологетики, то крестьянство стало предметом упрощенческого
перетолкования: из него упорно делали «предпролетариат», натужно
выискивая в его массе «пролетарские» и «полупролетарские» элементы —
первые из них часто были попросту отбросами деревни. Понятно, что на
полную мощь была задействована лукавая статистика, в результате чего
из социального тела крестьянства удалось вытряхнуть его живую душу.
Лишь относительно недавно российские авторы перестали членить
общинников на «беднейших», «середняков» и «кулаков», отказались от
дискуссий по поводу «первой» (антипомещичьей) и «второй»
(антибуржуазной) социальных войн, которые ему полагалось вести,
взбираясь к осознанию высшего блага коллективизации, и занялись
совместно с социальными историками Запада планомерным изучением
причин, характера и последствий аграрной революции в России. Теперь на
смену былой самоуверенности в подходе к крестьянству приходит
порой нечто вроде смиренного умиления. Последнее также создает не
лучший психологический климат для изучения столкновения
российского традиционализма и идущего извне революционаризма.
Следует иметь в виду, что в свое время на Западе получило довольно
широкое распространение представление о том, что в русской
революции, как и во французской, произошло столкновение городской
(письменной) и сельской (оральной, догуттенберговской) культур (при
наличии ряда существенных региональных вариаций последней)1. Хотя в
целом эта мысль не вызывает сомнений, надо учитывать «условный»
характер российской городской политической грамотности. По своему
общекультурному наполнению российские города можно назвать
скорее посттрадиционалистскими, нежели пролетарски-буржуазными — в
них было предостаточно формально грамотных носителей деревенских
квазиполитических представлений2. Вместе с тем в деревне имелись
социальные локусы «прогрессистской» пропаганды — выдвижение на
первый план интеллигентской лексики жутко коверкало естественный
«политический» язык деревни3.
Масса крестьян восприняла падение самодержавия выжидательно,
хотя были и такие, которые воспринимали послефевральские молеб-

180 П. Психология масс и векторы социального насилия
ны как пришествие «истинного» Воскресения Христова4. В массе
своей крестьяне испытали состояние сильнейшей ценностной дезориен-
тированности от наступившего, как им показалось, безвластия. Еще
совсем недавно община изгоняла из своей среды лиц, отмеченных
«дурных поведением», — число таковых, по некоторым данным,
особенно возросло в годы войны5. Теперь же число последних стало
переваливать критическую массу, и именно они во все большей степени
стали определять ценностные ориентации деревни. Уже в марте
крестьяне под руководством солдат кое-где пытались разграбить винные
склады и имения6.
Любопытный случай имел место в Орловской губернии. 19 марта
крестьяне Паюсовской волости под руководством прапорщика Кон-
дратова, возглавившего вместе с другим прапорщиком (вероятно, оба
из местных, находящихся в отпуске) волостное собрание, арестовали
волостного старшину Бахтина. Последнему вменялось в вину
незаконное использование в своем имении военнопленных, некие
манипуляции вроде «открытия труб» на винном заводе (из протоколов собрания,
к сожалению, невозможно понять, что возмущало крестьян: то ли уход
спиртного на сторону, то ли обычное в тогдашних условиях его
«сливание» во избежание погрома). Заодно прозвучали неясные фразы о
реквизиции хлеба у помещиков, конфискации и удержании в волости всех
его запасов до особых распоряжений правительства7. Ясно, что
крестьяне в отсутствие центральной власти тут же произвели своего рода
местный переворот для «восстановления справедливости».
В целом уже в марте налицо был полный набор крестьянского
недовольства: против земства из опасений лишних поборов, сельской
интеллигенции, помещиков и их управляющих, а также хуторян, которых
стали насильственно возвращать в общину8. Сразу же обнаружилось
нежелание платить деньги за привычную аренду9. Несколько позднее
смоленский губернский комиссар А. М. Тухачевский сообщал в МВД,
что под влиянием солдат «крестьяне захватывают землю, вырубают
леса, насильно удаляют из экономии рабочих и прислугу»10. Стало
очевидно, что крестьянам абсолютно безразлично, против кого выступать:
«врагами» становились все, кто «мешал».
Характерно, что крестьяне попытались выстроить новые, удобные
для себя сакральные установки. Многие священники после Февраля
продолжали поминать царя, крестьяне плакали, узнав о его отречении11.
Со временем ситуация кардинально изменилась. Собираясь на
молебны с красными знаменами, крестьяне добивались от священников
провозглашения многолетия Временному правительству, запрещая при
этом называть Христа «царем небесным»12, и требуя именовать его
«революционером», освободившим бедняков от «поработителей» в лице
Романовых13. На либеральные увещевания и советы руководствоваться
в новой жизни заповедями Господними их ходоки отвечали, что Бог
«раньше был арестован», теперь «сделался свободным», а посему
«ныне к свободному Богу мы и прислушаемся»14. Некоторых священников
уже в марте удаляли как черносотенцев15; в мае солдаты из крестьян
вообще перестали воспринимать проповеди священников, требуя от них
объяснений, «как лучше разделить панскую землю»16. Сообщали и об

2. Неистовства «черного передела»
181
антирелигиозных настроениях, распространявшихся в деревне также
под влиянием солдат17.
В значительной степени такое положение было обусловлено тем, что
Романовы воспринимались крестьянами в качестве главных
виновников прошлых и нынешних неурядиц18. Не случайно иные крестьянские
съезды уже в первой половине апреля 1917 г. призывали
«конфисковать имущество и капиталы бывшего царя... назначить самый строгий
суд с высшей мерой наказания»19. Это не подсказки социалистов, а
воплощение первозданных представлений об ответственности власти,
заслуживающей по меньшей мере «символического» осуждения.
Крестьяне настолько поразились тому, что согласно газетной информации
творили самодержец, его окружение и особенно императрица20, что
оправданий для династии не находили. Гнев выливался порой на какую-
либо конкретную «замещающую» фигуру — таков обычный ход
революционной десакрализации прежней иерархии авторитетов в
пошатнувшейся патерналистской системе. Разумеется, это ничуть не
колебало глубинных монархических представлений об идеале власти и могло
сочетаться с вполне прагматичными прикидками наиболее сметливых
крестьян относительно того, какая власть может позволить ему
хозяйствовать по-своему21. Существует свидетельство, что крестьяне перед
Октябрем заявляли, что, поскольку царя больше нет, необходимо
избрать патриарха22. Но скорее всего, подобные мнения были
единичными. В любом случае языка присланных из города проповедников
демократии крестьяне не могли понять23.
Крестьянин оценивал свои житейские перспективы прежде всего с
позиций отношения власти к вопросу о земле и угодьях. К примеру, в
Таврической губернии у крестьян первым делом появилось желание
«убрать немца», т. е. прибрать к рукам добро колонистов24 — используя
эту тенденцию, Н. Махно на одном из волостных съездов провел
резолюцию о полной конфискации помещичьих земель, после чего
землевладельцы попросту разбежались25. Наряду с этим после Февраля были
попытки крестьян воспрепятствовать заготовке дров для города или
завода на «своих» территориях (казенных дачах) — такого рода
рачительность могла сочетаться с разгромами окрестных винокуренных заводов,
продовольственных лавок и убийствами помещиков, не говоря уже о
самовольных порубках леса26. Хозяйственная прижимистость вполне
сочеталась с воровской разнузданностью: хватали все, что «плохо
лежит», — доходило до захвата земель детского приюта и растаскивания
на растопку снеговых щитов на трактах27. Отбирали земли и у
монастырей, и у церковных причтов28. Разумеется, большинство крестьян по
известной привычке выжидало. Но в целом у них стало быстро зреть
убеждение, что потребность в свободном хозяйствовании можно
утвердить с помощью насилия над теми, кто этому прежде мешал.
Вопросы гражданских прав практически не волновали (по
некоторым сведениям, интерес к ним отмечался лишь у трети крестьянского
населения29). Уместно говорить о безразличии крестьян к «городской»
правовой системе; для массы крестьян синонимом справедливости
стало возмездие. В Саратовской губернии крестьяне изрубили топорами
князя В. В. Сабурова и сожгли дотла имение в отместку за репрессив-

182 IL Психология масс и векторы социального насилия
ные действия его сына (он публично повесил 12 крестьян), бывшего
земским начальником в 1906 г.30 Но гнев крестьян вовсе не носил
выраженной классовой окраски. Сельский мир имел давнюю традицию
самосудов над ворами, а потому выплеску этой формы насилия — пусть
под новыми лозунгами, но с соблюдением прежней жестокой ритуали-
стики — удивляться не приходится. Крестьяне повсеместно
расправлялись с ворами, дезертирами, нерадивыми пастухами31. Уже летом 1917 г.
самосуды порой проводились открыто по решению крестьянских
сходов32. «Недавно в одной из окрестных деревень был самосуд над
молодым вором, попавшимся на воровстве не один раз, — писал 8 октября в
дневнике А. Н. Куропаткин, бывший землевладельцем Псковской
губернии. — Его расстреляли и первым выстрелил в него родной брат»33.
Известны и другие случаи расправ, когда крестьяне сжигали,
закапывали в землю живьем преступников34. 16 июня толпа крестьян деревни
Голубовки Могилевского уезда Подольской губернии зарыла живьем в
землю односельчанина, заподозренного в убийстве целой семьи35.
Случай не был единичным: в начале сентября из Черниговской губернии
сообщали, что крестьяне д. Макаревич похоронили заживо известного
вора Константина Картавого36. Самосудные расправы множились. 14
июля крестьяне Херсонского уезда захватили десятерых участников
банды, именуемой «республиканским батальоном», облили их керосином,
бросили в костер, вокруг которого устроили пляски37.1 августа И. А.
Бунин записывал в своем дневнике: «...На сходке (крестьяне Орловской
губернии. — В. Б.) толковали об "Архаломеевской ночи" — будто
должна быть откуда-то телеграмма — перебить всех "буржуев"... На деревне
говорили, что надо вырезать всех помещиков»38. И совсем уже жуткий
случай произошел в сентябре в Самарской губернии. Крестьяне
устроили похороны 4 воров: положили их в гробы с отверстиями и трубками
для воздуха, отпели в присутствии священника и причта, затем с
пением «Вечная память» опустили в могилы и закопали. Когда через 2 дня
вскрыли могилы, оказалось, что из четверых преступников в живых
остался только один39.
Разумеется, это крайности деревенского насилия, относящиеся по
преимуществу к предоктябрьскому времени. Но в целом развитие
событий шло именно в этом направлении.
В мартовские дни особый интерес представляют не погромные
действия крестьян (разгромы помещичьих имений носили пока
ситуационно-эмоциональный характер, хотя в некоторых губерниях
оказались весьма масштабными40), а меняющийся характер
взаимоотношений их с местными властями. По некоторым уездам прокатилась волна
переизбраний низовой администрации, сопровождавшаяся
избиениями и арестами прежних волостных старшин. Есть, впрочем,
свидетельства, что там, где укоренилось земское самоуправление, крестьяне вели
себя спокойнее41. Некоторые исследователи делают упор на то, что
после Февраля — в противовес усилиям Временного правительства —
крестьяне повсеместно стремились убрать волостных старшин и
сельских старост42. На деле крестьяне избавлялись лишь от отдельных
«плохих» начальников волостного и сельского уровня — именно тех,
которые не уживались с сельским сходом или пытались встать над ним.

2. Неистовства «черного передела»
183
В принципе власть переместилась к волостным комитетам, за
которыми и стояли сельские сходы — они-то и попробовали свою силу. При
этом, если поначалу в комитеты избирали представителей сельской
интеллигенции, духовенства, кооператоров, то скоро они стали чисто
крестьянскими43. Ни о каком «параллелизме» и тем более «двоевластии»
на волостном уровне и речи быть не могло: с всемогущим сходом старая
власть могла только сосуществовать; крестьяне в своих интересах
использовали не только старую, но и «свою» администрацию и
интеллигенцию; даже новые земские начальники низшего звена, внедряемые
правительством во «внесословные» органы самоуправления, могли
оказаться на побегушках у общины, т. е. стать чисто крестьянскими
представителями44.
Крестьян мало заботила форма и «классовый» состав власти; важно,
чтобы она оставалась «своей». Отсюда, в частности, настоящая эпидемия
перевыборов волостных органов. При этом крестьяне откровенно
противились выборам в волостное земство там, где новые власти, исходя из
наилучших демократических побуждений, попытались его внедрить45. В
начале октября Макарьевский уездный комиссар (Нижегородская
губерния) сообщал, что интерес к работе «общественных организаций»
упал, наблюдается даже «неприязненное» отношение к ним, а
деятельность «политических групп также незначительна»46. 3 октября из
Енисейской губернии местный правительственный комиссар писал, что в
выборах в волостное земство партии практически не принимали участия,
а между тем дезертиры и солдаты-отпускники призывали игнорировать
земство как «буржуазный» орган. В результате иные крестьяне в
насмешку над этим демократическим органом принялись избирать в него
сельских дурочек. Здесь уже не признавали никаких партийных ораторов,
называя их «брехунами», включая большевиков, которых «отовсюду
выгоняли». Сельская среда переполнилась «хулиганским элементом» —
самогонщиками, дезертирами, амнистированными уголовниками,
самоуправство которых дошло до того, что они изгоняли милиционеров47.
Низовые власти, чаще всего представленные социалистами,
оказывались перед известной российской дилеммой: с народом или против
него? В новых условиях традиционное интеллигентское «народолю-
бие» оборачивалось, как ни странно, катастрофичными
управленческими последствиями для властной стабильности. Уже в мае иной раз дело
доходило до того, что отдельные уездные комиссары становились на
сторону крестьян и фактически осуществляли земельный передел,
полностью игнорируя распоряжения не только губернской, но и
общероссийской власти48.
И даже там, где как будто существовали крестьянские Советы, для
крестьян был характерен совершенно особый взгляд на ситуацию и
сложившуюся властную иерархию. В уездном Ржеве Совет
крестьянских депутатов возник в мае под влиянием организовавшегося ранее
солдатского, и тут же произошло формальное объединение его с
рабочим и солдатским Советами. Тем не менее крестьянская секция
работала совершенно самостоятельно и влачила самое жалкое существование,
ибо крестьяне не желали давать деньги на содержание «своего» Совета,
считая, что он им «ничего не дал и не может дать». В этих условиях ра-

184 IL Психология масс и векторы социального насилия
ботники крестьянской секции разбрелись по другим учреждениям,
похоронив земельный комитет, продовольственную управу, земскую
управу. Более примечательна, однако, информация о крестьянских
настроениях, полученная инструктором от единственного активного
члена президиума бывшего питерского рабочего К. Г. Жегунова. Он
поведал, что крестьяне игнорируют не только свой Совет, но и выборы в
земские учреждения, ибо не ждут ни от тех, ни от других ничего, кроме
новых податей. В политическом отношении крестьяне в начале
сентября были настроены своеобразно: «по некоторым вопросам
рассуждают как ярые черносотенцы, а по иным вопросам рассуждают как
большевики и даже сверхбольшевики». Некоторые из них заявляли: «Мы
сами больше большевиков». А между тем влияние умеренных
социалистов в деревне падало, в то время как под влиянием кадетов «в
некоторых волостях в волостные земства прошли... помещики и попы». Это не
помешало росту радикализма: «В уезде по деревням идет сильная...
агитация под специально ржевским большевистским лозунгом "Всех
долой, солдат домой, сахару по-старому"». В условиях
продовольственных трудностей крестьяне думали просто: «Никого... не признавать,
никому ничего не давать, землю и имущество у буржуев отнимать».
Под буржуями местные крестьяне имели в виду и всю сельскую
интеллигенцию49. Что касается Жегунова, то он прославился на II
Всероссийском съезде Советов тем, что призвал арестовать всех членов
старого Исполкома крестьянских Советов и благодарил Ленина как «самого
стойкого защитника крестьянской бедноты»50. Уже в следующем году
44-летний Жегунов был убит во время крестьянского бунта.
Подчас приемы большевистской демагогии были предельно просты
и столь же доходчивы51. Теоретики аграрного вопроса так или иначе
ощущали крестьянское давление снизу. Образовавшаяся в апреле Лига
аграрных реформ, призванная осуществить теоретическую разработку
путей решения аграрного вопроса, во все большей степени исходила из
идеи ликвидации помещичьего землевладения (за исключением
рентабельных или «образцовых» хозяйств, на чем издавна настаивали
кадеты). Власть намеревалась решить земельный вопрос в пользу крестьян,
руководствуясь при этом не только соображениями целесообразности,
но и началами справедливости (в их народническом понимании)52.
Создается впечатление, что крестьяне уловили эту склонность власти. Но
верхи, как всегда, запаздывали. Главный земельный комитет был создан
лишь в конце апреля, начал свою работу лишь в мае 1917 г. В результате
скоро аграрный вопрос свелся к вопросу о том, когда, как и кем будет
осуществлено то, о чем мечтали поколения крестьян. А между тем
только 28 апреля последовало постановление Временного правительства о
приостановлении действия старого положения о землеустройстве.
Постичь «логику запоздания» власти крестьяне не могли. Еще труднее
было понять, почему новая власть не желает пересматривать
«несправедливые» решения «царских» землеустроительных комиссий53. И тогда
начинали действовать факторы психологического порядка, уловить
которые ни доктринерской, ни бюрократической власти не было дано.
Впечатляет способность крестьян к самоорганизации. Несомненно,
в этом сыграли свою роль сельские учителя, отнюдь не благоволившие

2. Неистовства «черного передела»
185
к старому строю54. Но даже если учесть, что всевозможным их съездам
различного уровня весны 1917 г. активно содействовали и самая
многочисленная эсеровская партия, и отнюдь не самые бедные и хваткие
кооператоры, факт остается фактом: первыми на самый многочисленный
съезд общероссийского уровня съехались представители самого
забитого и «косного» сословия.
Но на Всероссийском крестьянском съезде, открывшемся 4 мая,
обнаружилась масса любопытных моментов, поясняющих, почему
Февральская революция открыла широкую дорогу насилию снизу. Во-
первых, на съезде делегатов от армии оказалось даже несколько
больше, чем непосредственно от деревни: прежние военно-государственные
структуры «помогли» по-новому сорганизоваться представителям
приходского типа культуры. Во-вторых, поражает безраздельное
численное господство на съезде эсеров. Из этого можно заключить, что
крестьянский форум в целом осуществился под знаком замещенного
представительства (многоступенчатая система выборов этому
способствовала), что со временем могло обернуться недовольством против
непрошенных ходоков во власть. В-третьих, крестьяне, по
свидетельствам очевидцев, говорили с трибуны одно, как правило, соглашаясь с
аргументами политиков, а в кулуарах высказывались совсем по-иному,
куда более пессимистично оценивая возможности постепенного
решения аграрного вопроса и планомерного выхода из войны55. Наконец, и
это, вероятно, самое главное, крестьяне не только не выдвинули и не
признали харизматического лидера (казалось бы, им должен был стать
В. М. Чернов), но даже и не отождествили себя ни с одной из партий.
«Меня возмущает ужасно, — говорил депутат из Белоруссии, — что
нас, собравшихся крестьян со всей России, не знающих, что такое
партия: одна, две, три, четыре, а теперь двадцать пять народилось сразу,
рвут по кускам, тот в ту, этот в эту партию... Мы, крестьяне, не
принадлежим ни к какой партии. Наша партия одна — Земля и Воля... Нам
нужно, чтобы нас кто-нибудь объединял, а здесь мы видим, что нас
все-таки разъединяют...»56 Для крестьян важнее всего было, чтобы
новые вожди заговорили их простым языком.
И если оценивать реальные, а не зафиксированные в решениях и
декларациях итоги съезда, то окажется, что делегаты нашли на нем если
не формальное (в тонкостях юридических формулировок они просто
не разбирались), то моральное — что для них было главным —
оправдание захватных действий. Последние же развернулись вовсе не в тех
формах, которые могли предвидеть политики. В связи с этим следует
заметить, что в конце апреля правительство приняло постановление об
организации местных земельных комитетов — это могло быть
воспринято крестьянами только как высшая санкция на окончательное
решение земельного вопроса в свою пользу действиями снизу.
* * *
Вероятно, наиболее точно характеризует направленность действий
крестьян в 1917-1918 гг. термин «общинная революция»57. Революция
повлекла за собой массовое возвращение отрубников в общину58, что
имеет простое объяснение. Беда в том, что, как отмечал В. Г. Короленко,

186 IL Психология масс и векторы социального насилия
неплохой знаток сельской жизни, у крестьянина уже была «убита
смелость мнения», а потому в экстремальной ситуации он ориентировался
на старый коллективный опыт, а не на индивидуальное дерзание .
В этих условиях наличие отрубников и хуторян становилось
невыносимым для общинной психологии60. Отсюда растущий натиск на этот
так и не консолидировавшийся социальный слой61.
Показательно, что в 1920-е гг. известный аграрник П. Н. Першин
отмечал, что «главнейшим ферментом» в деревне была община,
навязавшая селянам принципы уравнительного землепользования62 (позднее
эта мысль ушла у него, однако, на задний план). Общинная революция
означала, что крестьяне, стремясь в ходе «черного передела» захватить
как можно больше земли и угодий, невольно оказались в состоянии
войны против всех — государства, помещиков, попов, хуторян,
отрубников, членов других общин, новообразовавшихся из бывших рабочих
и деревенской голытьбы коммун, наконец, города в целом63.
Разумеется, погромные действия начинались с самых беззащитных. Со
временем значительную масштабность стали приобретать межобщинные
столкновения64 — большевики, придя к власти, использовали это,
проводя решения о снятии с довольствия непокорных волостей65. Конечно,
с «марксистских» позиций оставался неясным вопрос, почему пик той
и другой войн приходился на июнь—июль, а к октябрю шло их
неуклонное снижение — это выглядело тем более странно, что политическая
позиция крестьянских комитетов, руководивших всеми этими
действиями, уверенно разделялась на «революционную» (86,6 %),
«реакционную» (9,7 %) и нейтральную (3,7 %)66. В данном случае эти странности,
как и прочие нелепости, связанные с попытками «марксистского»
осмысления аграрной революции, обусловлены применением целого
ряда упрощенных и ложных методик сравнения тех или иных
крестьянских действий. Во-первых, ясно, что помещики куда чаще, чем
крестьяне-собственники апеллировали к властям, т. е. существующая
статистика заведомо неточно отражает социальную направленность
крестьянских действий. Во-вторых, очевидно, что хуторяне и
отрубники, поняв, чего добивается от них община, очень часто «добровольно»
возвращались в нее67. В-третьих, несомненно, что учесть все
многообразие форм давления общинной революции на собственников просто
невозможно: ясно, что преобладали латентные способы борьбы, далеко
не всегда прорывавшиеся открытым насилием. Наконец, и это главное,
учитывая, что основная масса погромных антипомещичьих действий
крестьян приходится на послеоктябрьский период, уместно выделить в
их действиях прагматичную и эмоциональную стороны вместо
пресловутого конструирования двух социальных войн. Этими крайними
моментами определялось отношение крестьян к власти. Несмотря на
масштабность, общинная революция имела мало общего с пугачевщиной: в
ходе локальных бунтов крестьяне не только не услышали самозванче-
ских призывов к «походу на Москву», но даже не помыслили о
радикальном переустройстве общероссийской власти или возрождении
православной веры68. Правда, под влиянием солдат-дезертиров в иных
местах волостные собрания уже в первой половине лета выносили
постановления о непризнании Временного правительства и неподчине-

2. Неистовства «черного передела»
187
нии приказам Керенского69. Монархических настроений в 1917 г.
практически не было заметно70; требования восстановления самодержавия
в 1918 г. появлялись эпизодически, по-видимому, под влиянием
сельских священников71. Главной, неоцененной пока особенностью
общинной революции было то, что она на своем уровне воспроизводила все
коллизии властного начала в кризисный для империи период.
Крестьяне ждали «своей» власти в ее утопическом варианте и были уверены,
что рано или поздно она должна прийти.
К лету 1917 г. правые политики именовали движение крестьян
«анархией», «аграрным большевизмом» и даже по иронии судьбы «чернов-
ским большевизмом» (по имени лидера эсеров). Большевики постоянно
подзуживали крестьян к аграрным захватам. Известны выступления
Ленина и Зиновьева на I съезде крестьянских Советов, призывавших к
такому образу действий. Но это были декларации, вовсе не
безоговорочно принимаемые деревней. «Правда» 10 мая, комментируя настроения
крестьян, оценивала их более тонко. Крестьянин, писала газета, за
«соглашение в верхах, в центре» именно потому, что в деревне он в любом
случае будет действовать по-своему, т. е. не платить аренды, запахивать
помещичью землю. Действительно, крестьяне вынесли со съезда
убеждение, что на нем были санкционированы все их пожелания72.
Крестьяне с самого начала настороженно отнеслись ко всем партиям,
даже эсеровской. Один из них, будущий толстовец, вспоминал: «Я
увидел, что эти партии (эсеры и большевики. — В. Б.) создали себе каких-то
воображаемых крестьян и рабочих, которых очень возвеличивали на
словах, а к живым людям относились, как и прежде относилась власть
к рабочим и крестьянам, — на основе насилия, приказа и
беспрекословного выполнения того, чего захотелось властителям или спасителям и
благодетелям, как они себя считали». Этот крестьянин не случайно
куда больше симпатизировал анархистам. Прочие же политики виделись
ему так: «Они вроде горячо любили народ и даже порой за это сами шли
на самопожертвование, но любовь эта фальшивая... Для них люди были
пешками в политической игре, в стремлении к власти над людьми...
хотя это и прикрывалось хорошими целями — как будущее благо
человечества»73. Что касается основной массы крестьян, то они
реагировали не на партии как таковые, а на выгодные им или соответственно
интерпретированные лозунги. Их социальная борьба развивалась в
неполитическом измерении. Из этого рождалась главная драма власти.
В то время как столичные политиканы пребывали в ужасе от
мифического двоевластия, крестьяне тихо и упорно организовывались (как
правило, используя эсеров и кооператоров) в общероссийском
масштабе: обилие губернских крестьянских съездов весной 1917 г. —
характерный тому показатель. На местах их самоорганизационное движение
оказалось связано не с крестьянскими, продовольственными или
земельными комитетами и тем более не с Советами, а с незаметным
переподчинением всех их сельскому сходу; конечную цель своих действий
они видели не в поддержке государственной хлебной монополии (эта
цель им при определенных условиях могла быть понятной), а в
проведении вожделенного «черного передела» как исходной базы для
утверждения естественных, по их пониманию, «моральных» взаимоотноше-

188 IL Психология масс и векторы социального насилия
ний со всем внешним миром. Власть не могла сдержать этот процесс,
тем более что действия крестьян носили по большей части
трудноуловимый, вкрадчивый характер. А тем временем несвоевременная
демагогия «селянского министра» В. М. Чернова (этот человек обычно
заговаривался так, что слушатели переставали различать грань между
желательным и возможным), неопределенность позиции эсеровского
руководства по вопросу о землевладении были поняты крестьянами
как санкция на непосредственный передел земли их собственными
руками74. Теперь эта задача облегчалась тем, что из крестьянских
комитетов повсеместно изгонялись богатые селяне, не говоря уже об
отрубниках и хуторянах75. Сколь-либо цельные программы радикального
переустройства всей общественной и государственной жизни России стали
утверждаться в сознании крестьян лишь к концу 1920 г., на сей раз,
возможно, под влиянием политиков. В это время стал преобладать лозунг
«Советы без коммунистов» (возможно, не вполне искренний);
требования Учредительного собрания или восстановления монархии носили
случайный или псевдо-альтернативный характер76.
Слишком многие политики в 1917 г. не ведали что творили.
Сельские хозяева были в ужасе от их действий. «Как дворяне-помещики,
так и крестьяне-отрубники в один голос негодуют на действия крестьян-
общинников и сельские комитеты, — заявляли в мае 1917 г. на своем
съезде земельные собственники Саратовского уезда. — По словам
отрубников, общинники не дают им организоваться... Всегда
оказываются правыми общинники или... волостные комитеты. А кто в них сидит?
Все те же общинники»77. Позднее ситуация стала еще более опасной.
«Вчитываясь в циркулярные распоряжения и проекты министра
земледелия Чернова, приходится сделать кошмарный вывод, что...
анархические явления вытекают непосредственно из его земельной
политики, — писали члены Елисаветградского союза земельных
собственников 5 августа 1917 г. — Последнее распоряжение министра... вызовет
несомненно тяжкие и опасные последствия, отдавая один класс
населения на поток и разграбление другому...»78 Действительно, масштабное
самоуправство крестьян не заставило себя ждать. 13 августа сельский
сход с. Спивцевского Ставропольской губернии заставил отрубников
вернуться в общину, причем против отказывавшихся применялось
насилие. При этом, как сообщалось, «часть хлеба в количестве 5 000
пудов» (!!!) была сожжена79. Деятельность Чернова многие именовали
теперь и «аграрным большевизмом» — последний уже стал знаком
ожесточенного насилия, а не партийной принадлежности.
Могло ли в такой обстановке возродиться земство или любая другая
форма всесословного самоуправления? Безусловно, нет. В ситуации
«без царя» самое многочисленное реликтовое сословие, инстинктивно
ощущавшее себя «солью земли», в той или иной форме стремилось
навязать свой «праведный» взгляд на мир всем прочим, менее всего
задумываясь о психосоциальной природе других классов. Дабы завладеть
землей иных помещиков, крестьяне предварительно объявляли их
«монархистами», чтобы вступить во владение на «законном» основании80.
Вполне активно в борьбе против помещиков крестьяне использовали и
стандартную «антибуржуйскую» фразеологию того времени81. Весьма

2. Неистовства «черного передела»
189
бесцеремонно вели себя крестьяне и по отношению к сельским
священникам. По сути дела, за всеми многочисленными «антипоповскими»
акциями того времени и разгромами монастырей82, в значительной
степени отмеченными теми или иными проявлениями хозяйственной
скаредности (отмена треб, возвращение земель в общину),
просматривается желание поднять свои собственные ценностные устремления на
уровень всеобщих императивов. Когда в октябре 1917 г. в Уфимской
губернии благочинный выступил против брошюры «Новая нагорная
проповедь», местный крестьянский Совет решил его арестовать83, а
после того, как в той же губернии в первой половине декабря священник
Несчастливцев (очевидно, из «красных попов») произнес в храме
слово «о допустимости грабежей в настоящее время», крестьяне тут
бросились громить хуторянина84.
Затихнув на период полевых работ, крестьянское движение с новой
силой разгорелось после их окончания. Характерно, что в это время в
некоторых местностях крестьяне не ограничивались захватами земель
и смещением местных властей, а начали громить избирательные
участки и разгонять комиссии по проведению земских выборов85.
Показателен беспрецедентный рост неорганизованных акций разгромного и
«воровского» характера86. В сентябре 1917 г. в Муромском уезде
крестьяне на сельском сходе приняли (явно не без продуманной подсказки
радикально настроенных агитаторов) характерную резолюцию:
«Население наше, переносившее без ропота вся тяготы войны, не может
хладнокровно смотреть, как будут помирать его дети голодной смертью, и
принуждено будет голодом или отнимать хлеб у крестьянина,
имеющего посевы, или силой снимать хлеб с мимоидущих пароходов и
баржей...»87 Именно с этим связано превращение былых
патерналистских надежд крестьян потребляющих губерний в отчаяние всеобщей
растащиловки, погромов и грабежа88.
Октябрьский переворот легитимизировал захватный характер
подобных действий. Декрет о земле, хладнокровно заимствованный
вождем «пролетарской» партии у своих крестьянофильствующих
конкурентов, может рассматриваться как проявление уникального для
интеллигентских политиков умения использовать в своих интересах мощь
обратной связи, исходящей от низов. Более того, большевики скоро
сумели столкнуть чернопередельческое движение со стихийными
набегами оголодавших солдат и вооруженных рабочих на деревню. Результат
известен: усмирение первой волны полууголовной продотрядовщины
и внедрение в крестьянскую стихию комбедов и коммун как раз к
началу полевых работ 1918 г.
Как выглядит общинная революция на микросоциальном уровне?
Обычно исследователи указывают на вкрадчивость крестьянских
действий: от хозяйственного обуздания отрубников, робких потрав
помещичьих и государственных угодий и неплатежа аренды (традиционные
формы «сопротивления бессильных») до уничтожения дворянских
гнезд, физических расправ над их владельцами и утверждения своей
власти на местах (пугачевщина или аграрная революция). Были,
разумеется, и заметные региональные отличия: к началу октября на
помещичьих и кулацких землях близ Гуляй-Поля махновцы уже организо-

190 П. Психология масс и векторы социального насилия
вали четыре коммуны, включавшие до 700 человек89. В Смоленской
губернии Богородицкий вол исполком в начале мая 1917 г.
«национализировал» имение князей Долгоруких Чамово (15 тыс. десятин земли).
Комиссаром имения был избран большевик В. Иванов, здесь была
организована первая в губернии коммуна. Примечательно, что крестьяне
хотели «показать пример другим». Иванов сообщил об этом в
Московское бюро РСДРП(б) и просил прислать опытного агронома90.
К настоящему времени исследователи располагают незначительным
числом источников, характеризующих сельскую жизнь времен
«красной смуты» изнутри. Тем ценнее воспоминания очевидцев91, которые
при всей своей предвзятости дают шанс узнать кое-что о мотивации
крестьянских действий.
Острее всего крестьяне реагировали на призывы о немедленном
переходе земли в общенародное достояние, т. е. фактически
санкционирование «черного передела» властью. Большевик Д. П. Оськин в своих
воспоминаниях уверял, что делегаты I Всероссийского крестьянского
съезда одно время столь эмоционально восприняли его призыв такого
рода, что готовы были разогнать эсеровский президиум, пытавшийся
увещевать их92. Возможно, он преувеличивает, но несомненно, что на
общинном уровне ситуация в определенный момент оказывалась
сходной, если не более острой93. Возникает вопрос: а существовали ли к
тому времени моральные сдержки против погрома? В Тамбовской
губернии крестьяне широко практиковали, с одной стороны, постоянные
описи помещичьего инвентаря (дабы не ушло на сторону), с другой —
потворствовали разорению садов мальчишками, как бы приучая всех к
мысли: «Все равно наше будет!»94 Получается, что, не имея
традиционных моральных предубеждений против захватов, крестьяне ждали
удобного момента для их «абсолютного» нравственного оправдания.
Особое любопытство в связи с этим вызывает вопрос об отношении
крестьян к религии и образованию после Февраля. Взаимоотношения
сельских жителей со священниками бывали «идиллическими» разве
что в праздники: тогда крестьяне вместе с ними, а то и под их
руководством дружно предавались Бахусу. В обычное время попы, в своем
большинстве люди малосостоятельные, были озабочены лишь одним:
как бы сорвать с прихожан за исполнение тех или иных обрядов
побольше. Понятно, что таких батюшек не жаловали ни общинники, ни
помещики, ибо когда дело доходило до крестин, венчаний и отпеваний,
они практиковали настоящее вымогательство: то поп вдруг
заподазривал жениха и невесту в родстве, то дело доходило от отказа служить
панихиду по барину, забывавшему посещать храм95. Известно, что еще
в годы первой русской революции крестьяне насильственно занижали
священникам плату за требы, отнимали жалование и даже землю96.
Теперь в их взаимоотношения было привнесено некое новое качество:
согласно некоторым свидетельствам, иконы и лампады в домах
соседствовали с воззваниями Петроградского совета с требованиями мира97.
Попов порой даже расстригали за былые поборы; чаще устанавливали
твердую таксу за требы; иногда общинные земли, выделенные
священникам, отбирались98. Но это не означало отказа от привычного ритуала:
выборы в сельское самоуправление обычно начинались с молебна, про-

2. Неистовства «черного передела»
191
водимого «наказанными» попами". Иной раз священнослужители
представали в сознании крестьян и вовсе «классовыми врагами»100.
Впрочем, преобладали «мягкие» формы борьбы с ними101. Известны и
такие случаи: в конце мая граждане села Баранова Колодезя
Ольшанской волости пожаловались в Орловский Совет на то, что священник
Красин ведет «контрреволюционную деятельность»102, а из Казанской
губернии сходным образом доносили, что настоятель Свияжского
монастыря епископ Амвросий ведет открытую агитацию против
Временного правительства103. За подобными «политическими» доносами мог
стоять чисто хозяйственный интерес. Зафиксирован случай, когда
крестьяне большого поволжского села в мае 1917 г. по инициативе
вернувшихся фронтовиков постановили изгнать трех священников за
«монархические настроения» (на деле крестьяне скорее припомнили им старую
земельную тяжбу)104, но чаще предпочитали жаловаться властям на
подобных пастырей105. Крестьяне попросту хотели «хороших» попов —
говорящих «мужицкую правду», обучающих «полезному» и не
берущих денег. Это подтверждается тем, что наряду с увольнениями
священников отмечаются случаи неуважительного отношения к учителям,
которым также предъявлялись обвинения в нерадивости106.
Совершенно дикий случай произошел в селе Каринском Московской губернии:
прихожанами «по ошибке» убит священник М. А. Ширяев, бывший
настоятелем местной церкви в течение 17 лет. Он же возглавлял им же
организованный сельский кооператив, куда должен был поступить
сахар. По наущению кулаков, не любивших священника за его коопера-
торскую деятельность, крестьяне потребовали выдачи сахара.
Священнику, заявившему, что сахар еще не поступил, они не поверили и
избили его так, что тот скончался в больнице107. Такие факты порой даже
создавали впечатление, что именно по духовенству пришелся удар
«прорвавшихся народных страстей»108.
И все же описанные в литературе многочисленные случаи изгнания
священников из приходов, склок из-за треб, закрытия церквей и даже
актов глумления над иконами109 отнюдь не следует рассматривать как
начало утверждения атеистического мировоззрения — события 1917 г.
вообще нельзя «прочитывать» буквально.
В целом антипоповское и антирелигиозное глумление получило
распространение позднее110. По некоторым воспоминаниям, летом 1918 г.
в сельской церкви можно было услышать громкие замечания по ходу
проповеди: «Будет тебе, отец, морочить народ!»111 Примерно в это же
время на Украине случались вещи куда более жуткие и вместе с тем
показательные. По приказу Махно публично был сожжен в топке
паровоза священник, агитировавший повстанцев «прекратить войну с
немцами во имя бога и гуманности». И тем не менее, когда в январе 1919 г. в
Гуляй-Поле хоронили погибших махновцев в братской могиле на
ярмарочной площади, в ритуале принимали участие все местные
священники. Более того, они же пытались хлопотать, правда, безуспешно перед
деникинцами за повстанцев112. Все это указывает не просто на
стремление крестьян навязать всем свой упрощенно-прагматичный взгляд на
мир, утвердить свою «правду», но и убежденность в абсолютной
справедливости и реалистичности своих надежд и притязаний, которые

192 П. Психология масс и векторы социального насилия
следовало лишь освятить именем Бога. Похоже, что сельский мир
постепенно проникался нравами толпы, при этом порой считалось, что
любое его действие абсолютно оправданно. Но эта тенденция скорее
носила характер временного затмения, нежели была необратимой. Во
всяком случае, есть сведения, что уже в 1919 г. отношение к церкви (как
и к царю) в связи с растущим недовольством большевистской властью
значительно улучшилось113. Ходили слухи, что Махно выдвинул
лозунг: «Земля — народу, России — царь»114.
Связано ли это было с развитием внутриобщинной демократии?
Здесь особый интерес вызывает отношение к женщинам. За годы
войны отношение крестьян к роли женского труда не могло не измениться.
Как результат кое-где появилась привычка к общинному полноправию
женщин; в ряде крестьянских комитетов они составили существенный
процент делегированных115. Можно ли сказать, однако, что
«демократия» прогрессировала? Обычное право и мораль столь тесно завязаны
на хозяйстве, что в экстремальных обстоятельствах оказываются
пластичными. Теперь же роль жинщины в хозяйственной жизни деревни
существенно возросла. Деревенские труженики всегда склонны были
прощать даже женский «грех», если он был вызван хозяйственной
необходимостью; крестьянка, ухитряющаяся самостоятельно прокормить
детей в труднейших обстоятельствах — неважно, за счет чего — (при
пьющем муже или даже отсутствии такового), вызывала не только
сочувствие, но и уважение. (К этому примешивался и характерный
мужской эгоизм.) Но сомнительно, чтобы все это вело к женскому
равноправию. Известны случаи, когда крестьяне, особенно в мусульманских
деревнях, препятствовали включению женщин в избирательные
списки по выборам волостных гласных116.
Есть данные, что в послефевральские месяцы резко возросла тяга
крестьян к самообразованию (разумеется, в целях
утилитарно-заземленных), пробудился интерес к политике, известны случаи, когда
крестьяне пытались установить «смычку» с рабочими. Но, набираясь
нового опыта, крестьяне с еще большим рвением брались «учить» других.
Характерно, что и помещиков далеко не сразу «экспроприировали»:
иной раз их пытались заставить «хорошо работать» — плохое
использование ими земель подчас рассматривалось как «контрреволюция»117. С
городскими пролетариями отношения крестьян также складывались
неоднозначно. В мае в Олонецкой, Вологодской и Архангельской
губерниях были отмечены случаи, когда местные крестьяне угрожали
железнодорожным рабочим за то, что они якобы уклоняются от военной
службы118. Это приняло такие масштабы, что столица обеспокоилась
относительно работы железнодорожного транспорта в целом. В начале
августа сельские комитеты Льговского, Суджанского и Гайворонского
уездов Курской губернии выступили с аналогичными претензиями и
под этим предлогом отказались снабжать железнодорожников
продуктами119. Через месяц крестьяне Богодинской волости Уфимской
губернии, «захватив и попортив» полотно Волго-Бугульминской железной
дороги, учинили насилия над железнодорожными служащими из-за
неуплаты ими денег за отчужденную землю120. Между тем в
современной литературе до сих пор просматривается желание обнаружить эле-

2. Неистовства «черного передела»
193
менты «классового союза» рабочих и крестьян в стихийных городских
выступлениях121.
Сомнительно, чтобы подобная «школа революции» шла на пользу
крестьянскому хозяйствованию. Помещики, как правило, оценивали
последствия аграрного самоуправства в целом достаточно трезво.
«Вытравливаются... последние остатки и признаки правомерности и
правосознания и заменяются ничем не прикрытым инстинктом грубой
корысти, безудержного произвола, растравленной враждой и
ненавистью... — писали они. — Мы считаем своим долгом заявить Временному
правительству, что продолжение подобной
земельно-продовольственной политики окончательно убьет сельское хозяйство»122.
Представляется, что в летние месяцы куда большее значение,
нежели аграрное самоуправство, приобрело нагнетание страхов перед
погромами. Известный журналист Амфитеатров-Кадашев записывал в
своем дневнике: «...Вся страна пылает аграрными беспорядками,
беспощадными, такими, каких не знали в 1905-1906 гг. В Рязанской губ.
мужичье двигается целыми таборами, словно татарская орда, оставляя
за собой пепел помещичьих усадеб. В Симбирске зверски убит кн.
Вяземский123, один из культурнейших помещиков. Ужасны беспорядки в
Тамбовской губ., этой «вотчине» красавца Вити (В. М. Чернова. — В. Б.),
где он почему-то окружен почти божеским уважением. А в Питере эс-
эришки уверяют, будто бы "революционная демократия" сдерживает
эксцессы. А старая дура бабушка Брешко-Брешковская наивно
говорит: "Не понимаю, почему все так возмущаются разгромами. Ведь
помещиков же предупреждали, чтоб они уезжали из усадеб"»124. В данном
случае мы имеем дело скорее со страхами пугачевщины, нежели
реалиями аграрной революции — пока что крестьяне предпочитали
действовать «законно» в согласии с земельными комитетами125.
Настоящий разгул крестьянской стихии был еще впереди, его предварял страх,
охвативший представителей городской культуры.
* * *
Общий курс аграрной политики Временного правительства был
определен при участии лучших специалистов. К осени 1917 г. стало
ясно, что в стране ожидается неплохой урожай, была поставлена задача
заготовить более миллиарда пудов зерна, из которых 650 млн должно
было пойти на нужды армии. Хлеб предстояло собрать и получить в
распоряжение государства — для решения последней задачи было
решено поднять закупочные цены вдвое. В связи с этим намеревались
обеспечить деревню дополнительной рабочей силой, с одной стороны,
необходимым количеством дензнаков для закупки хлеба по двойной
цене — с другой. Уже летом помимо полумиллионной армии
военнопленных (крестьяне повсеместно пытались запретить их
использование в крупных хозяйствах126) в полевых работах участвовали 135 тыс.
военнослужащих (преимущественно старших возрастов), осенью их
число достигало 700 тыс. человек127. Экономическая целесообразность
этой последней меры сомнительна, но то, что в деревню оказались
привнесены агрессивные образцы поведения, с одной стороны, а солдатам
еще больше расхотелось воевать — с другой, не вызывает сомнения. По-

194 IL Психология масс и векторы социального насилия
вышение «твердых» цен также не вызвало восторга: в Казанской
губернии, где были излишки продовольствия, уже в июле крестьяне
категорически отказывались сдавать хлеб, а агитаторов за монополию
избивали и прогоняли128; в менее плодородных губерниях крестьяне победнее
считали, что от нововведения выгадают только крупные держатели
хлеба, у которых им же предстоит покупать хлеб весной129. Что касается
попыток правительства обеспечить эквивалентное покрытие хлебных
заготовок товарными запасами (в основном тканями), поставляемым
по фиксированным ценам, то это в тогдашних экономических условиях
также оказалось невозможным: высокие цены на хлеб взвинтили
рыночные цены на другие продукты. Как результат удвоение цен на хлеб
привело к сокращению подвоза хлеба и различного рода аграрным
эксцессам130.
При этом в начале осени обнаружилась характерная тенденция —
массовый стихийный вывоз хлеба из одной губернии в другую
соответственно рыночной конъюнктуре. В Смоленской губернии эта проблема
обозначилась еще в конце мая131. Из Орловской губернии
командующему войсками Московского военного округа 13 сентября последовала
паническая телеграмма о том, что из Мценского уезда «калужане
вывозят хлеб целыми поездами», солдаты местного гарнизона
поддерживают их, налицо не только опасность срыва продовольственного
снабжения, но и угроза голода132. Через месяц из Воронежа в панике
сообщали, что крестьяне из голодающих губерний после отказа местных
властей пропустить закупленный ими хлеб собираются обратиться за
поддержкой к солдатам, что «подольет масла в огонь»133. К тому
времени обеспечить продуктообмен в масштабах страны было уже
невозможно, любые попытки сдерживания рыночных отношений только
озлобляли население. Нежелание отдавать хлеб городу крестьяне иной раз
связывали с тем, что весь хлеб «везут немцам»134.
Остаточной «моральной экономике» был нанесен мощный удар:
разверсточная система, которую пыталось наладить Временное
правительство, привела к развитию спекуляции и мешочничества; хуже
того, в сочетании с известными неудобствами сухого закона это
породило эпидемию самогоноварения135. До войны крестьянам не было
нужды заменять водку самодельными суррогатами; в первые военные
годы в связи с оттоком основной массы потребителей спиртного
деревня, к радости женщин, начала было привыкать к трезвому образу
жизни136. Упал и уровень преступности: подросткам приходилось
более активно замещать отцов. Однако постепенно дети взрослели,
части их них пришлось задуматься о перспективе призыва, как
результат потребность в социальной наркотизации понемногу брала свое:
крестьянская масса снова начинала поклоняться Бахусу. В
прифронтовой полосе самогоноварение приобрело к тому же мощную
хозяйственную стимуляцию: зачем продавать хлеб по твердым ценам,
когда стоимость зерна, превращенного в хмельной суррогат, возрастала
в несколько раз? Газеты 1917 г. полны описаний целых караванов
подвод, груженных домашним спиртным, направляющихся к линии
фронта. Сообщалось, что на Украине едва ли не в каждом селе
существовали «самодельные водочные заводы»137.

2. Неистовства «черного передела»
195
По сельской местности прокатилась волна самосудных акций. В
августе из Харьковской губернии сообщали, что в Ахтырском уезде в селе
Кириковка на ярмарке были забиты насмерть толпой два конокрада
из Курской губернии, а в с. Мезеновка уличенный в краже хлеба
бежавший из тюрьмы местный житель Марченко был подвергнут жутким
истязаниям — забиванию в пятки гвоздей, после чего также умер138.
В сентябре из Шацкого уезда Тамбовской губернии сообщали о трех
случаях самосудов над ворами, два из которых закончились
убийством139. А в начале октября в Оргеевском уезде Бессарабской губернии
дело дошло до «побоища» крестьян двух сел между собой140.
Правительству не оставалось ничего иного, кроме использования
воинских команд для насильственных реквизиций зерна, а заодно и
пресечения самогоноварения. Воинские отряды из солдат и офицеров
фронтовых частей были направлены в Витебскую, Киевскую,
Полтавскую, Черниговскую прифронтовые губернии, из солдат тыловых
гарнизонов — преимущественно в Вятскую, Нижегородскую, Самарскую,
Симбирскую губернии. Деревня встретила их крайне недружелюбно.
Жители села Новопавловского Самарской губернии по прибытии
реквизиционной команды ударили в набат и заявили, что «только через
наши трупы возьмете хлеб». Из Кременчуга сообщали, что после
прибытия солдат «крестьяне забастовали, постановили всем миром
объявить хлебную войну». В Черниговском уезде дело дошло до
перестрелки, в результате которой один крестьянин был убит, а один солдат
ранен. По данным министерства продовольствия, и в других губерниях
крестьяне заявляли, что «на реквизицию хлеба они ответят
вооруженным сопротивлением»141. Обнаружилась еще более опасная тенденция:
солдаты в целом ряде случаев начинали действовать заодно с
крестьянами. Власти тем не менее продолжали настаивать на ужесточении
хлебной монополии силовыми методами.
Хлебную монополию, как и прочие запреты свободной торговли, тем
не менее ожидал провал. В августе для армии было заготовлено лишь
28 % запланированного количества хлеба, а для населения — 40-43 %.
В сентябре и октябре положение не улучшилось, а ухудшилось. Дело в
том, что многие волостные продовольственные комитеты запрещали
вывоз хлеба, прибегали к реквизициям по твердым ценам для внутри-
общинного распределения, штрафовали торговцев и т. п.142 В этих
условиях самочинной заготовкой хлеба вынужденно занялись городские
Советы, фабзавкомы, рабочие кооперативы. Городская и сельская
беднота из «потребляющих» губерний ринулась в хлебородные губернии,
надеясь на натуральный обмен. Началось то, что позднее получило
название мешочничества. Бешеную активность развили спекулянты143.
На этом фоне росло озлобление крестьян против города и стремление к
общинной консолидации для противостояния «внешнему» миру.
Поначалу гнев крестьян направлялся на «ближайших» и наиболее
уязвимых противников.
По некоторым — безусловно, тенденциозным — данным, общинная
революция подогревалась иллюзиями, что в результате «черного
передела» крестьяне получат не менее 20 десятин земли, перестанут
работать, начнут кататься на тройках144. Но это относится скорее к психоло-

196 П. Психология масс и векторы социального насилия
гии деревенских люмпенов, сельское большинство вряд ли думало
столь примитивно, хотя важно отметить, что эсеры не сделали ничего,
чтобы рассеять подобные иллюзии. Есть свидетельства настоящего
раскола деревни уже в мае 1917 г.145 В любом случае прямым
крестьянским действиям по ликвидации помещичьего землевладения
предшествовала обстоятельная их психологическая подготовка. Начинали с
попустительства хулиганству, пробовали грабить зажиточных
мужиков146, доставалось и торговцам147, бывшие помещичьи крестьяне
затевали вражду с государственными148, сельское общество
попустительствовало детским набегам на помещичьи сады149. (Совершенно не
случайным является невиданный рост в последующие годы детской
преступности в деревне150 — последнее выглядит многозначительно в
свете событий коллективизации, когда часть молодежи включилась в
раскулачивание.) Еще в декабре 1917 г. известны случаи, когда
помещикам дозволялось перебраться в город, забрав все движимое
имущество (его могло набраться на десятки подвод), да еще оставив по 1, а то
и 2 лошади и коровы на семью151, но в целом положение оказывалось не
столь благостным. Завершающий этап общинной революции — погром
имений152, которым предшествовали «знаковые» поджоги
хозяйственных строений153 — как правило, не был обусловлен хозяйственным
интересом.
Для грабежа, как правило, избирали самых беззащитных
помещиков154, начиная с тех, которые проживали в городе155. Впрочем, в Усман-
ском уезде Тамбовской губернии помещиков иной раз изгоняли, а
поместье сравнивали с землей156. Погрому предшествовали
самовозбуждающие действия: вперед выпускали женщин и детей, «противнику»
выдвигались заведомо невыполнимые требования157. Довольно часто
экспроприировали со смущением158, а обобрав, еще и жалели своих
жертв159, подкармливали и помогали им в быту160, обычно оправдывая
свои действия тем, что их имущество все равно было бы разорено
солдатами161. По-видимому, чаще крестьяне «разбирали» те усадьбы, из
которых бежали их владельцы, напротив, если помещики оставались жить в
собственном доме, им готовы были предоставить надел на общих
основаниях162. Налицо типичные проявления общинно-патерналистского
деспотизма, когда главное — «поставить на место», а затем и «пожалеть».
В любом случае, громили всем миром, заручаясь поддержкой всех
членов сельского общества, порой даже избивая несогласных163.
Действовал подмеченный наблюдателем принцип: «Отвечать — так всем»164.
Позднее хитрые мужики объясняли свое участие в погромах расхожей
фразой — «бес попутал», постоянно объявляя заводилами соседей165. В
этом отношении неоценимую услугу потенциальным погромщикам
оказывали солдаты-отпускники и дезертиры166. В прошлом очень часто
крестьянское бунтарство сдерживал только один фактор — отсутствие
заводил, на которых при случае можно было бы переложить вину.
Теперь недостатка в таковых не было, что и не замедлило сказаться. В
августе 1917 г. в Черниговской волости Киевской губернии под влиянием
агитации солдат-отпускников крестьяне «удалили» из прихода
священника Н. Калиновского, лишив его при этом «урожая, сенокоса,
огорода»167. Со временем ситуация ужесточилась. Тверская газета в декабре

2. Неистовства «черного передела»
197
1917 г. приводила следующую корреспонденцию: «Вернувшиеся с
фронта солдаты совсем осатанели и все поставили у нас вверх дном. К
солдатам присоединились все темные элементы деревни, и теперь совсем не
стало в деревне житья не только буржуям, а и самим крестьянам. Всюду
кражи, грабежи, порубки, захваты, поджоги, убийства...»168
Несомненно, любые коллизии в верхах добавляли крестьянам
смелости. В этом смысле большевистский переворот стимулировал их.
Но было бы неверным считать, что в ходе общинной революции в
среде крестьян крепло чувство внутренней солидарности. В начале
декабря в Уфимской губернии крестьяне захватили в одном имении
племенное стадо и стали делить по дворам и едокам. На всех не хватило —
началась драка, били друг друга кольями, оглоблями, топорами. Двое
были убиты, несколько человек тяжело ранено. Чтобы «примириться»,
решено было перерезать все стадо и поделить мясо169.
Крестьяне, как правило, были единодушны только в стремлении
отобрать землю у помещиков, что касается ее последующего дележа, то
здесь постоянно возникали серьезные разногласия. В любом случае
крестьяне поголовно выступали против большевистских призывов к
совместной обработке земли170. Внутриобщинные отношения
становились весьма напряженными. Отмечалась прямая зависимость размаха
уголовщины от степени «революционности» того или иного уезда171.
Психология насилия, направленная против «чужих», легко
оборачивалась и против «своих» — в том числе и слишком активных участников
совместного грабежа. Известен случай, когда крестьянское семейство
вилами и топорами искололо и изрубило соседа лишь за то, что он
осмелился запахать полоску «спорной» земли возле дома. Всю вину взял на
себя старик-отец, не испытывавший ни малейшего чувства раскаяния.
На суде он держался «героем», объясняя, что поскольку жизнь свою
уже прожил, в хозяйстве от него проку немного, то и на каторгу пойдет
с легкой душой172. Поведение его представляется более чем типичным
проявлением агрессивно-жертвенного самодовольства, а это
непреходящий знак революционаризма.
Итак, можно ли говорить об «эпилептоидности» крестьянского
поведения, как считают некоторые исследователи, в общинной
революции? Представляется, что налицо лишь нравственный вывих растащи-
ловки, типичной для психопатологии революции, тогда как эпилепсия
не затрагивает этическую сферу. Между тем у мужиков появились
элементы паразитарной «морали» (хотя таковой были больше
подвержены другие слои населения). В Казанской губернии крестьяне
возмутились тем, что в связи с грабежами помещиков местный священник
вздумал напоминать им о заповеди «Не укради»173. Известен случай,
когда односельчане после Октября с недоумением восприняли
поведение прибывшего в отпуск рабочего, который ничего не прихватил у
городских «буржуев» — по их мнению, это было бы вовсе не воровством,
а справедливым делом, ибо те в свое время «грабили для себя»174.
Описано и другое явление: «...В праздник деревня отправлялась в церковь,
а после обедни всем миром грабила соседние усадьбы»175. Иной раз
община оказывалась круговой порукой на почве самогоноварения и
пьянства176, сопровождавшимися разгоном милиции, захватами хлеба, иму-

198 П. Психология масс и векторы социального насилия
щественными переделами, самосудами177. В других случаях
конкретный сельский мироед или не в меру ретивый стражник становился
воплощением и олицетворением всеобщего зла, которое полагалось
назидательно искоренить при непременном одобрении высшей
власти178. Ясно, что подобная логика все отчетливее адресованной
ненависти уже разошлась с собственнически-трудовой этикой или
представляла собой ее извращенную потребительскую интерпретацию. Но
в целом воздействие общинной революции на российскую историю
оказалось опосредованным, проявляющимся как волны вторичного
насилия, передаваемого общественной системе представителями
уродливо урбанизирующегося поколения, чье возрастное самоутверждение
пришлось на пик мужицкого разбоя.
В общероссийском крестьянском буйстве была своя региональная
специфика. Крестьяне центральных и северных губерний особенно
увлекались порубкой лесов, на Украине — разгромом винокуренных и
иных заводов по переработке сельхозпродукции. Порой насилие
оборачивалось против еврейского населения. Впрочем, случаи
крестьянского антисемитизма и черносотенства отмечены и в центральных
губерниях179. В октябре крестьяне, похоже, были готовы грабить все и
всех: отрубников, помещиков, священников, евреев, предприятия по
переработке сельхозпродукции. К примеру, местные власти панически
сообщали, что в Ардатовском и Лукояновском уездах Тамбовской
губернии в первой половине октября погромная волна разрослась до
таких масштабов, что грозила «уничтожением всех имений, содержащих
склады спирта, гибелью хлеба, разгромом складов угля и пищевых
продуктов для рабочих Ташина завода, а также уничтожением самого
заводского поселка». При этом крестьяне «не пропускают хлеба для
прокормления рабочих». Выяснилось также, что для охраны спирта
необходимо 100 надежных кавалеристов, ибо 30 наличных пехотинцев не
оказали погромщикам никакого сопротивления180. Погромное
движение сочеталось с откровенной уголовщиной и самосудами. Под
горячую руку мог попасть кто угодно — и сельский поп, и учитель, и
богатый односельчанин, и городской рабочий. Какую бы социальную базу
позднее ни подводили под все это исследователи, хроника
крестьянских действий оставляет впечатление войны всех против всех.
Впрочем, говоря об общинной революции, следует разделять
бывших помещичьих и государственных крестьян (в целом по
Европейской России первые составляли всего около 50 %, но на Юге их
удельный вес был значителен). На Севере России революция носила более
мягкие формы, направляясь в основном на казенные владения,
хуторян, отрубников181. Однако некоторые исследователи считают, что
здесь стремление к ликвидации всех видов частного землевладения
приобрело в основном «характер межкрестьянской борьбы»182. Для
прифронтовой Белоруссии характерно было постепенное
подогревание настроений склонного скорее к пассивным формам сопротивления
крестьянства с помощью солдат, затем появление агитаторов
ленинского пошиба, подталкивающих к погромным действиям, наконец,
появление в земских органах уездного уровня большевистских
эмиссаров, объявляющих, что они делегированы центральной «советской»

2. Неистовства «черного передела»
199
властью и занимавшихся воспитанием «смены» для себя из местных
крестьян183. Сходным образом разворачивались события в Смоленской
губернии, где поначалу крестьян провоцировали на погромные
действия случайные дезертиры, но постепенно они встречали поддержку
у солдатских комитетов. Позднее солдаты упорно отстаивали перед
командованием свое право разъезжать по деревням с «агитационной»
целью184.
Несомненно, что крайности аграрного насилия были связаны с
бывшими крепостными185, но известно также, что именно последние в
наибольшей степени были проникнуты патерналистской психологией с
давней подсознательной привычкой «менять барина». В любом случае
нельзя не признать, что на эту часть населения бунтарский пример
оказывал то же влияние, что и казацкая вольница времен разинщины или
пугачевщины. Как бы то ни было, нельзя забывать, что в прошлом, до
утверждения передельной системы, господствовал так называемый
захватно-заимочный тип ведения хозяйства, освященный обычным
правом (элементы его сохранились к началу XX в. в Сибири). Именно
в связи с этим внешне единый «чернопередельческий» революциона-
ризм оказывался столь многолик.
Для советской историографии было характерно преувеличение
воздействия на крестьянское движение большевистской пропаганды.
Действительно, если учесть, что за период с 25 октября по 25 ноября
только Петроградским ВРК было командировано в провинцию 643
агитатора, то эффект такого воздействия мог быть велик186.
Представляется, однако, что дело не масштабах, а в характере «партийного»
воздействия на деревню. Иные крестьяне откровенно жаловались, что не
понимают сути происшедшего переворота, и от того возникают «страшные
недоразумения». «Меня спрашивали, — докладывал в Петроград один
из агитаторов из Саратовской губернии, — что такое большевик, а что
эсер. Я рассказывал... Вообще здесь политики не знают»187. Ясно, что
«партийное» воздействие на деревню могло идти только по линии
легитимизации тех или иных традиционалистских ожиданий и
определенного образа действий. Большевистская пропаганда, попросту
говоря, могла оказать на крестьян осенью 1917 г. чисто подстрекательский
характер, ничего качественно нового в сознание крестьян она не
вносила. Куда большее воздействие оказывали солдаты. Описан случай,
когда крестьян, «стеснявшихся» трогать церковные земли, солдаты
уговорили не только отобрать ее, но и выгнать священника, который
якобы «шел против бедноты»188. Впрочем, если верить
большевистским мемуаристам, случалось, что в феврале 1918 г. крестьяне еще
защищали советскую власть. Автор воспоминаний, коммунист из Ржева,
прибыл с «одним из полков» в город Белый Смоленской губернии для
подавления антисоветского восстания, «захватив с собой 500
винтовок, чтобы вооружить крестьян (бывших солдат)». В ходе подавления
восстания «был убит засевший на чердаке полковник с двумя
сыновьями». Большевикам было выдано восемь зачинщиков, которые были
тут же уничтожены189. На деле крестьяне искренне считали советскую
власть «своей»190 до тех пор, пока не убеждались, что она мешает
«грабить», а сама «не кормит».

200 П. Психология масс и векторы социального насилия
* * *
В советской историографии, даже в лучших ее работах, погромное
движение крестьян в 1917-1918 гг. подавалось как организованная
конфискация помещичьих имений, хотя статистика и
соответствующие хроники191 позволяли серьезно усомниться в этом. Оказывается,
что исследователи, учитывая данные о взятии имений на учет, не
сопоставляли их со сведениями о предшествующим им разгромам. Если же
провести подобное сопоставление, то получится любопытная картина.
Скажем, в обширнейшей Тамбовской губернии, наиболее
прославившейся по части аграрного самоуправства, уже в сентябре было
разгромлено 86 имений, в октябре — 36, в ноябре — 75, а в декабре — только 30.
Параллельно земельными комитетами было взято на учет в сентябре
12 имений (из 1 584 общего числа), в октябре — 389, в ноябре — 630, в
декабре — 360192. Получается, что сельские общества и земельные
комитеты часто брали на учет уже разграбленные имения. Там, где
демонстративного разграбления не произошло, нельзя поручиться, что
бесхозные или оставленные без присмотра имения не были по-тихому
разворованы. Ясно, что до погромов дело доходило далеко не всегда: порой
крестьяне тихо растаскивали брошенное помещичье добро193, иной раз
имение оставалось нетронутым, ибо любое посягательство на него
могло обернуться конфликтом между соседствующими общинами — в
этих условиях властям как раз было удобнее всего насаждать коммуны.
Но выстраивать искусственную антитезу стихии — значит
реанимировать пресловутую «классовую сознательность», выдавая желаемое за
действительное. Не случайно в работах, отмеченных таким
упрощенчеством, настойчиво проводилась мысль, что погромы прекратились
после установления Советской власти, а если иной раз и происходили, то
не иначе, как по наущению кулаков194. На деле крестьянское
бунтарство в годы Гражданской войны разворачивалась под влиянием
традиционных неполитических факторов195. В любом случае
исследователями задвигалась в угол общинная психология крестьян с ее не только
коллективным долготерпением, но и вспышками стадной ярости.
Исследователи марксистского пошиба вместе с тем даже не ставили
вопроса о виктимности (степени предрасположенности на роль
жертвы) «экспроприируемых». Всякое зверство со стороны крестьян было в
глазах таких авторов заранее амнистированным.
Между тем при всей иррациональности погромов выясняется, что
крестьяне различали «эксплуататоров» и «хозяев»: больше всего
ненавидели тех помещиков, которые, сдавая земли в аренду, бездельничали
в деревне196. Таких в лучшем случае изгоняли из деревни, но могли и
бросить в огонь197. Тем временем большевистские агитаторы
натравливали крестьянские сходы на «бар» — аргументом могли стать и их
«буржуазные» очки198. Обращает на себя внимание и размах крестьянских
выступлений против монастырей — сказывалось представление о том,
что именно там концентрируются «бездельники» и «охальники»,
рассчитывающие «въехать в рай на горбу трудящихся»199. Весьма
распространенным является мнение, что крестьяне исходя из опыта 1905-1907 гг.
сжигали поместья дотла, дабы не допустить возвращения владельцев200.
Л. Хэймсон, обратив внимание на то, что крестьяне зачастую уничто-

2. Неистовства «черного передела»
201
жали не только помещичьи усадьбы, но и мебель, книги и даже
декоративные деревья, полагает, что им хотелось стереть самые следы
пребывания помещиков на их земле201. Похоже, все не так просто, хотя
желание искоренения «чужой» культуры было заметно. С одной стороны,
включался архаичнейший ритуал избавления от враждебной силы. Но,
с другой, известны случаи, когда крестьяне сотрудничали с
помещиками, не трогали образцовые имения, экспроприируя их только по
настоянию большевистских властей и принимая при этом имущество по
описи202; иногда они даже выбирали бывших управляющих директорами
совхозов203. Известны случаи, когда крестьяне сопротивлялись
выселению помещиков, инициированных местными властями204. Получается,
что крестьяне были не против собственности как таковой, а скорее
против «неправедного», нетрудового (по их понятиям) распоряжения ею205.
Сопоставляя эти сведения с данными о том, что сельские труженики
иной раз заставляли бывших помещиков «покрестьянствовать», а
«лишние» их вещички, включая безделушки, растаскивали по избам,
можно предположить, что в одном случае их устремления были
направлены на то, чтобы заставить господ почувствовать, каково в «их
шкуре», в другом — побарствовать самим, в третьем — заставить
«поработать на себя» в управленческом качестве. Нельзя не учитывать наличия
в «общинной революции» и своего рода социально-садистского
компонента, и практицизма. Вовсе не случайно в годы нэпа некоторые
практичные помещики начали восстанавливать свои
хозяйственно-управленческие позиции в деревне.
Иной раз за разгромом частных владений стояли обыкновенные
разгильдяйство и лень. Имение А. Блока Шахматово либеральные до
наивности владельцы доверили «постеречь» крестьянам. Те принялись
потихоньку растаскивать добро, когда же масштабы хищений стали
слишком заметными, имение сожгли — не со зла, а скорее «от смущения»206.
Сам Блок, кстати, не только не был расстроен случившимся, но со
временем ухитрился опоэтизировать события в духе «возмездия». Другие
жертвы погрома реагировали иначе: С. Рахманинов, вложивший в свое
тамбовское имение все состояние, пребывал в отчаянии207. И тем не
менее очень многие помещики, чиновники и представители
интеллигенции упорно держались за свои сельские владения. Не случайно
значительная часть — теперь уже крестьянствующих — помещиков была
исторгнута из деревни лишь в середине 1920-х гг., да и то по команде
властей — до этого времени «обиженных» крестьяне не трогали.
В любом случае традиционные для советской историографии
утверждения о том, что «переход власти в руки трудового крестьянства»
хозяйственно обусловлен и имел некое позитивное экономическое
значение, не выдерживает никакой критики. В 1918 г. даже некоторые
наиболее трезвомыслящие коммунистические землеустроители
признавали, что в результате революции, во-первых, погибло «культурное
хозяйство крупного типа», во-вторых, уравнительность разрушила и
«крепкое трудовое хозяйство». Некоторые эмигрантские экономисты и
вовсе называли происшедшее «земельной катастрофой»208. В
результате «черного передела» выплеснулась разрушительная эмоциональная
энергия крестьян, никаких новых ценностей при этом не возникло, а

202 П. Психология масс и векторы социального насилия
поскольку элементы товарности при этом оказались уничтожены, то
восторжествовала архаичная этика выживания.
Как ни странно, в ряде случаев от всего этого большевистская власть
только выигрывала — по крайней мере в городе. В первой половине
января 1918 г. окрестные крестьяне порешили отобрать землю и
инвентарь у Воронежского сельскохозяйственного института, мотивируя это
тем, что агротехнической и прочей помощи от сотрудников института
нет. Профессура, настроенная отнюдь не проболыыевистски, после
долгих колебаний все же решила обратиться с жалобой в местный В PK.
Результат превзошел все ожидания: большевистские власти не только
решили этот спор в пользу аграрников, но и погасили задолженность
по зарплате и предложили ученым избрать своих представителей в
губернский отдел народного образования. Ясно, что крестьяне были не в
восторге от этой акции, но ученые, среди них был и позднее широко
известный историк-аграрник П. Н. Першин — тут же поспешили признать
Советскую власть209. Получалось, что «городская» власть укреплялась
путем подавления крестьянской растащиловки.
Специфичность соотношения эмоционального и рационального в
крестьянском движении позволяла властям в последующем по мере
истощения запаса его пассионарности управлять общинной психологией
в своих интересах. Но тоже до определенного предела. В принципе
было бы целесообразным выявить зависимость между характером
частного землевладения, обеспеченностью крестьян землей и угодьями и
формами протекания аграрной революции — вплоть до коллективизации.
Необходимо учитывать еще один фактор. Если в 1916 г. в
Европейской России было собрано немногим более 3 млн пудов зерна, то в
1917 г. — 2,65 млн210. Разумеется, из этого не следовало, что хлеба в
стране не осталось — по некоторым подсчетам, общий товарный фонд
зерна в 1917-1918 гг. с учетом запасов доходил до 1,4 млн пудов, тогда
как годовая потребность страны не превышала 1,12 млн пудов211.
Проблема состояла в другом: по принятым «правилам игры» товарному
хлебу в 1917 г. надлежало быть целиком в руках государства. В
результате получалось, что крестьянам по разверстке предстояло в 1917 г.
сдать по «твердым» ценам куда большее количество всех видов
продовольствия. Именно поэтому в 1917 г. хуторяне и помещики были вовсе
не единственным объектом крайней социальной ненависти
общинников. Известны случаи, когда крестьяне топили и сжигали
правительственных агентов по продовольствию212, громили продовольственные
комитеты. На это приходилось волей-неволей реагировать. В ряде
случаев власти на местах не отставали от сельских насильников. Г. А.
Герасименко приводит получивший в свое время освещение в прессе факт
расправы над селянами: 11 августа в селе Тойкино (Сарапульский уезд
Вятской губернии) воинская команда в порядке борьбы с переводом
хлеба на самогон избила нагайками около 20 человек — некоторых до
потери сознания, причем шестерых женщин при этом «позорно
оголяли и секли до испражнений». В той же губернии отмечены и другие
случаи диких расправ над женщинами, вплоть до порки беременных213.
В Орловской губернии крестьяне, руководимые заезжим матросом,
захватили земли и постройки Марие-Магдалинского монастыря, изгнав

2. Неистовства «черного передела»
203
его обитательниц. В результате стычки с вызванным из Ливен
воинским отрядом погиб матрос и несколько десятков крестьян214.
Примерно в это же время из Винницы сообщали, что местные крестьяне
представили им «душераздирающую картину» насилий над ними:
«...Казацкие нагайки по-старому загуляли по спинам беззащитного населения...
грабят последнее имущество крестьян... а гг. помещики со злой иронией
говорят крестьянам открыто, что свобода для них уже прошла»215.
В последнем случае проведение репрессий облегчалось тем, что была
возможность привлечь казаков, всегда презрительно относившихся к
«мужичью». Но полагать, что Временное правительство «развернуло
широкомасштабную репрессивную кампанию», как считает
Герасименко216, нет оснований. Для масштабных репрессий попросту не хватало
вооруженных людей. К тому же известны случаи, когда
правительственные каратели-солдаты, объединившись с крестьянами, учиняли
разгром помещичьего имения — последнее случалось в прифронтовой
полосе. Нельзя наряду с этим забывать, что далеко не все жертвы
крестьянского набега демонстрировали евангельское смирение — описан
случай, когда в Бессарабской губернии крестьяне при попытке
навязать монастырю аренду земли на выгодных для них основаниях были
избиты монахами217. Как бы то ни было, репрессивные акции вроде
описанных невероятно озлобляли крестьян. Правительственным
комиссарам куда чаще приходилось действовать уговорами. Кое-где они
имели успех, но иногда провоцировали крестьянские самосуды над
собой — приходилось спасаться бегством218. В любом случае
взаимоотношения между посланцами городской власти и общинниками
накалились задолго до большевистского переворота.
В принципе имеет смысл поставить принципиально важный вопрос:
а не отдалялся ли город от деревни в смысле политической культуры по
мере приближения к Октябрю? Известны ведь случаи, когда в это
время в отдельных волостях Московской губернии (пусть почитаемых
горожанами самыми «глухими») крестьяне всерьез полагали, что
«товарищ Ленин и генерал Корнилов — друзья и оба они приехали из
Германии»219. Ясно, что это не просто анекдотический курьез, а скорее
показатель глубочайшего внутреннего равнодушия крестьян к тому,
что творится за пределами их уезда. В условиях подобного
противостояния культур будущие жестокие расправы над продотрядовцами не
стали чем-то новым для деревни.
Вирусы насилия к «чужим» накапливались в деревне давно.
Интересно, что иные крестьяне были убеждены, что они сами являются
объектом насилия. И здесь уже не обошлось без влияния большевиков.
Один бывший солдат Двинского полка, известного своими проболыпе-
вистскими настроениями, жаловался в Петроградский Совет из родной
деревни Псковской губернии на засилье «помещиков и капиталистов»,
насильно заставивших мужиков голосовать за них на выборах в
волостное земство, и выражал опасение, что то же самое повторится на
выборах в Учредительное собрание220. Именно такое неприятие «городских»
демократических институтов крестьянами и использовался
большевиками в первую очередь. Обычно «политический переворот» в деревне
происходил по такой схеме: городские эмиссары попросту убеждали

204 П. Психология масс и векторы социального насилия
крестьян, что новая власть для них «своя» в отличие от прежней
«чужой»221, со временем это подкреплялось силой штыков извне и
позицией бывших фронтовиков изнутри общины. Существовали и другие
варианты. В конце 1917 г. в Прибайкалье сетовали на действия «разных
самочинных групп», которые «в далеких деревнях, в двухстах верстах
от железной дороги, организовывали из солдат, возвратившихся с
фронта, "фронтовые комитеты", "комитеты солдатских депутатов",
вводили налоги... с одной целью — вознаградить вернувшихся с фронта за
понесенные ими убытки». Изгнание земств не случайно развернулось в
ходе послеоктябрьского грабежа222. Разумеется, при этом дело
доходило до сведения личных счетов и жестоких расправ223, но в конечном
счете утверждалось то, что и стало считаться Советской властью.
* * *
Большевистский переворот крестьяне встретили поначалу
равнодушно: для них он был простым продолжением существовавшей
наверху до Учредительного собрания властной неопределенности. Декрет о
земле воспринимался опосредованно — через поведение местных
властей, независимо от того, как те сами себя именовали. Ощутив, что
уездное начальство дает им добро на самоуправство, они тут же
начинали действовать: в Хвалынском уезде Саратовской губернии в конце
декабря разгромили несколько хуторов, лавку одного торговца,
изготовились «стереть с лица земли» также богатых купцов224. В любом случае
крестьяне четко разделяли столичную власть, которой всегда надлежит
быть, и местных чиновников (старых или новых — неважно),
отношение к которым определялось прежде всего возможностью
«договориться». Крестьяне хорошо усвоили, что слабость местных властей дает им
возможность не сдавать зерно государству по «твердым» ценам,
придерживать его или перегонять на самогон. Так было и до
большевиков. В июле в Оренбургской губернии крестьяне арестовали акцизного
чиновника и уничтожили собранную им информацию о тайном
винокурении, в конце сентября в Уфимской губернии самогонщики оказали
вооруженное сопротивление милиции225. В этом смысле Октябрьская
революция поначалу никак не повлияла на сознание деревни. Так, в
обширнейшей «хлебной» Саратовской губернии в ноябре 1917 г.
выявилась потрясающая картина: излишки перегонялись на самогон,
крестьяне иногда соглашались давать хлеб армии (чаще фронту), но не
городу226. В ноябре 1918 г. в Енисейской губернии крестьяне избили и
разоружили милиционера, вздумавшего конфисковать самогонный
аппарат227. Похоже, они считали, что вправе гнать зелье.
Вместе с тем в осенние месяцы 1917 г. самогоноварение стало
своеобразным каналом «смычки» города с деревней, осуществляемой через
вконец распоясавшихся солдат. Подобное «классовое единение»
стимулировало усиление погромного антипомещичьего движения, а вслед
за тем создание крестьянских Советов, вытесняющих остатки
волостных земств, где преобладали эсеры. Но даже в тех случаях, когда
крестьяне соглашались сдавать новой власти хлеб, а «эсеровские» земства
с их помощью заменялись «большевистскими» Советами228, вряд ли
можно говорить об их сознательной «поддержке пролетариата». Ситуа-

2. Неистовства «черного передела»
205
ция была такова, что там, где имелись излишки зерна, крестьянам было
выгодно либо откупиться от новой власти, либо задобрить ее, с тем
чтобы она оставила их в покое. Крестьяне методично осуществляли
«черный передел», политические институты оставались лишь вывесками,
скрывающими этот процесс. Большевики с их мировой революцией
были крестьянам вовсе ни к чему, хотя сами они практиковали их образ
действий на низовом уровне. В этом контексте даже формальная
поддержка Совнаркома на крестьянских съездах мало что значила.
Если в связи с этим предположить, что после Октября крестьяне в
своей массе сознательно голосовали за эсеров, то, спрашивается, с какой
стати их заметная часть отдавала предпочтение «партии пролетариата»
в аграрных Витебской, Владимирской, Калужской, Костромской,
Новгородской, Псковской, Рязанской, Смоленской, Тверской губерниях229?
Может быть, все дело во влиянии солдат, крестьян-отходников,
наконец, просто в трудном продовольственном положении населения
«потребляющих» губерний? Работа Л. Протасова позволяет усомниться в
этом: оказывается, что в некоторых уездах плодороднейшей Тамбовской
губернии, этом давнем оплоте эсеров, крестьяне также обнаруживали
пробольшевистские наклонности230.
Большевизм понимался как возможность «справедливого» грабежа.
Архивы сохранили любопытнейшие документы на сей счет. Согласно
данным окружного суда (старая судебная система некоторое время
продолжала действовать по инерции) в ноябре—декабре 1917 г., крестьяне
У майского уезда Тамбовской губернии (Советская власть установилась
здесь поздно) организованно, т. е. по соглашению между отдельными
селами, поочередно громили богатых хуторян231, помещичьи имения232,
хозяйства священников233. Крестьяне руководствовались не
«классовым чутьем», а грабительской «целесообразностью», обычно
«легитимизированной» сельским сходом234. Следователи сообщали, что они
«действуют с величайшим азартом и соревнованием друг перед
другом»235. Архивы сохранили подробные описи награбленного, однако
попытки следователей уже свергнутого Временного правительства
отыскать виновных не давали никакого результата236. Община действовала
по принципам круговой поруки. Это и был «стихийный большевизм».
Если систематизировать все общероссийские и локальные успехи
большевиков среди крестьянства, сопоставить их с соответствующими
электоральными достижениями эсеров, то оказывается, что они были
связаны со степенью втянутости всех групп аграрного населения в
действия насильственного порядка (неважно, против кого), а главное, их
готовностью использовать погромные методы в дальнейшем. При этом
обнаружится, что именно там, где население ощущало возможность
«решения» продовольственного вопроса в локальных границах на
путях рынка (особенно в производящих черноземных губерниях), оно
голосовало за эсеров (действуя при этом вполне по-болыыевистки), там,
где чувствовало, что полностью зависит от привозного хлеба (в
губерниях потребляющей полосы), — за большевиков. Причем там, где
угроза голода была реальной, это сопровождалось погромами
продовольственных управ и самосудами237. В общем, там, где власть «мешала»,
крестьяне предпочитали ее не замечать, там, где она могла помочь, ею

206 IL Психология масс и векторы социального насилия
пользовались238. Крестьянам нужна была «своя» власть — как местная,
так и центральная. На Юге России иные крестьянские Советы даже
утверждали свои «гербы» — один из них включал в себя согласно,
видимо, не очень точному устному описанию «грабли, вилы, обмотанные
зеленой пшеницей»239. Получается, что революции в самом массовом
социальном слое вообще носила неполитический характер.
Разумеется, для обоснования подобной гипотезы потребуется
многофакторный анализ конкретных социальных ситуаций даже не на
губернском и не уездном, а волостном уровне. Работ такого рода
практически нет. Тем ценнее отдельные малоизвестные исследования.
Возьмем, к примеру, Тверскую губернию — этот бывший общероссийский
оплот либерализма (на выборах в I Думу кадеты получили здесь 7 мест
из 8). Почему же в этой губернии, где на 1,8 млн населения
приходилось всего 45 тыс. рабочих, помещичье землевладение охватывало
менее 8 % всех земель, на выборах в Учредительное собрание
оказалось выбрано 6 большевиков и 3 эсера, почему именно здесь
большевики достигли наивысшего — в масштабах всей России — успеха?
В том ли только дело, что в пределах губернии было сосредоточено
около 120 тыс. солдат, часть которых потрясла всю Россию размахом
пьяной удали? Оказывается, что солдаты-агитаторы были здесь
действительно активны, что за большевиков голосовали по
преимуществу крестьяне наиболее развитого юго-востока губернии, но в целом
их успех оказался связан как раз с той частью населения, которая
нуждалась в централизованном снабжении хлебом240. Подобная
тенденция просматривается и в голодной Смоленской губернии, где
было выбрано 6 большевиков и 4 эсера (последние объединились с
Советом крестьянских депутатов)241. Характер бунтарства, а равно и его
многозначительные последствия в данном случае более или менее
проясняются. Но для подтверждения общей гипотезы о связи
большевизации с втянутостью крестьянского населения в архаичное
бунтарство требуется материал не одной губернии. В любом случае
крестьянский «большевизм» или «эсеровщина» не имели ничего общего
с «городской» политикой.
После утверждения большевистской власти медленный дрейф
деревни от города ускорился. В то время как рабочие полагали, что новая
власть действует преимущественно в интересах крестьян, потворствуя
их собственническим инстинктам, крестьяне, напротив, считали, что
большевики — это партия чисто пролетарского господства. В адрес
Ленина поступали письма, где прямо говорилось, что «больше всего
недовольно наше трудовое крестьянство тем, что неравномерно
распределяются продукты первой необходимости между городским и сельским
населением». Автора данного письма возмущало то, что только
«городское население для детей получает усиленный паек и бесплатное
питание». Другой крестьянин сетовал на облыжные обвинения в адрес
сельских тружеников (спекуляция, самогоноварение, укрывательство хлеба
и т. п.) и «привилегии» горожан, уверенно заявляя при этом, что «город
становится врагом деревни, а деревня врагом города»242. Крестьянам
было невдомек, что благодаря политике большевистского пролетарски-
наравномерного распределения город был вынужден в действительно-

2. Неистовства «черного передела»
207
сти рассчитывать преимущественно на черный рынок. Но больше всего
крестьян возмущали всевозможные реквизиции. В декабре 1917 г. в
Вологодской губернии они сорвали волостное собрание: возмутившись
тем, что вместо икон на сцене была выставлена «жидовская морда»
Ленина, «устроили дебош». Решено было скота в армию не давать243.
И этому не приходится удивляться: всякий агитатор, попытавшийся
возбудить недовольство в традиционалистской среде, рискует
возбудить самые дикие предрассудки.
По-видимому, сознание крестьян в годы «военного коммунизма»
разрывалось между идеалом безвластия (известный феномен
«крестьянских республик») и признанием необходимости не очень
«дурной» городской власти244; подобные колебания естественно
завершились приходом такой власти, которая жестокостью своего насилия
могла превзойти крестьянское самоуправство, но при этом ухитрялась
чем-то импонировать деревне. «Сидит Ленин на престоле, два нагана
по бокам. Дал он нам, крестьянам, землю — разделить по едокам», —
таков первоначальный частушечный образ большевистской власти в
глазах деревни245. Вождя «пролетарской революции» крестьяне готовы
были зауважать за потворствование «черному переделу». Они
принимали террористический характер властвования в той мере, в какой он
не затрагивал их самих.
Впрочем, столкнувшись с бескомпромиссностью большевизма,
мужики начинали делать вид, что раскаиваются в содеянном246, —
сказывался обычай лукавства и вранья барину и начальству. В тыловых
«потребляющих» губерниях они вели себя по отношению к бывшим
помещикам выжидательно247. Но можно предположить, что часть тех,
которые некогда громили помещиков, а теперь сами стали объектом
«военно-коммунистического» грабежа248, действительно ждали белых
и даже были готовы понести наказание за содеянное249. При случае
крестьяне жестоко расправлялись с коммунарами и коммунистами250.
Масштабы и характер крестьянских выступлений не могли не поразить
большевиков. Чекисты подсчитали (разумеется, не обошлось без
преувеличений), что за июль—август 1918 г. произошло более 200
«антисоветских» восстаний, в июле—сентябре было убито 10,5 тыс. советских
и партийных работников и комбедовцев, 5 тыс. чекистов251, 4,5 тыс.
рабочих-продотрядовцев252. На деле крестьяне готовы были
уничтожать теперь не только «классовых врагов», но и всех подозрительных:
в январе 1918 г. в с. Боровлянка Барнаульского уезда местные мужики
захватили четверых хулиганствующих подростков. Троим из них
отрубили головы, четвертому надрезали шею и проломили череп253.
Весной нечто подобное произошло в Казанской губернии254. Похоже, что
мужики считали себя естественными «наследниками» помещиков в
деревне, ибо знали только ту форму власти-подчинения, в которой не
было места третьему. В этих условиях сметливым хуторянам не
оставалось ничего иного, как попробовать возвратиться к практике досто-
лыпинского «мироедства», разумеется, осторожно — со временем
обнаружилось, что они стали проникать к комбеды.
Несомненно, что более всего крестьяне презирали коммуны —
особенно те, что организовывались «идейными» пролетариями, бежавши-

208 П. Психология масс и векторы социального насилия
ми из голодных городов255. Одним партийным функционером описан
любопытный случай: крестьяне согласились с необходимостью борьбы
с Деникиным, но их настолько возмущало само слово
«коммунистическая», что они успокоились только после того, как им пояснили, что к
этой партии принадлежит сам Ленин. Дело в том, что из собственного
опыта у них составилось негативное представление о коммунах, но
Ленин как «дарователь земли» пользовался почетом256.
Существует масса критических, но поверхностных описаний
жизнедеятельности коммун. Под влиянием наплыва в них бывших
рабочих они, следуя революционной доктрине, кое-где придерживались
8-часового рабочего дня даже в страдную пору. Вопреки замыслу
коммуны в минимальной степени пробуждали коллективистские
интенции, но зато стимулировали собственнические инстинкты. Вступали в
них общинники обычно для того, чтобы прихватить что-нибудь для
своего хозяйства257. Существовал и другой трюк: образование коммун
становилось ширмой для выделения хуторов артельного типа, что
получило некоторое распространение на западе Европейской России, где
хозяйственные позиции общины были не столь сильны258. Тем не менее
большевики упорно насаждали коммуны и совхозы на базе
помещичьих имений259. Остается только гадать, чем была обусловлена слепота
большевистской бюрократии: вопиющим интеллигентским незнанием
сельского хозяйства; начетническим безразличием, способным вписать
в «актив» все что угодно; продажностью, позволяющей за известную
мзду представить белое черным? Ясно только, что крестьяне старались
дурачить власть. Общинная революция, понятно, не привела к
социальному поравнению деревни, она лишь надломила ее психологию
круговой порукой хищения: слишком часто теперь одни крестьяне
завидовали тем, кто исхитрился во время погромов ухватить лучший кусок.
Иногда, дабы не иссушать себя возможной завистью, крестьяне резали
племенной скот помещиков на месте260. В общем, справедливо
наблюдение, что в результате передела деревня раскололась не столько по
имущественному, сколько по психологически-возрастному принципу:
большинство было за «свою» мужицкую революцию, т. е. без
коммунистов в качестве властителей; часть (обычно из числа бывших солдат)
стояла за бесконечный передел (частично это было связано с наплывом
из города членов крестьянских семей) и всеобщую коммуну; еще
меньшая часть готова была вернуться к старому261.
Из опубликованных работ видно, что в 1918 г. крестьяне выступали
против мобилизаций и поборов, откуда бы они ни исходили и в какой бы
форме ни проявлялись262. В июле 1918 г. в Онежской губернии
зафиксирован случай, когда крестьяне выступили против красноармейцев,
взявшихся противостоять интервентам — они заявили, что больше войны ни
с кем не желают263. Похоже, красноармейцы при случае отвечали
взаимностью: в августе 1918 г. в деревне с поэтическим названием Высокие
Горы Казанской губернии расправились с крестьянином, обвиненном в
грабеже, — вырвали волосы, выкололи глаза, наполовину закопали в
землю264. Уровень озлобления деревни не снижался.
В отдаленных от фронтов Гражданской местностях крестьянам
приходилось бороться со «своей» — «рабоче-крестьянской» властью. Не-

2. Неистовства «черного передела»
209
полный перечень крестьянских выступлений в одной лишь Тверской
губернии дает следующую картину. 12 апреля 1918 г. произошло
восстание в Никулинской волости Вышневолоцкого уезда, в ходе которого
был убит председатель волисполкома, разоружена местная Красная
гвардия. Восставших, согласно большевистским источникам,
возглавлял «эсер, авантюрист Журавлев». 13 мая восстание в селе Талдом Ка-
лязинского уезда проходило под лозунгами «Власть, дай хлеба! Да
здравствует свободная торговля!» При этом был убит комиссар
продовольствия большевик И. И. Скобцов, разграблен местный Совет.
Крестьяне избрали в ходе восстания «свою» власть. 21 июня произошло
«вооруженное восстание» в деревне Шилове Дороховской волости
Старицкого уезда, в ходе которого был убит «тверской губернский
комиссар Гусев». Согласно большевистским источникам, здесь крестьяне
выступили за созыв Учредительного собрания. С 1 по 20 июля длилось
«вооруженное восстание кулаков» в Скорыневской волости Бежецкого
уезда, направленное против волостного комитета бедноты. Здесь
крестьяне оказали вооруженное сопротивление частям Красной армии.
1 ноября из Ярославской губернии крестьянское восстание
перекинулось в Рачевскую и Прудовскую волости Краснохолмского уезда, в
ходе которого был разоружен волостной Совдеп. Большевистские
информаторы утверждали, что восставшие «под страхом смерти заставили
бедноту идти впереди для борьбы с Красной Армией». Повстанцами
был замучен до смерти комендант Красного Холма большевик
Сабинин, умер от ран красноармеец Шекунов. Вслед за тем восстанием
были охвачены Полянская и Володинская волости. 18 ноября восстание в
Савинской волости Зубцовского уезда проходило под лозунгом
«Долой Советы». Оно перекинулось из Смоленской губернии. В ходе
восстания были «замучены коммунисты Павлов, Бакланов, Черноусов»265.
В июне 1918 г. вспыхнули восстания крестьян в 12 волостях
Осташковского уезда. Среди жертв восставших был назван некий Т. Орловский.
В ноябре крестьяне пяти волостей этого уезда воспротивились
«мобилизации лошадей». На сходе они постановили: не давать ни одного
солдата и лошадей, так как Советская власть «не сделала ничего хорошего,
кроме худого»266. 21 ноября началось восстание в Артемовской волости
Ржевского уезда. Повстанцы избивали партийных работников,
«намеревались их расстрелять или сжечь в бане». В ходе карательной акции,
как сообщает большевик-мемуарист, всего «было расстреляно 20-30
человек», заодно расстреляли и княгиню Марию Голицыну, имевшую
несчастье переселиться сюда из своего имения в Гжатском уезде
Смоленской губернии267. В том же месяце «кулацкое восстание», начавшееся в
Вельском и Сычевском уездах Смоленской губернии, захватило
смежные области Зубцовского уезда. Уговаривать крестьян отправились
четверо большевиков — все они были «изрублены и полуживыми
зарыты в землю». Восстание было подавлено с помощью подоспевших
частей Красной армии из Ржева268.
В районах, близких к линии фронта, взаимное ожесточение было
еще более сильным. В августе против большевистских мобилизаций
восстали крестьяне Сепычевской волости Оханского уезда Пермской
губернии. Ими было зверски убито около 50 коммунистов и их сторон-

210 IL Психология масс и векторы социального насилия
ников, в ответ было расстреляно 83 активных участника восстания269. В
августе в с. Емангуши Васильевского уезда Нижегородской губернии
толпой крестьян возле ссыпного пункта были убиты председатель
уездного комитета бедноты и местный большевистский лидер. Прибывший
отряд чекистов расстрелял, по различным сведениям, от 26 до 32
человек270.
Как видим, в 1918 г. крестьяне наиболее остро реагировали на
ограбление общины методом продразверстки, осуществляемое комбедами,
а также мобилизации. Вряд ли лозунги Учредительного собрания
имели для них принципиальный характер — скорее это была альтернативно-
протестная реакция на сельские Советы, принявшие характер комбе-
довской диктатуры. Со временем у них появлялись все новые и новые
объекты ненависти.
В 1919 г. преобладали «дезертирские» выступления. 10-11 июня
произошло, согласно большевистской информации,
«контрреволюционное восстание кулачества, дезертиров» в Выдбинской волости
Осташковского уезда Тверской губернии, которое перекинулось из
соседней Псковской губернии. Оно проходило под лозунгами: «Смерть
коммунистам, да здравствует Учредительное собрание». 19-20 июня
«восстание дезертиров» проходило в Кузьминовской волости
Вышневолоцкого уезда. Здесь был «разграблен волостной исполком, убито
шесть его членов, четверо из них заживо зарыты». 21 июня дезертиры
восстали в Горицкой и Красновской волостях Корчевского уезда. Здесь
также был обезоружен волостной исполком, при этом был убит
коммунист Ворохов. Восставшие призывали: «Не ходите на военную службу
и красный фронт». 4 июля восстания дезертиров происходили в Забо-
ровской, Спас-Есеновской, Кузнецовской и Старопасонской волостях
Вышневолоцкого уезда. На следующий день, 15 июля, произошло
восстание дезертиров в Бараньегорской и Тысяцкой волостях Новоторж-
ского уезда, которым, по сообщениям большевистских источников»,
руководил «бывший помещик полковник Назимов»271.
Наиболее масштабным было восстание в селе Молодой Туд
Ржевского уезда, направленное, согласно большевистским источникам,
«против Советов и комбедов, за Учредительное собрание». В нем
участвовали до 5 тыс. крестьян, которыми руководили «бывшие
офицеры», со временем оно перекинулось в Ильиногорскую, Бурцевскую,
Дмитриевскую, Жуковскую, Холинскую, Новодмитриевскую и Ста-
новскую волости. События развивались многозначительно. 8 ноября
1918 г. уездный военкомат направил в Молодой Туд оркестр духовой
музыки, намереваясь с его помощью вдохновить крестьян по случаю
годовщины Октябрьской революции. Однако последовала
«неадекватная» реакция: крестьяне разогнали волисполком, обезоружили отряд,
арестовали местных коммунаров. 13 ноября восстание подавили «45
коммунаров... с помощью орудия»272. После этого в Молодой Туд явился
«председатель губчека Лапшин со своим отрядом и терроризовал
население своими беспощадными реквизициями, без всякого разбора
отбирая крупный и рабочий скот»273. «Вразумляли» крестьян следующим
образом: пленных крестьян выстроили (для митинга) в две шеренги
возле стенки. Они, естественно, приготовились к расстрелу. Появился

2. Неистовства «черного передела»
211
большевистский руководитель, постарался выяснить у крестьян
причины восстания, а затем объявил им об освобождении. По окончании
митинга крестьяне кидали в воздух шапки и кричали «Ура!», заявляя,
что теперь их никто не обманет. Инициаторами восстания, разумеется,
были признаны эсеры и меньшевики274.
В январе 1919 г. в д. Семеновское Нижегородской губернии «под
влиянием контрреволюционной пропаганды кулаков и мулл»
взбунтовавшиеся крестьяне убили пятерых работников ЧК. Прибывший в
деревню отряд чекистов, возглавляемый Михельсоном и Сапаевым,
«расстреляли на месте 50 человек, причем виновность не всех была
установлена следствием»275. В результате расследования было установлено, что
перед расстрелом каратели отбирали у арестованных деньги и одежду.
Вслед за тем на «зажиточных» крестьян была наложена контрибуция в
пользу семей убитых коммунистов, а тех, кто не смог заплатить,
расстреляли276.
Иной раз восстания поднимались против «плохих» коммунистов.
5 ноября в селе Никольском Макарьевского уезда Нижегородской
губернии такое выступление спровоцировал начальник отряда по
проведению трудовой повинности и борьбе с дезертирством Гыгозулин. Он
«бесчинствовал и занимался вымогательством», надругался над
иконами, арестовал председателя волисполкома277. Таких лиц большевики
обычно предавали суду по стандартному обвинению «за
дискредитацию Советской власти».
Учитывая в этом контексте общую динамику крестьянских
выступлений, особенно рост повстанческого антибольшевистского и
квазибольшевистского движения, можно предположить, что в целом деревня
действовала по схеме «покончить с белыми (помещиками), чтобы
потом взяться за красных»278. Но скорее всего, крестьяне просто хотели,
чтобы любая власть оставила их в покое. Понятно, что здесь не
обошлось без наущений более сметливых и дальновидных кулаков.
Следует учитывать, что фискальная функция общины, активно используемая
для проведения разверстки279, была выгодна тем же кулакам и,
напротив, объективно оборачивалась против комбедовских активистов и
членов комячеек, вынужденных из «идейных» соображений подавать
пример в сдаче зерна.
Любить членов деревенских комячеек у селян также не было
оснований. Как правило, сельские коммунисты по своему уровню стояли
ниже «среднего» хозяина; никакой партийной дисциплине они не
подчинялись, да и контроль за их действиями вряд ли был возможен;
«ячейка» представала в глазах общины поощряемым далеким начальством
сообществом местных хулиганов, если не хуже того280. Из города порой
также направляли странных, по понятиям мужиков, начальников281.
* * *
Общинная революция носила особый характер у бывших
государственных крестьян. Здесь за неимением помещиков преобладали более
мягкие формы социальной борьбы, в частности, растащиловка всего
того, что не принадлежало общине. Примечательно, что теперь крестьяне
были убеждены в том, что бывшая госсобственность должна принад-

212 IL Психология масс и векторы социального насилия
лежать именно им уже потому, что они живут рядом282. При этом
деморализация деревни оказывалась не меньшей. «Люди стали хуже
скотины», — комментировал в дневнике один из крестьян
отвратительнейшие случаи падения нравов, среди которых «воровство, хулиганство,
сквернословие» выглядели не худшими из ставших расхожими
прегрешений283. Так было везде.
Апофеозом крестьянской погромной волны осени-весны 1917-1918 гг.
можно считать убийство окрестными селянами в г. Глухове несколько
сот представителей «буржуев» — понятно, из числа евреев284. Деревня
начала осаждать города. Страдала от этого вся культура — не пощадили
крестьяне ни пушкинских Михайловского и Тригорского, ни усадьбы
Тургенева. Все «чужое» сделалось для них ненавистным.
Понятно, что действия продотрядовцев еще больше разъяряли
деревню. «У нас, брат, большевиков перебили, — флегматично повествовал
один крестьянин из-под Тарусы. — Они наши деревни обокрали,
девчонок да жен изнасиловали. Некоторые деревни сожгли, так мы по лесам
разошлись. Там нас зелеными называют. Как появятся красные — ...мы их
бьем». Позднее дело доходило до того, что многие зеленые на Юге
России готовы были перестрелять любого, кто с Севера, полагая, что там
одни коммунисты285. Возможно, это одна из обычных для того времени
антибольшевистских легенд. Но и источники иного происхождения
рисуют сходную картину. В начале марта лопнуло терпение у крестьян
Сенгелеевского уезда Симбирской губернии: они разоружили
продотряд и утопили в проруби председателя уездной ЧК286. Но имеются
сведения, что не меньшую ненависть крестьян вызывали карательные
действия белых, особенно казаков. Во всяком случае, феномен
«красного бандитизма» некоторые исследователи связывают именно с этим287.
«Черный передел» в условиях формального уравнения женщин в
правах имел еще одну примечательную сторону. Отныне землю вроде
бы полагалось делить не по «душам» (только мужского пола), а по
едокам. Слух о том, что «за баб землю дают», скоро ударил по крестьянской
морали, и без того достаточно пластичной по отношению к
хозяйственной необходимости. Зачем было выдавать девку замуж, если семья
могла получить дополнительный надел на ее приблудного ребенка? Ясно,
что традиции патриархальности пошатнулись в моральной их части,
оставляя простор для наиболее примитивных форм внутрисемейного
насилия. Одна сибирская газета отмечала, что в начале 1919 г. на Алтае
участились случаи насилий над женщинами, отцеубийства, пьянства,
«половых извращений» (в те времена под ними обычно понимали
обычный адюльтер), причем все это происходило «на почве суеверий,
невежества, подозрений в порче, колдовстве»288. Остается только гадать, где,
какая часть, какой возрастной категории и какого достатка крестьян
сумела сохранить традиции привычной морали и как отразилась на
судьбах последующих поколений разнузданность тех, кто лозунги воровской
уравниловки принял за новый нравственный императив. В любом
случае «биологизация» поведения (не только традиционалистской) части
населения в революции заслуживает серьезного изучения.
Власть деморализовывала крестьянство и с чисто хозяйственной
стороны. Колоссальное воздействие сыграло отвратительное отноше-

2. Неистовства «черного передела»
213
ние местных начальников к реквизированному зерну — часто
оставляемому гнить под открытым небом. Ходили слухи, что на ссыпных
пунктах хлеб пожирают свиньи289. Ясно, что они, как обычно, имели под
собой реальные основания: мечтателям о мировой революции вообще
было не до рачительности — тем более что Временное правительство
дало им в этом отношении не лучший пример. (Объективно всякое
резкое вмешательство в хозяйственную жизнь со стороны государства
требует многократного повышения эффективности управления. В июне-
августе Временное правительство предпринимало отчаянные усилия
по организации ссыпных пунктов для заготовленного зерна,
парадоксальным образом пытаясь решить этот вопрос с помощью частных,
кооперативных и общественных организаций290. Ясно, что
государственная монополия требовала создания своего собственного
управленческого аппарата и соответствующей инфраструктуры, а его попросту не
оказалось. Именно поэтому монополию осуществить не удалось.)
Идеальный образ богомудрого государства-хозяина оказался потеснен в
сознании крестьян чудовищным ликом власти-пожирательницы.
Понятно, что у части крестьян никак не могло уложиться в голове, что
«своя» власть способна на такое. Отсюда растущее убеждение, что
«везде снизу доверху сидят одни помещики да евреи», и появление слухов
(Тульская губерния) о том, что вышел декрет о возвращении
помещикам и кулакам по 50 десятин земли291.
Парадоксально, но власти, со своей стороны, панически боялись
союза вчерашнего помещика с крестьянами. В октябре 1919 г.
Подольский уездный исполком постановил всех бывших помещиков
«арестовать и заключить в лагерь для принудительных работ, не считаясь ни с
какими охранными грамотами». Характерно, что имелись в виду вовсе
не те, кто проживал в своих имениях, а служащие «нетрудового»
сословия, пытающиеся элементарной канцелярской работой заработать себе
на жизнь. Подобные низовые инициативы встречали горячую
поддержку наверху292, в то время как сами крестьяне ничуть не возражали
против подобного использования труда грамотных людей293. Крестьяне не
доверяли власти, больше рассчитывая на собственный опыт, но
большевики не теряли надежды на использование в собственных интересах
привитой им социальной агрессивности.
Примечательно, что мужики стали более чутки и опасливы по
отношению к высшей власти: любая регистрация вызывала характерную
реакцию — они начинали резать скот294. Эта специфическая форма
саботажа нововведений позднее не раз проявит себя. Народ в
патерналистской системе «понимает» власть по-своему, как природное
явление — «по приметам». Впрочем, после прихода к власти большевиков
появилось нечто новое. В Тверской губернии пронеслись слухи о том,
что «банки большевики разграбили, денег в банках нет», в результате
чего крестьяне стали толпами врываться в почтовые отделения с
требованиями: «Даешь деньги, а то разгромим!». Деньги, как видно, были
выданы, так как затем крестьяне передрались между собой из-за них295.
Весьма важной для характеристики изменившегося отношения
крестьян к государству предстает проблема дезертирства. Существует
точка зрения: уже в феврале—апреле 1918 г. «бедняцко-середняцкие мае-

214 IL Психология масс и векторы социального насилия
сы» брались за оружие против немцев или казаков, добровольно
записывались в Красную армию, если возникала «очевидная угроза возвращения
помещиков». Представляется, что подобное мнение отражает
стремление некоторых большевистских функционеров выдать желаемое за
действительное. К тому же оно опровергается данными о масштабном
сопротивлении крестьян первым мобилизациям в Красную армию296.
Порой подобные акции приобретали совершенно разнузданные
формы. 30 ноября 1918 г. в Вологодской губернии на одно из волостных
собраний явились пьяные хулиганы с листовкой, призывающей не
ходить в Красную армию. Они распевали куплеты: «Власть Советскую
е...м, мы в солдаты не пойдем!»297 Очевидно, что в это время крестьяне
были настроены против любых мобилизаций, не делая при этом
разницы между красными и белыми298. Но как долго длилось такое
состояние? Существенно и другое: как сказались на психологии восприятия
власти те массовые расправы, которые осуществляли большевики над
восставшими299? Существует точка зрения, что после расправ над
участниками ноябрьско-декабрьских восстаний 1918 г. на призывные
пункты явилось свыше миллиона человек300. Действительно ли деревня
«оценила» репрессивный язык новой власти?
Как известно, бесчинства красноармейцев в деревне ужасали даже
большевистских сторонников из числа левых эсеров301. Но как
реагировали на них сами крестьяне? Надо учитывать, что они не могли не
понимать, что творимые насилия часто были всего лишь садистской
самодеятельностью отдельных комиссаров и актами самодурства комячеек,
за которые центральная власть время от времени ставила к стенке302.
Факт остается фактом: большевистская власть не только судила и
чужих, и своих, но и жаловала, демонстрируя при этом послабления
«бедняку». Но в целом новая власть разлагалась с какой-то естественной
закономерностью: иные деревенские выдвиженцы воспринимали
«свободу» как возможность самоуправства; крестьяне пытались задобрить
их самогоном; наезды городских чекистов-борцов с самогоноварением
заканчивались иной раз арестом пьянствующих исполкомовцев303;
изъятое зелье по дороге из села выпивалось вооруженными «борцами за
трезвость»304. Но и белогвардейские каратели вели себя подчас
совершенно бесконтрольно, не признавая ни старых, ни новых законов;
крестьян раздражала их склонность к «барскому» разгулу305. Как бы то ни
было, при возможности крестьяне с равной готовностью
мародерствовали, не разбирая ни белых, ни красных306.
Многие акции городской власти были откровенно устрашающими:
дезертиров иногда чекисты без разбора расстреливали «для
примера»307. Но теперь, после того как было обещано покончить с войной
навсегда, крестьяне уже не считали дезертиров виновными перед какой бы
то ни было властью. Другое дело — карательные акции против «зеленых»
и откровенных бунтовщиков. Есть свидетельства и того, что крестьяне
понимали суровую целесообразность расстрелов бунтовщиков
красными — «с нашим братом ведь трудно справиться»308. С другой стороны,
стрелять большевикам «своих» тоже было за что. «При взимании
чрезвычайного налога применяются пытки мрачного Средневековья, —
сообщали из Пензенской губернии наркому внутренних дел Г. И. Петров-

2. Неистовства «черного передела»
215
скому в начале 1919 г. — Крик "расстреляю" раздается гораздо чаще, чем
при крепостном праве раздавался крик "запорю"... Так называемые
"коммунистические ячейки" облагают отдельные дома обедами, а потом
берут с хозяев контрибуцию за недостаточно вкусно приготовленный
обед»309. Порой исполкомовцы устраивали поход за «недоимками»,
дабы было чем разговляться после праздника, да еще при этом в качестве
своей жертвы избирали священников310. Позднее подобные
возмутительные случаи сложились в целую систему. Красноармейцы из
различных губерний, словно сговорившись, сообщали одно и то же: поля не
засеваются из-за отсутствия семян, так как агенты по разверстке
изымают все подряд, применяя при этом угрозы, аресты и избиения; крестьяне
лишаются последней скотины как в результате разверстки, так из-за
нехватки кормов, но при этом от них еще и требуют выполнения гужевой
повинности; везде наблюдается произвол местных властей, которые
предаются пьянству311. Порой местные коммунистические сатрапы
доходили до непотребства. Некий военком в Тульской губернии, «пьяный
до невменяемости, учил на улице Коммунаров лошадь ходить в ногу»312.
Так крестьянам пришлось расплачиваться за избавление от помещиков.
В июне 1918 г. в сибирском селе с идиллическим названием Цветнопо-
лье (Омский уезд) на уездном крестьянском съезде было решено «не
выражать симпатии никаким партиям, а придерживаться крепкого
сплочения между трудовым крестьянством, казачьим и киргизским
населением». Постановили также «вынести порицание Советской власти
во всей ее совокупности, так как она для крестьян неподходяща» и во
главе ее стоят «авантюристы, преследующие свои личные интересы».
Теперь крестьяне хотели прежде всего оружия для «самозащиты
населения поселков от банд разбежавшихся красногвардейцев,
производящих свои разбойные набеги с целью грабежа съестных припасов,
похищения лошадей и т. п.313. В это же время в той же необъятной Сибири
съезд сельских обществ Ишимского уезда принял постановление о том,
что «советско-большевистскую власть, как не избранную всем народом
и внесшую своими распоряжениями в страну полный развал, признать
незаконной и ни в коем случае недопустимой»314.
Впрочем, похоже, что в некоторых случаях большевистская власть
использовала крестьянские страхи перед неведомым с выгодой для
себя. В конце мая 1918 г. в соответствии с условиями Брестского мира в
Орловской губернии решался вопрос о территориальном размежевании
с Украиной. Масса крестьян различных волостей Елецкого уезда
категорически высказывалась против возможности выхода из Великорос-
сии. Крестьяне заявляли при этом о готовности воевать за Советскую
власть, «народную свободу и социализм», расправиться с
«самозванцами и врагами Российской республики», агитирующих за присоединение
к Украине315. Тексты протоколов и наказов не дают оснований говорить
о том, что все они были сделаны под большевистскую копирку.
Общинная революция завершилась, по-видимому, не позднее конца
1918 г. Окончание этой фазы аграрной революции (завершение
последней уместно связывать с коллективизацией) включало в себя
несколько противоречивых моментов: укрепление общинного строя в его
противостоянии внешнему (городскому, доктринальному, конфискацион-

216 IL Психология масс и векторы социального насилия
ному) миру; усиление внутриобщинного идейно-возрастного раскола;
оформление качественно новых взглядов крестьянства на власть, а
равно и способов сосуществования с ней. По некоторым свидетельствам
(даже самих коммунистов), община укрепляла свои позиции, несмотря
ни на что. Сельсоветы оставались фикцией, вывеской, прикрывающей
ее всевластие316. Истинный результат революции оказался связан для
крестьян с укреплением позиций общины, под которую, по их мнению,
следовало надстраивать и высшую власть.
Последний момент заслуживает пояснения. Некоторые полагают,
что поворот крестьянства к Советской власти (больше
провозглашаемый самими большевиками, нежели имевший место в
действительности) произошел под влиянием всего лишь одного простенького
фактора: «красные грабят, белые приходят — грабят больше»317. Наделе иной
раз крестьяне, как и все обыватели, настолько уставали от беспредела,
что готовы были приветствовать «хоть немца», лишь бы был
порядок318. С другой стороны, имеются свидетельства, что крестьяне
полагали, что «нужно сначала выгнать добровольцев, а потом не допустить
к себе коммунию»319. В любом случае важнее учитывать, что все же
большевики являли в глазах мужиков новый тип властвования, в чем-
то более привлекательный для определенной их части, хотя, судя по
некоторым воспоминаниям, в коммунистах (они представлялись в
качестве совсем иного социального типажа) крестьян раздражало
подчеркивание ими пролетарского характера своего господства320.
Необходимо также учитывать, что продотрядовский грабеж последовал за
погромным движением самих крестьян против помещиков321,
бесчинства местных комиссаров и комбедовцев накладывались на общую
нравственно-правовую деградацию деревни (самогоноварение,
половая распущенность, ослабление религиозного чувства, самосуды),
захватившую даже сибирских крестьян322. Ясно, что произвол
полуграмотного председателя сельсовета воспринимался иначе, чем
карательные действия белых — представителей иной культуры, — не случайно
иные «антисоветские» крестьянские расправы часто носили
случайный характер323. Красные порой назначали начальниками над
односельчанами впопыхах приглянувшихся им норовистых
приспособленцев из бедняков (или прикидывавшихся таковыми), не только наделяя
их диктаторскими полномочиями, но и предупреждая о расстрельной
ответственности за «перегибы» и «искривления». Что до крестьян, то
они по привычке сначала надеялись, что низовые большевистские
начальники будут не опаснее для них прежних сельских старост.
Позднее наступало прозрение — дурной односельчанин оказывался хуже
«городской» власти. Неудивительно, что крестьянские бунты часто
были направлены лишь против конкретных «обидчиков»324. Очевидно,
в показательных и профилактических целях большевистская власть
порой расстреливала своих же за ничтожные преступления (взятка в
40 р., полученная красноармейцем)325. Это означало, что в деревне мог
появиться слой людей, стоящих, в отличие от прежних сельских
старост, над ней. В широком смысле это был новый принцип
вертикальной мобилизации, способ стрессового приближения и приобщения к
власти людей неавторитетных, что не могло не быть использовано но-

2. Неистовства «черного передела»
217
вым поколением крестьян позднее — в конце 1920-х гг. Разумеется,
при определенных условиях.
Конечно, не следует абсолютизировать результаты общинной
революции, тем более механически сводить формирование советской
системы к распространению общинных принципов власти-подчинения на
все сферы жизни общества. Государственность всегда предполагает
высший уровень организации, сколь примитивны ни были бы те
принципы, на которых она формально или неформально основывается. К тому
же кое-где общинная революция приносила парадоксальные
результаты. В некоторых местностях — главным образом на Севере и Западе
Европейской России — имущественное поравнение крестьян
стимулировало возрождение отрубных и даже хуторских форм
хозяйствования326. Это не парадокс, а социокультурная специфика отдельных
регионов, указывающая на общий практицизм крестьянского сознания и
поведения. На том же Севере настроения крестьян могли колебаться от
готовности приветствовать интервентов327 до ненависти к ним328.
Общинная революция протекала в русле общей психопатологии
смуты. Ее можно рассматривать и как одну из форм социального
умопомрачения — случаи ограблений и убийств священников, слухи о том, что
«попы хотят отравить народ», в связи с этим не случайны329.
Интеллигентская легенда о «народе-богоносце» рушилась на глазах. «Слой
церковной культуры оказался настолько тонким, как это не воображалось
и врагам церкви, — такую мысль допускал экс-марксист и
православный священник С. Н. Булгаков. — Русский народ вдруг оказался
нехристианским...»330 В медвежьих углах России, где крестьянам не
приходилось задумываться, как строить свои отношения с властью —
красной или белой, — исчезновение привычной вертикали государственного
насилия приводило порой к чудовищным результатам. В марте 1919 г.
экспедиции белых на Севере России приходилось наблюдать жуткие
картины последствий безвластья. «В этих глухих местах... революция
потеряла уже давно свои политические признаки и обратилась в борьбу
по сведению счетов между отдельными деревнями и поселками... —
сообщали отнюдь не особо впечатлительные очевидцы. — Борьба эта
сопровождалась приемами доисторической эпохи. Одна часть населения
зверски истребляла другую. Участники экспедиции видели проруби на
глубокой Печоре, заваленные трупами до такой степени, что руки и ноги
торчали из воды... Разобрать на месте, кто из воюющих был красный или
белый — было почти невозможно. Отравленные ядом безначалия,
группы людей дрались "каждая против каждой"»331. Нечто подобное
наблюдалось и в других регионах. «Вся страна разделена на целый ряд
отдельных областей, ограничивающихся пределами уезда, города, а иногда
даже отдельными селами и деревнями. Власть в таких областях
принадлежит различным партиям, а также и отдельным политическим
авантюристам, разбойникам и диктаторам. Можно встретить деревни,
опоясанные окопами и ведущими друг с другом войну из-за помещичьей
земли», — сообщалось в докладе германских оккупационных властей о
положении дел на Украине в марте 1918 г.332
Возможно, здесь мы имеем дело со случаем неустойчиво
канализированной агрессивности: подспудное доведение социумов до стрессо-

218 П. Психология масс и векторы социального насилия
вого состояния и приводило к выплескам «немотивированного»
насилия всех против всех. Для наблюдателей положения дел в колчаков-
ской Сибири казалось совершенно непонятным, почему сытые местные
крестьяне бунтуют против властей не менее яростно, чем их собратья,
ограбленные политикой «военного коммунизма»333. Было ли дело
только в нежелании служить в армии, отсутствии гарантий относительно
земли, ненависти к мародерствующим чехословакам, охранявшим
железные дороги, или в репрессиях со стороны белых? Сомнительно.
Замерзшие трупы чехословацких солдат, примотанных к деревьям
собственными кишками, а равно и последующие, не менее жестокие
расправы над комиссарами символизировали неприятие крестьянами всей
той чужой культуры, которая несла в их традиционалистский
жизненный уклад катастрофичный разлад.
Представляется, что эти, разумеется, далеко не типичные картины
нравственного одичания крестьян в чуждой для них революции яснее
многочисленных исследований показывают то новое психосоциальное
соотношение власти и смуты, которое на деле было возвратом к дикой
доисторической архаике. Впрочем, в ходе былых крестьянских войн
наблюдалось нечто подобное. Исследователи отмечают, что в 1606-
1607 гг. «идеологический протест выразился и в деятельности
религиозных реформаторов, и в циркулировании социально-утопических
легенд о царе-избавителе, и во взрыве стихийного негодования крестьян,
обрушившегося на господствующую церковь»324. Если заменить
религиозное реформаторство на квазирелигиозное идеократическое
поветрие, а «царя-избавителя» — на некую неясную харизматическую
фигуру, то окажется, что «общинная революция»1917-1918 гг. происходила
в рамках традиционной парадигмы русского Средневековья.
Разумеется, большевики воспринимали все это по-своему. В одной уездной
газете они писали: «Закоренелая в своих местных обычаях и задавленная
старым режимом деревня не может еще вдохнуть в себя струю свежего,
благотворного воздуха и создать свою жизнь по-новому. Выходит так,
что деревня в настоящий момент находится в самом неопределенном и
неуравновешенном положении. С одной стороны, жить по старым
законам нельзя, а с другой — нет возможности жить и по-новому, так как
новых законов и уставов деревня не знает». Те события, которые ясны
и понятны развитому человеку, считал большевистский автор, доходят
до деревни «в самых перепутанных, извращенных и нервирующих
отголосках», и тут же отыскивал «виновных». «Духовные руководители
деревни в длинных рясах (т. е. священники. — В. Б.) и их приспешники,
несмотря на кажущиеся смирение и покорность перед неизбежным
ходом истории, не дремлют, — писал он. — Притаившись и прикрываясь
крестом и евангелием, они медленными и осторожными шагами ведут
подкоп под народную власть...»335
Понятно, что для основной массы крестьян война и революция — как
всякое стрессовое усиление межсословных контактов — имела и свою
мутационную «цивилизаторскую» сторону. Возникает вопрос: как
далеко мог зайти этот процесс? Несомненно, что уже в 1918 г. значительная
часть крестьян стала по-новому взирать на внешний мир. И дело не в
том, что их могли впечатлить отдельные большевики-бессребреники

2. Неистовства «черного передела»
219
или, напротив, коммуниствующие самодуры волостного и уездного
масштаба. Это было связано, скорее, с появлением у крестьян некоторых
новых замашек и привычек в результате заимствования кое-каких
барских вещичек, а также мешочнического продуктообмена с
горожанами336. Отталкивание от чужой цивилизации вовсе не предполагает
неприятия некоторых ее бытовых удобств и технологических достижений.
Происходила своего рода революционная «урбанизация»
крестьянства (как и «рураризация» городского мещанства). «За несколько
месяцев, за неполный год, "Октябрь"... добился большего, чем вся великая
война за все ее годы, — отмечал очевидец. — ...Крестьянин этих месяцев
озлоблен, дезориентирован, нетерпелив, он мечется между нуждой и
отчаянием, он хочет всего и не знает, как удержать то, что имеет. В этой
смутной обстановке меняется вековой быт»337. Видимая безрезульта-
тивность смуты порождала не только отчаяние и озлобление, но и
истерию мессианства. Самый косный социальный слой поневоле мог
ощутить себя субъектом истории. Вероятно, не случайно уже к апрелю
1918 г. относятся попытки крестьян подтолкнуть рабочих к
своеобразному «черному переделу» в городе338. Наблюдатели уверяют, что при
этом менялась психология сельского труженика: он понял
необходимость консолидации (по примеру рабочих) во всероссийском
масштабе, не умея еще сформулировать целей и программы этого
объединения339. Если так, то спрашивается: верно ли, что большевики научились
играть на связанных с этим колебаниях крестьянства, то затягивая, то
ослабляя узду340, а их власть, по словам одного купца, оказалась
«понятна для мужика»341? Какое долговременное значение приобретал
опыт «крестьянских республик»342 для большевистского
наместнического администрирования? Верно ли, что крестьяне очень рано
разглядели призрак коллективизации343? Наконец, с какого времени
размытый крестьянский тип ментальности начинает проникать в иные
социальные слои, а затем и преобладать в Советской России?
Это те вопросы, на которые еще придется дать ответ. При этом
следует учитывать, что революция, ликвидировав помещичье
землевладение, отнюдь не решила аграрной проблемы344. К концу Гражданской
войны в деревню стали возвращаться бывшие солдаты, крестьяне,
застрявшие в городе, всевозможные мигранты. Есть данные, что в
большинстве своем они не могли обзавестись землей, при этом шел процесс
дробления хозяйств, т. е. налицо была общая деградация
сельскохозяйственного производства345. Если учесть, что возвратившиеся в деревню
солдаты несли с собой склонность к силовому решению всех проблем,
то можно предположить, что подъем новой волны агрессивности со
временем становился неизбежен. Но нельзя не учитывать и другого: по
некоторым свидетельствам, крестьянская среда со временем как бы
перемалывала прежние идейные заблуждения молодежи346.
Летом 1918 г. из Вологодской губернии сообщали об истории,
достойной пера А. Платонова. Когда в одну из деревень пришла команда
избрать «комбед», то им был выбран самый бедный крестьянин по
кличке «Турка», полученной им за горбатый нос. Поскольку он был
неграмотным, то к нему приставили секретаря. Турка исправно выполнял
все команды из центра, включая самые нелепые, вроде заготовки бере-

220 П. Психология масс и векторы социального насилия
зовых веников. Со временем он даже стал усердно обирать в пользу
Советской власти богатых односельчан. Увы, он умер от тифа, успев,
однако, «завещать» свой пост собственному секретарю347. Эта подлинная
история больше похожа на многозначительную притчу.
За крестьянским бунтом всегда следовала полоса смирения. Но
насколько, до какого срока могло его хватить?
3. Солдаты: кровавый путь к миру?
Коммунистическое мифотворчество почти не оставляло места
солдатам: в «социалистической» революции, даже свершившейся в разгар
войны, полагалось проявить себя пролетариату в союзе с «беднейшим»
крестьянством, прочие действующие лица смотрелись подозрительно.
После не предусмотренных догмой некоторых историографических
достижений 1920-х гг. рассмотрение действий солдат было загнано в
рамки схемы «партия—армия—революция», где воинам надлежало
действовать по указке большевиков, а не командования. Всякий
расхристанный солдат, плюнувший в 1917 г. в лицо офицеру, имел шанс
попасть в ряды «сознательных»; пьяное буйство солдатских толп
могло быть отнесено в разряд так называемого революционного
творчества. Вовсе не случайно один солдат в полной уверенности в своей
правоте в сталинские годы похвалялся тем, как он угрожал
несогласным с ним револьвером на открытии 1-го Всероссийского
крестьянского съезда1. Квазимарксистское обезличивание насилия не случайно
дошло до предложений считать солдатскую среду кузницей «рабоче-
крестьянского союза», довершившего торжество стремящейся к миру
во всем мире власти. Это уже нельзя было назвать иначе, как бредом
доктринального вырождения исторической мысли.
На деле солдаты могли вести себя либо как профессионалы, либо
как социальные изгои. При оценке их действий в 1917-1918 гг.
приходится исходить из признания того, что в переломные моменты истории
все определяет агрессивное начало, малопривлекательные носители
которого выступают историческим воплощением того возмездия,
которое заслужила старая система.
Важно отметить, что на протяжении 1917 г. вектор агрессивности
резко изменился: в письмах в Петроградский Совет тематика «долой
войну» лишь незначительно превышает революционно-оборонческие
лозунги. При этом требования того и другого рода абсолютно
преобладают над всеми другими2.
К 1917 г. армия представляла собой гигантскую социальную массу:
только на фронте солдат и офицеров было 9 620 тыс. (еще 2 715 тыс.
составляли лица, работавшие на оборону — от строителей
прифронтовой полосы до работников Красного Креста)3, в запасных частях
тыловых военных округов числилось, по некоторым сведениям, до 1,5 млн
солдат и офицеров4 — цифра, сопоставимая с количеством имеющегося
здесь индустриального пролетариата. Необходимо учитывать фактор
«омоложения» армии. Стоит заметить, что в феврале 1917 г. в
гарнизоны внутренних военных округов стали поступать новобранцы 1898
года рождения, которым «по закону» полагалось быть призванными толь-

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
221
ко в октябре этого года5. Вслед за тем в армию хлынули и уголовники
из тюрем, которых амнистировали в связи с заявленным им желанием
отправиться на фронт «защищать свободную Россию»6. Состав
армейского пополнения резко ухудшился именно в критические для
страны дни.
Психоментальная «милитаризация» общества оказалась связана и с
другим фактором. Следует учитывать и поток увечных русских
военнопленных, возвращавшихся в Россию до 1917 г., и многомиллионную7,
«здоровую» физически, но травмированную духовно основную их
массу, хлынувшую в Россию в 1918 г. Через армию с революцией оказалась
связана наиболее активная часть населения, что было довольно скоро
использовано большевиками8. К этой человеческой массе
присоединилась часть военнопленных центральных держав. По некоторым
данным, они стали заметны на улицах городов сразу после Февраля; более
того, описан случай, когда немец или австриец командовал
восставшими солдатами9. Часть представителей военнопленных
самоопределилась в апреле 1918 г. На своем съезде «интернационалистов», подобно
большевикам и под их непосредственном воздействием, они объявили
войну собственным «империалистическим» правительствам10. И новая
власть, и жертвы войны, пусть с различными целями, но остро
нуждались друг в друге.
То, что Октябрьская революция формами своего утверждения
обязана войне, понимали многие, хотя мало кто из исследователей
отваживался погрузиться в психологические глубины этого процесса. Один из
наиболее проницательных советологов, М. Малиа, предлагал при
выявлении истоков «советской трагедии» сконцентрироваться на
породившем ленинизм «беспрецедентном мировом кризисе 1914-1918 гг.»,
но полагал, что приоритет надо отдать идеологии и политике, а не
социальным и экономическим отношениям11. В свое время М. С. Френ-
кин доказывал, что в 1917 г. наиболее революционной частью общества
были солдаты; он же в эмиграции не смог подняться выше проведения
плоских аналогий между Октябрем и латиноамериканским путчизмом,
уверяя, что люди в серых шинелях оказались слепым орудием в
руках большевистских заговорщиков12. Видный американский историк
А. Уайлдман, автор фундаментальной двухтомной работы «Конец
русской императорской армии», несмотря на почтительное отношение к
М. Френкину, заключил, что с лета 1917 г. солдаты думали только о
мире, их пацифизм укладывался в рамки приходской культуры с мощным
антипомещичьим подтекстом13, а потому они доверились
многопартийным Советам14. Но если солдаты не доверялись никому вовсе, лишь
прагматично используя ситуационно привлекательные чужие образцы
поведения? Исходным моментом неверия в любые старые авторитеты
могла стать проблема взаимоотношений с офицерами.
Динамику разложения армии легко проследить на примере любого
тылового гарнизона. В отдаленном от фронта Орле подлинным
кошмаром для местного Совета стали солдаты расквартированного здесь 74-го
пехотного полка. 10 июня 1917 г. они «выразили недоверие» 22
офицерам, которые «нарушают их спокойствие», отобрав у них оружие15. В
ночь с 17 на 18 сентября дело дошло до того, что солдаты, проводившие

222 П. Психология масс и векторы социального насилия
время за игрой в карты, обстреляли патруль, разыскивающий
дезертиров16. К этому времени исполком Орловского Совета уже встал перед
необходимостью «поставить солдатам полка ультиматум», потребовав
от них прекратить «самозваные митинги», отказаться от самосудов и
«организовать товарищеские, дисциплинарные суды». Все было
тщетно: солдаты осуществляли «разжалование» нелюбимых офицеров и
«перевод их на солдатское довольствие», а в конечном счете
потребовали смещения полкового комитета, местного Совета, Временного
правительства и персонально Керенского, «которого они не выбирали»17.
Поскольку в адрес местного Совета последовали угрозы, исполком встал
перед необходимостью «применить к солдатам вооруженную силу»18 и
вывести весь полк «из города, кроме частей, подчинившихся
ультиматуму исполкома»19. Вскоре начались аресты солдат, причем
обнаружилось, что среди них оказываются лица, «отказывающиеся от военной
службы по религиозным соображениям»20.
В Нижнем Новгороде в начале июля события зашли еще дальше:
возбужденные известием об отправке на фронт солдаты 64-го полка
вступили в вооруженный конфликт с юнкерами, затем распустили
Совет солдатских депутатов и фактически поставили во главе местной
власти новый временный исполнительный комитет, включавший в
себя по два представителя от эсеров, большевиков и меньшевиков и пять
представителей от Совета рабочих депутатов и профсоюзов. Солдат
пришлось усмирять с помощью военной силы, направленной из
Москвы, были жертвы с той и другой стороны21. Можно рассматривать эти
события как репетицию «захвата власти большевиками» в провинции.
Общую структуру сознания солдатских представлений в 1917 г.
установить нетрудно на основе анализа их писем в Петроградский
Совет. Выясняется, что в солдатской массе полностью преобладали
примитивно-коллективистские (скорее всего, сказывался общинный
стереотип сознания) представления о своем положении в окружающем
мире. Больше всего их занимали проблемы быта, но характерно, что
они тесно и непосредственно увязывались с проблемами войны и мира,
а также правами и обязанностями. Февральскую революцию солдаты
поддержали в силу надежд на улучшение своего положения в армии, а
не в прежнем — общегражданском или сословном качестве — качестве.
Но показательно, что при этом солдатские надежды связывались с
действиями ближайшего начальства — индивидуального (офицеры) и
коллективного (комитеты). При этом особенно было заметно господство
охлократических настроений группового эгоизма22.
Такова наиболее общая картина, которую, впрочем, легко было
представить и без специального контент-анализа массы писем. Какова же
была динамика солдатских настроений? Какие факторы общественно-
политической жизни сказывались на ней? Прежде всего, о проблеме
дисциплины.
В целом после Февраля тип взаимоотношений офицеров и солдат
можно охарактеризовать как переходный. Известно, что истинный
аристократ «не слышит» разговоров лакеев между собой, его
отчужденность от них порождает ощущение незыблемого господства целого
сословия. Русский барин-офицер, ориентируясь на иной стереотип взаи-

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
223
моотношений, пытался вникать в их существо, интеллигент-маргинал с
погонами пробовал по известной народнической привычке учить, а в
определенных обстоятельствах и заискивать перед солдатами. В 1917 г.
офицеры, как правило, демонстрировали все возможные крайности
этого поведения, что их в конечном счете и сгубило. Солдат
«демократизирующейся» армии могла бы образумить кастовая солидарность и
решительность офицеров. Этого они как раз и не увидели. Из
некоторых офицерских писем следует, что если раньше для солдат офицер
был «барином», то теперь они считали, что сами стали «барами» над
ними23. И такой перверсии сознания удивляться не стоит.
Разумеется, были и характерные исключения. Солдатские толпы, как
правило, были однозначно подозрительны и враждебны ко всей массе
офицеров. Но и в ней они были готовы выделить «хороших» и
«дурных», «своих» и «чужих». Между тем большинство офицеров после
Февраля искренне объявили республиканцами и даже социалистами,
предпринимались попытки разработки проектов солдатско-офицерских
примирительных камер24. Иной раз солдаты после Февраля едва ли не
автоматически перестали именовать офицеров «благородиями» и
«превосходительствами» и переходили на общегражданское «гражданин»,
что встречало понимание среди офицеров25. Вовсе не случайны такие
факты, как аресты офицерами в чине подполковника нелюбимых
генералов и выборы офицеров такого же уровня председателями солдатско-
офицерских комитетов и даже губернскими комиссарами Временного
правительства26. Но порой солдаты с полнейшим безразличием готовы
были расстрелять офицера, против которого вроде бы ничего не
имели27. Сведения о том, что в рабочие и солдатские Советы входили на
равных «офицеры, врачи, военные чиновники и солдаты всех частей»28,
также не следует безоговорочно относить к числу восторженных после-
февральских преувеличений, хотя и такая тенденция вполне проявила
себя29. Столкновение противоречивых эмоций после Февраля было
особенно заметно в солдатско-офицерской среде.
Противостояние солдатской массы и офицерства вытекало из
инерции старого отчуждения, назревало через отдельные эксцессы,
«примирения», новые вспышки недоверия. Характерная картина: по
воспоминаниям П. Н. Врангеля, в Царском Селе солдаты, получив «свободу»,
первым делом стали утверждать «равенство» — лезли в вагоны, в
которых им ранее находиться запрещалось, «знакомиться» с медсестрами,
которые ранее негласно могли быть только офицерскими пассиями. Но
показательно и то, что на первое время они еще склонны были терпеть,
когда отдельные офицеры пинками приводили их в чувство30. Позднее,
когда стали ненавистны погоны вообще, судя по воспоминаниям
офицеров, отдельные солдаты, с которыми у них в прошлом сложились
нормальные отношения, даже выручали их в трудную минуту. При этом
они старались делать это незаметно, дабы не быть заподозренными в
«холуйских» замашках или «контрреволюционных» симпатиях. В
некоторые других случаях солдаты даже угодливо помогали генералам,
если обнаруживали, что у них «важное дело»31. Но были и явления
иного порядка. Летом 1917 г. один офицер, георгиевский кавалер, на
вопрос о том, как ведут себя по отношению к нему его солдаты, уверенно

224 П. Психология масс и векторы социального насилия
отвечал: «Хорошо, так как чуть-что — в морду!» Присутствующие при
этом солдаты довольно гоготали. Оказалось, что этот офицер был «из
фельдфебелей» и прекрасно знал, как преодолеть грань между собой и
солдатом. Пока что его солдаты любили32. Но что стало потом, ближе к
октябрьским дням?33
Обычный солдат оказывался одновременно и «человеком толпы»,
которой не смел перечить своему окружению, и «служилым», и
визитером в деревню, где его слушали разинув рот, и просто человеком. Ясно,
что прежние ценностные ориентации резко сместились. Поражает
простой факт: после того как Временное правительство отменило
обязательность причастия для солдат, удельный вес причастившихся упал
до 10 %, а то и ниже34. Некоторые военные священники арестовывались
солдатами за «монархическую» пропаганду35. Но чаще солдаты
требовали от священников изменения привычных текстов молитв: Господа
запрещали называть «царем небесным», дабы не «осквернять» имя его,
к молитвам за мир добавлялось пресловутое «без аннексий и
контрибуций», а в число страждущих добавлялись... дезертиры36. В начале мая в
Усть-Сысольском уезде Вологодской губернии солдаты потребовали у
местного священника, чтобы он проводил таинство бракосочетания
«по-революционному» — без возложения венцов на брачующихся37.
Отказывались нарушить каноны священники редко, что еще больше
распаляло солдат. Иные из них, чаще дезертиры, сами превращались в
своего рода странствующих проповедников, смущающих народ
призывами об «отозвании населения с фронта» и к дележу земли и запасов
продовольствия38. В середине мая в селе Александровском
Акмолинской области двое солдат-отпускников, вооружившись камнями, зашли
в храм во время богослужения и начали ругать молящихся, избивая их.
При этом они кричали: «...Теперь нет никаких богов, не нужны нам и
попы... Если вы от этого не откажетесь — то и вы тоже германцы»39.
К сентябрю, по свидетельству одного из военных священников, нечто
подобное наблюдалось уже и на фронте: «недоверие "к попам"
переходит не только во враждебное отношение лично к нам как священникам
но и к богослужению, и к молящимся солдатам, которые готовы "и
ныне слушать поповские басни"»40. 19 октября в соборной церкви Свято-
Троицкого монастыря Белгорода во время всенощной человек в
солдатской форме стал срывать «покровы и воздухи» с головы и лика
святого Иосафа41.
Разумеется, о солдатском «атеизме» или стихийном
«обновленчестве» говорить не приходится — налицо было либо богохульство, либо
стремление утвердить «свою» мораль, либо просто желание
помолиться «кабы знать» за кого42. Обращает на себя внимание и то, что солдаты
весьма активно предлагали отобрать у монастырей в пользу
государства все ценности43 — это похоже на рецидив «нестяжательской ереси»
с характерной этатистской окраской. Но со временем, по-видимому,
возобладали чисто погромные акции44.
Из этого видно, что привычного (политического) ряда источников
для осмысления происхождения и особенностей солдатского насилия в
России недостаточно. Характерно, что в 1917-1918 гг. поведение
солдат чаще воспринималось как акты неспровоцированного насилия. Это

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
225
можно оценить как косвенное признание неспособности образованных
людей того времени понять психологию «безмолвствующего» народа.
Исследователю тем не менее рано или поздно придется проследить
истоки, внутреннюю динамику и исторически протяженные последствия
солдатского насилия как наиболее выраженного проявления
социальной патологии целой эпохи.
В послефевральские дни солдаты поначалу просто расслабились и
попытались по-своему вникнуть в происходящее. Иногда они готовы
были не только поддержать идею продолжения войны, очевидно,
искренне полагая, что теперь она обрела некий «очистительный» смысл,
но и устраивали пышные проводы маршевых рот на фронт, качая при
этом своих командиров45. В последнюю декаду марта в
Екатерининском зале Таврического дворца воины добродушно посмеивались над
«немолодой, некрасивой» женщиной (похоже, из образованных),
которая исступленно вопила: «Земля и Воля!» — этот эсеровский лозунг
стал расхожим в интеллигентских кругах. Но по-настоящему
вдохновил солдат молодой полковник с перевязанной рукой, который
произнес перед ними примерно следующее: «Вот видите эту сестрицу?
Разве наша матушка Россия не такая же сестра милосердия, которая
принесет всему миру ласку "исцеления". Но чтобы она могла это
сделать, мы должны победить немцев». Полковника с восторгом вынесли
на руках. А в февральские дни его же заподозрили было в
«пулеметной истории». И тогда он нашелся, заявив, что если пулеметы у него в
квартире будут найдены, то он пойдет под расстрел, если нет — то
застрелит того подозрительного штатского субъекта, который привел
солдат с обыском46. Не стоит думать, что этому анонимному
полковнику навечно была гарантирована слава «отца солдат». Его могла
ждать печальная участь — просто потому, что он однажды оказался
«на виду».
* * *
Все знают формулу «революция пожирает своих детей», но мало кто
берется проследить, с чего это начинается. Анализ психологии
палачества — и снизу, и сверху — никого не привлекает. Между тем стоило бы
отбросить предубеждение, что в подобном «патологоанатомическом»
подходе к революции есть нечто безнравственное.
Обратимся к фактам. Обнаружится, что виктимность потерпевших
связана с несколькими моментами: убежденностью бунтовщиков, что
именно они концентрируют в себе пороки старого режима; «потерей
лица» бывшими сильными мира сего перед потенциальными палачами;
«неуместным» обликом, т. е. провоцирующим выпадением случайных
особей из психической ауры толпы; наконец, ниспровержением
революционных квазигероев за отступничество. В этот ряд укладываются и
те, кого прикончили с садистской неторопливостью, и те, кому суждено
было попасть под горячую руку. Толкнуть на кровавое
жертвоприношение могла и минутная слабость людей, невольно оказавшихся в фокусе
внимания разъяренного охлоса. 4 марта солдатский патруль
расстрелял в Гжатске прапорщика, вздумавшего выстрелами на улице
отстаивать свое офицерское достоинство47. Толпа особо остро реагирует на

226 П. Психология масс и векторы социального насилия
враждебных «чужаков». Вовсе не случайно в Феврале развернулась
настоящая охота на «предателей-немцев» из числа офицеров и генералов.
В Петрограде барону К. Г. Маннергейму пришлось три дня менять
квартиры, чтобы избежать расправы. В эти дни стал жертвой солдатской
толпы престарелый граф Штакельберг* и многие другие офицеры с
«немецкими» фамилиями. В Луге в ходе разгрома винного склада и
грандиозной попойки были убиты командир Кавалергардского полка
граф Менгден и лейб-гусар граф Клейнмихель48.
В связи с этим становятся объяснимыми и трупы жандармов со
вспоротыми животами на февральском снегу в Петрограде49, и жуткая
расправа солдат над тверским губернатором Н. Г. фон Бюнтингом —
человеком с «немецкой» фамилией, которую не в силах оказались
предотвратить даже революционные вожди50. Губернатора давно
невзлюбили городские низы и интеллигенция51, а между тем на редкость
разболтанные солдаты местного гарнизона52 были настроены крайне
агрессивно53. Несколько ранее в Твери солдатами был ранен командир
196-го запасного пехотного полка генерал Рутковский, а 16 марта убит
генерал Чеховский54. Нечто подобное происходило повсеместно.
Ненависть к былому унижению породила и азарт дикой охоты на
офицеров (флотских по преимуществу) в Кронштадте и Гельсингфорсе55, и
самосуды в Луге и Ельце56, и многие другие жестокости революции,
постепенно докатившиеся до самого «благополучного» фронта —
Кавказского57. Нет ничего страшнее озлобления социальных изгоев.
Часто «иррациональный» кровавый акт имел простейшие
побудительные причины. Повсеместно солдаты расправлялись с
«изменниками» — генералами и офицерами с «немецкими» фамилиями58, особенно
теми, кто был «не по-русски» педантичен и придирчив. Для
«ритуальной» расправы нужен «подходящий» объект, дабы и
аккумулированный садизм можно было выдать за акт справедливого возмездия. Не
случайно некоторые генералы публично пытались доказывать свое
православное и не «немецкое» происхождение.
Впрочем, значительное число самосудов имеет более простое
объяснение. Жуткие расправы над офицерами в Гельсингфорсе некоторые
авторы связывали с подавленным настроением матросов в связи с
недостатком информации59, а убийство адмирала Непенина можно
объяснить тем, что он промедлил с сообщением о революции и даже, по
некоторым данным, пытался снарядить отряд кораблей на помощь
избиваемым кронштадтским офицерам60. Сравнение этой ситуации с со-
* Генерал-лейтенант граф Г. Э. Штакельберг, 64 лет, был инспектором
военных лечебных заведений Петрограда. Согласно некоторым донесениям о
событиях 28 февраля, восставшие полагали, что «надо убрать как можно
скорее немца барона Штакельберга», который «собирает правительственную
дружину и будет ожидать из Царского Села подхода войск». Здесь же сообщался
адрес его квартиры (ГА РФ. Ф. 3348. Оп. 1. Д. 132. Л. 18). По другим данным,
Штакельберг был убит «по ошибке» — вместо ген. Кноринга — людьми,
проникшими в его квартиру. Сообщали также, что его труп лежал на льду.
Согласно медицинскому заключению, на теле зафиксированы огнестрельные раны
грудной клетки, живота и головы (ГА РФ. Ф. 6992. Оп. 1. Д. 4. Л. 24).

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
227
бытиями на Черноморском флоте и на третьей балтийской базе — в
Ревеле61 позволяет установить: матросы, как некогда крестьяне, остро
реагировали на сокрытие исходящей от высшей власти «правды» и
конкретные «обиды». Остальные расправы попадают в разряд
массового исступления или уголовного куража. Но как объяснить такую
картину: «К вечеру (1 марта в Кронштадте) во внутреннем дворе госпиталя
высилась громадная куча обезображенных людских тел с офицерскими
погонами. Шел снежок и тихо засыпал этот трофей революции, а
женщины лезли через заборы, стояли у всех щелей, любопытствовали,
смеялись и оскверняли самое важное в жизни каждого человека — смерть»62.
Ужасают не масштабы насилия, а то, что оно вызывало удовлетворение
у женщин. Это и есть важнейший показатель психопатологического
накала революции. За солдатским террором стояло нечто большее,
нежели минутное озлобление.
В свете этого заслуживает внимания само изменение внешнего
облика солдатской массы после Февраля, отмечавшееся всеми
наблюдателями. «Все они сняли с себя не только погоны, — писал человек,
наблюдавший за ними в Екатеринбурге. — Почему-то, нося шинели в
рукава, солдаты отстегивали на спине хлястик...»63 Трудно сказать,
насколько широкое распространение по всей России получила
отмеченная «модная» деталь. Но зато все очевидцы в один голос пишут о
том, что повсеместно солдаты лузгали семечки, в полном смысле
усыпая шелухой мостовые — по тротуарам они ходить перестали.
Подобные детали были отражением куда более существенного
процесса: грань между исправно несущим службу защитником Отечества и
солдатом, нарушившим старую присягу, размылась; более того, иные ее
нарушители приобрели статус революционеров-героев. Все
представления о былых «нормах» как бы перевернулись. Неудивительно, что
отношение к дезертирству в солдатской массе, да и у обывателей
стало совсем иным: теперь это было часть «законного» протеста против
прежних притеснений. Отсюда новое увеличение числа дезертиров.
Так, на Северном фронте, где из частей до Февральской революции
выбыло около 50 тыс. солдат, через два месяца к ним присоединилось еще
25 тыс.64 Иные мирные жители уже в апреле ужасались тому, что
устремившиеся на «побывку» солдаты на железных дорогах высаживают
пассажиров, переполненные вагоны проседают, их крыши ломаются65.
Надо думать, что большинство солдат теперь не сознавали всей
тяжести своих проступков. В начале июня 1917 г. встал вопрос о выделении
специальных вооруженных отрядов для охраны порядка на станциях и
поездах Юго-Восточных железных дорог, причем этим пришлось
заниматься местным Советам66.
Тем не менее от дезертиров и самовольщиков избавиться не
удавалось. Свого рода обобщенный образ дезертира дал И. А. Бунин:
«...Молодой малый с гармонией, солдат, гнусная тварь, дезертир, ошалевший,
уставший от шатанья и пьянства» — наглым тоном требует закурить67.
Зачастую дезертиры выступали в роли провокаторов массового
насилия. 14 августа в Бобруйске Минской губернии один из взятых на учет
дезертиров передумал возвращаться в полк, мотивируя это тем, что у
него умерла жена. Когда воинский начальник собрался его арестовать,

228 П. Психология масс и векторы социального насилия
дезертир обратился к солдатам-«венерикам»*, гуляющим по бульвару.
В итоге 3-тысячная толпа едва не линчевала воинского начальника68.
18 августа в Москве на Триумфальной площади толпа едва не устроила
самосуд над офицером Степановым, требовавшим задержать пьяного
буйствующего солдата69. В конце августа на одной из пограничных с
Финляндией станций толпа солдат чуть не растерзала высылаемых из
России фрейлину Вырубову, доктора Бадмаева, литератора Глинку-
Янчевского и других «царских приспешников»70.
В принципе от матросов и солдат теперь можно было ожидать чего
угодно: логика и язык их и образованной массы расходились, хотя низы
некоторое время готовы были выслушивать «людей ученых» в поисках
доводов, подтверждающих «правду». В начале апреля солдаты в
столичных госпиталях тянулись даже к ораторам-оборонцам, «сочувственно
кивали головами, но — думали свое». «И я чувствовал, — делился
своими впечатлениями известный журналист В. Амфитеатров-Кадашев, —
что 1) не знаю языка, на коем следует с ними говорить; 2) что они —
люди иной породы, не из моей России; 3) меня очень не любят». Для
этих солдат их же вылечившие доктора оказывались плохи тем, что
«слишком много солдат признали годными», а потому их самих следует
отправить на фронт71. Получается, что настоящее доброе дело
связывалось ими не с практическим залечиванием людских недугов, а таким
врачеванием системы, в результате которого им не довелось бы страдать
в будущем.
После июльских событий верные правительству солдаты произвели
обыск у Кропоткина. Когда им сказали, кто он, ответили: «А нам
плевать!», но когда позвонили комиссару, «поджали хвосты»72. Вероятно, в
их агрессивном поведении все же оставалось предостаточно чисто
холуйской опасливости.
На фоне распространившейся «презумпции виновности» многие
казались заведомо обреченными. Летом 1917 г. в Петрограде судили
бывшего военного министра В. А. Сухомлинова. Он был арестован 1 марта,
причем среди встретивших его в Таврическом дворце солдат
наблюдалось «сильное возбуждение», вылившееся тогда, правда, всего лишь в
требование снять погоны73. Через несколько месяцев солдаты,
охранявшие процесс, человеческой личности в Сухомлинове уже не замечали.
Они искреннее недоумевали, зачем нужна процессуальная канитель,
Солдат, заболевших венерическими заболеваниями, принято было
лечить стационарно. Они составляли серьезную проблему. 28 июня на заседании
Малого Совета солдатской секции Петроградского Совета в докладе
медицинской комиссии было отмечено, что число заболевших сифилисом за годы
войны составило 1,4 млн человек, болезнь «грозит вырождением целой
нации». В мае созывался съезд земских врачей для борьбы с этой болезнью,
затем был созван съезд врачей-венерологов, были закуплены лекарства в
Японии, Англии, Америке, Дании, создано несколько специальных госпиталей
в Петрограде (Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917
году. Протоколы, стенограммы и отчеты, резолюции и постановления общих
собраний, собраний секций, заседаний Исполнительного комитета, Бюро
Исполнительного комитета и фракций. Т. 3. 6 мая—2 июля 1917 года. М., 2002.
С. 369-370).

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
229
когда проще и «справедливее» прикончить престарелого обвиняемого
штыками, и даже пытались угрожать: не удовлетворяющий их
приговор готов был обернуться расправой над судьями74. Любопытно, что
слухи о том, что Сухомлинов может не понести «должного» наказания,
скоро достигли действующей армии, породив новые требования его
казни — заодно с только что «провинившимся» Корниловым. «Им суд:
отрубил голову — и нехай их черви едят, хватит такой сволочи!», —
заявляли солдаты75. Возникает вопрос: как реагировали солдаты на то,
что 13 сентября суд приговорил Сухомлинова «только» к пожизненной
каторге76, а 1 мая 1918 г. большевики амнистировали его? Как
подкрепление уверенности в том, что правосудие надо творить самим?
Суд и расправа издавна воспринимались на Руси как
одномоментный акт восстановления «божеской» справедливости неподсудной
народной силой. Теперь это находило свое практическое расстрельное
воплощение. Ужас, однако, не в этом. Жестокость переставали замечать.
«Защитники Отечества», расползшиеся по телу России, к середине
лета часто представлялись народолюбивым интеллигентам
беспомощными и жалкими. «Кто в сапогах, кто в башмаках, кто в туфлях, кто в
лаптях, а кто и босиком... нечесаные и небритые, они походят на орду
каких-то заблудившихся дикарей, не могущих сообразить, кто они и
что им нужно», — такими виделись отпускники и дезертиры,
заполонившие Россию, иным сердобольным литераторам77. В глубокой
провинции (но только там, где не было солдат) события в столицах и
крупных городах воспринимались с ленивым отстраненным зубоскальством.
К лету солдатская пьянь и большевизм слились в некий неразделимый
развеселый образ. По городу Юрьевец Костромской губернии гуляла
псевдолистовка « Всероссийской партии алкоголиков-большевиков
"ленинцев"» с девизом «Алкоголики всех стран, соединяйтесь!»78
Московскую большевистскую газету «Социал-демократ» обыватели
именовали «Специал-денатурат»79. Можно предположить, что большевизм
ассоциировался с особой формой юродства — кого-то это
провоцировало на экстраординарные действия, кого-то оставляло безразличным.
Мещанская масса равнодушно дистанцировалась от происходящего.
Но нельзя забывать, что юродство в архаичной социальной среде
обычно воспринимается как замаскированная форма святости. Тот момент,
когда от ощущения тупиковости социального бытия большевистское
похабство предстанет в сакральном ореоле, был еще впереди.
Редкие политики открыто признавались в своем бессилии. Ю. О.
Мартов, к примеру, писал в конце ноября: «Страна разорена (цены
безумные, значение рубля равно 25-30 коп., не более). Город (Петроград. —
В. Б.) запущен до страшного, обыватели всего страшатся —
гражданской войны, голода, бродящих солдат и т. д. Если не удастся привести
очень скоро к миру, неизбежна катастрофа»80. Налицо констатация того
факта, что судьба России всецело зависела от долготерпения солдат.
Увы, такие прогнозы обычно делались в частной переписке, публично
в этом словно боялись признаться. А между тем события не заставили
себя ждать: от погрома во имя «демократии» до погрома демократии
оставался один шаг. В конце июля в Егорьевске Рязанской губернии в
ходе выборов в городскую думу солдаты избили представителей «уме-

230 П. Психология масс и векторы социального насилия
ренной партии», убили городского голову и одного из гласных81. Но
лишь в ноябре газеты завопили голосом очнувшегося обывателя: «Нас
будут резать, если армия пойдет по пути, указанному Лениным»82.
Впрочем, солдаты в борьбе за «свои права» обычно обходились без
ссылок на авторитет последнего. На ст. Екатеринослав они убили
прикладами проводника, попытавшего запретить им войти в вагон
международного класса, после чего повыкидывали оттуда всех пассажиров83.
Нетрудно заметить, что в отношении к солдатам превалирует
характерное для российского общества отношение к народным низам:
прежде всего они — непременно во множественном числе — жертва
«объективных» обстоятельств; затем — «темные» существа, соблазненные
невесть откуда взявшимися злоумышленниками, наконец, звери,
утратившие человеческий облик. Вопрос о воздействии на солдат смуты в
собственных верхах, на которую те реагировали как раз острее всего,
как правило, даже не ставится. Но абсурд ситуации заключался именно
в том, что многие офицеры, даже сознавая, чем они рискуют, словно
намеренно провоцировали смертельную угрозу. Так, в послеоктябрьские
дни в Ставке некоторые молодые офицеры словно намеренно
испытывали терпение солдат: «одетые с отвратительным фатовством, со стэка-
ми в руках, эти последние представители "золотой петербургской
молодежи" одним своим видом вызывали негодование...»84 Возможно,
дело было совсем в другом — в истеричном стремлении «сохранить лицо»
перед призраком нелепой смерти. Понятно, что солдатам было не до
понимания подобных психологических тонкостей своих
потенциальных жертв.
Озлобление солдатской массы в прямой самосуд выливалось далеко
не сразу. Несомненен феномен послефевральского «отрезвления»: по
фотографиям тех лет, а равно и мемуарам можно установить, что
весенние военные парады в провинции проходили дисциплинированно,
от прежних их отличала разве что неуставная «красная» бутафория.
Солдаты не сразу созрели для охлократии. Подобно тому как
первотолчком к буйству общинной революции стал не Декрет о земле, а
некоторые заявления министра земледелия В. М. Чернова, решающую
роль в разложении армии сыграли не знаменитый приказ № 1 или
лозунг «мир без аннексий и контрибуций», доведенный до логического
конца Декретом о мире, а вольная или невольная дискредитация
офицерского корпуса, начатия военными министрами А. И. Гучковым и
А. Ф. Керенским. Вопрос о податливости солдат на любое внушение
извне стоит особо.
Существует целый ряд взаимоисключающих, на первый взгляд,
свидетельств о реакции солдат на антивоенную — социалистическую и
германскую — пропаганду. Обилие агитаторов в казармах — либо
матросов, либо лиц с «еврейской» внешностью — в дни Февраля отмечают
все мемуаристы (в последнем случае, скорее всего, сказывалась
аберрация исторического зрения). Влияние агитаторов в те дни не могло не
быть велико, если учесть, что они призывали не стрелять — не делать
того, чего солдаты сами не хотели. Понятно и то, что солдаты легко
склонялись к призывам о переизбрании ненавистных офицеров.
Другое дело, когда речь заходила о собственно революционных лозунгах.

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
231
Если солдаты были довольны командирами, то сдвинуть их сознание
какими бы то ни было идеологическими посулами было трудно85.
Характерный пример: 230 представителей запасных батальонов в
Петрограде сперва 210 голосами высказались за монархию, а через две
недели, после работы агитаторов, — 217 за республику, 8 — за монархию86.
Влияние социалистов? Смена убеждений? Отнюдь нет. За
увлеченностью лозунгами «свобода», «демократия», «республика» стояла
привычная мечта о справедливости, гарантируемой «добрым царем»87. Недаром
идея «революции с хорошим царем» стала столь широко
распространенной в низах, причем подобные мечты вовсе не означали
принципиального отказа от привычных форм насилия. Совершенно не случайно среди
писем в Петроградский Совет в начале марта попадались неожиданно
«благостные», с нижайшими просьбами впредь розгами наказывать
только тех, «которые явно наносят вред нашей родине»88.
Г. Л. Соболев, автор едва ли не единственной отечественной книги о
движении солдат, выделяющейся на тусклом фоне убогих поделок
1970-80-х гг., приводил и более разительные примеры странностей
поведения «человека с ружьем». Те же люди, которые рвались из казарм,
чтобы засвидетельствовать преданность отнюдь не авторитетной в
прошлом Государственной думе, через две недели колебались, стоит
ли присягать Временному правительству89, а в Петроградский Совет
ухитрились избрать несколько десятков офицеров90. В первом случае
солдаты, изменившие присяге, готовы были подчиниться любой
«простившей» их власти; во втором — они, недоумевая от двоевластия,
пассивно настаивали на создании более понятной им общественно-
государственной иерархии. Никакой революционной убежденности
здесь не прослеживается; налицо желание побыстрее вернуться к
старым, но по-человечески сглаженным формам власти-подчинения.
Возможно, этот момент интуитивно использовался Временным
комитетом Государственной думы и Петроградским Советом,
организовавшими для солдат питательные пункты и призвавшими граждан помочь
им в этом — последнее было встречено с энтузиазмом91.
Казалось бы, основной массив источников личного происхождения,
способных пролить свет на психологию солдатской массы, должны
составить воспоминания офицеров (солдатские мемуары,
сохранившиеся в архивах, основательно искажены последующими идеологическими
наслоениями; к тому же простолюдины более подвержены незримому
влиянию всевозможных табу: в частности, на бумагу они остерегались
выплескивать бытовую грязь). Но пласт документов такого рода,
осевших в архивах, впечатляет совсем в другом отношении. Оказывается,
что офицеры-кадровики в большинстве были узкими
профессионалами до такой степени, что и воспоминания писали на манер «отчетов до
начальства»: все, что оказывалось за пределами непосредственных
обязанностей и долга, казалось им либо не заслуживающим внимания,
либо относящимся к сфере действия «враждебных» сил и чужих
происков. Во-вторых, подчиненных они воспринимали преимущественно
как массу (за исключением разве что денщиков), отмечая главным
образом их внешний вид — чаще предпочитая писать о «бравой
выправке», «боевом настроении» безликих «молодцов» и «братцев»; все

232 IL Психология масс и векторы социального насилия
остальное именовалось «разложением». В-третьих, офицеры военного
времени, особенно из числа сочувствующих социалистам и либералам,
выделяли из речей солдат только то, что так или иначе соотносилось с
исповедуемыми ими доктринами или теориями; иной раз та или иная
случайная фраза поднималась ими на уровень неоправданного
обобщения. Наконец, все мемуаристы видели в солдатах массу
преимущественно молчаливую, за которую обычно говорили лишь люди,
приближенные к начальству или смутьяны. Поразительно, но
многочисленные отчеты армейских священников оказываются также далеки о
реальных нужд нижних чинов и содержат по преимуществу перечень
их «безбожных» проступков92.
Строго говоря, весь массив источников, вроде бы обязанный
характеризовать поведение и «душу» солдат — будь то официальные бумаги
или сугубо личные впечатления, — на деле отражает принципиальное
явление совсем другого порядка: чудовищную отчужденность
офицеров (в широком смысле образованных людей вообще) от так
называемого народа. Увы, данные источники лишний раз подтверждают
устоявшуюся «истину»: народ либо безмолвствует, либо говорит языком
бунта. Ясно, что в этом вина не народа, а результат сословной
ограниченности его пастырей, подспудно настроенных «учить» «неразумных»
палкой.
Но даже в офицерских воспоминаниях можно при желании и
некоторых усилиях уловить нечто, относящееся к течению революции на
низовом уровне. Особенно впечатляют признания в том, что
революционная масса «живет своими законами и ощущениями, которые не
укладываются ни в одну идеологию, ни в одну организацию, которые вооб-
ще против всякой идеологии и организации» .
Воспоминания офицеров, будучи полны подозрений в адрес
«немецких агентов и их пособников», тем не менее в общем скептически
оценивают результаты работы пришлых агитаторов94, постоянно
указывают на первоначально позитивную роль солдатских комитетов в
поддержании дисциплины и оказываются почти единодушны, называя в числе
ας «j
причин разложения армии визиты министров , воздействие «дурного»
пополнения и особенно безделье, в которое медленно погружалась
солдатская масса96. Не случайно на фронте сначала разлагалась пехота
(меньше — гвардия), затем технические войска (возможно, из-за
обилия в них вчерашних рабочих — людей более независимого поведения),
артиллерия, кавалерия, наконец, казачьи части; при этом в некоторых
воспоминаниях особо подчеркивается, что «эксцессы», как правило,
совершались сплоченными кучками уголовных элементов при
выжидательной пассивности основной массы солдат97 — последнее
подтверждается тем, что солдаты в случаях, когда властям удавалось силой
восстановить порядок, с готовностью выдавали зачинщиков. Во всем, что
касалось службы, быта и будущего, солдаты оставались прагматиками,
не случайно в определенных ситуациях оставлявшими свободу рук
экстремистам. Но как быть со свидетельствами о том, что в располагающей
обстановке те же угрожающего вида солдаты неожиданно
обнаруживали благожелательность и даже услужливость по отношению к
«неопасным» представителям ненавидимой «буржуазии» и генералам?98

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
233
Один из последних оставшихся в живых офицеров — участников
Гражданской войны описывает ситуацию на Румынском фронте таким
образом: «Мы не имели особых проблем (с дисциплиной. — В. Б.) до
той поры, пока Керенский не послал всех этих проклятых студентов
разъяснять их "права". Первых двух-трех, пришедших в нашу часть, мы
повесили или расстреляли»99. Сомнительно, чтобы по отношению к
революционным агитаторам были тогда действительно применены
подобные репрессии — скорее, в памяти автора произошло наложение
событий Гражданской войны на более раннее время. В любом случае
разложение армии вовсе не шло по схеме плавной политизации и роста
социалистической и большевистской «сознательности».
* * *
Февраль вовсе не стал главным ускорителем разложения армии,
хотя в тыловых гарнизонах бытовая распущенность, пьяные погромы,
вызывающее поведение по отношению к офицерам и демонстративное
«непотребство» проявили себя на следующий день после его победы100.
Это были скорее эпизодические случаи буйства — отнюдь не со
стороны фронтовиков. Вовсе не взрывы петард революционного карнавала
характеризовали течение глубинных процессов в армии. Солдаты, даже
те, которые позволили себе на радостях «гульнуть», все же надеялись
перестроить ее снизу доверху, восстановив тем самым «человеческую»
справедливость. Кое-где и объединенные комитеты избирались для
того, чтобы «улаживать трения между офицерами и солдатами»101.
Исследователи «солдатской революции» обычно начинают ее
анализ именно с солдатских комитетов, точнее, с устремлений
возглавивших их политиков-интеллигентов, а не с психологии массы бывших
крестьян, оказавшихся в непривычной среде и потому непроизвольно
стремящихся перестроить ее на привычных основаниях «общинной
демократии». Выясняется также, что и структура солдатских комитетов,
и схема взаимоотношений солдат и офицеров полностью
воспроизводит то, что, скажем, имело место в ходе Астраханского восстания 1705-
1706 гг.102 От историков часто ускользает и тот простой факт, что в иных
уездных и заштатных городах гарнизоны оказались столь
многочисленны, что солдаты по существу осуществили их психосоциальную де-
урбанизацию, причем процесс этот наиболее активно развернулся как
раз после Февраля. В тех малых городах, где силы «буржуазии» и
«интеллигенции» были ничтожны, именно солдаты сыграли главную
«организующую» революционную роль.
Показательна в этом отношении ситуация в Ржеве — уездном
городе Тверской губернии, чье имя прогремело в начале октября на всю
Россию. Город считался торгово-промышленным. Здесь имелась своя
организация торгово-промышленного союза, возглавляемого
кадетами, существовал союз земельных собственников. В свою очередь,
организация местного Совета началась с появления гарнизонного
исполнительного комитета (гарнизон из 4-х запасных полков составлял около
40 тыс. человек103), который лишь в мае преобразовался в Совет
солдатских депутатов (130 членов). Примерно в это же время появились
рабочий (80 человек) и крестьянский (80 представителей) Советы, которые

234 П. Психология масс и векторы социального насилия
почти сразу слились с солдатским в единую организацию. Но, по
отзывам побывавшего там в первой половине сентября инструктора, самой
«деятельной» была именно солдатская секция Совета, рабочая и
особенно крестьянская секции были слабы во всех отношениях. Силы
эсеров и меньшевиков в городе и уезде были недостаточны, именно по этой
причине, по мнению информатора, через гарнизон в город стали
проникать большевистские настроения104. Тогдашние политики вряд ли
могли заметить, что с помощью солдат в города привносились и
гипертрофировались черты отношений власти-подчинения, характерные для
сельской местности, а вовсе не городской среды. С другой стороны,
можно предположить, что отношение массы «пролетарского»
населения к «буржуазии» определяла та модель взаимоотношений, которая
сложилась в результате взаимоотчужденного общения солдат с
офицерами, а она, в свою очередь, тяготела к ситуации бунта.
В том, что отношения между солдатами и офицерами наладить не
удалось, в свою очередь, виновата была сама власть, доктринерствую-
щие представители которой были поглощены другим. Свидетельства о
том, что солдаты не понимали, почему пылкие речи и доверительные
беседы заезжих политиков не подкрепляются выдачей им новых сапог
и хороших харчей105, дают для постижения природы их
«иррациональной» ненависти к новым правителям больше, чем любые
социологические теории. Впрочем, судя по некоторым свидетельствам, солдаты-
старослужащие обнаруживали меньшую податливость на антивоенную
пропаганду, словно досадуя, что их длительное пребывание в окопах
может оказаться делом ненужным106.
Составить объективную сводку настроений солдат-фронтовиков
после Февраля достаточно сложно, несмотря на значительный, на первый
взгляд, объем «эпистолярной» информации. Ясно, что писала в
Петроградский Совет далеко не самая темная и доверчивая часть солдат.
Если проанализировать массу писем, полученных до так называемого
апрельского кризиса, то получается следующая — разумеется,
достаточно приблизительная — картина.
Первоначальная ситуация выглядит почти идиллической: солдаты
готовы были примириться с «хорошими» офицерами, дезертиры
намеревались вернуться в окопы107. Первые признаки недовольства
оказались связаны с тем, что некоторые офицеры пытались утаить правду о
перевороте, продолжали рукоприкладствовать, покрывали своих
товарищей — «мародеров и реакционеров»108. Особенно раздражали
офицеры «из немцев», настаивавшие на отдании им чести; их предлагалось
убрать вон109. Со временем вызывали неприязнь и немногие офицеры
из евреев110. Нет ничего опаснее для правовой государственности, чем
массовый порыв к «первобытной справедливости». Солдаты ожидали,
что теперь в окопы отправятся жандармы, полицейские, стражники,
нестроевики, а им увеличат довольствие, обновят обмундирование, дадут
отдохнуть и съездить домой засеять поля111. Но главное, солдаты никак
не могли взять в толк, зачем при новой власти продолжать войну.
«Нам говорят: отдайте вашу жизнь, но мы не знаем, за что мы жертвуем
своей молодой жизнью, — говорил солдатский депутат на 1-м
Всероссийском крестьянском съезде. — Ведь наши союзники нам не сказали,

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
235
как они думают кончить войну. От нас требуют перейти в наступление.
Мы пойдем, но это будет не наступление, а поражение»112. В конце мая
солдаты двух полков, не пожелавшие идти в окопы, едва не
расправились с вздумавшим их уговаривать протопресвитером113. В июне
солдаты 2-й Кавказской гренадерской дивизии избили трех солдат и штабс-
капитана из штурмового батальона, посмевших заговорить о
необходимости наступления114. А 20 июня солдаты некоторых полков прямо
заявляли Керенскому об отказе выступить на позиции115.
Вряд ли вся масса солдат рассчитывала на моментальное
удовлетворение всех их нужд — трудности становления «своей» власти,
очевидно, понимались. Но несомненно, что новые правители не должны были
отнимать надежду. «Не хочется умирать, хочется посмотреть на новую
жизнь», — таков, скорее всего, преобладавший психологический
лейтмотив. Отсюда недовольство теми, кто вставал на пути мечты:
городскими рабочими, занятыми теперь всего 8 часов на производстве и
сидящими в тепле, а больше всего — непонимание поведения
«Львова, Гучкова, Милюкова», которые даже не удосужились «пообещать
землю»116. Понятно, что в такой обстановке предложение комиссара
при Верховном главнокомандующем В. Б. Станкевича о денежном
поощрении солдат и офицеров за пленных и трофеи117 скорее указывало
на торгашеский цинизм власти, нежели стимулировало
самопожертвование. К этому времени «образ врага» в глазах солдат потускнел
благодаря привычке к братанию и мелкому товарообмену с противником.
Выход из ситуации первоначально виделся солдатам по схеме:
разобьем внешнего врага — возьмемся за помещиков118, затем стали
распространяться слухи, что помещики вооружаются, распродают землю на
сторону, земства вводят старые порядки, а солдатские семьи
голодают119. Именно поэтому нота Милюкова была воспринята как личное его
стремление «вместе с Брусиловым завоевать весь земной шар»120. Тут
же последовали требования, чтобы «толстопузые отправились в
окопы»121, иначе солдаты сами начнут переговоры с немцами и
оставят фронт (уже к 15 мая), чтобы расправиться с тыловыми
«предателями»122. Но ни к маю 1917 г., ни позднее солдаты-фронтовики в
своем стремлении к миру не были едины. Особо заметно это стало в
период июньско-июльского выступления. В Вязьме в конце июня
солдаты «разбили склады оружия и патронов и произвели по всему
городу облаву на дезертиров и уклоняющихся от военной службы, сняв с
работ почтово-телеграфный служащих, рабочих железной дороги,
заводов, пекарен... — всего более 2 000 человек». Все это
сопровождалось стрельбой в воздух и самочинными арестами. Но ни
вмешательство карателей, ни увещевания представителей губернского Совета
не понадобились — солдаты неожиданно успокоились123. Напротив, в
Москве на Чистых прудах сразу после июльских событий в
Петрограде можно было наблюдать своеобразное казино под открытым
небом — солдаты самозабвенно предавались карточным играм124.
Налицо показатель характерного для затянувшегося состояния
неопределенности неровного, истероидного поведения, вызванного
растущими страхами и подозрительностью. И дело было не просто в
недостатке информации — люди переставали верить кому бы то ни было, а

236 П. Психология масс и векторы социального насилия
потому боялись сами и нагоняли страх на других. Разумеется,
большевики, и не только они, списывали все это на провокационные действия
«темных сил»125.
Неверие порождало в солдатских массах склонность к циничному
жульничеству. В Орле в июне 1917 г. обыватели постоянно жаловались
на то, что «защитники Отечества» опустошают окрестные бахчи126. Но
это были «мелкие шалости» — самое серьезное начиналось, когда
солдат отправляли на фронт. Иной раз это происходило более чем
своеобразно: представители маршевых рот устраивали своего рода
«кружечные сборы», собирали подарки и деньги для уходящих на войну
«героев» по подписным листам. Ну а затем, отъехав на несколько
станций, «защитники Отечества» дружно дезертировали127. 21 июня через
станицу Великокняжескую проследовал на Кавказский фронт эшелон
с солдатами 231-го запасного полка. На станции был устроен обед, но
насытившиеся воины повели себя более чем своеобразно: начали
срывать пломбы с вагонов, растаскивать сахар и... шпагат (вероятно, просто
тащили все, что попадалось под руку). Один солдат взорвал ручную
гранату. Тут же избили сторожей-персов — одного до смерти.
Возможно, самое примечательное в том, что на следующий день на станции
вновь собралась толпа — на сей раз из местных, возглавляемых какой-
то женщиной, — срывали пломбы, искали несчастных персов и бомбы.
Последнее, вероятно, связано с тем, что еще ранее, до приезда эшелона
20 июня, поиском бомб на квартире начальника станции занимались
сами станичники128. Понятно, что до фронта добиралась далеко не все
воины; оставшиеся сбивались в особые «армии».
Некоторую ясность в понимание закономерностей разложения
солдатских масс дает сравнение поведения во Франции четырех полков
Русского экспедиционного корпуса. Стихийное образование после
Февраля в одном их них «полкового совета» не помешало ему
блестяще показать себя в весенних наступательных действиях. Положение
изменилось, когда солдаты были отведены на отдых и лечение, где
подверглись интенсивной пропагандистской обработке со стороны
эмигрантов-социалистов, поносивших старый режим и «реакционных»
офицеров. 1 мая наиболее отмеченные боевыми наградами солдаты
двух полков первой бригады выкинули красные и черные флаги, не
стали слушать представителей командования и втянулись в безделье,
пьянство, воровство, требуя возвращения в Россию. Но самое
поразительное в том, что солдаты двух других, расквартированных в ином
месте полков, не только не послушались агитаторов-солдат, но даже
приняли в начале сентября участие в вооруженном усмирении своих
соотечественников, завершившемся потерями с той и другой стороны129.
Чем была обусловлена разница в поведении солдат? Тем, что
самыми податливыми на антивоенную пропаганду оказались представители
лучше других отмеченного наградами и понесшего наивысшие потери
(в некоторых батальонах они составляли 80 %)130 полка,
сформированного в Москве «из рабочих, приказчиков, конторщиков», а наиболее
преданными командованию — «обойденные» полки, состоящие из
крестьян-сибиряков?131 Или все решила психологическая установка
«Навоевались!», на которую быстрее настроились более импульсивные

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
237
уроженцы Центральной России? Похоже, что ситуация в армии
определялась вовсе не классово-географическими факторами, не давлением
внешней среды, а внутрипсихологическим состоянием отдельных
подразделений, обусловленным наличием в них случайных маргиналов-
пассионариев, доказывавших, что воевать «за французов» не стоит.
Но можно предположить, что все бывшие крестьяне, посланные
воевать за «чужих» далеко за рубежи своей земли, особенно остро
ощущали себя чуждыми далекой власти, а потому в наибольшей степени
оказывались подвержены чувству иррациональной ненависти132.
По-настоящему солдаты доверялись пропагандистам, лишь
почувствовав себя обманутыми и «преданными» командованием и властью.
В принципе послефевральскую Россию можно представить как
гигантское открытое информационное пространство, которое требовало
адекватного и своевременного наполнения. Поскольку информации
качества и объема, соответствующих задачам эволюционной
трансформации, не поступало, все стали определять сведения иного рода — слухи,
наветы, демагогическая ложь133. Патерналистское информационное
пространство превращалось в свою противоположность — настоящий
кипящий котел всеобщей подозрительности. В апреле в действующей
армии распространился слух, что 20 000 офицеров, не пожелавших
далее сносить оскорбления со стороны солдат, отправились на Западный
фронт в качестве рядовых. Один денщик по этому поводу заявил, что
«без них лучше будет, они изменники, за "старый режим"»134. Такую
ситуацию можно назвать психозом дезинформированности. Попробуем
выделить ее ключевые звенья и психопатические ряды. Здесь, однако,
далеко не все просто.
Для патерналистской системы самым трудным является вопрос о
выборе оптимального сочетания начал опекунства и репрессивности в
каждой конкретной ситуации — что, разумеется, наиболее остро дает о
себе знать в эпоху смуты. Репрессии против петроградского гарнизона
развернулись сразу же после июльских событий; считается, что в
результате чистки «революционных полков» общая численность солдат в
столице сократилась на 100 тыс.135 Но всевозможные расформирования
и переформирования приводили к тому, что информация о «расправах»
просачивалась в глубь солдатской массы на фронте, вызывала
опасения о начавшемся возврате к старому.
На фронте солдаты были дико озлоблены последствиями неудачи
июньско-июльского наступления, тем более что оно казалось им
заведомо обреченным. В ходе последующего отступления (частично бегства
с множеством дезертиров) поднялась волна погромов — не только
помещичьих усадеб, но и мирных обывателей. «Положительно, это были
звери, — писал о солдатских бесчинствах П. П. Скоропадский. —
Грабеж, убийства, насилия и всякие другие безобразия стали
обыкновенным явлением. Не щадили женщин и маленьких детей. И это среди
населения, которое относилось к ним очень сочувственно»136.
У командования уже не находилось сил для усмирения солдат — им
приходилось лишь констатировать, что в иных местах линия фронта
превратилась в «притон игорный шпионов немецких и русских
провокаторов»137. Расстрелы мародеров и дезертиров стали эпизодиче-

238 П. Психология масс и векторы социального насилия
ски практиковаться на Юго-Западном и Румынском фронтах еще в
начале июля138. Но общее возобладание установки на карательные
действия против солдат связано с июньско-июльским наступлением. Ясно,
что армейское командование, не имея в своем распоряжении средств
устрашения малодушных и шкурников, вести активные действия не
могло — к пылким речам правительственных комиссаров к тому
времени солдаты уже привыкли. Но официальный приказ о применении
смертной казни по приговору военно-революционных судов
последовал слишком поздно — 12 июля, когда общая неудача наступления
стала слишком заметной. Солдаты могли теперь воспринять смертную
казнь как месть со стороны генералитета (вовсе не случайно
большевики сделали лозунг отмены смертной казни важным средством
привлечения на свою сторону солдат, не желающих вернуться к старому).
19 июля на Юго-Западном фронте четверо солдат 539-го полка были
расстреляны за братание с немцами; 21 июля в результате настоящего
сражения с убитыми и ранеными был подавлен бунт солдат 693-го
полка на Западном фронте, троим зачинщикам смертный приговор был
приведен в исполнение 1 августа139. Как ответная реакция поднялась
новая волна солдатских расправ над офицерами и генералами: 19 июля
был убит генерал Пургасов, пытавшийся навести порядок во
взбунтовавшихся ротах 299-го полка, 1 августа та же участь постигла
командира 1-го стрелкового полка 7-й армии полковника Быкова и командира
2-го батальона капитана Колобова140. Избиения командиров стали
делом обычным141. Что поразительно, даже в случаях вооруженного
сопротивления, повлекшего за собой жертвы среди карателей,
правительственные комиссары предпочитали воздействовать на бунтовщиков
уговорами142.
О масштабах солдатского бунтарства говорит тот простой факт, что
Л. Г. Корнилов приказал расформировать 59 дивизий143. В общем, эта
мера могла лишь на время сдержать процесс разложения армии, чтобы
затем придать ему обвальный характер.
Судя по всему, солдатские бунты имели повсеместное
распространение; они как бы разделили армию на потенциальных карателей (казаки,
ударники, георгиевские кавалеры, иногда целые артиллерийские
батареи) и не желающих воевать и прислушивающихся к большевикам,
анархистам и прочим «интернационалистам». Последовали массовые
аресты. В Полоцке в тюрьме оказалось 4 тыс. солдат, в Минске —
свыше 2 тыс.; общее число арестованных в это время вряд ли поддается
точному учету: только в 5-й армии к суду и дознанию было привлечено
почти 13 тыс. солдат144. Много?
На деле картина получилась вовсе не столь устрашающей. К примеру,
сразу после того, как артиллерийским огнем были приведены к
повиновению взбунтовавшиеся полки 46-й дивизии, помощник армейского
комиссара принялся по-отечески стыдить и увещевать зачинщиков. И даже
после того, как некоторые из них все же были приговорены судом к
расстрелу, смертная казнь по приказу Керенского была им заменена
каторгой, причем до конца войны они должны были продолжать службу145.
В результате июльских карательных акций был нарушен основной
дисциплинирующий принцип патерналистской системы: отделение

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
239
«зачинщиков» от легковерно соблазненных ими, демонстративное
наказание первых и «отеческое» прощение вторых. Сидельцам слишком
долго приходилось ждать решения своей участи от действующей
неспешно демократической судебной машины; в тюрьмах они получали
возможность обмениваться информацией с арестантами из других
частей и формулировать общее отношение к «неправедной» власти; в
конечном итоге они вольно или невольно отождествляли себя с
арестованными в Петрограде или скрывающимися от суда большевистскими
лидерами. После поражения Корнилова оказавшиеся под арестом
солдаты, естественно, искреннее ощутили себя невинными жертвами
реакции. В Москве сидящие в Бутырской тюрьме арестованные в Двинске
за большевистскую агитацию солдаты Северного и Западного фронтов
обратились в Московский Совет, заявив, что готовы «пополнить
поредевшие ряды своих товарищей и бороться с корниловщиной, как на
фронте, так и в тылу»146. Поскольку Совет не спешил откликнулся на
требование о реабилитации, солдаты объявили голодовку. В результате
специальная комиссия Совета, обследовав условия содержания «двин-
цев», 17 сентября постановила скопом освободить около 700 человек,
задержав лишь 30 человек «каторжных» не более чем на 10 дней «в том
случае, если к этому времени не будут доставлены в Москву их
тюремные дела и приговоры» для пересмотра147. В конце октября — начале
ноября именно двинцы сыграли решающую роль в победе
большевиков в Москве. Привычный баланс между преступлением и наказанием
был безнадежно утрачен. В Минске арестантам сочувствовали
некоторые тюремные надзиратели; здесь режим содержания оказался таков,
что заключенные устраивали митинги, разучивали революционные
песни, а выборные от солдат запросто отлучались на заседания
городского Совета и местного комитета большевиков. Сразу после победы
последних из «узников буржуазии» моментально был сформирован
красногвардейский отряд148.
После поражения Корнилова в основной массе солдат, не
решающихся пока на открытый бунт, вновь усилились дезертирские
устремления, особо затронувшие Румынский, Юго-Западный и Западный
фронты149. А поскольку пронесся слух о предстоящей демобилизации
сорокалетних солдат, то иные солдатские комитеты воспользовались
этим для самовольного отправления «стариков» в запас. Что касается
пополнения, то с ним обстояло дело совсем плохо. Во второй половине
сентября делегация от 112-й пехотной дивизии прибыла в Моршанск,
дабы взглянуть на тех, кто должен был влиться в их ряды на
Румынском фронте. Перед ними предстала поразительная картина: из 11 тыс.
запасников, числящихся по списку, в наличии оказалось всего 2 тыс.
Решено было отправить на фронт хотя бы этих. Но вряд ли они,
отправившись на фронт 14 октября150, могли бы внести хоть какой-то вклад в
его удержание. С Западного фронта Верховному главнокомандующему
еще в конце сентября сообщали, что «большинство запасных полков
дошло до полной дезорганизации и вместо того, чтобы давать
обученное укомплектование, дают необученные и зараженные
большевистскими идеями маршевые роты, которые вредно действуют на полки
фронта и вносят в них развал»151. С другой стороны, солдаты стали ис-

240 П. Психология масс и векторы социального насилия
пользовать любой повод для выражения недовольства: плохое питание,
нехватка сапог, отказ в предоставлении отпусков. Отсюда и тенденция
не только к большевизации солдатских комитетов, но и Советов целых
уездных городов152. Остановить этот процесс можно было только еще
более массовой волной репрессий. На это у власти теперь не
находилось сил.
Ненависть к старому режиму была устойчивым фактором; к новой
демократической власти превалировало амбивалентное отношение,
переросшее из полу доверия в убеждение в «предательстве»153.
Закончилось все это ненавистью к мифическим «министрам-капиталистам»
и персонально к болтливому Керенскому. «Мы заставим вас
(Керенского. — В. Б.) бросить ваш трон»; «Ему (военному министру и
премьеру. — В. Б.) быть не правителем России, а ...свинопасом», — таковы
пожелания солдат в адрес «героя Февраля», сопровождавшиеся с июля
1917 г. вопросами типа «когда Керенскому отрежут язык?»154 Вместе с
тем говорить о том, что солдаты все более сознательно
симпатизировали большевистской партии, нет особых оснований. Конечно,
влияние пропаганды последователей Ленина становилось более заметным.
В принципе большевизм в решающей степени выиграл от того, что
превратился после июльского бунта в сообщество гонимых «неправедной»
властью — этот фактор самозванческого успеха на Руси давно известен.
При этом солдат больше всего стали раздражать вездесущие «буржуи» и
помещики («кровь нашу пьют» и при этом даже «спаивают»), к ним
добавились и земства, и коалиционное правительство, и даже
Демократическое совещание155. Интеллигентским политикам выдавались
следующие характеристики: «Вы мелете языком, как мотает корова хвостом»156.
Понятно, что они оказывались не самыми сочными в расхристанном
ряду военно-революционной лексики. «За что мы отдали все свои
лучшие чувства; все, что было в нас лучшего; нашу молодость? За кого? За
тех, кто на нас же теперь плюет только за то, что мы интеллигенты? —
возмущались интеллигентные люди, оказавшиеся в армии. — Кто
слушает не голос умного, а только погромные речи?»157 Но это было только
начало. От слов солдаты переходили к делу: 20 сентября в Калуге толпа
солдат жестоко избила двух врачей, двух фельдшеров, а заодно и
некоторых членов полкового комитета, включая его председателя,
заподозрив лекарей в отравлении больного солдата158. Это уже поразительно
напоминало о суеверной архаике крестьянского бунтарства.
Разумеется, солдатская масса не была единой в своем антивоенном
порыве. Иные солдаты — чаще из числа отмеченных наградами и
обласканных властью — искренне были готовы воевать до победы. Это были
уже профессионалы, из которых создавались ударные «части смерти»
со своей красно-черной (эти рожденные Февралем траурные цвета на
десятилетия закрепятся в российской истории) символикой и
черепами вместо кокард159. Но среди основной массы воинов их пример не
только не порождал энтузиазма, но и вызывал растущее глухое
раздражение. Ударники платили «шкурникам» тем же, зачастую соглашаясь
на роль карателей. Георгиевские кавалеры, в целом державшиеся
обособлено или сведенные в особые подразделения, судя по некоторым
сведениям, также оказались склонны к разложению: в Ставке их бата-

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
241
льон готов был стать вдохновителем еврейского погрома160.
Переломить ход событий ни они, ни ударники не могли161. Попытки создания
женских батальонов смерти также не вдохновляли солдат. Вид «бабы»
в военной форме (по крайней мере рядового) их злил, ничуть не
пробуждая чувства долга — это относилось как к «революционным», так и
«контрреволюционным» солдатам. И в то же время женщина,
агитирующая против войны и «буржуев», независимо от собственного
облика, становилась притягательной. Пример А. М. Коллонтай, успешно
агитировавшей балтийских матросов, более чем показателен — русская
революция не дала миру образа «свободы на баррикадах», но зато
породила феномен комиссара-феминистки.
* * *
Солдаты не переставали мечтать о «своей» власти. Характерны
предложения, относящиеся к маю 1917 г., о созыве всероссийского
фронтового съезда в Кронштадте (по газетным сообщениям, город-крепость
оставался своеобразной «республикой»), а затем и о передаче всей
власти Советам162. Всякое противодействие на пути к цели вызывало
озлобление. Основным раздражителем были известия из деревни о
нехватке хлеба или предстоящем в самое ближайшее время дележе земли163, а
также слухи о нежелании властей думать об обещанном Петроградским
Советом мире. Они-то и порождали массовые угрозы покинуть фронт
(с июня обычно даже назывался срок, до которого те или иные части
намерены терпеть) с оружием в руках, чтобы переколоть всех, кто
выступает за продолжение войны164. Теперь воевать должны были
другие — даже священникам заявляли: «Бери винтовку и воюй!»165
А. Веселый оставил следующее описание настроений солдатской
массы, вложив его в уста «подвыпившего ефрейторишки»: «Бить их
всех подряд: и большевиков, и меньшевиков, и буржуазию золотобрю-
хую! Солдат страдал, солдат умирал, солдат должен забрать всю власть
до последней копейки и разделить промежду себя поровну!» Правда, в
ответ на такие речи звучали замечания: «Расея без власти сирота». При
этом солдаты не забывали: «Были бы бока, а палка найдется...»166 Увы,
даже вооруженные бесконтрольные массы признавали за властью
естественное право на репрессивность.
Правительственные кризисы, как правило, резко обостряли
обстановку в армии. Так, в связи с июльским кризисом по Юго-Западному
фронту (самому крупному) стали гулять следующие слухи: Временное
правительство арестовано полностью; арестовано только частично;
некоторые его члены убиты толпой167. Ни один из вариантов не
соответствовал действительности, но это не имело никакого значения —
солдаты готовы были заняться «углублением революции». Следовавшая на
фронт из Ачинска рота солдат решила проделать нечто подобное,
остановившись в Екатеринбурге. Их энергия направилась на пляски и
разрушение памятников и прочих атрибутов «старого строя», заодно
уничтожались «барские» портреты — добрались и до Пушкина с Гоголем168.
Идея насильственно-магического выхода из непонятного и пугающего
хаоса становилась среди солдат все более расхожей. При этом одетая в
шинели масса стала выдвигать из своей среды собственных болыыеви-

242 IL Психология масс и векторы социального насилия
ков. «...Я видел большевика — ехавшего с Демократического совещания
солдата, — писал один из патриотичных интеллигентов. — Я никогда не
видел такой физиономии. Это ужасное — "лицо без лица"... Я убежден,
что он сумасшедший, ходящий между нами... Старый партийный
работник... Он — ни минуты не молчит. Он — все говорит...
металлическим, никчемным голосом, с митинговыми интонациями... И как
многие ненормальные люди, он логичен и убедителен... Родина — звук
пустой для него... Этот человек похваляется тем, что солдаты не будут
воевать»169. Увы, именно такие демагоги теперь увлекали.
Жутко озлобило солдат и матросов выступление Корнилова. В
Выборге местный Совет арестовал нескольких офицеров и генералов,
включая командира 42-го армейского корпуса В. А. Орановского по
стандартному обвинению — за якобы имевшую место утайку
телеграммы о произошедших событиях. Согласно воспоминаниям очевидца,
толпа солдат, среди которых преобладали крепостные саперы и
артиллеристы, набранные из питерских мастеровых, окружили гауптвахту, а
при слухах о том, что арестованных хотят перевести в безопасное
место, захватила их, вывела на мост и сбросила вниз, расстреляв затем в
воде. «Картина самосуда была настолько ужасна, — сообщает
очевидец, — ...что один из нижних чинов умер тут же на мосту от паралича
сердца». Вслед за тем в городе началась общая расправа над
офицерами. На берегу же, у места гибели генералов и офицеров, скоро был
поставлен столб с вывеской «Офицерская школа плавания». Считалось,
что расправу спровоцировали гельсингфорсские большевики и
«немецкие агенты». После появления в Выборге особой следственной
комиссии солдаты вновь заволновались, документы следствия были
уничтожены, члены комиссии едва избежали самосуда. Тут же на улице, в
пролетке, на глазах у жены был убит офицер170.
Картина событий, воспроизводимая по другим — официальным —
источникам, выглядит менее устрашающей в деталях, но еще более
ужасающей в смысле абсурда случившегося. Ситуация
разворачивалась поначалу в жанре «комедии ошибок»: командир 42-го корпуса
генерал В. А. Орановский 28 августа без всяких колебаний заявил
представителям Совета и телеграфировал Временному правительству о
готовности поддержать законную власть; именно такая информация о его
деятельности последовала от армейского солдатского комитета.
Разумеется, генерал вовсе не симпатизировал большевикам, он попросту
проявлял осторожность. Это не помогло. Недоразумения начались
вследствие того, что генерал заявил: в своей антикорниловской
деятельности он признает авторитет только комиссара Временного
правительства, а не того прапорщика, который явился к нему от лица военно-
революционного комитета, спешно образованного Гельсингфорсским
Советом. Солдаты, поднакрученные ревкомовским комиссаром, стали
роптать; но даже под их давлением члены армейского комитета
неуверенно (12 голосов против 14), но все же отклонили предложение об
аресте генерала. Ситуация резко изменилась после того, как стало
известно, что один из высших офицеров настаивает на особом «офицерском»
контроле над содержанием телеграмм, направляемых в адрес
верховного командования.

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
243
Казалось бы, что может быть естественней для армии? Члены
армейского солдатского комитета тем не менее тут же приписали высшим
офицерам «контрреволюционность» и постановили их арестовать. При
аресте «корниловцы» оставались спокойны, полагая, что
недоразумение происходит от «двоевластия» — параллельного существования
Гельсингфорсского Совета и корпусного комитета (причем последний
почему-то считался местными большевиками «мелкобуржуазным»).
Судьба невольных контрреволюционеров была решена толпой: она
сначала потребовала, чтобы арестованные офицеры и генералы были
помещены на солдатскую гауптвахту, затем извлекли оттуда генералов
Степанова и Васильева, а также подполковника Кюренниуса, «зверски
избили поленьями дров и бросили в залив». Этого показалось мало.
Увещевания членов исполкома Совета и армейского комитета,
призывы не трогать других арестованных повлекли за собой утверждения,
что «Совет только укрывает офицеров», и призывы «разогнать Совет».
В результате убийства продолжились: в этот день было сброшено с
моста и расстреляно 11 штаб-офицеров и генералов, кроме того,
расправились еще с шестью офицерами. Примечательно, что свидетели, давшие
показания следственной комиссии, уверенно отрицали наличие в толпе
шпионов и сторонних подстрекателей171.
Кровавую вакханалию устроили солдаты того самого 42-го
армейского корпуса, который Ленин позднее мечтал двинуть на Петроград
для использования в качестве ударной силы большевистского
восстания. (По некоторым сведениям, часть солдат корпуса действительно
могла прибыть вечером 25 октября на Дворцовую площадь.)
Революции нужны были насильники.
Выборгские события нашли отклик в Гельсингфорсе, где было
расстреляно четыре офицера с линкора «Петропавловск» за отказ дать
подписку о переходе в подчинение также образовавшемуся здесь
Военно-революционному комитету. При этом офицеры заявили о
своем нежелании «активного участия в политической жизни»172. Расстрел,
что показательно, был осуществлен вопреки желанию самого ВРК. Так
случалось часто: солдаты сами предписывали «своей» власти, как ей
себя вести. Самочинные выступления солдат завершились только 5
сентября. Последней жертвой стал офицер-летчик, вздумавший вступить
в пререкания с матросами173.
Такие «спровоцированные» расправы стали считаться чем-то само
самой разумеющимся. Рассказывали, что на одной из промежуточных
станций между Пермью и Петербургом какой-то «обезумевший»
офицер «выскочил с шашкой в руках из здания вокзала с громким пением
"Боже, Царя храни", бросился на солдат». Он был убит на месте174.
Такие случаи формировали общий агрессивный фон развития событий.
Осенью обнаружилась еще одна угрожающая тенденция общего
разложения армии — неупорядоченное перемещение частей с фронта в
тыловые военные округа. 29 октября из Московского военного округа
последовала паническая телеграмма в Ставку, где сообщалось о прибытии
в пределы округа автомобильных и технических частей, а также
нескольких мастерских175. К размещению солдат в тылу не были готовы.
В это же время на фронт поступало пополнение с плакатами «Мы не

244 IL Психология масс и векторы социального насилия
одеты, голодны, требуем мира»176. Возник еще один парадокс
организационного провала: в то время как на фронт военное ведомство по
инерции направляло заведомо недееспособные маршевые роты, оттуда
происходил отток вполне боеспособных, но не желавших воевать частей.
Получалось, что Военное министерство само невольно передвигало
фронт в глубь страны.
В предоктябрьские и послеоктябрьские дни Ставка представляла
собой подобие случайного сборища людей, способных лишь
посудачить о собственной управленческой беспомощности и о том, насколько
безнадежно общее положение в армии: запасы продовольствия таяли,
боевые части разлагались на глазах у бессильных командиров и
превращались «в толпы вооруженных людей, более опасных для своих
начальников, нежели для неприятеля». Позднее сюда прибыли
эсеровские деятели во главе с Черновым, безуспешно пытавшиеся
организовать свое — переходное, до Учредительного собрания — правительство
и изыскивающие «демократических» генералов, которые согласились
бы возглавить армию под их политическим началом. «Мозг армии»
агонизировал: генералы и офицеры под всевозможными предлогами
увольнялись; оставшиеся предавались загулу; дело дошло до того, что и
ударники стали предаваться пьянству177. А между тем в глазах
солдатских масс Ставка оставалась вооруженным до зубов оплотом
контрреволюции, которое надо было искоренить во что бы то ни стало.
Разумеется, в массе своей солдаты, мечтавшие о «разгроме
контрреволюции» для возвращения домой, были аполитичны и даже инертны.
Основной механизм их перемещения в тыл был банален: за деньги они
добывали у полковых фельдшеров и врачей соответствующие справки
о болезни, затем отправлялись на родину. Но там они вовсе не спешили
возвращаться к крестьянскому труду. Кое-кто из бывших защитников
Отечества, запасшись в деревне самогоном, затем вез его в город,
продавал и «гулял» сам. Подобные челночные ходы повторялись.
Поразительно, но иные растерянные обыватели винили в происходящем
«докторов и писарей — буржуев и взяточников старого режима»178. Но и те
солдаты, которые застряли в окопах, после Октября стали действовать
сходным образом. Они отправлялись в другую сторону, дабы продать
немцам лошадей, коров и всевозможное солдатское имущество179.
Частично бегство солдат с фронта приобрело политически
окрашенный характер. Ю. О. Мартов подметил, что, «не имея возможности
свергать старые комитеты, объединявшие всю армейскую
интеллигенцию и еще не решаясь установить прямое царство солдатской
охлократии, полки, дивизии и корпуса стали помимо комитетов посылать в
Питер делегации, все более многочисленные и шумные, с требованиями
немедленного мира; чем далее, тем все чаще рядом стояло требование
передачи власти Советам»180. Ситуация схвачена точно: именно
самодеятельные солдатские делегаты были особенно заметны на II
Всероссийском съезде Советов.
По сообщениям армейских и губернских правительственных
комиссаров, ситуация в армии резко обострилась в октябре в связи с
перспективой провести еще одну зиму в окопах. Усилилось дезертирство, шире
распространилось братание. Кое-где солдаты демонстративно отказы-

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
245
вались от теплой одежды, заявляя, что она им не понадобится, большая
же часть обмундирования, белья, снаряжения распродавалась. В
Бессарабской губернии солдатами 16-го и 17-го корпусов были
«разрушены и сожжены крупнейшие экономии, ...совершен ряд бессмысленных
убийств, грабежей и насилий». В Полоцке были «разгромлены лавки и
похищены продукты». В Кутаиси солдаты разгромили магазины,
велась беспорядочная стрельба, были убитые и раненые. В Екатеринода-
ре солдатами был убит казачий офицер, стрелявший в них за
оскорбления в свой адрес. На Западном фронте в запасном батальоне 132-й
дивизии солдатами был избит до смерти полковник Макаревич; в 41-м
Сибирском полку был убит даже член полкового комитета181. В начале
октября в Петропавловске Акмолинской области толпа солдат
разгромила магазин и винный склад; в результате последовавших за этим
насилий было убито несколько человек182. Представление о типичном
наборе солдатских «претензий» можно составить по сводке событий в
Смоленской губернии. Здесь и избиения не ко времени
требовательных офицеров, и конфликты в связи с «неправильными» результатами
медицинского освидетельствования и арестами пьяных «защитников
Отечества», и бунтарство на почве продовольственных затруднений,
включавшее в себя даже избиения представителей Советов, и протесты
против «неправомерных» расформирований тех или иных
подразделений, и наконец, нескончаемые случаи поголовного пьянства183.
Один из самых отвратительных самосудов произошел 20 октября в
Боровичах. По решению полкового комитета 174-го полка был
арестован его командир, полковник Буланов, за приказ об отправке винтовок
без ведома комитета. Пока его конвоиры переговаривались с тюремным
начальством, подошедшие пьяные солдаты избили арестованного,
сбросили с моста в воду и добили выстрелами на глазах у жены и
дочери. Похоже, что они использовали «выборгский сценарий» расправы.
Поразительно, что в прошлом убитый полковник пользовался у солдат
хорошей репутацией184. Самосуды, впрочем, вовсе не носили
непременно классово направленного характера. Убивали по всякому поводу. Так,
в редакцию «Известий» некий, рекомендовавшийся «пролетарием»
аноним сообщал, что 7 января 1918 г. в г. Валке латышскими стрелками
«был отвезен на кладбище солдат и подвергнут самосуду —
расстрелян». За несколько дней до этого в городе прямо на улице без суда и
следствия было расстреляно пять человек — «якобы грабителей».
Автор письма готов был накликать «смерть всем палачам из Смольного»185.
Люди уже перестали соображать, кого следует уничтожать, но в
оправданности насилия они в большинстве своем не сомневались. В связи с
этим возросла возможность манипулирования стихией массовых
расправ со стороны организованного и решительного меньшинства.
Октябрьский переворот был невозможен без солдат тыловых
гарнизонов. Но какая их часть, в каких регионах сознательно, а не в видах
сиюминутной выгоды пошла за большевиками? Полагать, что они
были поголовно настроены на длительную борьбу, не приходится. Джон
Рид оставил характерное наблюдение о поведении солдат в столичном
кинематографе при просмотре «итальянской картины, полной крови,
страстей, интриг». Солдаты и матросы, расположившиеся, как тогда во-

246 IL Психология масс и векторы социального насилия
дилось, в первых рядах, «с детским изумлением смотрели на экран,
решительно не понимая, для чего понадобилось столько беготни и
столько убийств»186. Такой «бессмысленной» жестокости им не дано было
понять — в своих палаческих акциях они оставались первозданно-
наивными. В известном смысле поведение таких людей и
предопределило полусценарий-полуимпровизацию Октября.
В критические моменты, характеризуемые всеобщей
растерянностью, решающую роль может сыграть небольшая группа фанатично
настроенных людей. Для нового переворота требовался ничтожный —
сравнительно с беспомощной и безвластной властью — перевес сил.
Между тем в ряде заштатных городов солдаты составляли
большинство активного населения, что позволяло им под руководством «своих»
офицеров сорганизовать кое-где даже местных рабочих и крестьян в
объединенных Советах187. Мечтали ли они о большевистски-
однопартийной или советски-плюралистической власти? Не важнее ли
им было получить от любого правительства гарантии неотправки на
фронт? И не сыграл ли роль ускорителя большевизации провал
июньско-июльского наступления?
Донесения с мест полны страхов перед большевистской демагогией.
Типичный из них, относящийся к июню 1917 г., пронизан мыслью об
обвальной деморализации армии с помощью «Правды». При этом,
однако, отмечается, что ее антивоенные лозунги находят таких
истолкователей, что «большевикам надо бы от них только открещиваться и
отмежевываться». Получалось, что «идейные» ленинцы отходили на
задний план, а под их флагом выступали «бывшие уголовные, полицейские,
жандармы, провокаторы, немецкие агенты и разный сброд трусов,
негодяев и предателей». Механика «соблазнения» солдат политикой
была понята верно. Псевдобольшевики предлагали выступить не только
против правительства, но и Петроградского Совета, «подкупленного
буржуазией». Такую идеологию наиболее интенсивно распространяло
пополнение. Так, один из полков вопреки протестам командования и
солдат был численно раздут на 1,5 тыс. за счет «городовых, стражников
и жандармов», многие из которых тут же развернули антивоенную
агитацию погромного типа188. Почему, у кого и насколько она имела
успех?
Для бывших крестьян привлекательнее всего было гульнуть в
городе, а затем отправиться «доделить» землю. Для разрядки требовались
деньги, которые добывались за счет распродажи казенного имущества,
что облегчилось после Октября. «Воровство и продажа казенного
имущества к тому времени достигли своего апогея, например: у главного
санитарного инспектора крепости комитет (солдатский. — В. Б.)
потребовал громадную партию лазаретного белья, которая через несколько
дней совершенно открыто продавалась на рынке, — вспоминал
комендант г. Ревеля. — Там же солдаты вели торговлю бездымным порохом,
высыпая его из патронов в котелки. Был случай, что солдаты
дивизионного лазарета... продали местным жителям своих лошадей вместе с
повозками...»189. «Вырученные» деньги шли на пропой.
Если развращенному солдату недоставало казенного добра, то он
оказывался перед соблазном красть в другом месте. Джон Рид писал

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
247
как о чем-то обычном: «Однажды днем на Садовой я видел, как толпа в
несколько сот человек избила до смерти солдата, пойманного на
воровстве...»190 Вероятно, такие случаи становились известны
солдатской массе. К какому мысленному выводу солдаты приходили? Что
воровать все же нехорошо и даже опасно? Или к представлению о том, что
им противостоит враждебный мир, готовый растерзать их за всякий
«невинный» проступок? И не смекнули ли они, что коллективный
грабеж да еще под лозунгами имущественной справедливости — это
единственная возможность урвать что-то в этом чуждом мире?
До сих пор уголовная статистика 1917 г. не оценена должным
образом с точки зрения солдатского фактора. В это время шло интенсивное
использование спекулянтами застрявших в городах «защитников
Отечества». В Москве обыватели обращали внимание на то, что
спекуляция ведется теперь «непременно через солдата»191. Естественно, у
последнего появлялись деньги. По некоторым данным, в Москве только в
30 % случаев милиционеры пострадали при задержании собственно
криминальных элементов. Остальные 70 % приходились на задержание
буйствовавших солдат, поимку дезертиров, попытки
воспрепятствовать самосуду и т. п.192 В октябре в Москве на углу Немецкой улицы
произошло настоящее сражение между расхулиганившимися в чайной
солдатами и вызванными для наведения порядка милиционерами.
Первые палили из винтовок, вторые отстреливались из револьверов193.
Понятно, что воровство и неконтролируемое пьянство никого из
руководителей солдатских масс не устраивало. По некоторым данным,
Кронштадтский Совет смог пресечь пьянство сразу после Февраля194,
позднее он начал активную борьбу с грабителями195. Летом 1917 г.
проблемой пьянства основательно занялся левацкий Гельсингфорсский
Совет депутатов армии, флота и рабочих. Здесь борьба с зеленым
змием не приносила столь заметных успехов. Пьянчуг предлагалось
отправлять на позиции, но многие депутаты сочли такое наказание
чрезмерным и предлагали ограничиться штрафами. Тем не менее была
принята резолюция о непременном аресте нетрезвой публики, а войсковым
комитетам вменялось провинившихся по первому разу «подвергать
дисциплинарному взысканию в полной мере». За вторичную
алкоголизацию решено было солдат «отправлять на передовые позиции
Кавказского фронта», а матросов — «в Урмийскую флотилию на Ванском
озере», где, как считалось, «исключительно тяжелые условия службы
могут... послужить уроком на будущее». Для гражданских лиц (русских
рабочих) предусматривалось изыскание тождественного по строгости
наказания. Наконец, предусматривались и меры морального
воздействия: публикация имен задержанных в нетрезвом виде «в местных
известиях»196. Признаков того, что подобные акции дали позитивный
результат, выявить не удалось. Вскоре обнаружилось, что когда
финские полицейские арестовывали пьяного русского солдата, его тут же
отбивали его товарищи197. 19 октября 1917 г. Гельсингфорсский
Совет разослал всем судовым и солдатским комитетам специальное
воззвание-приказ, где объявлял пьянство и самогоноварение
«контрреволюционным действием», вменял в обязанность соответствующей
«Секции Охраны Народной Свободы» сразу же отправлять военных

248 П. Психология масс и векторы социального насилия
лиц, арестованных в нетрезвом виде, в действующую армию, а «у всех
продающих и изготовляющих спиртные напитки русских граждан
конфисковывать все имущество, за исключением носильного платья» и
даже выселять их из пределов Финляндии». Более того, финляндскому
генерал-губернатору предлагалось «издать обязательное
постановление, противодействующее пьянству и продаже спиртных напитков»
среди финляндских граждан198 — у солдат, как видно, возникло новое
представление об имперских иерархиях.
В низах тема пьянства дебатировалась с известной долей
глубокомысленного фантазерства. К октябрю 1917 г. среди солдат раздавались
голоса, что сухой закон придумал «пьяница Распутин», а «от трезвости
и революция пошла»199.
Отдельные случаи массового пьянства и погромов винных складов
не прекращались с Февральской революции. Так, 27 апреля имели
место разгромы солдатами винных магазинов и погребов в Саратове.
Пришлось вызывать пожарные команды и «неразложившиеся войска»200.
В конце мая в Дорогобуже Смоленской губернии группа
демобилизованных солдат местного гарнизона захватила винный склад и
перепилась, к ним присоединилось местное население. После того как власти
выпустили спиртное из цистерн, оно воспламенилось на лугу, в
результате чего была «уничтожена почти вся водка»201. В начале июня в
Оргееве Бессарабской губернии солдаты маршевых рот уничтожили
винные погреба, принадлежащие евреям — свыше 4 000 ведер вина202.
В начале июля в Липецке солдаты разгромили ликерный завод,
начались бесчинства и драки, трое солдат умерли от алкогольного
отравления203. В августе на Кавказском фронте морская десантная операция в
турецкий город Орду вылилась, по свидетельству очевидцев, в
пьянство и грабеж: «Многие солдаты высаживались на берег с
заготовленными мешками. С первых же шагов высадившихся войск началась
вакханалия насилий с безудержного грабежа. Очень скоро высадившиеся
войска перепились, начали разбивать магазины и частные квартиры.
Награбленное добро грудами тащилось на тральщик». Попытки
офицеров навести порядок ни к чему не приводили. Войска начали
беспорядочную пальбу, в результате которой погибли двое и был ранен один
солдат. Греческое население, прятавшееся до этого в церквах,
скопилось в порту, осаждая солдат просьбами взять их с собой, чтобы
избежать репрессий с стороны турок. Вместо этого солдаты выбрасывали
детей из шлюпок, а женщин насиловали. При этом обнаружилось, что
лучшие части «батальоны смерти» ничем не отличались от прочих
грабителей204. Несколькими днями позднее в Серпухове Московской
губернии солдаты местного гарнизона разграбили винные склады и
перепились. В городе было объявлено военное положение205.
Но подобные события были лишь первыми ласточками осеннего
пьяного буйства. В первой половине сентября в Бахмуте солдатами
был разгромлен винный склад, усмирять погромщиков пришлось
юнкерам Чугуевского военного училища, прибывшим с артиллерией, и
солдатам запасного полка из Мариуполя206. В Поволжье волна пьяных
погромов стала заметна в конце августа, осенью она усилилась, в начале
ноября в Пензе успешное нападение на винный склад переросло в то-

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
249
тальный разгром всех городских магазинов207. В середине сентября в
Острогожске Харьковской губернии был также разграблен винный
склад, местный Совет, не надеясь на помощь из соседнего гарнизона, в
панике обратился за помощью к губернским военным властям208.
Отовсюду сообщали, что солдаты-каратели «входят в соглашение с
населением»209. Пьяные эксцессы тем временем учащались со зловещей
настойчивостью. В конце сентября — начале октября в Ржеве
солдатами был разграблен винный завод, перепился почти весь гарнизон, семь
человек умерли, еще несколько погибли в пьяных драках210. В панике
местные власти даже не знали, куда обратиться: то ли к командованию
Московского военного округа, то ли к фронтовому начальству
(Ржевский уезд подчинялся Минскому военному округу). Между тем
солдаты гарнизона близлежащей Старицы от роли блюстителей порядка
отказались, философски мотивируя это тем, что «карательные
экспедиции недопустимы»211. Для прекращения беспорядков с фронта было
направлено три сотни казаков, три эскадрона драгун, два пеших
«эскадрона смерти» и два броневика212. Парадоксально, но местные
большевики считали, что во всем виноваты офицеры и буржуазия, намеренно
устроившие «провокацию»213. Как бы то ни было, похищенным в Ржеве
спиртом стали торговать далеко за его пределами214.
Этот случай вовсе не был чем-то исключительным. В той же
Тверской губернии 4 октября 1917 в Торжке произошли «беспорядки,
разгром рейнсковых погребов, поджоги, грабежи», а во второй половине
месяца в Бежецке солдаты проходящих эшелонов стали совершать
нападения на казенный винный склад. Здесь охрана отбила нападение,
затем по распоряжению начальника гарнизона вино и спирт на складе
были уничтожены215. В первой половине октября 2-й Гвардейский
корпус (Юго-Западный фронт) «со страшными грабежами, предавая все
помещичьи усадьбы огню и мечу, прошел... через всю Подольскую
губернию». Сведения о «подвигах» гвардейцев просочились в другие
части, причем наиболее прельстил солдат опыт грабежа винокуренных
заводов. Командованию волей-неволей пришлось заняться
уничтожением запасов в неразграбленных хранилищах. Но местное население с
ведрами бросилось «спасать добро». Солдатские караулы ничуть не
помогли в деле предотвращения разгрома заводов. Хуже того, иной раз
даже вполне дисциплинированные солдаты неожиданно бросались
лакать спирт из канав, куда он сливался, — зачем пропадать «добру». А в
общем, сложился опыт раскрутки винного погрома, перерастающего в
аграрное насилие. После возлияний у крестьян появлялось желание
заняться помещичьим хозяйством. Была отработана даже технология
грабежа: «Обыкновенно бабы натравливали на поместье солдат, те
начинали, а затем уже все село грабило». Правда, в данном случае при
разгроме 15 усадеб обошлось без убийств216. В конце октября из штаба
Киевского военного округа в панике сообщали и о погроме в Гайсине, в
котором участвовали 800 солдат из 130-го и 285-го венерологических
госпиталей217. Такие случаи бледнеют, однако, на фоне
послеоктябрьской волны солдатского пьянства, когда иные солдатские Советы по
примеру Петроградского ВРК, придя к власти, первым делом
конфисковывали все винные запасы218 — разумеется, для того, чтобы стабили-

250 П. Психология масс и векторы социального насилия
зировать ситуацию в политически приемлемых пределах.
Сомнительно, чтобы и это принесло свои плоды: пьянство и иррациональное
озлобление всех против всех затопляло страну. «Нам угрожает пьяный
разгул одичавшей толпы», — писала газета «Свобода и жизнь» 16
октября 1917 г. Так и случилось. Действительно, уже в ноябре иные солдаты
стали говорить о желании напиться «по-революционному»219. Иной раз
они оправдывали себя тем, что спирт либо уничтожат, либо выпьют
другие — надо спешить220.
* * *
Как известно, один из центральных образов «Великого Октября» —
пресловутый залп «Авроры». И по сей день существует впечатляющий
экспонат — сам знаменитый крейсер, призванный увековечить
представление о доблестных матросах, названных Троцким «красой и
гордостью революции», и прекрасно спланированном большевистском
восстании. Но если обратиться к милицейским сводкам происшествий,
то события 25 октября 1917 г. предстанут в совершенно ином свете.
Оказывается, что 21 сентября среди троих лиц, арестованных за
грабеж, оказался матрос «Авроры», причем задержание сопровождалось
стрельбой221. Конечно, можно сказать, что во всякой семье не без урода,
но последующие события наводят совсем на другие мысли. 26
сентября, т. е. за месяц до революции, матросы знаменитого крейсера и
бывшей царской (!!!) яхты «Штандарт» разгромили ресторан «Свобода» на
Мясной улице222 — как видим, невольно выстраивается непривычный,
но весьма многозначительный семиотический ряд. Но это еще не все.
21 октября пьяные авроровцы учинили скандал в ресторане
«Бугорки»223. И если вспомнить некоторые подзабытые воспоминания
командиров матросов с «Авроры», то станет ясно, что стоит говорить о злой
революционной разнузданности, а не о многократно воспетой
«революционной сознательности»224.
Пик революции не случайно стал апофеозом социопатии225.
Разнузданность принимала публично вызывающие формы226. Под угрозой
расправы все чаще оказывались священники, после переворота
некоторые из них пали жертвой солдат227. Усилилось не только равнодушие к
религии228, но и агрессивное богохульство. В ноябре 1917 г. в
Петрограде в Интимном театре на благотворительном концерте матрос
выстрелил в певца, исполнявшего романс Рахманинова «Христос воскрес» в
связи с тем, что ему не понравились слова (Мережковского): «Христос
зарыдал бы, увидев землю в крови и ненависти наших дней».
Исполнитель чудом уцелел229. В Воронеже медсестра обратилась с открытым
письмом к солдатам, в котором призывала «спасти революцию» от
«кровавых самосудов, погромов и разбоев, еврейских избиений...»230
Увы, от призывов такого рода проку было не больше, чем от попыток
тушить пожар керосином. К тому времени солдаты взирали на
медсестер как на разновидность женщин легкого поведения, к любым
властям отношение было сходное. В Центральной России с октября 1917 г.
солдаты, формально поддержав большевиков, точнее, приветствуя их
лозунги и силой устранив старые органы власти, вслед за тем порой
разгоняли и Советы, с таким же злым равнодушием уничтожая боль-

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
251
шевиков, как и их «демократических» предшественников. Зимой здесь
прокатилась настоящая волна погромов — совершенно бессмысленных
с точки зрения любой революционной политики231. Солдаты,
охранявшие в конце декабря Петропавловскую крепость с заключенными
министрами Временного правительства и «буржуями», распоясались
настолько, что заявляли: «Сегодня Ленин, а завтра мы его вон. Теперь
власть низов, ну, значит, и покоряйтесь. Мы сами себе совет»232.
«Триумфальное шествие Советской власти» на деле больше походило на
состояние агрессивного безвластия.
Колоссальную дестабилизирующую роль сыграли солдаты в
регионах с нерусским населением, особенно на Северном Кавказе. До мая
1917 г. здесь было относительно спокойно. Но вот 10 мая в Грозном в
результате стычки двух пьяных солдат с двумя чеченцами один солдат
был убит выстрелом из револьвера. За этим последовало массовое
избиение солдатами чеченцев, жертвами которого оказались 11 человек, в
том числе одна женщина. В июне и июле последовали новые убийства
и ограбления чеченцев солдатами233. 6 июля во Владикавказе
солдатами было убито 16 ингушей, позднее последовали еще более массовые
расправы234. Эти события накладывались на слухи о том, что горское
население вооружается для выступления против русских (по
некоторым данным, слухи распускались бывшими полицейскими — как
русскими, так и чеченцами235). В любом случае конфликты оказались
связаны с пьяной разнузданностью солдат, а не горцев.
В Тифлисе после Октября помимо пьяных толп солдат не лучшим
образом вели себя офицеры — стали ударяться в загул. «Все
рестораны, притоны и загородные увеселительные дома были днем и ночью
набиты пьянствующими офицерами, ругавшими "товарищей" и
"Советы собачьих депутатов"», — свидетельствовал очевидец. Это привело к
тому, что и здесь началась полоса самосудов над офицерами, которых
солдаты «избивали за ношение погон, за козыряние, за пьянство, за
стрельбу на улицах». Когда солдатский Совет (умеренно
социалистический по своим позициям) попытался урезонить буйствующих, из их
среды последовали упреки, угрозы и лозунги: «Нас за черносотенцев и
хулиганов в тюрьмы сажают!.. За золотопогонников!.. Долой! Нам
такой Совет не нужен!.. Да здравствует коммунизм!»236
В Туркестане и Степном крае много раньше были отмечены случаи
иного порядка. Так, некий солдат-дезертир Головащенко добился в
июле избрания себя уездным комиссаром, занялся арестами и
реквизициями продуктов237. В том же месяце в Андижанском уезде некий
отпускник фельдфебель Дегтярев, именовавший себя большевиком,
«возбудил белобилетников», произвел аресты местной интеллигенции и
спровоцировал погром238. Эти люди действовали уверенно.
Так или иначе многое зависело от ощущения безнаказанности —
даже мятежники знали, что в худшем случае их ждет нескорая судебная
канитель. Вовсе не случайно после разгрома Корнилова комиссар Юго-
Западного фронта Н. Иорданский советовал Керенскому судить
мятежников «военно-революционным судом на месте», так как в
противном случае солдаты сами начнут искать возможный объект скорой
расправы239. «Армия заражена социальным стрептококком, горит в ли-

252 П. Психология масс и векторы социального насилия
хорадке... везде видит буржуазные козни», — есть и такие описания
состояния солдатской массы, относящиеся к 20 октября 1917 г.240 Армия
воевать не желала и жаждала возвращения домой. 28 октября
воздействие соответствующих агитаторов на солдатские толпы описывалось
так: «...Приезжал какой-то безрукий с-д (очевидно, большевик. — В. Б.)
из Москвы... и герцогским жестом обещал мир через две недели...
Вынесен был почти на руках...»241 Картина не из числа необычных.
Что касается мобилизации действительно «политизированной»
части солдат на решительные действия, то она происходила по уже
наработанной схеме. 24 октября 1917 г. на пленарном заседании Гельсинг-
форсских революционных организаций Финляндии было оглашено
сообщение о том, что в Петрограде «Временное правительство и другие
явные и тайные контрреволюционеры перешли в активное
наступление против Петроградского Совета...» Сообщался текст воззвания
Петроградского Совета, в котором между прочим говорилось, что «весь
гарнизон и весь пролетариат Петрограда готовы нанести врагам народа
сокрушительный удар» — распалить себя легче всего через ощущение
своего единства, силы и готовности защищаться. К этому добавлялось,
что «Кронштадт в полной боевой готовности», а образованный 20
октября в Ревеле «комитет» уже вечером 23 октября взял под свой контроль
все стратегически важные пункты в городе. Выступивший тут же
полномочный представитель большевистского ЦК в Финляндии И. Т. Смил-
га доложил, что «выступления корниловцев» как раз следовало
ожидать к открытию II съезда Советов, а П. Ф. Дыбенко, председатель Цен-
тробалта и Петроградского ВРК, человек весьма пылкий, призвал
«доказать, как надо умирать за революцию». В ответ некто Крутов от
имени своих солдат заверил, что его рота «ждет приказаний к
выступлению и пойдет на помощь к Петрограду, хотя бы на верную гибель»242.
Трудно сказать, какое количество солдат, с какими мыслями и какими
намерениями было действительно готово ринуться в Петроград — есть
глухая информация о «гельсингфорсском отряде», участвовавшем в
захвате Зимнего243. Важно то, что большевистский призыв к действию
мог сомкнуться с желанием некоторой их части распространить свой
опыт стихийного самоуправства из Финляндии на столицу.
Военным психологам известно, какую опасность представляет
демобилизовавшаяся солдатская масса — стихийно формирующиеся
социумы, лишенные прежних дисциплинарных сдержек и не успевшие или
лишенные возможности перейти в обычное гражданское состояние.
Обычно человек, оказавшись на войне, попадал как бы в иное
измерение. Все привычные этические императивы и стереотипы поведения
уходили на задний план перед единственной реальностью: убивать или
быть убитым. Разумеется, в минуты отдыха у него появлялась
возможность ощутить себя в «мирной» обстановке, но для этого требовался
определенный релаксатор — хорошее питание, вино, женщины и т. п.
Порядки в русской армии, сложившиеся условия быта, как правило, не
учитывали этого момента. Фронтовик становился «окопником». Если
это затягивалось надолго, в «иное измерение» уходила мирная жизнь:
вчерашний солдат продолжал вести себя, «как на войне», готовность к
агрессии становилась его второй натурой. При этом особенно труден

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
253
был переход к мирному состоянию для молодежи, для которой
естественной становилось военное, а не мирное психосоциальное
измерение. Уже возвращение солдат домой после Русско-японской войны
обернулось актами общественного непотребства и столкновениями с
гражданским населением244. В 1917 г. солдаты считали своим законным
правом вернуться домой с оружием, которое считали теперь «своим»245.
Характерно, что опасность солдатского буйства многие — отнюдь не
военные — предвидели, позднее даже заговорили о «революции стихийно
демобилизующейся армии». Но реальные психосоциальные масштабы
этого процесса исследователи до сих пор плохо представляют. Между
тем по источникам можно заметить, что даже в казачьем «военном
сословии» выделились «фронтовики», отмеченные «большевистскими»
поведенческими наклонностями, причем они — что особенно
примечательно — даже не торопились вернуться домой246.
Чего можно было ожидать от тех солдат, которые не хотели
возвращаться к прежнему социальному — крестьянскому или
пролетарскому — состоянию? Руководствовались ли они желанием остаться в
армии, построенной на полуанархистких основаниях? Надо заметить, что
сверхсрочников старого закала солдаты не любили, подозревая их в
холуйском стремлении выслужиться перед начальством. Агрессивный
характер действий оказался наиболее привлекателен для наиболее
деклассированной части матросов и солдат. Именно они самозабвенно, не
внимая большевистскому или левоэсеровскому руководству,
методично расстреливали в октябре—ноябре слабые очаги вооруженного
сопротивления старых городских властей247, расправлялись с офицерами
и генералами. «Сегодня утром... видел, как вытащили из Мойки тело
генерала Туманова (очевидно, имеется в виду кн. Г. Н. Туманов,
полковник Генерального штаба. — В. Б.), помощника военного
министра, — писал очевидец в своем дневнике 26 октября 1917 г. — Солдаты
арестовали его этой ночью, а потом закололи штыками. Тело его со
смехом погрузили на низкую телегу, устроили в нелепой позе и повезли в
морг»248. Началась полоса глумлений над таинством самой смерти уже
в «мирной» социальной среде, представшей «чужой». Здесь сама по
себе появлялась своя «линия фронта», порой возникавшая почти
случайно, с различного рода эксцессов.
Нельзя сказать, чтобы большевики не предвидели возможности
погрома Зимнего. Информация о готовящемся разгроме винного погреба
дворца поступала из разных источников249. Первый формально
назначенный военный комендант дворца, еще не достигший 22-летнего
возраста матрос Н. И. Второв, ночью 26 октября получил предписание
«строго охранять дворец и к нему никого не подпускать, выставив
соответствующие караулы»250. Но скоро большевистская охрана не смогла
противостоять солдатским погромам ни в городе, ни даже во дворце.
Конечно, многие оказывались «стражами порядка» достаточно случайно.
Джон Рид уверял, что в ночь большевистского переворота «не
случилось ни одного грабежа, ни одного налета»251. Это свидетельство
смотрится как наивное уже потому, что налетчики — по крайней мере,
отдаленные от Дворцовой площади — попросту могли не знать, что
происходит в центре столицы. Ну а солдаты могли попросту «увлечься».

254 П. Психология масс и векторы социального насилия
Своим «революционным» поведением солдаты подали знак всем
подонкам столицы. «В городе громились винные погреба, — писал
современник. — Вино всевозможных видов и сортов тут же на месте
распивалось. "Навынос" шла меньшая часть захваченных напитков. Шумно
громился погреб Зимнего дворца. Рассказывали, в потоках разлившегося
из разбитых бочек вина потонуло немалое число перепившихся до
потери сознания громил. Отыскивались и расхищались отдельные
погреба частных лиц из бывших богатеев. Вокруг винного погрома хороводом
неслась кровопролитная драка. Гремели выстрелы. Зажигались
пожары»252. Описания такого рода повторяются в воспоминаниях с
поразительной частотой. Несомненно, здесь мы имеем дело с образом
всероссийского пьяного погрома, который надолго засел в сознании рядовых
граждан. В угаре пьяного насилия рождался тот — вовсе не редкий —
социальный тип, описанный позднее в некоторых воспоминаниях: в годы
Гражданской войны в качестве «видного коммуниста» он был счастлив
тем, что всякий вечер «ложился спать пьяный»253.
Разумеется, солдаты не ограничивались загулом. В ряде случаев они
выступали в роли своеобразных социальных санитаров. Когда
однажды в ходе ноябрьских боев в Москве красногвардейцы захватили
мародера, суд был коротким: «К "двинцам" (т. е. арестованным на фронте
"болыневизированным" солдатам, переведенным для суда из Двинска в
Москву. — В. Б.) его!»254 Это означало расстрел255. Людям с девиантны-
ми социальными установками нужен был конкретный и
«законченный» враг — «достойная жертва». Свидетели живописали и такие
картины: «Вот зигзагами мчится по тротуару некто с искаженным от ужаса
лицом. За ним несется грузный человек в папахе, откинутой на
затылок, с револьвером со взведенным курком в руке»256. Естественно, что в
таких воспоминаниях не следует всему верить: услышанное в
тогдашних социально-стрессовых условиях превращалось в «видимую»
реальность; слух и факт менялись местами, образуя образ отталкивающей
революционной обыденности, в котором эмоциональное подавляло
рациональное. Подобная информация — скорее показатель такого
состояния общества, когда одна его часть ощущает себя по отношению к
другой кроликом перед удавом. Возникает общий гипноз неизбежности
насилия. «Линия фронта» переместилась в глубь страны.
Тем не менее большинство воинов упорно предпочитало
нейтралитет, не желая участвовать в непонятном для них политическом действе,
несмотря на то что они уже усвоили удобную для большевиков
формулу: есть только два класса — пролетариат и буржуазия. По некоторым
свидетельствам, накануне Октября даже солдаты петроградского
гарнизона были настроены по отношению к Временному правительству
вполне равнодушно, но при этом моментально признали ВРК
«генеральным штабом» за то, что он якобы ввел некий новый «солдатский
устав», ключевыми положениями которого были «мир, земля и
равноправная свобода»257. Налицо типичная надежда на то, что кто-то другой
«наверху» даст желаемое, своего рода агрессивность выжидания.
Некий французский офицер изумлялся: «Ах, эти русские... Что за
оригиналы!.. Хороша гражданская война! Все что угодно, только не
дерутся...»258 Накануне октябрьско-ноябрьских боев в Москве поведе-

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
255
ние основной массы солдат по весьма подробным описаниям
прослеживается достаточно четко: они хотели, чтобы «кто-то» — экстремисты
из собственных рядов, а лучше «Совет» — осуществил «законную»
расправу над теми, кто им пришелся не по душе259. Возможно, в таком
поведении и моделируется существо проблемы революции 1917 г.
Участие подвыпивших солдат в политике в решающие октябрьско-
ноябрьские дни, судя по всему, обычно ограничивалось тем, что они
лениво препровождали людей «буржуйского» вида к революционному
начальству260. Кое-кого из солдат все же удавалось уговорить на ту или
иную акцию всевозможными посулами или используя инерцию
подчинения. Имеются свидетельства, что даже солдаты, которые
блокировали Зимний, совершенно не понимали, что происходит и в какой
акции они участвуют261. Солдаты броневого батальона в Петрограде
упорно хотели сохранить нейтралитет. Их уговорил принять сторону
большевиков Н. В. Крыленко, представивший дело так, что те всего
лишь обороняются, а вовсе не наступают262. Ну а дальше, после
«победы», началось веселье. «Солдаты торгуют на улицах, сидят в казармах
или бурно танцуют с "барышнями" на бесконечных "балах"», —
записывала 3. Гиппиус 11 января 1918 г.263
Матросы куда менее сомневались в своей революционной миссии.
Впрочем, при этом и среди них накануне захвата Зимнего попадались
отдельные люди, настроенные вполне благодушно264. И все же
арестованные в Зимнем дворце ударницы искренне радовались, что попали в
руки солдатам, а не матросам. Джону Риду рассказали, что ударниц
якобы отправили с Финляндского вокзала в Левашево, где у них был
лагерь265. На деле его информатор попросту не знал о происшедшем.
Матросов крайне раздражало, что правительство охраняется «бабами».
Поначалу они претендовали на ударниц как на добычу, затем решили
«уступить» их солдатам. Считалось, что матросы запросто могли
изнасиловать всех подряд (в порядке преподания революционного «урока»,
а вовсе не от избытка сексуальной энергии, исправно расходуемой в
процессе «классового единения» с проститутками266). Судя по тем
шуткам, которыми матросы сопровождали уводимых солдатами ударниц,
они действительно не сомневались, что с ними следует поступить
именно таким образом267. Ударницам «повезло»: вопреки шуму в прессе
были изнасилованы лишь отдельные из них (во всяком случае, немногие
отважились признаться в этом). Хотя имеется и другая информация:
солдаты запугивали ударниц расстрелами, некоторых коллективно
насиловали в порядке «эксперимента на выносливость», а по большей
части пороли — «гнусно и зверски, привязывали к скамейке и, заголив,
секли беспощадно, под дикий гогот и рев совершенно обезумевшей
толпы»268. Трудно сказать, насколько точно воспроизведена эта жуткая
картина — скорее всего, не обошлось без преувеличений — но
несомненно, что налицо феномен коллективного садистского
самоутверждения, вовсе не случайно направленного на заведомо слабого.
Переживший «штурм Зимнего» министр внутренних дел А. М.
Никитин по свежим следам от пережитого отмечал, что арестовавшие его
солдаты горели желанием расправиться с «жидом» — Керенским, даже
не подозревая, что его нет в дворце (министр-председатель на деле по-

256 П. Психология масс и векторы социального насилия
кинул его почти демонстративно, на глазах у осаждающих). О реальном
политическом положении дел, о том, «кто есть кто» из арестованных,
ни солдаты, ни матросы, ни красногвардейцы не имели ни малейшего
понятия. Превалировало озлобление против «чужих»269.
Большевистским руководителям восстания пришлось, по сути дела, спасать
министров от самосуда, причем желание переколоть их штыками и сбросить
в Неву устойчиво сохранялась по мере пешего сопровождения
арестованных в Петропавловскую крепость. Но, удивительное дело, уже в
крепости к министрам сразу же возникло какое-то доверительное
чувство270.
Создается впечатление, что иррациональное озлобление солдат
проистекало от растерянности и непонимания происходящего и они были
готовы поэтому внимать всякому, кто даст им доступное объяснение
происходящему. Большевистские агитаторы, похоже, могли
воинственно настроить солдат, но сдерживать их последующие агрессивные
действия им удавалось с трудом. Своим поведением солдаты
спровоцировали на погромы всю городскую нечисть. В Зимнем дворце срывались
шелковые занавески, вспарывались кожаные кресла (вероятно, кожу
собирались пустить на пошив сапог), многие предметы убранства
просто растаскивались271. Информацию эту подтверждает Джон Рид,
уверявший однако, что волну грабежа скоро присекли, причем даже
похищенные бронзовые часы, гобелены и парчу удалось вернуть272.
Сомнительно, однако, что все зкончилось столь достойно. По другим данным,
погромная волна скоро переместилась за пределы дворца.
Возможно, между погромами действительно возник некоторый
перерыв, связанный с тем, что столица жила под влиянием слухов о
наступлении Керенского с казаками. По информации Джона Рида, под
Гатчиной революционные солдаты поначалу не хотели вступать в бой.
Но их озлобило то, что Керенский дал 2-му Царскосельскому
стрелковому полку ультиматум о сложении оружия, а тем временем казачья
артиллерия открыла по казармам огонь. Солдаты привыкли, что их
постоянно уговаривали и что-то объясняли. Всякий другой язык
напоминал им о ненавистных царских порядках и войне. Как результат, стоило
им встретить хоть какое-то вооруженное сопротивление, как они
зверели. В столице ими были переколоты штыками после убийства
парламентеров и отчаянного сопротивления юнкера Владимирского
училища, еще несколько пленных оказалось растерзано толпой по дороге в
Петропавловскую крепость273.
Известен и другой сценарий невольного провоцирования
солдатского насилия. Во «второй столице» благодаря действиям командующего
Московским военным округом К. И. Рябцева, старавшегося не
доводить дело до кровопролития, с одной стороны, и позиции
возглавляемых В. П. Ногиным и А. И. Рыковым «мягких» большевиков274 — с
другой, возможности мирного развития событий сохранялись до утра
28 октября. И здесь произошел случай, длительное время
именовавшийся в советской историографии «кремлевским расстрелом».
Комендант Кремля после ультиматума Рябцева пропустил туда небольшой
отряд юнкеров, начавших разоружать солдат. Далее очевидец
вспоминает: «Пленные большевики... уже сложившие в кучи свои ружья, взду-

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
257
мали вдруг наступать толпою к пулеметчикам-юнкерам; те
предупредили их остановиться, но безрезультатно. Тогда юнкера пустили в ход
пулемет...»275 Вслед за тем еще не разоруженные солдаты, решив, что им
на подмогу прибыли броневики, открыли огонь по юнкерам.
Броневики ответили пулеметным огнем276.
Судя по всему, разоруженные солдаты попали под перекрестный
огонь юнкеров и своих же товарищей, не успевших сдаться.
Результат — около 50 убитых и раненых солдат. Вслед за тем в городе в
пределах всего Садового кольца начались ожесточенная перестрелка с
использованием минометов и артиллерийских орудий. Получается,
что противоборствующие стороны не выдержали пытки
неопределенностью, невольно созданной их руководителями. Лишь 2 ноября
благодаря главным образом обращению к большевикам руководства
Комитета общественной безопасности и приказу по войскам
полковника К. И. Рябцева277 удалось добиться перемирия, но теперь
количество жертв уже исчислялось сотнями. Тем не менее враждующие
стороны, уставшие от убийства, удалось развести. Возможно, сыграли
свою роль призывы проходящего в это время Поместного Собора
прекратить кровопролитие и проявить милосердие к побежденным,
кто бы им ни оказался278, хотя в целом на Соборе признавалось
другое: «Гидра неверия ползет на нашу Церковь»279.
Бессмысленность масштабных столкновений отрезвляла. Напротив,
нежданная победа влекла за собой рост разнузданности. На динамику
насилия решающее воздействие оказывает та форма, в которой
снимается так называемый синдром неотреагированнои агрессии — упорство
сопротивления заставляет одуматься, легкая победа влечет за собой
опасность разнузданности победителей. В Петрограде, когда
контрреволюционная угроза по стороны войск Керенского—Краснова
отступила, буйство солдатни приобрело совершенно неуправляемый характер.
Показательно, что Православная церковь не делала в это время
различия между большевиками и их противниками, позволяя отпевать
погибших с той и другой стороны и подчеркивая, что «происходит
всеобщее затмение совести и разума»280. Но создается впечатление, что голос
представителей любой конфессии в это время мало кого волновал.
Основная масса солдат вовсе не стремилась поддержать оружием те
или иные политические силы. «Человек с ружьем» нуждался в
элементарной релаксации. Начиная с 27 октября в Ярославле солдаты начали
втягиваться в расхищение гигантских винных запасов, что обернулось
разгромами складов и пожарами. Вскоре нападения на казенные
винные склады произошли в Рыбинске, где беспорядки и пожары
продолжались до декабря, до полного разворовывания или уничтожения
запасов спиртного281. Нечто подобное происходило в Смоленской
губернии, где в декабре также пришлось уничтожать запасы спиртного282.
Известная часть солдат пыталась противодействовать
происходящему. Еще в июне 1917 г., накануне наступления, последовали приказы о
формировании добровольческих революционных отрядов. Возможно,
кое-где их формирование продолжалось и после октябрьского
переворота — во всяком случае, открытие Всероссийского съезда
представителей добровольческой (пока не белогвардейской) армии было назначено

258 П. Психология масс и векторы социального насилия
в Москве на 15 ноября. Но что могли сделать добровольцы, если на
Юго-Западном фронте (самом многочисленном) общая численность
их батальонов составляла всего 7 тыс. человек283? Общая динамика
хаоса предполагает ролевую взаимозаменяемость его участников. В ряде
случае наводить порядок приходилось уже силами большевизирован-
ных воинских частей. Так, им пришлось усмирять солдат
дислоцированного в г. Сарапуле Вятской губернии 166-го запасного полка.
Начав 9 ноября с погрома частного пивного склада, они принялись
громить и сжигать городские торговые лавки, добрались до казенного
винного склада, освободили из местной тюрьмы заключенных, а тюремные
корпуса и здание окружного суда предали огню. Во время беспорядков
погибли 37 человек. 17 ноября прибывшие из Казани болыневизиро-
ванные солдаты разоружили местный гарнизон и милицию, а заодно
переарестовали местное начальство и установили новую власть,
организовав перевыборы городского Совета284.
* * *
Как видно, в развитии любой революции рано или поздно наступает
момент, когда упредить стихию уже никто не в силах. В связи с
выборами в Учредительное собрание по городам поползли слухи о
погромах — то винных, то еврейских285. Страхи обывателей и бессилие
властей порождали у подонков ощущение всесилия и безнаказанности.
По некоторым данным, винные погромы в столице начались в ночь на
24 ноября и продолжались даже после введения в городе осадного
положения, подкрепляемого угрозами расстрела погромщиков из
пулеметов. Во всяком случае, 3. Гиппиус приводит целую цепь слухов и
свидетельств: в подвале Зимнего дворца «стояло вино на аршин»; когда
комиссары решили уничтожить винные склады, то «это выродилось в
их громление» и перестрелки (30 ноября); «на некоторых углах
центральных улиц стоит... кабацкая вонь», люди вновь тонут в винных
погребах (1 декабря); «громление винных лавок и стрельба»
продолжаются (2 декабря); «происходит грандиозный погром на Васильевском...
и утром, и днем, и вечером — перманентный пьяный грабеж» (4
декабря); «погромы и стрельба во всех частях города... пулеметы так и
трещат», но ко всему этому привыкли, к тому же «раненых и убитых... не
так много» — последних всего 10 (5 декабря); «погромы и стрельба», но
«уже все разгромлено и выпито, значит, скоро утихнет» (8 декабря);
«всю ночь длились пьяные погромы... Пулеметы, броневики. Убили
человек 120. Убитых тут же бросали в канал» (22 января); «погромы,
убийства, грабежи, сегодня особенно на Вознесенском, продолжаются
без перерыва. Убитых скидывают в Мойку, в канал или складывают
(винных утопленников) как поленницы дров» (24 января)286.
Политическую ситуацию поэтесса в связи с этим оценивала так: «Как
выпьешь — так оно и ясно. Кончил с погребом — иди громить буржуя»287.
Большевики оценивали политическую подоплеку событий с точностью
до наоборот: «Враги народа, черная сотня, выползают из своих
вороватых притонов, чтобы натравить солдат на погром винных погребов,
напоить и одурманить их, превратить их из граждан в идиотов,
исполняющих волю буржуазных провокаторов»288. Выявить истинных виновни-

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
259
ков происходящего вряд ли возможно — действовала логика взаимных
обвинительных преувеличений. Уже в ноябре—декабре 1917 г.
обыватель не различал, кто являлся к ним с обысками и реквизициями,
угрожая расправой, — «не то шайки бандитов, не то группы большевиков».
Позднее ночных грабителей стали делить на настоящих и «законных»,
т. е. представляющих власть289. Впрочем, случались характерные,
оставлявшие впечатление шока казусы: иные солдаты отказывались
обыскивать своих бывших командиров, оставивших о себе хорошую память;
если подозреваемый чем-то понравился, то ему могли даже предложить
работу у большевиков290.
Революционный охлос некоторое время еще сохранял
индивидуальные составляющие. 3. Гиппиус приводит конкретное наблюдение.
В Петропавловской крепости матросы и солдаты всерьез заявляли, что
теперь можно и царя вернуть, и искренне удивлялись, когда
присутствующий при этом Н. И. Подвойский их не одобрил291. В других
воспоминаниях антибольшевистских авторов также часто отмечается, что даже
в революционной массе попадались люди вежливые и
рассудительные292. Оголтелость, наивность и даже сентиментальность невероятным
образом соседствовали в российском хаосе. Даже большевизированные
матросы оказались не чужды избыточной для «красы и гордости
революции» эмоциональности. Один из членов отряда, посланного 10
января разгонять так называемый 3-й съезд крестьянских депутатов,
стоящих на защите Учредительного собрания (таково было самоназвание
части антибольшевистских делегатов 3-го Всероссийского
крестьянского съезда), послушав речи людей, которые, очевидно, были
представлены ему как заведомые «контрреволюционеры», разрыдался293. Другой
матрос, разгонявший съезд, был потрясен тем, что ему пришлось
арестовывать солдата-земляка294. Впрочем, последнее сообщение, мгновенно
растиражированное антибольшевистской прессой, более напоминает
мгновенно родившуюся легенду — часть распространявшегося
представления о братоубийственном, а не «классовом» характере
Гражданской войны.
Сыграло свою роль чудовищно гипертрофированное чувство мести.
В ноябре в Могилеве матросами (говорили, что это в действительности
были примазавшиеся к ним уголовники) был буквально растерзан
последний Верховный главнокомандующий русской армией генерал
H. Н. Духонин. Вероятно, сыграло свою роль то, что он вопреки
требованиям Совнаркома отказался подписать перемирие. Расправу не смог
предотвратить большевик Н. В. Крыленко, прибывший в Ставку, чтобы
сменить его на этом посту. Ходили слухи, что полураздетым трупом
генерала Духонина несколько дней подряд «забавлялись» матросы и
солдаты на могилевском вокзале: исколотое штыками тело ставили на
карачки, совали в рот окурки — более трехсот лет назад в эпоху Смуты
примерно так же велено было надругаться над трупом Лжедмитрия I.
По другим данным, уже на следующий день тело Духонина «в простом
сосновом гробу» было поставлено в товарный вагон и «прицеплено к
киевскому поезду»295.
Ужаса происшедшего бывшие защитники Отечества не замечали,
выражение «отправить в штаб Духонина» скоро стало популярным об-

260 IL Психология масс и векторы социального насилия
разчиком революционного юмора, воспринимаемого вовсе не как
«черный». Тем временем волна самосудного террора распространялась по
всей стране. Похоже, что идея проведения всероссийской
«еремеевской» (варфоломеевской) ночи имела широкое хождение именно
среди матросов296, да и не только их297. В ноябре—декабре напомнили о
себе в связи с этим матросы Черноморского флота, ранее выгодно
отличавшиеся от своих балтийских товарищей. Газеты связывали их
ожесточение с поражением в Ростове от Каледина298. Но, по-видимому,
это была не единственная причина. Волна самочинных расстрелов
офицеров в Севастополе поразительно напоминает события начала
марта в Кронштадте и Гельсингфорсе — даже в количественном
отношении (среди 68 погибших было 11 адмиралов и генералов). Попутно
матросы расправлялись и с «прочей контрреволюцией», на этот счет
статистики жертв не велось299. Впрочем, и здесь болыыевизированные
матросы не чужды были колебаний и избыточной для «красы и
гордости революции» эмоциональности. Отдельные из них, оказавшись
свидетелями расстрелов, сходили с ума300. По-видимому, в городах
Крыма ожидалась целая серия кровавых вакханалий. Как отмечал
М. А. Волошин, под Феодосией его встретил мальчишка, который
свистнул и «радостно сообщил»: «А сегодня буржуев резать будут!»
Впрочем, до этого не дошло. Вставший во главе местного Совета
портовый рабочий по фамилии Барсов — «зверь зверем» — в ответ на
требование пьяных матросов ответил: «Здесь буржуи мои, и никому
чужим их резать не позволю». М. А. Волошин полагал, что вопрос был
поставлен на «совершенно правильную хозяйственно-экономическую
точку зрения», а потому Феодосия избегла своей Варфоломеевской
ночи». При этом удалось даже вовремя обуздать пришлых
анархиствующих матросов301. Такова была по тем временам единственная
положительная альтернатива расправам со стороны анархиствующих толп.
Впрочем, случалось, что местным большевикам приходилось искать
управу на тех самых солдат, с помощью которых они пришли к
власти302.
Ужас дезориентированности подливал масла в огонь мести. После
Октября вопрос о земле взбудоражил солдат до такой степени, что
ради ее клочка они были готовы пойти с кем угодно и против кого
угодно303. Но в целом солдаты в массе своей были против всех тех, с кем
ассоциировалось их «зряшное» участие в долгой и безрезультатной
войне, и за тех, кто дозволял им наконец-то «не упустить своего». Уже
в начале октября 1917 г. солдаты самого «благополучного»
Кавказского фронта заговорили о том, что «командный состав их продает»304 и
что если мир до конца октября не будет заключен, «то не удержит
солдат никакая власть, пойдут расправы и самосуды»305. На фоне волны
стихийного террора аполитичные обыватели впали в настоящий
ступор. Им было не до обвинений в адрес большевиков и «германских
шпионов», ибо они могли вблизи разглядеть лицо традиционного
русского бунта. Далеко не все противники большевиков связывали
причины этого с «немецкими деньгами»: «...Не допускаю даже мысли,
чтобы здесь была хоть капелька немецкой инспирации. Это вполне
самобытное творчество, здесь все — российское, это — всеобщее, равное,

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
261
прямое и явное дезертирство, санкционированное властью»306.
Вероятно, не случайно в российской глубинке большевизм, по некоторым
свидетельствам, оказывался «гораздо страшнее, чем в столицах»307.
«Керенского распять! — потребовал солдат, и злая чернь
рукоплескала...», — такой образ большевистского переворота сложился у О.
Мандельштама в ноябре 1917 г. «Защитники Родины» казались проклятием
революции.
Следует отметить и то, что при известных обстоятельствах
горожане сами готовы были расправиться с солдатами. 16 декабря в Екатери-
нодаре трое солдат убили троих обывателей и похитили у них 300 руб.
На следующий день 2-тысячная толпа ворвалась в здание уголовной
полиции, вытащила арестованных солдат на улицу и тут же
растерзала308. Теперь самосуды уже начали сливаться с актами Гражданской
войны.
Как известно, в советское время некоторые авторы договаривались
до того, что в совместных выступлениях горожан и солдат видели
проявления «классового союза» пролетариата и крестьянства. Некоторые
авторы полагают, что «бунтарски настроенные горожане не боялись
"человека с ружьем", воспринимая его как союзника»309. На деле все не
так просто. Для грабежа, как известно, может объединиться кто угодно,
но чем может обернуться дележ добычи?
Своего рода квинтэссенция солдатского буйства и непотребства
при возвращении с Кавказского фронта представлена в известном
романе А. Веселого «Россия, кровью умытая». Тут и «избитый в один
синяк и ограбленный солдатами старый полковник», которого в
конечном счете «пожалели»; и призывы казачьего вахмистра «огненной
метлой прочистить дорогу» от Тифлиса до дому, «повырубив» заодно
всех новых местных правителей (к этому, правда, с иронией
отнеслись другие станичники); и погромы базаров и винных складов,
заканчивающиеся пьяными драками; и россказни про большевиков,
которые «из одного кулака пряник кажут, а другим по харе мажут»310.
Обращает на себя внимание злое равнодушие к местному, также
весьма агрессивному населению. Горцев, о зверствах которых ходили
всевозможные слухи, походя резали, сжигали их аулы, но при случае по
сходной цене им же продавали вооружение, вплоть до
артиллерийских орудий, ничуть не задумываясь о том, что завтра эти стволы
могут развернуться в их сторону. О центральной власти словно забыли.
Большевистскую пропаганду воспринимали как шанс навсегда
покончить с войной и вернуться домой. «Политика» казалось
препятствием на этом пути
Поэтому вряд ли есть смысл при анализе результатов выборов в
Учредительное собрание связывать победу большевиков с
«сознательным» усвоением массой людей в шинелях и бушлатах идеи
мировой революции, аргументируя это по-ленински тем, что решительнее
всего голосовали за «партию пролетариата» солдаты и матросы
наиболее приближенных к индустриальным центрам гарнизонов,
фронтов и флотов311. В Исполкоме Кронштадтского Совета большевики
имели всего треть голосов, остальные были представлены левыми
эсерами, анархистами, беспартийными, но за поддержку петроград-

262 IL Психология масс и векторы социального насилия
ского выступления против Временного правительства накануне
Октября проголосовали все312. По имеющимся отрывочным
сведениям, чаще голосовали за большевиков многочисленные обозники —
наиболее развращаемый войной элемент313. Что касается слухов о
том, что солдаты кое-где в полном смысле оккупировали
избирательные участки, заставляя голосовать за большевистские списки, то к
ним относиться следует с осторожностью — имеются
многочисленные свидетельства, что в ряде случаев солдаты не менее рьяно
принуждали избирателей голосовать за эсеров314. Обычно, пока речь шла
о мире, солдаты были за большевиков, когда дело доходило до земли,
им ближе казались эсеры315. Детальный анализ результатов
голосования солдат уездных тыловых гарнизонов свидетельствует, что
порой они, естественно, отдавали предпочтение левым эсерам316.
А. А. Богданов после Октября называл все это «солдатско-комму-
нистической» революцией, еще более отдаляющей Россию от
социализма317. Но редко кто из руководящих большевиков мог
похвастаться тогда подобной остротой зрения.
Что касается психосоциальной энергии ощутивших себя перекати-
полем солдат и особенно матросов, использованной большевиками
для насаждения «пролетарской» власти, то конечный социальный
адрес ее энтропии, как свидетельствует разнобой в исследовательских
выводах318, остается непроясненным. Думается, что большинство
фронтовиков устремилось в свои деревни, дабы воспользоваться
«достижениями революции». Любопытно, что они считали себя в
угрожаемом положении, а потому отказывались разоружаться.
Предлагалось в связи с этим даже «иметь склад оружия при каждой волости
или селении»319. Но владельцы сельских арсеналов из числа
фронтовиков могли стать потенциальным оплотом большевиков в деревне
лишь в отдаленном будущем, причем при определенных условиях.
Главнейшей опорой большевиков поначалу стала «тыловая
солдатня», матросы и латышские стрелки. Последние, будучи отрезаны от
родины, поневоле оказались в положении «оккупантов» в «чужой»
стране320. Часть демобилизованных солдат из русских оказались в
похожем положении: некоторое время числилась в городских
безработных, и местные большевистские власти вынуждены были
подыскивать им жилье, иной раз используя для этого помещения церковных
училищ321. Таким солдатам не оставалось в сущности ничего иного,
как идти за теми, кто о них так или иначе «заботился». Но этих до
предела раздраженных людей далеко не все устраивало. Иной раз
фронтовики выступали против большевистского засилья, как это
случилось в апреле 1918 г. в Саратове. Здесь против Советов восстали
фронтовики-артиллеристы, среди которых оказалось много
студентов и гимназистов. Восстание, сопровождавшееся артиллерийской
стрельбой, продолжалось пять дней; подавляли его латышские
стрелки; говорили, что в конце концов до тысячи человек было
расстреляно322. Со временем большевики поняли, что солдаты «царской» армии
— ненадежный элемент. «...Некоторые несознательные солдаты,
принесшие со службы трупный запах разложения, так или иначе, хотя,
может быть, и бессознательно способствуют предательской деятель-

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
263
ности лиц в длинных рясах...», — писала одна из уездных
большевистских газет323.
Но, судя по всему, до открытых бунтов дело доходило не столь
часто. Фронтовики, сконцентрировавшиеся в городах, в целом
предпочитали выжидать. Позднее значительная их часть, скорее всего,
«добровольцами» попала в Красную армию. В известном смысле именно
из озлобления этой массы возникли первые фронты Гражданской
войны. Попытки выступлений контрреволюции, как известно, были
подавлены довольно легко. Но болыыевизированные солдаты и особенно
матросы устроили на железных дорогах настоящую охоту на
«контрреволюционеров»324. В конце 1917—начале 1918 г. ходили слухи, что в
районе Харькова большевизированные вояки из поезда Антонова-
Овсеенко попросту расстреливали всех «чужих»325. Можно
предположить, что первое время власть держалась именно энергией этих
людей. Они же первыми стали физически выбывать из революционного
пространства. Можно сказать, что самой логикой борьбы, не говоря
уже о привычке большевиков подставлять под удар противника своих
анархиствующих союзников, наиболее бескомпромиссная часть
революционеров гибла в первую очередь. Новым правителям к
определенному моменту просто необходимо бывает в видах самосохранения
избавиться от слишком независимых и рьяных пассионариев,
поставивших их у власти. «...Мы их посадили, мы же теперь должны их
скинуть, — преспокойно заявлял в вагоне, набитом
антибольшевистски настроенной обывательской публикой в сентябре 1918 г. молодой
матрос, всем понравившийся своей услужливостью. — Мы думали —
они путевые, а оказались жиды, да притом негодяи»326. Позднее
подобные замашки усвоили некоторые чекисты327. Ясно, что у
революционных энтузиастов такого рода было мало шансов уцелеть в своем
анархистском качестве. Большевикам нужны были послушные
исполнители.
Среди матросов встречались и вовсе уникальные типажи. Граф
В. Н. Коковцов описывает случай, когда в ноябре 1917 г. матросы даже
выручили пассажиров поезда, когда железнодорожные рабочие стали
грабить мешочников. Когда в знак благодарности матросам было
предложено две пачки дорогих папирос, то старший из них, закурив,
заметил: «Следовало бы просто прикрутить этого негодяя за такую дрянь».
И тем не менее тот же матрос, попрощавшись за руку с бывшим
царским министром финансов, помахав перед носом последнего пачкой
тысячерублевок и сообщив, что в Кронштадте он должен получить
окончательный расчет в 400 тыс., неожиданно заявил, что намерен
уехать «к себе в Грецию», т. к. «здесь все равно толку не будет»328. Нравы
кажутся трудновообразимыми, если забыть о том, что крах
патерналистской системы поставил своих чад в положение беспризорников,
определяющим мотивом поведения которых стала наивная
жестокость329.
Не подлежит сомнению, что даже наиболее организованная часть
матросов мало подходила на роль ядра армии, способной сдержать
наступающих немцев. «...Достаточно было взглянуть на эту матросскую
вольницу с нашитыми на широченные клеши перламутровыми пуго-

264 П. Психология масс и векторы социального насилия
вичками, с разухабистыми манерами, чтобы понять, что они драться с
регулярными немецкими частями не смогут», — решил, едва взглянув
на них, Бонч-Бруевич. Так и случилось; хуже того, этот отряд,
возглавляемый красавцем Дыбенко, любовником аристократки Коллонтай,
всю свою революционную удаль направил на раздобытую где-то бочку
спирта330. Трудно представить «клешников» и в качестве ядра будущей
Красной армии. Но свое дело они сделали: с их помощью в людях скоро
поселился жуткий страх перед властью, хладнокровно использующей
подобных людей.
Хулиганствующая и бандитствующая матросская масса вовсе не
годилась и на роль передового отряда армии мирового социализма.
Но болыиевизированная масса множилась даже там, где этого менее
всего можно было ожидать. По некоторым весьма убедительным
подсчетам, бациллы большевизма активно проникали и в казачью среду.
Если в декабре 1917 г. он был заметен лишь в 25 станицах, в январе-
марте — в 62, то к лету 1918 г. им было охвачено 87 станиц с
миллионным населением331. И это происходило несмотря на то, что в феврале
1918 г. в Новочеркасске матросы и красногвардейцы устроили
расправу над ранеными и больными белогвардейцами и казачьими
атаманами332. Тут же родился слух, что большевики арестовали 5 тыс.
человек, из которых 2 тыс. было расстреляно333, — таково обычное
соотношение кровавых реалий Гражданской войны и порожденных ими
легенд.
Условия мировой войны дали большевикам весьма ощутимый и
показательный боевой резерв в виде военнопленных. Дело в том, что
Временное правительство не очень-то задумывалось об их судьбе, а
первый военный министр А. И. Гучков отказался от предоставления
им каких-либо политических прав. В августе произошла
реорганизация оплаты труда военнопленных, ухудшившая их материальное
положение, в сентябре было решено отобрать у них излишние запасы
штатского платья и депозитировать «излишние» деньги. Началось
бегство военнопленных с заводов. В октябре военный министр получил
рапорт от начальника Петроградского военного округа, в котором
отмечалось, что военнопленные «пользуются неограниченной свободой,
вплоть до участия в политических демонстрациях, расходятся по всей
стране, занимаются шпионажем и массами бегут за границу»334.
Большевики, напротив, хорошо знали, как можно использовать этот
человеческий материал: в полной соответствии с идеей «превращения
войны империалистической в войну гражданскую» пленные казались им
естественным двигателем мировой революции. Уже 25 октября
Петроградский ВРК назначил специального комиссара по делам
военнопленных, вскоре среди них была развернута соответствующая агитация, а в
декабре 1917 г. большевистские власти заявили, что Декрет о мире и
переговоры с противником составляют первые шаги на пути к
освобождению военнопленных. Затем последовало создание соответствующих
политических объединений — «Организация военнопленных социал-
демократов в России» в Петрограде и «Союз военнопленных
социал-демократов интернационалистов Московского военного округа».
Именно в результате такой работы и стало возможным проведение 13 апреля

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
265
1918 г. в Колонном зале Дома Союзов 1 Всероссийского съезда
военнопленных-интернационалистов, на котором около 300 делегатов
представляло до 200 тыс. бывших вражеских солдат, если не
одержимых идеей мировой революции, то готовых слегка повоевать в обмен
на свободу — пока в России. 27 апреля декретом Совнаркома
военнопленные освобождались, им предоставлялась свобода
передвижения335. К первой годовщине Октября существовало 123 местных
отделения Центральной коллегии о пленных и беженцах, включая
4 областных (Северная, Западная, Уральская, Приволжская), 14
губернских, 11 уездных и 94 волостных336. Председателем Центральной
коллегии стал И. С. Уншлихт. Большевики сразу же попытались
придать ей пропагандистски-мобилизационный характер. Разумеется,
лишь относительно незначительная часть бывших подданных
Центральных держав стала воевать на стороне большевиков, тем более по
идейным соображениям. Так, из 150 тыс. югославян таковых
оказалось всего около 30 тыс., к тому же против большевиков на Севере
России и в армии Колчака их воевало до 12 тыс.337 О громадной
антибольшевистской роли пленных чехословаков, которую им невольно
пришлось сыграть, и говорить не приходится. Необходимо заметить,
что бывшие военнопленные привнесли в Гражданскую войну особый
компонент нерассуждающей жестокости. Из их деяний складывался
жуткий образ большевизма.
Но существовала еще проблема русских военнопленных, основная
масса которых начала возвращаться на родину в конце 1918 г.338
Выяснилась, что психически она оказалась неоднородна: те солдаты,
которых содержали в лагерях (причем условия там были
отвратительными, за отказы от тяжелых работ применялись суровые наказания),
оказались болыпевизированы; напротив, те, кто был в свое время направлен
на предприятия и особенно на сельхозработы к бюргерам, ухитрились
по-своему воспринять некоторые черты «цивилизованного»
поведения339.
Еще более трудным является вопрос о долговременных
последствиях «солдатизации» российского хаоса в 1917-1918 гг. Общая
милитаризация «партии-государства» столь же несомненна340, как полувоенные
френчи номенклатуры (впрочем, эта традиция восходит к Керенскому).
Известно, что партаппарат работал как армейский штаб — при этом
непременный дежурный по обкому, услышав среди ночи в телефонной
трубке голос Сталина, мог совсем не по-военному наделать в штаны.
Куда сложнее вопрос о милитаризации снизу. Солдаты, по-прежнему
отчужденные от городской среды, могли вернуть свои новые повадки
только в сельский мир — нельзя забывать, что большевикам уже в
начале весны 1918 г. пришлось прибегнуть, угрожая артиллерией, к
разоружению излишне революционных солдат — в Петрограде таковыми
оказались преображенцы341.
Постепенно взрывался весь прежний миропорядок. Все связи
мирного времени рушились. Есть свидетельства, как обычно,
преувеличенные, но хорошо отражающие психологию времени, что уже в марте
1918 г. бывшие фронтовики порой собственноручно расстреливали
своих отцов, оказавшихся в рядах добровольцев342. Информация тако-

266 IL Психология масс и векторы социального насилия
го рода многократно множилась слухами, создавая представление о
братоубийственном характере «красной смуты». Это провоцировало
мечты о «новом» патернализме. Общинная психология
переворачивалась с ног на голову, деревенские миры обретали новых «большаков»,
а вслед за тем и «большая семья» могла начать избавляться от
пугающего «сиротства», стихийно отыскивая новых вождей. Начиная с
эксцессов «отцеубийства» в деревне, а затем и в стране в целом медленно,
но неуклонно стал выплавляться тот человеческий материал,
поведение которого поколенчески-поэтапно предопределило весь ход
«непредсказуемой» советской истории.
Революция была столь кроваво-хаотичной, что еще не одно
поколение историков будет однобоко и бессильно теоретизировать на ее счет.
Но откуда же взялся основной человеческий тип, двигавший ее? В
горьких и не лишенных самокритичности воспоминаниях старого
народника Дебогория-Мокриевича выведен «красивый парень», лишь по
счастливой случайности то ли в 1918-м, то ли 1919 г. не отправивший
его, «буржуя» с киевских улиц, в чекистский подвал. Этот парень,
выросший в бедной, потерявшей отца на Русско-японской войне семье,
мог даже пойти на «германскую» войну добровольцем, ибо
крестьянский труд, отождествляемый с нуждой и беспросветностью, он успел
навсегда возненавидеть. Поражение русских армий заставило его
критично взглянуть на командиров: «Тоже, начальство... Всех их в один
мешок да в воду!» Это был человек, подготовленный и для
большевизма, и для палачества343. Он был такжеготовым этнофобом — из тех, кто
придавал особое озверение «красной смуте», воцарившейся на
развалинах империи. Но самое гнетущее в неизбывной иронии истории,
возможно, заключалось в том, что плотская «красивость» этого типажа
стала со временем бронзоветь в памятниках героям и жертвам
Великого Октября.
4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих»
Влияние солдат на деревню было все же не столь непосредственным.
На национальные движения они воздействовали как детонатор.
Именно с этим фактором следует связывать их стремительный рост;
утверждения о том, что «сепаратистские настроения неожиданно вспыхнули в
1917 г. сразу после победы Февральской буржуазно-демократической
революции»1, — это просто перепев обветшавших сентенций неумелых
политиков. Увы, их спекуляции все еще находят отклик. Нет, однако,
смысла настаивать и на особом интернационализме Февраля, хотя
формальные основания для этого есть2.
В атмосфере послефевральского всепрощенчества этнические
конфликты дали себя знать нескоро. Так, по некоторым данным, даже
акты антисемитской пропаганды встречали в Петрограде дружный
отпор3 — евреи, считавшиеся пострадавшими от старого режима, первое
время встречали сочувствие. Но постепенно этническая напряженность
становилась заметнее. Источником ее в первую очередь была армия.
По некоторым данным, в русскую армию было мобилизовано от 600
до 650 тыс. поляков, 400 тыс. евреев, 350 тыс. грузин, 350 тыс. азербайд-

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 267
жанцев, 250 тыс. литовцев, 180 тыс. латышей, 120 тыс. армян, 100 тыс.
эстонцев4, 300 тыс. немцев5. Считалось, что освобождено от воинской
повинности было всего 11% всех инородцев6. Понятно, что выделить в
этой массе сколь-либо определенное число украинцев, как и
православных белорусов, не представляется возможным. Как бы то ни было, рост
этнических конфликтов в армии оказался связан не с прибалтами,
поляками и армянами, раньше других получившими возможность
создавать свои «национальные» части. Этническая конфликтогенность в
армии, как и в стране в целом, оказалась связана с теми, кто своевременно
не получил возможности легализовать импульсы революционной эт-
ноидентификации.
Национальным революциям 1917-1918 гг. по известной привычке
приписывается (чаще исподволь) характер иезуитского
сепаратистского умысла; понятно и стремление отождествлять их после Второй
мировой войны с антиколониалистскими движениями. Между тем
базовой чертой российского имперства был этнопатернализм, освященный
своего рода унией веротерпимого самодержца с народами; свое
противоположное качество она получала с развитием бюрократически-
унификаторских начал. На этот момент исследователями почти не
обращается внимания. На деле как раз сепаратизма после Февраля и не
обнаружилось; во всяком случае, уместнее говорить о снижении его
уровня, а не возрастании. Факт остается фактом: даже существовавший
на австрийские и германские деньги Союз освобождения Украины
вынужден был самораспуститься, причем вовсе не из тактических
соображений или особой хитрости — он просто остался не у дел. Тогдашний
«сепаратизм» обычно не поднимался выше требований
территориальной автономии. Впрочем, психологически дело было вовсе не в
автономии или федерации. Народы России жаждали особого доверия со
стороны верховной власти. Один украинский депутат так выразил это в
выступлении на 1-м Всероссийском крестьянском съезде: «Когда будет
сказано, что все нации, населяющие державу русскую, получают полное
самоопределение, тогда мы скажем все до одного: мы спасаем весь
корабль (т. е. единую Россию. — В. Б.)»7. Это говорилось вполне искренне.
Подавляющее большинство исследователей совершенно не
учитывает, что современные этнические конфликты представляют собой
политически окрашенные отголоски древнейшей (племенной) формы
конфликтности. Вовсе не принимается во внимание, что в России это
усугублялось тем, что чем меньше люди понимали логику кризиса
империи, тем острее прорывались наружу наиболее архаичные
компоненты их сознания. Исходя из этого национальные движения в России
оцениваются главным образом «по вертикали» (имперский центр —
зависимые народы), в большей или меньшей степени игнорируя
«горизонтальную» (межэтническую) конфликтогенность. Между тем
позитивное значение империи могло состоять лишь в превращении так
называемых контактных зон народов в культурогенезирующие.
Вырождение имперского центра в полицейскую государственность или
ослабление его дисциплинирующих начал означало, что преобладание
получат межэтнические конфликты, которые придадут всей системе
старых связей многовекторное агрессивное качество.

268 П. Психология масс и векторы социального насилия
Стоит поэтому сформулировать ряд принципов, которые могли бы
поставить заслон для упрощенчества. Во-первых, национальные
движения стоит изучать скопом лишь в контексте анализа разложения
старой системы. При всем тяготении к солидарности в рамках
«Российского Интернационала» они оставались разнохарактерными по
конечным целям и психологии, отражая особенности распада не случайной
имперской асимметрии. Часто национальные движения подпитывали
и провоцировали друг друга взаимными опасениями — не только этно-
фобскими, но и «классовыми». В любом случае обычно они
реанимировали или воспроизводили этнические конфликты вековой давности со
всеми вытекающими отсюда примордиалистскими дикостями, а
потому не следует их романтизировать. Вопреки риторике лидеров
внутренняя психическая природа национализма настолько архаична, что ему
неизбежно сопутствует обнажение самых темных сторон человеческой
натуры. Такова цена распада империи.
Во-вторых, терминология национальных лидеров могла быть сколь
угодно «ученой» и радикальной, но ментальность тех, кто шел за ними,
оставалась имперски-этноиерархичной. Можно определенно сказать,
что в национальных движениях элиты и их народы преследовали свои
собственные цели, их совпадение было чисто внешним, кажущимся
или временным. Суть национальных движений состояла в попытках
пересоздания российского комплекса на федералистских
основаниях—а это вопреки унитаристским предрассудкам вовсе не новость для
России. С другой стороны, у национальных элит были свои
собственные идентификационные задачи, решение которых могло пойти по
различным правовым каналам. Поскольку наций в европейском смысле
слова в империи не сложилось (за исключением Финляндии и
Польши), это были, строго говоря, не национальные, а субнациональные или
этнонациональные движения.
В-третьих, культурно-автономистский компонент движений был
весьма силен на их начальной стадии у развитых или
русифицирующихся этносов; у малых народов он составлял основу действий их
слабых элит и в дальнейшем, колеблясь от культуртрегерства до этно-
изоляционизма. Это подтверждает охранительно-этноидентификаци-
онный характер «национальных революций» — часто вопреки агрессивной
и социалистически-интернационалистской лексике их лидеров. Роль
религии поначалу была невелика (даже в Средней Азии), хотя в целом
усиливалась, приобретая то характер борьбы за автокефалию (у
украинцев, грузин), то, колеблясь от симбиоза революционности с
эгалитаристскими постулатами веры до конфессионального консерватизма
(особенно у мусульман)8. Тяга к прогрессу провоцировала традицию.
Наконец, следует учитывать, что почти все этнонациональные
движения набирали силу и принимали агрессивный характер в связи с их
«солдатизацией» (в Средней Азии роль солдат сыграли также так
называемые тыловики — люди, мобилизованные на военно-инженерные
работы в 1916 г. и возвращенные домой Временным правительством).
В национальных революциях (подсистемах развала имперства)
происходили те же социально-политические процессы, что и в России в
целом. Не случайно после Февраля их либеральные лидеры старого по-

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 269
коления или вынужденно перекрасились, или были потеснены
социалистами, которые, в свою очередь, оказались в роли заложников охлоса,
осуществляющего этноконсолидацию через племенные инстинкты.
Следует учитывать еще один фактор. Подъем национальных
движений, точнее, активизация соответствующих политиков по-своему
преломилась через церковную жизнь. Стали подниматься вопросы о
переводе православного богослужения на те или иные языки, об избрании
архиереев из представителей «своей» народности. Так, в мае 1917 г.
развернулась подготовка издания Библии на украинском языке. В июне-
июле Синод выступил с заявлением о том, что не намерен
препятствовать введению «в местностях с малорусским населением малорусского
языка в церковной проповеди и церковно-приходских школах». В
августе 1917 г. по просьбе съезда прибалтийского православного
духовенства епископом Ревельским был избран эстонец протоиерей Павел
Кульбуш. Чрезвычайное собрание представителей клира и мирян
Бессарабии указало на необходимость восстановления там былой
автономии церкви. О скорейшем введении «народного» языка в богослужение
было заявлено на съезде карел в июне. На съезде духовенства
Владикавказской епархии говорилось о необходимости создания особой
осетинской епархии (в рамках Северной и Южной Осетии). Подобные
тенденции сказались на позиции церкви в Грузии. Уже 12 марта Собор
Иверской Апостольской церкви провозгласил восстановление
автокефалии (самостоятельности) православной Грузинской церкви. После
консультации с комиссией Синода Временное правительство приняло
постановление о принципиальном признании ее автокефалии9. Не
случайно позднее «революционный национализм» в Грузии начал активно
взаимодействовать с религиозным отделенчеством. Впрочем,
последний подогревал националистические страсти повсеместно.
Окраинный национализм можно рассматривать и как специфически
окрашенную часть местничества. Часто это было связано с аграрным
вопросом, который придавал крестьянскому утопизму
шовинистические формы. В любом случае сецессионизм обнаруживал себя там, где
возможности социокультурного симбиоза в связи с революционной
смутой казались исчерпанными. Других причин «самостийности»,
подхлестнутой большевистской победой, не просматривается.
Что касается эпицентров насилия, связанных с так называемыми
национальными революциями, то они, как правило, формировались в
регионах, представляющих «активные», или «молодые» контактные
зоны. Типичен в этом отношении Северный Кавказ — здесь масштабное
этническое противостояние готово было вспыхнуть по малейшему
поводу. 10 мая на базаре в Грозном в результате пьяной ссоры двух солдат
с двумя местными жителями один из них был убит чеченцем из
револьвера. Началась паника, раздались крики, что чеченцы режут русских и
солдат. Вооруженные солдатские патрули открыли прицельный огонь.
В результате оказалось убито 11 и ранено 8 чеченцев. Разъяренных
солдат удалось сдержать с помощью представителей Совета рабочих,
солдатских и крестьянских депутатов. Вечером большая толпа
вооруженных чеченцев двинулась на Грозный, но была перехвачена
представителями местного Совета и Чеченского комитета, уговоривших ее

270 П. Психология масс и векторы социального насилия
повернуть обратно. Мусульманская печать расценила происшедшее
как спланированную акцию, направленную на дестабилизацию
обстановки перед назначенным на 12 мая съездом чеченского народа10.
Нечто подобное случилось в начале июля во Владикавказе:
накануне окончания рамазана в городе произошло столкновение русских
солдат двух полков, прибывших в город на отдых, с ингушами, в результате
которого был убит один солдат и 14 ингушей. Масштабы происшествия
тут же были раздуты: согласно мусульманским печатным источникам
было убито не менее 26 ингушей11.
Северокавказские конфликты развивались не только по линии
противостояния местного и пришлого населения. Так, в июне из
Владикавказа сообщали о конфликте «на почве земельных отношений между
кабардинцами-собственниками и карачаевцами-арендаторами»:
вооруженные толпы карачаевцев захватили земли кабардинцев12. Случалось,
что солдаты оказывались втянуты в традиционную этническую вражду.
Еще в апреле в Моздокском отделе произошел погром осетинского
населения, в котором участвовали русские солдаты. В связи с этим
возмутились солдаты осетинского полка в Армавире13.
Характерно, что все северокавказские политические элиты
проявляли — по крайней мере внешне — полную заинтересованность в мире и
противодействии абречеству. 12 июля в с. Новые Алды Грозненского
округа на чеченском съезде (присутствовало до 7 тыс. человек) было
решено применять к преступникам нормы шариата. Была
сформирована национальная милиция из 700 всадников для борьбы с грабежами14.
В сентябре Чеченский исполнительный комитет специально занялся
составлением списков «порочных лиц», занимающихся грабежами, и
приступил к формированию милиции для их поимки. Было решено,
что если поймать преступников не удастся, будут задержаны их
ближайшие родственники15.
Такая «старая» контактная зона, как Приуралье, порой
демонстрировала поразительное отсутствие этнических конфликтов, несмотря на
настоящий разгул аграрных беспорядков16. Напротив, на Северном
Кавказе аграрные конфликты (особенно между казаками и горцами)
неуклонно нарастали17.
К аграрному фактору добавлялся продовольственный вопрос. В
конце мая в Семипалатинской области происходили массовые потравы
хлеба киргизами, в связи с этим возникла опасность голода для
европейского населения, среди которого стали распространяться слухи об
угрозах «кровавой расправы» со стороны туземцев18. В июле «толпа
киргиз» избила милиционеров камнями после того, как те попытались
отправить в участок солдата и киргиза, затеявших драку. Вызванные на
подмогу солдаты местного гарнизона произвели по толпе несколько
выстрелов, убив двоих и ранив троих киргиз19. В сентябре здесь же
отмечались драки между русскими и казахами во время раздачи хлеба и
продажи мануфактуры. Дело доходило до того, что солдаты-отпускники
из местных жителей начали стрелять в толпу и убили четырех казахов20.
В начале сентября в Закаспийской области во время раздачи
населению муки толпа туркмен, руководимая главой своего исполнительного
комитета и «фанатиком-муллой», ворвалась в помещение продоволь-

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 271
ственного комитета и пыталась расправиться с его председателем
Алиевым, которому лишь случайно удалось спастись. Туркмены
насильственно изменили план выдачи муки21.
Как всегда, в подобных случаях не обходилось без провокаций.
Солдатской секцией Астраханского Совета по просьбе русского населения
было направлено в поселок Джаныбек около полсотни солдат для
противодействия «киргизам» (казахам), устраивающим потравы посевов.
Поскольку солдатам сообщили, что киргизы вырезали 30 русских
семейств, они при поддержке русских крестьян устроили жестокое
избиение туземцев. После проведенного расследования Астраханский
Совет и губернский исполнительный комитет осудили виновников
происшедшего22. В начале октября в Сыр-Дарьинской области солдатами
было арестовано 37 туземцев, подозреваемых «в попытках обучению
военному строю». Вслед за тем были избиты и арестованы местный
начальник милиции, его помощник и милиционер, пытавшиеся защитить
туземцев23. Многие этнические стычки кажутся абсурдными.
И тем не менее со стороны мусульман практически не наблюдалось
попыток объявить «священную войну». Они пребывали в
уверенности, что виной всему скорее «дурное начальство», чем христиане. Да и
вера в имперскую «гармонию» уходила не сразу.
Значительное число этнических конфликтов из-за земли было
спровоцировано русскими переселенцами (хотя в начале марта некоторые
из них требовали прекращения «жестокой расправы» над
инородцами24). Дело доходило до того, что в Пишпекском уезде Туркестана
крестьяне из Центральной России вместе с сибирскими казаками
перестали подчиняться распоряжениям комиссаров Туркестанского комитета
Временного правительства и продолжили захват земель, грабежи,
убийства и вытеснение туземного населения с земель на протяжении лета
1917 г.25 И все же конфликт между мусульманским и христианским
населением фактически был искусственно локализован в Пржевальском
уезде (территория современной Киргизии). Он носил характер
противостояния «русского» (крестьяне-переселенцы и казаки) населения с
возвратившимися из Китая после бегства в 1916 г. киргизского
населения (под киргизами в то время понимались казахи, хотя среди них
были и собственно киргизы — кара-киргизы по тогдашней терминологии).
Российские власти, стремясь избежать развития прежних конфликтов,
пытались расселить казахов на новых территориях. Тем временем
среди них начался голод, они подвергались постоянным нападениям со
стороны русских крестьян и казаков. Возбуждение европейского
населения было связано с подозрениями, что казахи удерживают в плену
русских женщин (в 1916 г. их пропало без вести почти 1 400).
Российское общественное мнение между тем почти целиком было на стороне
«пострадавших от царизма» казахов.
Некоторые этносы вели себя подчеркнуто верноподданнически. Так,
состоявшийся 14-16 мая в Киеве 2-тысячный съезд «русских немцев»,
где были представители Поволжья, Сибири, Кавказа, поддержал
кадетскую аграрную программу, предложил записываться в республиканско-
демократическую партию (состояла по преимуществу из бывших
октябристов). Их предложения в национальной сфере свелись к решению

272 IL Психология масс и векторы социального насилия
об учреждении всероссийского союза немцев-меннонитов, просьб к
Временному правительству о возвращении в Киевскую и Волынскую
губернию 400 тыс. депортированных колонистов. Но здесь
потенциальным источником конфликта стали просьбы об удалении из немецких
колоний поспешно переселенных туда галицийских русин26.
Как бы то ни было, в данной работе охватить особенности
протекания всех «национальных революций» невозможно. Есть смысл
остановиться лишь на проявлениях особой разнузданности и насилия.
Понятно, что и то и другое никак не может быть возведено в разряд
врожденных элементов этнопсихологии, хотя нельзя не учитывать и степени
пассионарности различных народов.
В любом случае следует помнить, что этнические и национальные
конфликты восходят к древнейшей (некогда единственной)
трайбалистской форме конфликтности. Они могут выступать в каких угодно
идейных и политических одеждах и формах. Но они всегда чреваты
тем, что под покровом общегуманистической риторики будут таиться
самые дикие племенные инстинкты, а «коллективное бессознательное»
периодически сублимироваться в поистине троглодитскую кровавую
ритуалистику. С непониманием этого связаны и современные
предрассудки относительно природы этнических конфликтов в России.
Исторически этнические конфликты проявляли себя прежде всего по
«горизонтали». Империи, как правило, используют в связи с этим
принцип «разделяй и властвуй». Собственно национально-освободительные
(внутриимперские) движения, напротив, предполагают «вертикальную»,
сецессионистскую форму конфликтности. Имперско-патерналистская
система — наиболее гибкий тип властвования в полиэтничной среде:
каждый этнос «капсулируется» по отношению к традиционно или
потенциально враждебному соседу, при этом остается открытым канал его
обратной связи с высшей, надэтничной властью. Но такая система в
кризисной ситуации начинает провоцировать «революции этнических
ожиданий», которые создают ситуацию, при которой силы
«горизонтальной» этноконфликтности временно объединяются в «антиимперском»
порыве, который, не получив сбалансированного разрешения,
оборачивается почти трайбалистским беспределом — войной с соседями из-за
украденного банана. Аналогичные процессы развернулись в
революционной России.
* * *
Сразу после Февраля Временное правительство приветствовали
депутации от всех крупных национальных движений, получившие
ответные заверения в отмене национально-конфессиональных ограничений
и содействии всем их начинаниям в области культуры и
самоуправления27. Никого не беспокоил сепаратизм, публика на Невском
восторженно приветствовала интернациональные демонстрации
представителей народов России — от поляков и евреев до мусульман28,
повсеместно царила уверенность, что революция среди многих проблем легко
решит и национальную. Но последнее можно было сделать, только
действуя быстро и решительно. Этого как раз и не последовало. Более того,
Временное правительство как бы отдало национальный вопрос на от-

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 273
куп Всероссийскому Учредительному собранию, созываемому до
местных национальных конституант. Это могло обернуться разгулом
примитивных форм национализма. Языку нетерпеливых эмоций не стоило
противопостовлять язык формального права.
Все народы России, включая поляков, которым была обещана
независимость (пусть под военно-полицейским патронажем России), и
финнов, чья автономия восстанавливалась в полном (достолыпин-
ском) объеме, поначалу готовы бы ждать до Всероссийского
Учредительного собрания — тем более, что комитеты общественной
безопасности на местах охотно включали их представителей в свой состав.
Так, в Казани к началу апреля было решено, что в состав КОБа в числе
представителей от 28 различных организаций войдут и делегаты от
Мусульманского социалистического комитета и Мусульманского
комитета, а также от организаций всех прочих народов губернии, не
говоря уже о беженских (в том числе латышских и еврейских) союзах29.
Казалось, ситуация находится под контролем центральной власти и
местной общественности.
Но скоро произошло то, что не умели предусмотреть тогдашние
политики — идеи социализма и национализма стали соединяться в
гремучую смесь. Конечно, это произошло далеко не сразу — сказывался док-
тринальный интернационализм властей.
Как известно, в годы мировой войны самодержавие и российская
патриотическая общественность приложили немало сил, чтобы
вызвать в народе ненависть к «немцу», а заодно очистить от них
остзейские губернии. В этом были весьма заинтересованы латыши и эстонцы,
не случайно выпросившие у правительства право сформировать свои
национальные полки. После Февральской революции их классовая
ненависть к немцу-помещику стала быстро «этнизироваться». 22
марта в Вольмаре Лифляндской губернии толпа неизвестных лиц,
которыми руководил солдат латышского стрелкового полка, арестовала
представителей местной администрации — этнических немцев и
русских, некоторые из которых были избиты30. В начале апреля в Гаапсале
Эстляндской губернии толпа солдат ворвалась в лютеранскую церковь
и потребовала прекращения богослужения на немецком языке,
угрожая разгромом церкви31. И это была лишь наиболее заметная часть
более сложного процесса: вслед за немцами последовало вытеснение из
прибалтийских органов самоуправления русских чиновников. Со
временем на этой почве стала вызревать идея автономии. 26 марта в
Петроградский Совет адресовалась «группа эстонцев г. Юрьева».
Ознакомившись с одним из номеров «Правды», они уверовали, что
большевики намерены отстаивать «политическую автономию областей с
компактным составом населения». Созрело убеждение, что министр-
председатель Г. Е. Львов под влиянием не кого-нибудь, а П. Н.
Милюкова категорически отклонил дарование эстонцам автономии (на
деле Временное правительство охотнее всего шло навстречу именно
эстонцам). Постепенно складывалось убеждение, что «буржуазное»
правительство решительно противостоит в национальном вопросе
Петроградскому Совету32. Подобные мнения подогревались
большевистскими пропагандистами. Сказывался и «революционный при-

274 П. Психология масс и векторы социального насилия
мер». В начале мая эстонские и латышские крестьяне стали
подстрекать русских солдат к погромам имений немецких баронов, что
встретило понимание. Так, при содействии солдат гарнизона Цесиса
местными крестьянами было конфисковано имение Унгери. Русские
солдаты 1-го армейского корпуса, со своей стороны, потребовали
изъятия скота и лошадей у местных помещиков, аргументируя это тем,
что в России подобные действия уже осуществлены33.
На Украине этническая ситуация стала меняться под влиянием
других факторов. В Киеве, центре будущей украинской революции,
позиции националистов были заведомо слабы. В гарнизоне было 15 тыс.
солдат-украинцев; в массе городского населения украинцев было всего
12 % (евреев — 18,6 %). Местный пролетариат составлял 8,4 %
городского населения, причем украинцев среди него едва набиралось 13 %.
Украинские партийные политики, как и российские, находились между
собой не в лучших отношениях34.
Ситуация стала обостряться вовсе не с образованием Украинской
Центральной рады, составленной по привычному для того времени
«революционно-соборному» принципу (входили
культурно-просветительские, самоуправленческие, профессионально-корпоративные,
национальные, политические организации), а с возобладанием в ее
руководстве украинских социал-демократов и пополнением ее состава
представителями крестьян и особенно солдат. Центральная Рада
рассчитывала всего лишь на признание Временным правительством
права украинского народа на широкую национально-территориальную
автономию в рамках федеративной Российской республики,
гарантируя при этом соблюдение прав этнических меньшинств35. Как ни
странно, эти пожелания очень скоро встретили противодействие со
стороны казачества. Депутаты Донского войскового круга первого
созыва (26 мая—18 июня) на многозначительное приветствие М. С.
Грушевского ответили: выступаем «за неделимую Россию» с широким
самоуправлением, призываем Раду присоединиться к этой программе36.
Этот ответ приобрел общероссийский одобрительный резонанс37.
Несколько неловких шагов центральной власти, воспринятых в штыки в
Киеве,скоронакалилиобстановку.Кэтомудобавлялсятерриториально-
этнический фактор: города на Украине были «русско-еврейскими», в
деревне крестьянам противостояли помещики из великороссов
(русифицированных украинцев) и поляков. Чрезвычайно мощной
оставалась инерция примитивных форм антисемитизма.
В сущности, украинский «революционный национализм»
оказался воспроизведением ситуации времен Богдана Хмельницкого: истоки
конфликта таились в стремлении формирующейся этноэлиты обрести
большую самостоятельность, используя в том числе и внешнюю
конъюнктуру; низы, со своей стороны, стремились уничтожить препятствия для
свободного хозяйствования прежде всего в лице иноэтничных элементов;
разгул этнофобских страстей оказался связан с действиями вооруженных
маргиналов. Уже один лишь факт, что украинское движение в 1917 г.
наиболее активно проявило себя именно в армии, причем опорными
символами его стали имена прежних гетманов, указывает на несомненное
сходство «украинской революции» с событиями середины XVII в.

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 275
На Украине, которой суждено было стать заброшенной окраиной
некогда великой Киевской Руси, не мог не родиться ущербный тип
традиционного сознания. Действительно, в течение ряда столетий
украинский селянин не просто страдал, но и привык к ощущению постоянной
зависимости от кочевников, польских крепостников, еврейских
управляющих, корчмарей и ростовщиков, собственных крутых старшин,
наконец, московских начальников. Неудивительно, что исподволь
родился миф о беззащитности простоватых селян и особой злокозненности
«чужаков». В эпоху расцвета классово-антагонистических
представлений в устах украинских социал-демократов старые легенды получили
новую жизнь: возглавляемая ими Центральная рада предстала такой
же страдалицей от «москалей», как и разнесчастные гетманы.
Считалось, что в 1917 г. источником этнических конфликтов на
Украине была великодержавная политика Временного правительства.
На деле развернулось взаимопровоцирование политиков: одни
подозревались в «колонизаторстве», другие — в сепаратизме. В движении
украинских низов, впрочем, можно выделить три рациональных
момента: стремление украинских солдат избавиться от «русской»
армейской дисциплины в армии (подсознательно напоминавшей им о
крепостничестве), уничтожить в тылу помещичье (польское и русское, как
считалось) землевладение, сделать «своими» города (где преобладало
русское и еврейское население).
Вопреки привычке рассматривать национальные движения по схеме
центр—регионы, в 1917 г. растущее значение приобретали
межэтнические конфликты местного уровня. Империи обычно закладывают
мины замедленного действия по своей периферии; ликвидация одного
большого «зоологического» царского национализма вела к появлению
неупорядоченного зверинца маленьких национализмов, которые на
время могли объединиться между собой в борьбе с имперским центром.
До падения самодержавия многие считали, что национальный вопрос
решается простым провозглашением гражданского равенства и
устроением местного самоуправления. Между тем ввести самоуправление по
единому шаблону было невозможно в связи с этнической
чересполосицей, несовпадением административных и этнических карт и
разбросанностью «русских» городов-анклавов в море иноязычного аграрного
населения.
После обвала самодержавной вертикали власти ситуация стала
выходить из-под контроля. Началась эскалация
агрессивно-параноидального национализма. Обычно все начиналось с недоразумений,
вызванных какой-либо случайно усвоенной или запущенной с
провокационной целью информацией, затем в дело вступали всевозможные слухи,
которые при многократном обороте перерастали в твердое убеждение.
Революционная смута — это всегда «эскалация недоразумений».
Настоящая склока разгорелась 23-25 апреля 1917 г. на 1-м Киевском
областном съезде рабочих и солдатских депутатов. Здесь, с одной
стороны, делались громогласные заявления о том, что на Украине
национальный вопрос «возбуждается буржуазией», с другой — украинские
социалисты доказывали, что на Украине своей буржуазии нет и быть не
может. Российские делегаты призывали к единству, украинские дока-

276 П. Психология масс и векторы социального насилия
зывали им, что интернационализм и федерация — это практически одно
и то же (вскоре в подобном направлении стал вести свою пропаганду
сам Ленин). В итоге дело дошло до того, что иные украинские
представители стали предлагать объявить съезд Советов особым совещанием,
призванным выработать конституцию «украинского областного
сейма»; российские социалисты, со своей стороны, расценили подобные
действия как «шовинизм»38.
Уже марте 1917 г. на чрезвычайном уездном земском собрании
представитель Украинской Центральной рады М. Ю. Шаповал заявил, что
новое земство должно стать чисто украинским, а «чужеземцам» в нем
не место39. А поскольку в органах местного самоуправления (как и в
Советах) преобладали более активные или просто грамотные
неукраинские элементы, конфликт углублялся. В июне в Подольской
губернии 6-й Гайсинский уездный съезд представителей общественных
организаций, который возглавил украинец Брезгун, «украинизировался»:
присутствующие демонстративно пропели украинский гимн, стали
выступать на украинском языке, не допуская перевода своих речей на
русский язык, а уездного руководителя назвали «ворогом Украины».
Инициаторов подобных акций, несмотря на протесты «русских» Советов,
этнотерпимое Временное правительство вынуждено было утверждать
на официальных должностях40.
В украинском, как и других национальных движениях, тон пытались
задавать социалисты или политики, перекрасившиеся в них. Последнее
было связано с тем, что умеренные деятели смекнули, что невозможно
рассчитывать на успех с помощью чисто национальных лозунгов. По
этой причине они принялись «разжигать социальные аппетиты» по
примеру большевиков в надежде перехватить у них массы41.
Украинские эсеры, к примеру, пугали селян, что русские положили глаз на
плодородные селянские земли, народники с помощью социализации
хотят превратить собственников в общинников, а социал-демократы и
вовсе намерены «выварить их в капиталистическом котле», превратив
в наемных рабочих42. Неудивительно, что уже в апреле 1917 г.
Киевский губернский крестьянский съезд наряду с обычными для того
времени протестами против самовольных земельных захватов,
запрещения земельных сделок и призывов к войне лозунгом мира без аннексий
и контрибуций потребовал создания украинского земельного фонда,
украинизации армии (на фронте и в тылу), школы, церкви, органов
самоуправления, наконец, санкционирования Временным
правительством права на национально-территориальную автономию Украины43.
Большевики, в свою очередь, уже к маю смекнули, что «буржуазные
националисты» играют им на руку. В массовом сознании стало
складываться еще одно представление о стихийном большевизме —
«национальный большевизм», или «большевизм в национальном вопросе».
«Социалистических националистов» в театре советской
историографии длительное время держали на амплуа «буржуазных
националистов», которым неизвестно по каким причинам полагалось выходить на
сцену из двери с надписью «сепаратизм». В принципе проблема этно-
национального лидерства в условиях российской смуты — вопрос не
столько истории революционной режиссуры, сколько предмет психо-

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 277
социологии. В данном случае стоит обратить внимание лишь на
некоторые любопытные детали. Внешность С. В. Петлюры его бывший
товарищ по духовной семинарии описывал следующим образом:
«Среднего роста, сухощавый, иногда просто костлявый, с бледным желтым
лицом и синяками под глазами, в тонких губах, на которых часто
играла скептическая усмешка, всегда держал папироску. Его светло-серые
глаза отдавали голубизной, ажиотажем, в который он легко впадал, они
ярко блестели. Движения были порывистыми, позы неспокойными»44.
В 1917 г. у этого некогда скромного чиновника Земского и Городского
союза быстро появились наполеоновские замашки45. Люди
образованные характеризовали его так: «...С внешней стороны настоящая
подделка под Керенского: бритое лицо, френч, иногда отрывистые движения;
с внутренней стороны это соединение малой образованности, хитрости,
энергии и безграничного честолюбия, едва ли перед чем-либо
останавливающегося». Для революции и Гражданской войны вообще было
характерно, что всевозможные «вожаки» сознательно или бессознательно
воспроизводили в миниатюре «вождей»46.
В. К. Винниченко, некогда вполне русский писатель и тоже социал-
демократ, имел репутацию похуже: «...Психиатр К. категорически
утверждал, что последний несколько лет тому назад был освобожден от
призыва в войска ввиду признания его по официальному
освидетельствованию душевно больным. Что это было тогда: уклонение или
действительно болезнь? Во всяком случае, это человек совершенно
неуравновешенный и способный на всякие эксцессы...»47 До революции
Винниченко был больше известен как скандальный писатель. Одна
провинциальная газета писала о нем так: «Лишенный
художественного изобразительного таланта, он... влачил незаметное существование.
Но вдруг его осенила некоторая "идея", и из пучины неизвестности он
вынырнул в образе "бунтаря"». Винниченко взбунтовался против
брака как «института отсталого»48. Разумеется, эти характеристики, даже
при всей их (по понятиям 1917 г.) сдержанности не из числа
беспристрастных. Но сказанное удивительно точно стыкуется с другими
свидетельствами, высказанными позднее. Разумеется, нечто подобное
можно сказать и о других революционных лидерах, причем вовсе
необязательно украинских или национальных. Как бы то ни было, судьбы
народов в революции оказались сплетены с личностями, не
отличающимися психической уравновешенностью. Более того, эти личности —
даже вопреки собственному желанию — многократно усиливали
импульсы деструктивности, исходящие от масс.
Ни в одном вопросе не случалось такого количества вольных и
невольных провокаций, как в национальном. Его острота постоянно
подогревалась глумливой разнузданностью околонационалистического
свойства. 16 июня Н. С. Чхеидзе было направлено послание от «всих
нызовых запорожцев». Украинским языком эти деятели владели не
очень хорошо, зато пафос и лексика письма не оставляли сомнения, что
авторы вдохновлялись историческим опытом «писем к турецкому
султану». Об автономии не было сказано ни слова. Изысканные матерные
проклятия адресовались деятелям Совета, которые «набрали немецких
и жидовских грошей» и теперь толкуют, «шоб не було анексий и кон-

278 IL Психология масс и векторы социального насилия
трибуций». Лидерам Совета предлагалось заставить всех «прохвостив-
солдат» немедленно «идты наступать и бить нимця» и созвать
Учредительное собрание. В противном случае, говорилось в письме, «мы вы-
рижем вас всих до одноги и проклятого ворюгу товстобрюхого
Родзянку, и щоб не продавал нас жыдам и нимцям»49. Ясно, что налицо
была провокационная выходка — не столь уж безобидная, ибо
националистические конфликты обычно начинаются с подзуживания,
способного вызвать неадекватную ответную реакцию. «Подметные письма» —
обычная форма постимперского взаимодействия этносов.
Так называемый национальный вопрос всегда был поразительно
многогранен, что в принципе исключало единое для всех решение. В данном
случае для прояснения природы его обострения придется ограничиться
несколькими штрихами. Поскольку вопрос о воздействии войны и
армии на национальные революции в существующей литературе
практически не ставился, уместно остановиться на нем особо. Тотальная война
так или иначе требовала учета интересов всех народов империи.
* * *
Совершенно особая ситуация в связи с войной сложилась в
Финляндии. Попытки большевиков революционизировать финских
рабочих через русских солдат и матросов не принесли заметного успеха:
между теми и другими сохранялось недоверие50. Но зато нашлись точки
соприкосновения между большевиками и финскими
социал-демократами (по российским меркам, весьма умеренными политиками
парламентарного типа), на выборах 1916 г. получившими некоторое
преобладание в сейме. 2 июня А. М. Коллонтай, уже преуспевшая в
большевизации русских матросов и солдат в Финляндии (причем исключительно
в силу ораторских дарований), выступая на чрезвычайном съезде
финской социал-демократии, призвала присутствующих не ждать воли
Всероссийского Учредительного собрания, а добиваться
самостоятельности вплоть до отделения от Российского государства51. Съезд
единогласно взял курс на достижение независимости, обосновывая это
утверждением о необходимости более активной борьбы со «своей»
буржуазией в рамках отдельного государства.
Между тем отношения Временного правительства с финскими
буржуазными кругами не складывались, что было связано, с одной стороны,
с крупной финансовой задолженностью России, с другой — с
перебоями в поставках продовольствия52. Временное правительство пыталось
использовать для получения в Финляндии займа
умеренно-социалистических лидеров проходящего в то время в Петрограде I
Всероссийского съезда Советов. Но и их поездка в Гельсингфорс не принесла
успеха. Более того, финские социал-демократы вполне в духе
тогдашней российской социалистической риторики дали понять, что считают
заем «замаскированной контрибуцией», и намекнули, что готовы в
отношениях с Россией придерживаться логики большевиков53. Так
сложилось то характерное для 1917 г. положение, когда умеренные
национальные социалисты стали легче находить общий язык с
большевиками, потрясавшими лозунгом «права наций на самоопределение, вплоть
до отделения», а не прекраснодушной российской демократией.

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 279
Но в целом война оказала решающее (чаще прямое) воздействие на
национальные движения через солдат. Не случайно попытки
революционизировать солдат в июне и июле 1917 г. в Петрограде и Москве
сопровождалось антисемитской погромной агитацией54, не говоря уже
об обострении ситуации на Украине. Даже июньский кризис получал
юдофобскую интерпретацию55. Вместе с тем существовала и своя
особая логика раскручивания межэтнических споров.
Роль не видимого властью запала сыграл, как ни странно, польский
вопрос56. Временное правительство сразу же заявило о даровании
независимости Польше и создании особых польских военных
формирований. При этом А. Ф. Керенский, выступая в мае в Киеве на
объединенном заседании исполкомов местных Советов, специально отмечал, что
все польские части переводятся на фронт, на Украине они оставаться не
будут. Более того, он подчеркивал, что все польские партии и
общественные организации, за исключением национал-демократов,
соглашаются с тем, что до окончания войны организовывать особые
польские части нецелесообразно57. Но вряд ли в это поверили украинские
политики, тем более что после того, как Временное правительство
заявило о признании урезанной независимости Польши, в действие
вступил план формирования дивизии, а затем корпуса из поляков58.
Дислоцирование на Украине частей из представителей «помещичьей»
национальности не могло не стимулировать демагогов, доказывавших,
что украинский народ уникален в своей «антиэксплуататорской»
природе. А между тем в мае 1917 г. на съезде военнослужащих-поляков
Юго-Западного фронта прозвучали протесты против грабежей и
насилий над польским землевладельческим населением Украины59. У
поляков, со своей стороны, создалось впечатление, что украинская
Центральная рада (где, между прочим, были представлены и поляки, и
русские, и евреи) едва ли не сама поощряет подобные действия60. А
поскольку формирование польских частей шло с размахом и помпой при
выдаче им знамен из музеев (в этом усердствовал министр А. И.
Гучков), в то время как из многочисленных украинцев (как и
малочисленных эстонцев) к концу мая предполагалось сформировать всего лишь
один полк61. «Национализация» армии провоцировала рост взаимного
недоверия, что по-своему использовали большевики62.
У украинских деятелей создавалось впечатление, что против них
совместно выступают и поляки, и русские и, конечно, евреи (последним
еще три века назад отводилась роль прислужников тех и других).
Отсюда соответствующее обострение борьбы на местном уровне. К
примеру, в начале октября в с. Большая Пятигорка Киевской губернии
крестьяне заявились в польскую школу, поломали двери, раскидали
мебель, разогнали учащихся, заявив при этом, что «панской» школы в
селе быть не должно63. «Культурный» фактор смешался с аграрным.
20 октября в Житомирском уезде Волынской губернии крестьянами
при поддержке солдат 246-го пехотного запасного полка было
разграблено имение кн. Сангушко, подожжен дворец. Были убиты князь, его
сестры и домашний ксендз64.
Как бы то ни было, именно «украинизация» армии, на которую
поощрявшее поляков Временное правительство вынуждено было согла-

280 IL Психология масс и векторы социального насилия
ситься, сыграла громадную роль в радикализации украинского
движения. Конфликты с поляками со временем не случайно развернулись и
на белорусской территории. К концу ноября 1917 г. в Минске дело
дошло до перестрелок между пехотой и легионерами65.
28 марта собрание солдат и офицеров в Киеве заявило о
необходимости создания украинской армии, затем появилась особая войсковая
рада, а 15 апреля с инициативой создания полка им. Б. Хмельницкого из
отпускников выступила уже сама Центральная рада66, в середине мая ее
представители обратились с соответствующим предложением к
командованию Юго-Западного фронта67. Надо заметить, что украинцы-
фронтовики поначалу выступали за «полное сокрушение германского
милитаризма» и федерализацию России на Учредительном собрании.
Правда, в решении земельного вопроса приоритет отдавался
Украинскому Учредительному сейму68.
Примеру украинцев последовали другие этнические группы в
армии. Поначалу с пониманием относились к нуждам друг друга, но со
временем это стало сменяться взаимным недоверием.
«Национализация» (таков характерный термин-уродец
революционной эпохи) армии приобрела конфликтный характер после создания
в начале мая в Киеве на 1-м Украинском военном съезде особого
войскового генерального секретариата (министерства). Идея повальной
«украинизации» (следует специально отметить, что представители
Центральной рады просили выделять для украинизации
небоеспособные дивизии69 — против стремления превратить их в боеспособные
трудно было возразить) сделала его застрельщиком украинского
национализма, подтолкнув Центральную раду к выставлению
ультимативных требований о краевой автономии. Успех демагогии украинских
националистов (как и многих других) был в значительной степени связан
с тем, что многие солдаты-украинцы, побывав в Галиции, убедились в
возможности лучшей жизни в условиях развития своего языка и
культуры. Так подспудно складывался негативный образ России.
К этому добавились иллюзии низов, что «своя» власть быстрее и
«справедливее» решит аграрный вопрос за счет «чужих»
эксплуататоров70. Для этого, казалось, нужна только сила — правительственная и
военная. В. Винниченко, отмечая, что для украинских крестьян
национальные чувства были чуждой абстракцией, вместе с тем показал, что
достаточно было связать идею автономии Украины с идеей получения
ими земли, как они твердо усвоили: «Кто за землю, тот и за автономию.
Кто против автономии, тот против земли»71. О другом примере
успешной социально-националистической пропаганды поведал украинский
эсер М. Ковалевский. По его словам, в 1917 г. центр тяжести его
демагогии сводился к тезису, что «русские социалисты потому против
автономии и отделения Украины от России, что самые плодородные
земли — на Украине»72. На этом фоне былые культурнические намерения
умеренных украинских лидеров скоро обернулись разливом вульгар-
нейшего шовинистического чванства. Известен такой случай. В
сентябре в Киеве в помещение вечерних классов при Лукьяновском
народном доме явились члены соседнего украинского клуба и заявили, что
они намерены силой «украинизировать» его в соответствии с задачами

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 281
просвещения73. Былой «насильственной» русификации теперь
противопоставлялась принудительная украинизация.
* * *
Практически все национальные лидеры действовали с оглядкой на
силовые символы этничности. Желание «национализации» армии
скоро стало навязчивой идеей почти всех скороспелых националистов,
заслонив собой культурно-автономистские планы. Эскалация
украинизации началась с требований Украинской войсковой рады о переписи
всех солдат-украинцев Петрограда и его окрестностей74, т. е. выявления
потенциальных активистов движения. 16 апреля 5-тысячный митинг
солдат и матросов-украинцев в Гельсингфорсе потребовал
переустройства России в федеративную демократическую республику с
национально-территориальной автономией для Украины75. Украинцы-
запасники в Царском Селе примерно в это же время потребовали
украинизации всего Черноморского флота и Юго-Западного фронта,
мотивируя это тем, что так будет усилена оборона и пресечено
дезертирство76. В начале мая в Орле потребовали украинизации солдаты 74-го
пехотного полка, бывшего постоянным источником городских
конфликтов77. Любопытно, что требования такого рода обычно подавались
в письменном виде на «мове». А между тем задуманная политиками
украинизация школы не удавалась: в городах (где украинцы были в
меньшинстве) родители предпочитали русский язык; в сельской
местности не хватало подготовленных учителей-украинцев. Положение
обострялось действиями русифицированных «городских украинцев».
Так, в июле зазвучали протесты против «насильственной
украинизации Малороссии» со стороны «Союза малороссов им. Гоголя»,
отстаивавшего сохранение культурного и политического единства «Южной
Руси» с остальной Россией78.
Надо заметить, что к растущему недовольству «украинцами»
постоянно добавлялись иные факторы. К примеру, в начале октября в Сорок-
ском уезде Бессарабской губернии молдавские крестьяне начали
добиваться удаления из уезда украинцев, купивших землю у местных
помещиков, советуя им возвращаться «к своему пану»79. Как видно,
«иррациональную» этнофобию и здесь стимулировал вполне трезвый
социально-эгоистичный расчет. Но он мог еще больше обострить
чувство извечной «национальной» гонимости.
К октябрю украинизация докатилась до Кавказского фронта, здесь
кампания развертывалась под лозунгами «Украинец поймет только
украинца», «Офицеры для нас чужие»80. Пока это были благие
пожелания не очень искушенных в политике и националистической
нахрапистости людей, причем характерно, что революционизированные части
наиболее усердствовали и в отстаивании национально-освободительных
идей. Примечательно, что многие требования (судя по времени их
отправки по телеграфу из довольно глухих мест) явно инспирировались с
тем, чтобы оказать давление на Временное правительство. Так, в конце
мая украинцы-солдаты вдруг, как по команде, стали выступать в
поддержку украинской делегации в Петрограде81. Но вот в середине мая
скопление солдат-украинцев в Чернигове потребовало признать себя

282 IL Психология масс и векторы социального насилия
особым полком им. Дорошенко82, а в начале июня аналогичный случай
имел место на Умани, где часть солдат-украинцев 14-го полка объявила
себя «казачьим» полком им. Гонты83. К этому времени
«национализация» уже стала перерастать в психоз. 5 июля «Украинская Ферганская
громада» из 30 человек была образована в Скобелеве84.
Стихийно украинизирующиеся полки не случайно получали порой
имена обиженных «москалями» казацких старшин и гетманов.
Сознавая, что у демократической власти нет противоядия против
«национально-освободительной» демагогии, а военное командование
согласится на «национализацию» при условии, если она повысит
боеспособность армии без трудностей ее реорганизации, иные офицеры — либо
проштрафившиеся, либо чрезмерно амбициозные — вспомнив о своем
происхождении, хвастливо заявляли, что они вместе с отважными
украинскими воинами намерены показать образец боевого духа
разложившимся «русским» солдатам85. Ничего подобного не произошло,
немногие солдаты-идеалисты скоро потонули в массе воспользовавшихся
национальной идеей шкурников и дезертиров86. По-видимому, здесь
сыграли свою роль повсеместно распускаемые среди солдат слухи о
том, что маршевые роты из украинцев спешно отправляются на фронт,
а их место в тылу занимают части из русских. Во всяком случае, в конце
мая Украинская одесская войсковая рада именно на этом основании
постановила приостановить отправку маршевых рот из украинцев87.
Иные украинизированные соединения производили и вовсе странное
впечатление в политическом отношении. Так, «Украинский
запорожский полк», сформированный и дислоцирующийся в Москве ( 1270 чел.),
на выборах в районные думы свыше 87 % голосов отдал за
большевиков (это было даже несколько выше среднего солдатского уровня по
Москве)88. Ясно, что в данном случае солдаты просто не хотели
отправляться на фронт.
Украинизация стала способом саботирования приказов (прежде
всего о выступлении на боевые позиции)89. Формы его таковы:
декларативные заявления солдат об украинизации подразделений и
неисполнении любых командных распоряжений до ее официального
подтверждения90, отказы «украинизированных» маршевых рот нести наряды до
перевода их на Украину (а не на фронт)91, противопоставление
войсковых рад существующим солдатским комитетам92, вмешательство
национальных организаций в распоряжения военного начальства93, наконец,
отказ от выполнения приказов, не санкционированных войсковым
генеральным секретариатом94. Солдаты по-разному, но неуклонно
распоясывались.
Одним из крупнейших «националистических» и «антирусских»
акций может показаться восстание полка им. гетмана Полуботка
(считавшимся, кстати сказать, жертвой российского царя). На деле это
совпавшее с июльскими беспорядками в Петрограде выступление было
связано с обострившимся нежеланием солдат (особенно дезертиров,
прикидывающихся «идейными» украинцами) участвовать в войне —
тем более в условиях провалившегося наступления. Командование
сняло отказавшихся выступить на фронт солдат с довольствия. Помитинго-
вав, они двинулись на Киев, где разгромили квартиру начальника мили-

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 283
ции, захватили на складе 10 пулеметов, несколько тысяч винтовок и
готовились занять почту, телеграф и банк. Восстание было подавлено
войсками Киевского военного округа (в том числе солдатами другого
украинизированного полка, им. Богдана Хмельницкого)95. В данном
случае «национальная идея» просто использовалась для прикрытия
шкурнических акций.
Эскалация этнической кичливости в армии, да и в обществе
оказалась напрямую связана с ее «национализацией». Что сказать о
солдатах, которые обставляли процесс украинизации непременным
условием не допускать в свои части евреев96? Последовали также отказы
юнкеров-украинцев от службы в неукраинских частях97, обнаружились
случаи демонстративного отказа офицеров-украинцев говорить с
командирами по-русски98. «Национализация» превращалась в
специфическую форму распадения единого военного организма. В конце
августа иные, вдобавок «большевизированные» солдаты-украинцы
заявляли о принципиальном отказе участвовать в войне99, а к октябрю дело
дошло до участия «украинской» милиции (из тех же солдат) в
поддержке погромов крестьянами еврейских лавок100. Конфликты в связи
с украинизацией охватили всю территорию России101.
Разумеется, не следует считать, что само по себе наличие более или
менее организованной массы солдат украинской этнической
принадлежности создавало политический конфликт того или иного масштаба.
Так, на политически наиболее спокойном Кавказском фронте украини-
зованных частей долгое время не было, несмотря на давнее
существование там армянских батальонов и активное формирование грузинских
соединений. 1 октября некий прапорщик из Эрзерума объяснял, что
украинизация должна устранить возникшую несправедливость: украинцы
находятся далеко от дома, офицеры для них являются чужими, русские
газеты искажают положение дел на Украине. Орган Украинской
громады в Тифлисе, опубликовавший эту статью, сообщал, что 1-й
Украинский войсковой съезд Кавказского фронта намечено провести 25-
30 октября в Трапезунде102. Разумеется, если бы украинцы Кавказского
фронта ощущали то социальное напряжение, которое существовало на
Украине, и подвергались бы более массированному воздействию
соответствующей пропаганды, то положение обострилось бы еще сильнее.
Развращающая роль соблазна «национализации» хорошо видна на
примере 34-го армейского корпуса, которым командовал П. П. Скоро-
падский103. Решению о украинизации корпуса, обстоятельства которого
не вполне ясны104, предшествовали солдатские распри с
командованием и между собой в связи с очередностью ухода подразделений на
отдых. Оказавшийся в то время в корпусе А. Ф. Керенский пытался
образумить солдат, но обстановка была накалена настолько, что военный
министр был вынужден спасаться бегством. В таком же положении
оказалась особая агитационно-оборонческая делегация из Петрограда.
По имеющимся сведениям, Скоропадского склонили к украинизации
непосредственно главком Юго-Западного фронта А. Е. Гутор и
начальник его штаба H. Н. Духонин105. Можно предположить, что спешная
украинизация была затеяна командованием с тем, чтобы сорвать уже
согласованные с Центральной Радой планы на этот счет106 и избежать

284 IL Психология масс и векторы социального насилия
направленного воздействия националистов на солдат. После того как
корпус понес в наступлении большие потери (особенно среди
офицеров), солдаты-украинцы идею украинизации встретили поначалу
равнодушно, а русские — неодобрительно107. Для украинизации не хватало
офицеров, да и солдат подходящего происхождения. Недостаток
первых был восполнен за счет переводов из других частей и организации
специальной офицерской школы, вторых — за счет маршевых рот108.
Офицерское пополнение удалось настроить воинственно, солдаты,
напротив, стали откровенно отождествлять идеи «украинского
социализма» с отказом от боевых действий. Стали возникать конфликты солдат-
украинцев не только со своими соотечественниками-офицерами, но и с
полковыми радами109. Корпус, получивший название 1-го Украинского,
насчитывал к осени до 40 тыс. человек, но был мало дееспособен —
возможно, в связи с тем, что в него влился тот самый полк им. Богдана
Хмельницкого, представители которого хлопотали о соединении с
соплеменниками110. В середине декабря Скоропадский сложил с себя
командование корпусом, его преемник генерал Гандзюк продержался на
своем посту чуть более двух недель и был убит солдатами111. «Этноре-
волюции» отнюдь не консолидировали этносы.
Ясно, что за «национализацией» армии стояла борьба различных
сил, использующих отчаянные попытки солдат найти хоть какую-то
точку опоры в усиливающемся хаосе. Для понимания психологии этно-
национальных движений 1917 г. недостаточно резолюций и стенограмм
многочисленных съездов национальностей, выправляемых, как
правило, интеллигентами. Съезды обычно искали компромисс между
местными националистами и центральной властью; ультимативные
требования к последней были редки. На низовом уровне ненависть к
бывшему имперскому центру, напротив, могла накапливаться по мере общего
ухудшения социальной обстановки и роста социальных психозов.
Характерен в этом отношении состоявшийся в Киеве 5-11 июня
2-й Всеукраинский войсковой съезд. Раздраженные попыткой
Керенского сорвать его, делегаты настаивали на явочном осуществлении
автономии Украины как способе спасения края от «анархии».
Центральной Раде предлагалось прекратить всякие сношения с Временным
правительством и созвать территориальное собрание для согласования с
этническими меньшинствами статуса автономии края112.
Неудивительно, что 10 июня был оглашен I Универсал (манифест) Центральной Рады,
который, провозглашая автономию, подчеркивал готовность
сотрудничать с общероссийской властью, а 15 июня был создан Генеральный
секретариат Центральной Рады, вызвавший переполох в петроградских
верхах113. Демократическая власть почувствовала угрозу.
Радикализм действий Центральной рады не должен обманывать:
после этих событий с ее стороны последовали уверения, что она все
усилия направляет на сдерживание оголтелых самостийников,
намеренных оголить фронт и начать самоопределять Украину по «польскому
образцу»114. В этом была доля правды: «социалистическая» Рада
оказалась заложницей революционного нетерпения масс — особо
яростного в силу того, что они увидели в ней обиженную «москалями» свою
власть. Показательна и уступчивость Рады на переговорах с социали-

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 285
стической частью петроградской верхушки, в ходе которых было
решено, что генеральные секретари утверждаются в российской столице, из
их ведения исключаются военные дела115. Но на этом этапе соглашение
оказалось сорвано кадетами, демонстративно вышедшими из
правительства, дабы взвалить на его социалистическую часть двойную
ответственность — за неудачи на фронте и потворствование «самостийникам».
Как ответная реакция в начале июля в Киеве, практически
одновременно с солдатскими выступлениями в Петрограде и Нижнем Новгороде,
произошел бунт солдат-украинцев полка им. Б. Хмельницкого —
соединения, созданного вполне официально. Хотя этот конфликт удалось
уладить без жертв, в результате его обострились отношения между
командованием Киевского военного округа и украинскими деятелями.
26 июля солдат-украинцев отправляли на фронт, они устроили
прощальный салют, им ответили прицельным огнем кирасиры, в
результате 14 «украинизованных» солдат были убиты116. В основе радикализма
«украинской революции» в 1917 г. лежала общероссийская причина —
нежелание масс участвовать в войне. Вовсе не случайно в
общественном сознании 1917 г. «большевизация» и «украинизация» затвердились
как однопорядковые явления. Но поскольку «болыыевизированные» и
«украинизированные» солдаты выступали под разными знаменами,
вооруженный конфликт между ними делался неизбежен.
Ход других этнонациональных революций 1917 г. также в
значительной степени зависел от «солдатского фактора». Имеется в виду не только
количество штыков, готовых подпереть «национальные» интересы, но и
степень осознания непосредственной военной угрозы, а также взаимные
опасения народами ближайших вооруженных соседей. Так, в Закавказье
обострение ситуации было связано с боязнью того, что солдаты
армянских батальонов начнут мстить мусульманам за резню 1915 г. в Турции;
на обстановке в Крыму сказалось присутствие даже малочисленных
подразделений мусульманской конницы и т. п. Такие факторы, как
особенности этнопсихологии, политической культуры,
идентификационных процессов, часто уродливо проявляли себя через солдатские эмоции.
С ходом войны связаны и относительная сдержанность финских
политиков, чей народ мог рассчитывать на определенные выгоды от
нейтралитета, и сговорчивость с центральной властью мусульманских лидеров,
более других уделявших внимание культурно-национальной
автономии117, и склонность почти всех закавказских партий ориентироваться
до поры до времени на Россию как военного гаранта стабильности в
регионе, и противоречивая позиция национальных лидеров Прибалтики,
легче других добивавшихся признания своих требований Временным
правительством — в том числе и за военную лояльность (вскоре
оказавшуюся призрачной). Революционный «карнавал переодеваний» в
этнические наряды был бы просто нелеп и смешон, если бы он не
оборачивался всеобщим стремлением подавить или наказать «чужого».
* * *
В ряде случаев различного рода националистические акции
следовали сразу же за теми или иными событиями общероссийского масштаба.
Так, 2 сентября Казанский мусульманский военный комитет постано-

286 IL Психология масс и векторы социального насилия
вил, что на месте орла на башне Сиюмбеки должен быть поставлен
полумесяц. Предполагалось осуществить это 16 сентября118. Ясно, что
мусульманские военные воспользовались поражением Корнилова и
рассчитывали на одобрение созывавшегося в Киеве «Съезда народов» и
петроградского Демократического совещания. 16 сентября к
назначенному времени к башне стали собираться вооруженные солдаты-
мусульмане. Губернский комиссар к этому времени уже запретил
данную акцию, пригласив мусульманских лидеров к себе на совещание.
Тем не менее, орел с его согласия был снят и передан в Казанскую
ученую архивную комиссию; от установки полумесяца мусульман удалось
отговорить119. Понятно, что мусульмане не отказались от своей идеи. К
делу подключились местные историки, доказывавшие, что башня в ее
современном виде вовсе не татарского происхождения, что двуглавый
орел — символ государства, а вовсе не императорской власти
(февральский угар уничтожения орлов уже прошел). Местные православные
миряне, объединенные в братство св. Гурия, также выразили протест по
поводу предстоящей акции; из канцелярии Временного правительства
9 октября последовало предупреждение о том, что подобные действия
могут «озлобить одну часть населения против другой», а 17 октября
1917 г. губернский комиссар уговорил снять с башни леса,
оставленные мусульманами на случай разрешения водружения полумесяца120. В
данном случае конфликт удалось перевести в плоскость переговоров,
но ясно, что обе стороны остались недовольны друг другом.
К осени стало ясно, что страну ожидает настоящий межэтнический
хаос. Как всегда, характерным индикатором стал рост антисемитизма —
уже в августе в столице участились антисемитские призывы погромной
направленности121. Это означало, что революционный подъем подошел
к той психической грани, за которой ситуация выходит из-под
контроля власти. Участились этнические конфликты на аграрной почве.
В Казанской губернии, по некоторым данным, наиболее активное
сопротивление введение «твердых цен» на отчуждаемое правительством
зерно встретило в местностях с нерусским населением122. В Крыму
крестьяне-татары вопреки предостережениям своих мусульманских
комитетов занялись вырубкой частновладельческих лесов123. В
Сибири, где русские крестьяне-переселенцы располагали меньшим
количеством земли, нежели коренные жители, начался грабеж пахотных
земель бурят. В Калмыкии русские крестьяне потребовали передела
земель в качестве компенсации за то, что они в отличие от калмыков
воюют на фронте124, — со временем они вспомнили, что «земля Божья»
и заговорили о ее тотальной социализации125. В результате развития
тенденции к этническому обособлению дело доходило до того, что в
августе в Уфимской губернии некоторые татарские деревни стали
выносить постановления об образовании «национальных областей» без
права вхождения туда русских сел126.
На Северном Кавказе сложилась более острая ситуация. В
Хасавюртовском районе вооруженные отряды конных чеченцев нападали на
переселенцев, грабили, угоняли скот, порой убивали. К октябрю
бандитизм усилился, Хасав-Юрт был сожжен. Округ вынуждены были
покинуть до 35 тыс. русских127. Нечто подобное происходило южнее на

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 287
участке железной дороги Тифлис—Баку. Русские поселения местные
в полном смысле сравняли с землей. Общее число русских беженцев
из Закавказья оценивали — разумеется, не обошлось без
преувеличений, — в 100-300 тыс. человек128.
Для Закавказья традиционной была армяно-турецкая этнофобия.
Резня армян 1915 г. в Турецкой Армении обострила ее до крайнего
предела: солдаты сформированных царизмом армянских батальонов
были готовы мстить не только курдам и туркам, но мусульманам вообще.
17 июня с Кавказского фронта сообщали, что в селении Нижний и
Верхний Сор солдатами армянского батальона в знак мести было убито
свыше 400 курдов. Аналогичные происшествия отмечались в других
местностях, а также на завоеванных территориях129. Но и сами
рассеянные по Закавказью армяне страдали от погромных действий. В августе
в Елисаветпольской губернии армянский солдатский союз в связи с
этим настаивал на реорганизации милиции: во главе ее должны были
встать русские эсеры и социал-демократы130. В апреле председатель
Временного исполнительного комитета Закавказского Совета
солдатских депутатов С. И. Верещак отмечал, что «националисты» из
организации «грузин-воинов» спровоцировали многочисленные «конфликты
в армии», причем враждующими сторонами оказывались не «только
грузины и армяне или армяне и татары» (азербайджанцы), но и
солдаты «одной национальности»131.
Кажущийся «единым» национальный вопрос на деле оказывался
поразительно многогранен, многоаспектен, системно взаимосвязан.
Возник и такой неожиданный конфликтогенный фактор, как казачий
вопрос. Дело не только в том, что казачество объявило себя «нацией»,
рассчитывая, в частности, и на закрепление своих старых сословных
привилегий на территориально-автономистском уровне; проблема
была связана не только с тем, что казачьи части использовались для
подавления этнических беспорядков, а казаки могли быть расселены на
завоеванных землях в Турецкой Армении (такие планы были). Казачьи
лидеры заволновались в связи с законом о выборах в Учредительное
собрание. 9 октября Керенского посетила делегация союза казачьих
войск, заявившая, что разработанным законом представительство их
права в Учредительном собрании ущемляются. Керенский — в лучших
российских традициях навязывания просителем «государственной»
точки зрения — заметил, что избежать этого можно либо соединением
фронтового казачества со всем остальным (что технически было
неразрешимо), либо выделение казаков-фронтовиков в особый
избирательный округ. Но это, в свою очередь, потребует соответствующего
выделения в особые избирательные курии мусульман, поляков и т. д.
Последовавший ответ был примечателен: «не может быть сравнения между
казачеством и различными национальными группами». Еще более
примечательно то, что Керенский вроде бы согласился с подобным
доводом, но посоветовал казакам решить этот вопрос через существующие
армейские комитеты. Информация такого рода становилась
достоянием гласности через столичный казачий орган, который включал в себя
либеральную профессуру и редактировался известным литератором
А. В. Амфитеатровым132.

288 IL Психология масс и векторы социального насилия
Несомненно, сама власть аккумулировала психозы национализма на
самых различных уровнях. Но выплеснулись они только тогда, когда
массы ощутили шоковое состояние от недееспособности центра.
И все же, несмотря на отдельные эксцессы, масштабные конфликты
в Закавказье длительное время удавалось сдерживать. Это
происходило вовсе не благодаря особо удачливой политике Особого
Закавказского комитета Временного правительства, куда на паритетных началах
входили представители и социалистов, и либералов от всех трех
основных народов. Случилось так, что в начале осени 1917 г. власть здесь
тихо и незаметно переместилась к Советам, умеренные национально-
социалистические лидеры которых, ранее занимавшие ведущие
позиции и в «буржуазных» органах власти, установили теперь столь же
прочные связи с не менее умеренными лидерами солдатского
(русского) краевого объединения Советов133. (Сглаживало обстановку и то, что
лидеры наиболее воинственной национально-социалистической
партии Дашнакцутюн были частично заняты в оккупированной русскими
войсками части Турецкой Армении, а с другой стороны, были
поглощены проблемой многочисленных беженцев.) Большевики имели
влияние только в Баку, где использовали в своих интересах противостояние
армянской и азербайджанской части населения; в других частях края
их влияние было ничтожным, попытки идти против «соглашательских»
Советов эдесь не приносили успеха.
Ситуация вышла из-под контроля не в связи с политическими
пертурбациями, а в силу того, что после Октября стал стихийно оголяться
фронт. В Тифлисе согласно проектам уже свергнутого Временного
правительства началось формирование Грузинского, Армянского,
Мусульманского, Русского корпусов и даже особой Греческой дивизии134. Из
рабочих в видах борьбы с контрреволюцией и для поддержания
порядка организовывалась Красная гвардия, в руки которой 12 декабря
перешел тифлисский арсенал135. Тем временем малочисленные большевики,
используя солдат, пытались в середине декабря свергнуть Тифлисский
Совет, но последнему удалось разоружить своих противников в
казармах136. Эта акция была тут же представлена большевиками как
«нападение "инородцев" на русских солдат»137.
Общий конфликт нагнетался за счет роста межнациональной
подозрительности и вражды. И даже в этих условиях события, случившиеся
в начале января 1918 г. на станции Шамхор, превзошли все самые
худшие опасения.
Так называемые шамхорские события подавались в советской
историографии как намеренный расстрел «буржуазными националистами»
русских солдат, возвращающихся домой138. На деле это тот случай,
когда революционный хаос обернулся общей трагедией.
Уходящие с фронта русские войска оставляли часть оружия
армянам, вынужденным более других думать об опасности турецкого
вторжения. Это, в свою очередь, нервировало азербайджанцев. Ситуация
взорвалась, однако, в связи с тем, что у станции Шамхор русских
солдат попытался остановить с целью изъятия части оружия грузинский
заградительный отряд с бронепоездом, начальник которого проявил
излишнее рвение. Пока шли переговоры между грузинами и русскими

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 289
солдатами, к станции подоспели, с одной стороны, тысячи
азербайджанских крестьян, рассчитывающих на свою долю оружия, с другой —
еще несколько эшелонов с солдатами. Началась стрельба.
Фронтовикам, вероятно, удалось бы расчистить себе путь артиллерийским огнем,
но один из снарядов угодил в огромный резервуар с нефтью,
взорвалось еще несколько емкостей с горючим, пламя охватило составы.
Количество убитых и заживо сгоревших с той и другой стороны оказалось
невозможно подсчитать, но говорили о тысячах жертв139. Но и этот
случай меркнет на фоне последующих вспышек межнациональной резни,
связанных, с одной стороны, с попыткой бакинских большевиков
распространить свою власть на все Закавказье, с другой — с турецким
вторжением. Столкновения между армянами, грузинами,
азербайджанцами были в начале 1918 г. обычным делом140, как и массовизация абре-
чества141. Революция выросла из войны империй, удивляться, что
эскалация этнического насилия оказалась связана с солдатами, не
приходится.
Разумеется, межнациональные отношения и без солдат нигде не
были идиллическими. Кое-где этнические конфликты все чаще
разгорались из-за земли. Это происходило и на Северном Кавказе, и в
Туркестане, и в других местах этнической чересполосицы. Известно, что
маловлиятельные до 1917 г. украинские эсеры выросли в массовую
партию, используя простейший демагогический прием: с созданием
национального земельного фонда на Украине, уверяли они, не останется
помещиков (москалей и поляков), труженики-хлеборобы существенно
расширят свои земельные владения. По данной схеме могли рассуждать
и русские. В октябре 1917 г. в Оренбургской губернии украинские
переселенцы подверглись издевательствам и насилиям со стороны
местного великорусского населения142. В начале января 1918 г. крестьяне-
белорусы весьма охотно помогали большевикам в борьбе против
польских легионеров. Сработала застарелая ненависть к представителям
«панской», попросту говоря, «помещичьей» национальности143. С
конца 1917 г. до середины 1918 г. русские крестьяне в Болыиедербетовском
улусе Ставропольской губернии при помощи большевиков
осуществили такую «социализацию» земли, что многие калмыки не смогли
засеять ни одной десятины144.
Этническое в России издавна переплелось с социальным, что
породило в свое время фантастические изыски из области «классово-
социалистического» характера Октября. То, что в советской
историографии со слов Ленина называлось слиянием различных «потоков»
революционного движения в 1917 г. при непременной организующей
деятельности большевиков, на деле было стихийным подпитыванием
смуты на почве взаимного социального и национального недоверия.
* * *
В силу своей историографической обойденности особого внимания
заслуживает мусульманское движение. Это тем более необходимо, что
в современной литературе нет-нет да появляются нелепые
утверждения о том, что после Февраля «в мусульманском движении
значительно усилилась дифференциация», после чего оно разделилось на два

290 П. Психология масс и векторы социального насилия
крыла: сторонников национально-культурной автономии в унитарном
государстве и приверженцев демократической федерации145. Здесь все
неверно. Но дело даже не в этом. Приведенные термины
применительно к массе мусульман в 1917 г. — пустой звук. Их движение вообще
стояло особняком в ряду других этнонациональных движений,
несмотря на постоянные контакты мусульманских политиков с их лидерами.
Это было связано с тем, что ислам — требующий смирения перед любой
властью, которая не посягает на веру, — заставлял мусульман, включая
сторонников модернизации, инстинктивно сторониться европейской
«политики». С другой стороны, мусульмане понимали
демократические свободы более прагматично — первостепенное значение имел
принцип свободы совести как гарант культурно-автономистской
деятельности.
Мусульманские массы, безусловно, мыслили традиционалистски —
но не «реакционно» и даже не чисто консервативно. (В революционные
эпохи консерватизм и прогрессизм вообще начинают более чем
своеобразно взаимодействовать.) На социально-психологическом уровне
мусульмане во многом оказывались близки русской крестьянской
массе (не случайно в Казанской губернии собственно этноконфессиональ-
ных конфликтов не наблюдалось)146. Но в целом мусульманский мир
идею чисто материального «прогресса» не понимал и не принимал.
Движение «вперед» — тем более к неведомому идеалу социализма —
для мусульман не имело никакого смысла. Идеал уже содержался в
Коране и был детально регламентирован обычным правом. Даже такой
экзотический деятель 1917 г., как мусульманин-меньшевик осетин
А. Цаликов, заявлял, что универсалистский характер Корана делает
принадлежность к исламу «основным национальным признаком»147.
Применительно к 1917 г. говорить об исламском фундаментализме
также не приходится; напротив, мусульманские лидеры воспринимали
демократию как возможность обновленчества (джадидизм). Такой
феномен, как «ваисовское движение» (попытка отождествить Коран с
социализмом, понимаемым как уравнительность), является лишь
крайним выражением этой тенденции148. Более того, создается
впечатление, что даже малочисленные мусульмане-коммунисты черпали свою
страсть скорее от обращенного религиозного мессианства, нежели от
новообретенного пророка Маркса.
Совершенно не случайно, что после Февраля мусульманские
лидеры в отличие от других идеологов обратили особое внимание на
проблему свободы совести149. Поражает и другой момент: особая форма
верноподданничества по отношению к новой власти, исходящая со
стороны участников восстания в Средней Азии и Казахстане150. В
дальнейшем мусульмане особые надежды возлагали на пропорциональное
представительство во Всероссийском Учредительном собрании.
Разумеется, и их среда оказалась затронута смутой. В июне поступали
сведения о «вражде армян и мусульман, мусульман одного селения
против другого, мусульман против молокан» в Закавказье151. Но в
данном случае надо учитывать, что подобная информация относится либо
к настроениям отдельных фанатиков, либо к потенциально
наиболее этновзрывоопасному региону империи: мусульмане-азербайджан-

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 291
цы (в значительной части шииты) стояли особняком по отношению к
основной российской суннитской массе. Надо принимать во внимание
и то, что русские крестьяне отказывались сотрудничать с местным
населением в органах местного самоуправления, как это случалось в
Дагестане152. Несомненно также, что часть мусульман все острее
реагировала на милюковские планы завоевания проливов153, хотя
преувеличивать действие этой тенденции не следует.
В целом мусульманское население оставалось относительно
спокойным. Идеи автономии, федерации понимались мусульманами в
культурно-автономистском духе. По мере того как общероссийская власть
обнаруживала свое демократически-космополитичное равнодушие к
этому вопросу, все более ощутимо давала себя знать тенденция к этно-
изоляционизму, сочетавшаяся, впрочем, с непрекращающимися
попытками объединиться в рамках российской демократии. В любом
случае лидеры мусульман даже в сентябре—октябре (времени особого
обострения отношений Временного правительства с Центральной Радой)
резко возражали против попыток явочного проведения в жизнь своих
требований154. С формированием мусульманских частей они также не
спешили; Временное правительство и Ставка активно занялись их
организацией лишь в последние недели своего существования155,
возможно, рассчитывая использовать их «втемную» на манер Корнилова —
для поддержания порядка. Тем не менее мусульманские части,
«разлагавшиеся» медленнее других «национальных» соединений, также
сыграли свою роль в большевистском перевороте.
Сдержанность мусульманских политиков и терпеливое ожидание
мусульманских низов в Центральной России и Сибири особенно
поражает на фоне событий в Туркестане. В прошлом советские историки
обращали внимание лишь на солдатский бунт в Ташкенте в конце
августа—начале сентября, усмирять который была направлена особая
карательная экспедиция. Этот эпизод подавался по-разному: то как
забегание местными болыпевизированными Советами вперед
сравнительно с действиями пролетарского центра, то как часть
развертывающегося национально-освободительного движения. В действительности
подоплека событий была банальна, о чем постоянно писали местные
газеты. С началом войны с подвозом продовольствия в край стали
возникать трудности, а между тем посевы хлебов в крае не только не
увеличились, но и, напротив, уменьшились в связи с потребностью
оборонной промышленности в хлопке. Цены на хлопок при этом
искусственно сдерживались, привозной хлеб не раздавался (что было бы
положительно воспринято местным населением), а продавался
частным учреждениям и фирмам, число которых все более увеличивалось.
А поскольку областной продовольственный комитет, в свою очередь,
развернул торговлю хлебом, то продовольственное дело фактически
сосредоточилось в руках имущих слоев (по преимуществу коренного)
населения. Шариат, однако, не допускал никаких «экспроприации».
Последствия закономерны — спекуляция, рост цен на продовольствие,
усиление возможностей манипулирования массами. Неурожай,
недостаток фуража, нехватка воды, злоупотребления в распределении
продовольствия усугубили ситуацию156. В итоге Временное правительство

292 П. Психология масс и векторы социального насилия
не смогло обеспечить край продовольствием, местные элиты —
добиться межэтнического и политического баланса. Между тем способных на
бунт солдат в Ташкенте хватало.
В Туркестане сплелись воедино продовольственный и аграрный
вопросы, подогреваемые параличом местной администрации и растущим
этническим взаимонедоверием населения. 5 сентября в заседании
Временного правительства отмечалось, что из-за паралича транспорта
запасы продовольствия из Западной Сибири и Северного Кавказа не
могут быть доставлены не только в Центральную Россию, но и в
Туркестан157. В начале сентября представители Водного комитета (аграрный
вопрос был сопряжен с системой водопользования), русского
крестьянского и мусульманского союзов и других демократических
организаций констатировали, что «новые люди, добравшиеся до власти,
бессознательно подражают старым управителям, впитывая в себя все дурные
стороны старой бюрократии»158. Рано или поздно это не могло не
вылиться в политический кризис. Правительство приняло некоторые
меры по стабилизации ситуации, но чисто административного характера.
Так, в состав Туркестанского комитета вошли председатель краевого
мусульманского совета М. Чокаев и бывший ташкентский городской
голова И. Н. Иванов; при Временном правительстве учреждалась
должность комиссара по делам Туркестана, который мог принимать решения
единолично, за исключением дел, подлежащих ведению
Туркестанского комитета. Была предпринята попытка ограничить власть органов
местного самоуправления до «преобразования их на демократических
началах»159. Между тем в прессе раздавались голоса, что Туркестан
«можно рассматривать в бытовом и этнографическом отношении как
мусульманский, в территориальном — как окраину и в социально-
экономическом и правовом отношении — как нашу колонию»160 — дело
шло к восстановлению системы генерал-губернаторства. Председатель
Ташкентской городской думы эсер М. И. Сосновский сложил свои
полномочия в связи с протестами улемистов (мусульманских
консерваторов), не способных, как было заявлено, к конструктивному
сотрудничеству с заметно полевевшими эсерами161.
8 сентября на объединенном заседании Туркестанского краевого и
Сырдарьинского областного съезда Советов была принята резолюция о
немедленном создании Краевого военно-революционного комитета
из представителей демократических организаций. Со своей стороны,
11 сентября большевики предложили объявить совещание
демократических организаций «революционным комитетом» и передать ему
власть. Мусульманские лидеры, однако, были настроены
примиренчески: 2-й Краевой мусульманский съезд настаивал на укреплении
краевой власти, краевой мусульманский совет придерживался такой же
линии, надеясь на пополнение Туркестанского комитета представителями
демократических организаций162. Однако 12 сентября митинг рабочих
и солдат (около 300 человек) одобрил предложение большевиков и
левых эсеров о переходе власти к Советам163. Со своей стороны,
бессильный Туркестанский комитет мог ответить только запрещением на
время митингов, демонстраций и забастовок. 15 сентября Ташкентский
Совет (в составе исполкома которого большевики занимали не более

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 293
трети мест) взял власть в городе в свои руки. Были арестованы
командующий войсками местного гарнизона генерал Черкес, начальник
школы прапорщиков, начальник военных сообщений. Развернулась
погромная агитация, прозвучали требования захвата банков, начались
обыски в мусульманской части города164. Естественно, что
мусульманские организации не могли поддержать такие действия165. От
ташкентских буржуазных кругов (включая национальных лидеров) в
Петроград последовали телеграммы о помощи вооруженной силой. В тот же
день Керенский телеграфировал, что действия Ташкентского Совета
следует рассматривать как мятеж, который необходимо подавить, не
останавливаясь перед применением военной силы166. В адрес
Туркестанского краевого Совета рабочих и солдатских депутатов было
заявлено, что «преступная попытка Ташкентского Совета расшатать на
далекой окраине власть республиканского правительства является явно
контрреволюционной, будет признана мятежом...»167 21 сентября
Ташкент и Ташкентский уезд были объявлены на военном положении,
24 сентября правительственные части, возглавляемые командующим
войсками Казанским военным округом П. А. Коровиченко, прибыли в
Ташкент, но его распропагандированные солдаты заявили, что не
желают быть корниловцами. 27 сентября Коровиченко подписал
соглашение с Исполкомом Ташкентского Совета, предусматривающее отмену
военного положения в городе168. А тем временем в приказах по
Туркестанскому военному округу было заявлено, что все участники мятежа
будут преданы военному суду, были запрещены все митинги169.
Угрожающее положение сохранялось не только в Ташкенте. 18 сентября
закаспийский областной комиссар А. И. Доррер телеграфировал из
Асхабада в министерство продовольствия, что в случае неполучения
очередной партии хлеба из Астрахани (который обычно разграблялся
по пути следования) русское население города само окажется под
угрозой грабежа170. В этих условиях активизировались мусульманские
консервативные круги. Заседавший 17-20 сентября в Ташкенте съезд уле-
мистов потребовал территориальной и национальной автономии
Туркестана, надеясь навести порядок в крае в союзе с другими правыми
(европейскими) организациями171.
В сущности, в Ташкенте произошло нечто вроде репетиции захвата
власти — вовсе не в силу преобладания большевиков, а по причине
крайнего недовольства населения — прежде всего солдат. Отличие
состояло главным образом в том, что здесь не нашлось крупных и
решительных революционных лидеров.
События в Ташкенте не были чем-то уникальным. Выше уже
говорилось об отдельных фактах солдатских переворотов уездного уровня в
крае. До поры до времени под ними не было этнической подоплеки —
они были реакцией на коррумпированность (реальную или
подозреваемую) низовых властей — в одних случаях арык-аксакалов из
европейцев обвиняли в том, что они лишали воды туземцев172, в других — их же
соотечественники-переселенцы распускали слухи, что они снабжают
водой преимущественно коренное население173. Но скоро грабежи и
разбои в крае стали принимать этническую направленность: в июле в
Кокандском уезде от них страдало коренное население174, в том же ме-

294 IL Психология масс и векторы социального насилия
сяце начали нападать на соляные промыслы и расхищать соль
туркмены, заявлявшие при этом, что они признают теперь только власть
персидского (!) шаха175 — обыкновенный грабеж сопровождался поиском
новых форм вассалитета. Привычный этноаграрный баланс стал
нарушаться и в связи с тем, что часть русских переселенцев начала
распродавать свои земли, рассчитывая на свою долю от раздела
помещичьих земель в Центральной России176. Напряжение в межнациональных
отношениях росло, но общий характер взаимоотношений европейского
и мусульманского населения в крае определялся другим. Речь идет о
судьбе возвратившихся из Китая участниках восстания 1916 г.
В свое время беженцам на китайской территории для того, чтобы не
умереть с голода, пришлось распродавать не только скот, но и детей.
Информация о том, что обобранные казахи намерены вернуться в
Россию, появилась еще в январе 1917 г., но на их просьбы об обустройстве
как старые, так и новые власти не реагировали. Правда, Туркестанский
комитет Временного правительства попытался временно разместить
возвратившихся, предпринял шаги по поиску награбленного
китайцами, запросил средства в Петрограде на вспомоществование,
препятствовал раздаче оружия русским переселенцам, намеревавшимся
продолжить грабеж и избиения туземцев. Все это давало более чем
ограниченный эффект: возвращенцы оказались блокированы в Пржевальском
уезде, на старые земли крестьяне-европейцы их не пускали177.
Острота ситуации определялась главным образом поведением
русского населения края — крестьян и казаков, распускавших слухи об
антирусских настроениях возвращенцев, требовавших то оружия для
защиты против них, то переселения назад, в Россию, но теперь уже на
земли немецких колонистов в Ставропольской губернии178 (на эти
земли были и другие претенденты). Корыстная подоплека действий
переселенцев, развращенных еще колониальной политикой самодержавия,
ни для кого не составляла секрета. В мае председатель Туркестанского
комитета H. Н. Щепкин передавал мнение другого члена комитета,
О. А. Шкапского, что «надо положить предел шатаниям бродячей
Руси»179. Но власти были бессильны что-либо сделать. Грабежи и
убийства возвращенцев продолжались, примеры дичайших насилий над
ними неоднократно приводили в прессе мусульманские политические
деятели180, об этом, наконец, было заявлено в сентябре на
Демократическом совещании. Но призывы к спасению беженцев оставались гласом
вопиющего в пустыне. Создается впечатление, что в тогдашних
условиях русская демократия обнаруживала ту равнодушную отстраненность,
за которой скрывалось тайное злорадство. Это было связано с тем, что
в кругах российской демократии укреплялась подспудная
убежденность в повальном «сепаратизме» окраин.
* * *
В принципе культура межнациональных отношений повсеместно
спускалась на племенной уровень. Вызвало ли все это
великодержавную реакцию? Да, но достаточно своеобразную. 7 июля 1917 г. некий
отставной подполковник адресовался к Донскому войсковому кругу с
целой программой, названной «требованиями Великого русского наро-

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 295
да Всероссийскому Учредительному собранию». На первом месте
стоял лозунг «Россия для русских». Но вместе с тем всеми правами
гражданства наделялись «все другие народы за их верность и преданность
Русскому Государству». Их предлагалось именовать «русский латыш,
русский черкес, русский татарин, русский бурят и т. д.». Исключение
делалось лишь для евреев, поляков, финнов, армян и немцев за их
«давнее недружественное отношение к русскому народу». Вот их-то и
надлежало ограничить в правах гражданства, лишить права поступать на
государственную службу и воинской повинности, а взамен взимать
особый налог. Именовать их следовало не иначе как «поляк русскопод-
данный» и т. п. Этот самодеятельный державник считал, что «великому
русскому народу» нужен свой собственный «русский порядок»,
«русские законы», «русская сильная власть» и даже «своя национальная
русская свобода»181. Вот, собственно, и вся «патриотическая» программа.
Но в целом великодержавные тенденции проявляли себя вяло.
М. С. Френкин связывал их преимущественно с широким
распространением антисемитизма, в том числе проболыпевистского182.
Действительно, наблюдался подъем генеральского и офицерского
антисемитизма в связи с разрешением евреям поступать в военные училища — в
результате в Одесском училище их оказалось свыше 20 %183. Однако
масштабы юдофобии применительно к 1917 г. все же не следует
преувеличивать. В письмах в Петроградский Совет антисемитских
высказываний относительно мало184 — правда, корреспонденты хорошо знали,
что это вовсе не то место, куда следует писать по поводу евреев.
После Февральской революции новая власть и левая интеллигенция
приложили немало сил для борьбы с антисемитизмом. Это не принесло
желаемого результата и, возможно, дало обратный эффект —
обнаружилось наличие «революционного антисемитизма». Еврейская масса,
со своей стороны, безусловно, поддержала Временное правительство185.
Новая волна юдофобии поднялась в связи с ненавистью к «буржуям»,
растущими продовольственными трудностями и, главное, развитием
спекуляции. Был востребован образ «внутреннего врага».
В 1917 г. антисемитизм (и особенно погромные акции), безусловно,
не приобрел тех масштабов, что в 1905 г. Пропаганда либеральных и
социалистических политиков, направленная на то, чтобы связать
черносотенство с наследием «ненавистного царизма», разумеется, не прошла
бесследно186. Тем не менее антисемитские настроения стали
прогрессировать — сказалось, помимо прочего, подключение евреев к правящему
слою. Дурная власть стала казаться этнически чуждой.
Конечно, сыграли свою роль и соответствующие слухи, а равно и их
официальные опровержения187. Но даже интернационалистские
заявления лишь возбуждали специфический интерес к «еврейской
проблеме», тем более что листовки с призывами к погромам стали появляться
с пугающим постоянством.
В конце марта — начале апреля такие прокламации обнаружились в
Москве188, в июле в Симферополе листовки с призывами бить евреев
были подписаны «Красная перчатка»189, в сентябре в Орел на их
авторство претендовало «общество коричневой руки»190. В конце июля в
Можайском уезде Московской губернии в одной из листовок агитировали

296 IL Психология масс и векторы социального насилия
«сбросить иго министров-социалистов, слуг Ротшильда и Вильгельма»,
в другой, озаглавленной «Сгинь, капитализм», в стихотворной форме
призывали к созданию тайных обществ для борьбы с «немецко-
еврейским засильем»191. Газеты тем временем публиковали
информацию о состоянии еврейского вопроса на рубежом192, что также
вызывало определенного сорта ажиотаж. 20-21 октября на съезде новой
партии радикал-демократов, намеренной стать связующим звеном между
кадетами и социалистами, была подчеркнута
«государственно-созидательная» роль еврейских масс и высказана мысль о необходимости
«полного удовлетворения культурно-национальных стремлений
евреев»193. Подобные предложения также настораживали.
Тем временем образ «еврея-буржуя» тиражировался в низах
повсеместно194. 2 октября в Рославле Смоленской губернии начался
обычный для того времени «галошный» погром. Был избит начальник
милиции. Член местного Совета большевик Носов пытался «грозить
пулеметами», но был вынужден спасаться бегством. Толпа едва не
линчевала двух евреев, затем начался погром магазинов, сопровождаемый
криками: «Бей жидов, торговцев, милицию!»195 На следующий день
заместитель министра-председателя А. И. Коновалов принимал
депутацию союза евреев-воинов, обратившую внимание правительства на его
безучастное отношение к погромной агитации и поставившую вопрос о
необходимости создания еврейской самообороны196.
По мере разрастания пространства хаоса антисемитизм становился
все более многомерен. В Минском уезде в ходе выборов в волостное
земство, как сообщали, стали проявляться «антагонизмы между
различными национальностями»197. Недовольство продовольственными
комитетами часто было связано «с преобладанием» в них евреев. В
Сороках Бессарабской губернии жители окраин разогнали городскую думу
только за то, что в ней заседали представители еврейского населения198.
В Комрате той же губернии крестьяне на сельском сходе вынесли
решение о запрещении продажи евреям продуктов первой необходимости199.
Впрочем, крестьяне порой отказывали в продовольствии и рабочим
независимо от национальности, полагая, что те «слишком хорошо
живут» — всякий считал себя самым обиженным.
Не подлежит сомнению, что стихийной юдофобией активно
пользовались левоэкстремистские элементы для расшатывания власти. В
июне газета «День» в статье «Черносотенный большевизм» приводила
выдержки из газеты «Гроза» с призывами к еврейским погромам и
сепаратному миру200. С другой стороны, попытки революционизировать
солдат стали повсеместно сопровождаться юдофобской погромной
агитацией201. Неудивительно, что антисемитизм захватывал даже
столичных гимназистов202. В начале июля в Екатеринославе из гимназистов
была создана особая «Славянская группа», члены которой занялась
черносотенной пропагандой в деревне203.
В августе в Москве антисемитская агитация велась «во всех
очередях» — обычно женщины распускали слухи о том, что «хлеб спрятали
жиды»204. Евреи оказались «повинны» не только в продовольственных
трудностях. В Мясницкой части толпа, задержав воз с резиновой
обувью, стала обвинять в спекуляции живущих поблизости евреев и при-

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 297
зывать к погрому, разогнала милиционеров, представителей
комиссариата, избила одного случайного еврея205. В других случаях
милиционеров заставляли принять участие в проведении самочинных обысков,
а несогласных избивали206 — в общем, налицо возрождение общинно-
самосудного поведения. В Петрограде толпа, обнаружив припрятанные
кожу и масло, избила оказавшегося поблизости помощника комиссара
Шарикова (обмотав его кожей), а заодно пытавшегося заступиться за
него еврея207. В августе в Одессе в местный продовольственный
комитет стали поступать письма с угрозами устроить еврейский погром в
случае повышения цен на хлеб208, в сентябре из толп кричали, что
«жиды прячут продукты и закрывают магазины»209. В Витебской губернии
делались заявления о том, что «жиды вывозят муку, а население
голодает», им инкриминировалось и то, что они «переправляют оружие
немцам»210. В Харькове евреев заодно подозревали в том, что они
«хоронят обувь», и пытались разрывать могилы211 — масштабы юдофоб-
ских фантазий соответствовали уровню социального одичания.
Разумеется, в ряде случаев было трудно отделить погром,
обусловленный тем или дефицитом, от иррационального желания
расправиться с «чужими». В начале сентября в Тамбове произошли крупные
беспорядки. Был разгромлен ряд магазинов и мелких лавок в центре
города. Патрули не противодействовали погромщикам. Русская печать не
заметила в происходящем юдофобского содержания; еврейские круги,
напротив, сочли беспорядки антисемитской акцией, поскольку иудеи
готовились отмечать Иом-Кипур (Судный день). Лишь позднее
сионистская газета «Рассвет» получила письмо с извинениями от своего
информатора: сообщалось, что погром носил не еврейский, а «общий»
характер, в ходе его пострадали также крупные русские магазины212.
Как бы то ни было, погромы «общего характера», безусловно,
содержали в себе юдофобский компонент. В конце сентября в Харькове в
очередях раздавались призывы и к ниспровержению существующего строя,
и к еврейскому погрому. В результате самосуда был зверски убит один
еврей, затем из центра города погромщики переместились к казенному
винному складу, где их рассеяли пулеметным огнем213.
Тем не менее, согласно некоторым «клиометрическим»
исследованиям, получается, что удельный вес «антисемитских требований»
среди участников городских бунтов был весьма невелик — всего 2 %.
Из этих подсчетов видно, что подобные требования появлялись
исключительно в связи с нехваткой продуктов и товаров, а также
недовольством местными властями214. Строго говоря, для того чтобы
уловить масштабы реального распространения антисемитских
настроений, следовало бы, во-первых, учитывать не положение «в
среднем» по стране, а в регионах наибольшей концентрации евреев (а это
не только губернии бывшей черты оседлости, но и места скопления
беженцев), во-вторых, иметь в виду общую динамику депрограмми-
рования и радикализации городской социальной среды, делая при
этом очень основательную скидку на «интернационалистскую» по-
литкорректность основной массы тогдашних поставщиков
информации. И здесь обнаружится характерная картина: практически
повсеместно в толпах, недовольных торговцами или властями (чаще

298 П. Психология масс и векторы социального насилия
всего — продовольственными управами) звучали антисемитские
высказывания и угрозы; в 1918 г. они стали характерны и для
многочисленных продовольственных бунтов и беспорядков в Центральной
России. Разумеется, демократическая и советская пресса склонна
была стыдливо замалчивать все это (а сионистская, напротив —
непомерно раздувать).
В армии усиление антисемитизма провоцировалось появлением
офицеров-евреев. Наплыв евреев в военные училища оказался весьма
раздражающим фактором. Попытка евреев обрести таким образом
более высокий гражданский статус встретила мощное противодействие
традиционалистского сознания. В Москве в Александровском военном
училище уже в июле наблюдалось недоброжелательное отношение к
евреям-юнкерам. Делались заявления: «Евреи — провокаторы, все дело
портят». В действующей армии положение было намного хуже: в
некоторых полках выносились резолюции о недопущении в них
евреев-прапорщиков215. В конце весны на Юго-Западном фронте солдаты
618-го Тарнопольского пехотного полка под руководством своих
офицеров арестовали 74 солдат-евреев, требуя удаления их из части.
Глумление сопровождалось выкриками: «Долой жидов!», «Не надо нам
жидовских офицеров!», «Пусть жиды подчиняются жидам!»216 Налицо
попытка сохранить привычное неравенство хотя бы путем сохранения
за собой дополнительных обязанностей.
Неудивительно, что в массах русского населения неуклонно росли
шовинистические настроения. Но стоит также отметить, что при
обилии межнациональных организаций патриотического типа
объединения, которые можно было бы назвать великорусски-шовинистическими,
встречались относительно редко. Солдаты, точнее, дивизионные и
полковые комитеты высказывались против украинизации отдельных
подразделений со специальными оговорками о сочувствии «идее создания
украинского войска»217. Сколь-либо крупные организации
великодержавного типа не были заметны. В. К. Винниченко, правда, вспоминал о
товариществе «Югороссы», усиленно настраивающем российскую
демократию против украинского движения в союзе с
правосоциалистической «Киевской мыслью»218, но на деле возможность подобного
симбиоза сомнительна. Впрочем, и среди этнических украинцев было
предостаточно противников «украинства»219. Полагать, что за фасадом
многочисленных патриотических организаций везде таились
шовинисты, вряд ли справедливо. К примеру, в оргкомитете «Всероссийского
внепартийного союза спасения Родины», пытавшегося организоваться
в Петрограде во второй половине июля, среди 12 человек (от всех
сословий: рабочий, крестьянин, студент, свободный художник,
подполковник, солдат, слесарь и т. п.) заметны три «немецкие» фамилии220. На
шовинистическую организацию это не похоже. Однако имелись и такие.
Известны возникновение «Южно-русского демократического
союза», который уже в конце мая заклинал Петроградский Совет не
допускать автономии Украины221, появление «общеславянского» воззвания,
в котором между прочим говорилось, что «мир, заключенный
кавказцами Чхеидзе и Церетели и неславянами Нехамкесами и Бронштейнами,
никогда не будет обязательным для русского народа и остального

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 299
славянства»222, оформление «Общества взаимопомощи великороссов»
7-й армии, в обращении которого заметно ущемленное самолюбие
представителей бывшей «господствовавшей» национальности,
призывавшей теперь к защите своих прав, которые «нарушаются
организованным меньшинством народов России вовсе не со злым умыслом, а в силу
простой неорганизованности великороссов как народа»223, создание в
начале ноября в Киеве «Клуба социалистов-оборонцев», намеренных
объединить всех «для борьбы как с большевистским захватом власти,
так с украинским сепаратизмом»224, эфемерное существование анти-
украинско-черносотенного офицерско-солдатского союза «Вече» в
Севастополе225. На конец 1917-го—начало 1918 г. учрежденным в первых
числах декабря «Союзом великороссов» планировалось проведение
«полномочного съезда великороссов в Москве». Но кроме желания
организаторов собрать на него «только великороссов» из 31 губернии226 о
деятельности подобного форума мало что удалось выяснить. В печати
промелькнуло лишь примечательное сообщение: милиционеры,
проводившие 18 января обыск в помещении союза, ознакомившись с его
воззванием, тут же записались к «великороссам»227. В целом картина
получается достаточно туманной, но очевидно, что впечатляющего успеха
русские националисты не имели нигде228. Возможно, это связано с тем,
что кое-где крайние черносотенцы встали под большевистские
знамена — во всяком случае, известны послеоктябрьские заявления типа
«Долой жида Керенского, да здравствует Троцкий!»229
Национализм русского народав целом оказывался пассивен
(несмотря на истероидные выплески шовинизма), обнаруживая себя
скорее как реакция на «недержавное» состояние власти230, нежели ответ
самостийникам231. В Петроградский Совет вообще очень мало писали
на русско-мессианские темы232. Разумеется, это не исключало весьма
острых вспышек этнофобии под влиянием тех или иных конкретных
факторов233. Показательно, что после Октября многие — правые и
левые, явные и бессознательные — сторонники «единой и неделимой»
России на время изменили свое отношение к вынужденным
сепаратистам, рассматривая их государственные образования как плацдарм
возрождения империи234. Утопающий хватается за соломинку — не
случайно позднее последовала противоположная тенденция: противники
большевиков стали говорить, что их власть держится на штыках латышей и
венгров. На деле солдатам латышских стрелковых полков попросту
некуда стало деваться, а потому они превратились в своего рода
наемников революции; многие венгерские (как и немецкие) военнопленные
оказались втянуты в русскую Гражданскую войну, не найдя иного
способа добыть хлеб насущный235 (не говоря уже о вражде к чехословакам).
Но в данном случае важно подчеркнуть другое. В массовом сознании
нескончаемая череда стычек и сражений с «чужими» — а на них
указывали все и со всех сторон — со временем предстала отчаянной и
нескончаемой борьбой против неуловимого и вездесущего инфернального зла,
которое, конечно, приобретало известное этническое лицо. Этот момент
соответственно использовался. В годы Гражданской войны очень
многие старались внушить крестьянам, что большевизм дает помещичью
власть «жидам», а русским крестьянам несет закрепощение и нищету.

300 П. Психология масс и векторы социального насилия
Нет сомнения, что национализм провоцирует худшие
разновидности нетерпимости и агрессии. Украинский национализм с самого
начала стал приобретать болезненный характер — сначала с преобладанием
антирусского, а затем антисемитского компонента. В значительной
степени это произошло в результате того, что малочисленные
представители украинской интеллигенции начали копировать повадки своих
вождей, вероятно, не догадываясь, что тем самым прокладывают дорогу
к погромам236. Как правило, все они были закомплексованными
выходцами из маргиналов и бедноты — национализм, перерастающий в этно-
фобию, а затем погромное насилие становились для них способом
самоидентификации и самоутверждения.
Любой национализм не обходится без своевременных услуг
полусумасшедших этнофобов или беззастенчивых демагогов, но порой
«великодержавный шовинизм» начинал исходить от людей, далеких от
неистовства. 15 февраля 1918 г. Восточно-русское
культурно-просветительское общество в Уфе ополчилось против «немцев, претендующих на
управление Россией», и «сионистов-евреев», которые «мечтают
устроить в Палестине свое царство». Досталось от уфимских великороссов и
грузинам237 (вероятно, за приверженность социал-демократии).
Епископ Андрей (Ухтомский) — отнюдь не из числа крайних
реакционеров — публично заявлял: «Немцы вместо войска напустили на Россию
только одного нашего симбирского помещика Ленина, а Ленин
окружил себя разными предателями бронштейнами, хамкесами и нахамке-
сами». Он проводил параллели с 1612 г. и заявлял, что «большевизм —
это болезнь серьезная и глубокая, и надо лечить ее серьезно и глубоко»
в рамках православного прихода, который «по своей сущности более
социалистичен, чем сам социализм»238.
А между тем новые национально-государственные образования до
поры до времени действительно оставались островками
относительного порядка. Процесс развала империи порождал возможность делать на
этом деньги. В начале января 1918 г. перед лидерами
самопровозглашенной автономии Башкирии встал вопрос о средствах на содержание
правительственного аппарата, чиновников, вооруженных сил. Выход
был найден вполне в духе времени. Башкирские автономисты
захватили бесхозный винный завод и стали по дешевке распродавать водку
русскому населению. «Русские пили, пока не падали, прямо на заводе, —
вспоминал один из башкирских лидеров, А.-З. Валидов. — Некоторые,
отбросив стаканы, прикладывались прямо к кранам в бочках. Один
забрался на огромную бочку, но, поскольку был пьян, свалился в нее и
захлебнулся». Раздатчики спиртного не стали доставать труп до тех
пор, пока не распродали все содержимое резервуара. Солдат,
утонувший в чане с вином или спиртом, — один из расхожих образов со
времен вторжения в Галицию. В данном случае примечательно только то,
что непьющими мусульманами были заработаны деньги на свою
автономию239; башкиры на время спасли себя среди всеобщего хаоса,
поневоле потворствуя его распространению за пределами своего социума.
Такова была жуткая логика развала империи. В принципе по сходному
шаблону действовали и другие автономисты, прибирая к рукам в
первую очередь то имущество, которое оказалось бесхозным. Со временем

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 301
«национал-растащиловка» обернулась еще более страшным
возмездием со стороны возрождающейся империи.
В контексте событий конца XX в. особый интерес может вызвать
проблема исламского фундаментализма в России. Увы, тогда его не
было заметно вообще: даже так называемые улемисты (мусульманские
консерваторы Туркестана) вели себя достаточно терпимо по
отношению и к старой, и новой общероссийской власти. Другое дело —
попытки русских социалистов (не только большевиков) внести «классовый»
раскол в мусульманскую среду. Так, в июле 1917 г. II Туркестанский
съезд РСДРП постановил поддерживать всякое оппозиционное
движение среди мусульман (в том числе против Шуро-Исламии), вести
соответствующую пропаганду на их языке, способствовать созданию
Советов трудящихся мусульман240. Но эти усилия имели ограниченный
успех — традиционализм был слишком силен.
Мусульманские «сепаратисты» вообще проявили себя более чем
странно. Фигуры типа Петлюры, стремившегося всеми правдами и
неправдами взять под контроль «национальную» армию, были для их
политической культуры совершенно чужды; мусульманские части
формировались русскими генералами. В пределах Европейской России
мусульманские лидеры к ноябрю 1917 г. могли опереться на
значительные военные силы241, но они были частично использованы
большевиками, а вовсе не ими. Дело в том, что последние в соответствии с Кораном
более всего опасались анархии, а потому рекомендовали своим
соплеменникам нейтралитет ради духовного и этнического самосохранения.
Что касается части мусульманских солдат, то они поначалу
поддержали осуществленный большевиками переворот из-за Декрета о мире, но
затем последовали рекомендациям своих лидеров сохранять
нейтралитет и ждать Учредительного собрания242. Впрочем, скоро по
мусульманским окраинам прокатилась волна требований территориальной
автономии — такова была естественная реакция на большевизм. Но
поскольку даже в Туркестане было невозможно поднять массы на борьбу
против большевиков под знаменами старой власти, тамошние
мусульманские лидеры настроились на сотрудничество с Советами243. По
утверждению белогвардейских пропагандистов, сходная тенденция
проявляла себя позднее на Северном Кавказе, хотя здесь обнаружилось и
нечто уникальное: православные осетины примкнули к большевикам,
осетины-мусульмане выступили против своих соплеменников244.
Лишь постепенно «националисты» вынуждены бывали обороняться
и против красных, и против белых. Так, известный красный командир
И. Кочубей245 отличился на Северном Кавказе. После учиненной им
расправы в станицу Белореченскую прибыла депутация горцев,
умолявшая спасти их от резни. В знак благодарности горцы организовали
добровольческий отряд из трехсот человек — вроде бы
присоединившийся к красным246. Понятно, что он с таким же успехом мог при
определенных обстоятельствах выступить и против них247, — теперь
получали преобладание императивы этнического самосохранения. Как бы то
ни было, по наблюдениям белогвардейцев, в марте 1919 г. у
северокавказских горцев, «от главных руководителей до народных масс», отнюдь
не просматривалось далеко идущих сецессионистских настроений, ибо

302 IL Психология масс и векторы социального насилия
подспудно зрело настроение, «что в будущем, когда Россия окрепнет,
то все равно возьмет свое...»248 Разумеется, среди белогвардейских
наблюдателей проявляло себя стремление выдать желаемое за
действительное, но в данном случае важно отметить, что они усматривали даже
у самых неспокойных народов скорее лишь тягу к изоляционизму,
нежели стремление к отделению от России.
Считать, что местные националисты были генераторами
«сепаратизма», до Октября не приходится. Империю разваливали деятели самой
центральной власти, не умеющие совместить доктрины с реальностью
и тем усиливающие психическое напряжение в обществе.
Послеоктябрьский сецессионизм носил характер бегства от большевистской
смуты. В принципе большевикам это было тактически выгодно:
укреплению их власти не мешали те, кому она была органически чужда.
Но отделение от России спасло местных националистов лишь на
время. Вскоре лидеры окраинных правительств стали получать своих
собственных «национальных» большевиков. В конечном счете
победителями оказались большевики исторического центра России, ибо для них
задачи агрессии идеи упростились: к интернационализму незаметно
подключался допинг великодержавия; противниками автоматически
становились все выступавшие против их планов. Творцы мировой
революции, вовсю заигрывающие с левыми представителями нерусских
народов, ни на секунду не сомневались и даже заявляли вслух, что если
для ее блага придется снести границы любых самоопределений, то они
это сделают без колебаний.
Во взаимоотношениях с «националами» большевики вели себя на
редкость лживо, обещая одно, но делая другое. Но это был не обычный
цинизм прожженных политиканов. Творцы мировой революции были
убеждены, что величие целей позволяет им игнорировать праведность
«отсталых» людей и народов. Их следовало любым способом заставить
делать «нужное» для истории дело.
«Людей, замышляющих общественный переворот, следует
разделять на таких, которые хотят достигнуть этим чего-либо для себя, и на
таких, которые имеют при этом в виду своих детей и внуков, — заметил
в свое время Ф. Ницше. — Последние опаснее всего: ибо им присуща
вера и спокойная совесть бескорыстных людей». Так и случилось:
благими намерениями революционных идеалистов оказалась вымощена
дорога в погромный ад русской Гражданской войны.

III. ОТ КВАЗИДЕМОКРАТИИ К СВЕРХДИКТАТУРЕ:
ПРОВОЦИРОВАНИЕ И ОБУЗДАНИЕ СМУТЫ
Трудно представить себе что-либо более нелепое и вместе с тем
самонадеянное, чем привычку описывать события 1917 г. в России
в терминах «правильной» европейской политики. Началу этому
крайне когнитивно пагубному обычаю было положено
политиками-теоретиками», оказавшимися не у дел после падения
самодержавия; их «опыт» поспешно — дабы не остаться без работы —
клонировали бывшие «историки КПСС»; в настоящее время на этом
поприще кормятся всевозможные политологи и политики. В
контексте замысла данной работы возвращение к политическим
реалиям революции может показаться вынужденной данью порочной
историографической традиции. Однако нельзя забывать, что
наибольшее число обращений низов в Петроградский Совет касалось
именно представлений о власти. Правительство между тем
действовало по своим собственным правилам, которые к октябрю 1917 г.
стали вполне неуместными. Власть и народ заговорили на разных
языках.
Соответственно этим российско-имперским социокультурным
реалиям речь пойдет не о государстве как действенном институционном
механизме, а о процессе невольного провоцирования смуты
«демократическими» доктринерами — людьми, которые, пытались обуздать
взбунтовавшуюся массу путем навязывания ей непонятных
политических правил игры.
Российский революционный процесс шел по законам саморазвития
хаоса, властно откидывающих любые сдерживающие барьеры
отвлеченного законотворчества. Эти законы определялись архаичностью
представлений низов о власти и ее возможностях. В данном случае
важно подчеркнуть, что традиция этатистской историографии заслоняет
существо происходившего.
Любая власть — настолько древнее явление, что люди давно забыли,
откуда она взялась. Сама природа власти провоцирует социальные
суеверия. Применительно к русской смуте этот фактор действовал в
особой степени. Хуже того, архаичная основа «русского коммунизма», с
одной стороны, самообольщения его творцов — с другой, привели к
тому, что советская система, несмотря на всю свою наукообразную
риторику, стала источником и объектом невиданных ранее мистификаций
системы управления. С вершины накопившейся горы этатистских
предрассудков лидеры Февраля кажутся людьми, севшими за рычаги
готовой государственной машины, — отмеченный П. Бурдье фактор
«политического фетишизма» проявил себя именно так.
Реальность была прямо противоположной.

304
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
1. Институционные коллизии и социальный хаос
Для голодного человека демократия — пустой звук. Он пойдет за
тем, кто поманит его куском хлеба. Как ни странно, увести его
«подальше» сможет тот, кто ухитрится подсказать, где можно взять самим, а
приучив к дармовщине, прельстит запредельными райскими кущами.
Вождь масс — это всего лишь узурпатор власти, признанный ими в
надежде на обещанное. При рассмотрении действий послефевральской
власти поражает, что новые лидеры не умели ни накормить, ни даже
пообещать достаток в будущем. Они словно были убеждены, что можно
навсегда стать сытым от сладкого слова «свобода» и требовали от масс
не только жертвы, но и подвига.
Впрочем, иной раз создается впечатление, что новые лидеры вообще
ничего не умели делать практически и в глубине души сознавали
собственную недееспособность. Положение вечной оппозиции режиму и
сочинительство «самых лучших» законов — вот то, для чего они,
казалось, были созданы.
Наряду с этим лидеров Февраля погубило другое: непонимание, что
Россия резко изменила темп и ритм исторического развития; это
особенно заметно на фоне фигуры мгновенно встрепенувшегося в
Швейцарии Ленина. После падения самодержавия либеральные политики
Временного комитета Государственной думы явно тянули с
формированием Временного правительства1 — одного этого достаточно, чтобы
усомниться в «масонско-заговорщическом» характере Февраля.
Петроградский Совет, в свою очередь, формировался бестолковейшим
образом: знакомые зазывали туда знакомых, порой курьезные
предложения получали даже не социалисты2. На управленческих постах место
профессионалов заменяли люди «идейные»3. Российские сторонники
демократии намеревались действовать на манер монархов*, что не
укрылось от некоторых представителей общественности: «В их
представлении революция протекает так: акт первый — свалили старую
власть, посадили новую, она издала ряд неизбежных декретов... и затем
сказала: стоп машина!.. И политическое, тем более социальное
творчество прекращается... Акт второй: Учредительное собрание... И так
представляют себе жизнь историки, экономисты, психологи — цвет нашей
науки, европейские имена! Они забывают, что революция —
непрерывный процесс разрушения старых форм и творчество новых, что этот
процесс разворачивается одновременно в тысячах пунктов, в центре и
на периферии, что главная задача власти — координировать все отдель-
* Существует точка зрения, что Временное правительство было
«убеждающим правительством», властью, «опирающейся главным образом на силу
слова» (Figes О., Kolonitskii В. Interpreting the Russian Revolution: The Language
and Symbols of 1917. New Haven and London, 1999. P. 126). Это действительно
так, хотя в прошлом советские историки доказывали, что новая власть едва
ли не переплюнула царскую по части репрессивности. Как бы то ни было,
известно, что абсолютизм, который ныне имплицитно вдохновляет многих
«демократических» идеалистов, как будто опирался на силу слова — однако это
была сила исторически привычного приказа, а не туманной идеи.

1. Институционные коллизии и социальный хаос
305
ные его элементы, ...что новое правосознание вырабатывается всей
массой в непрерывном процессе, а Учредительному собранию остается
только санкционировать, юридически оформить, связать в одно
целое...»4 Это было написано 35-летним человеком, в 1907 г.
приговоренном в качестве «техника» эсеров-максималистов к смертной казни,
замененной бессрочной каторгой. Освобожденный в феврале 1917 г.
В. О. Лихтенштадт безоговорочно поддержал новую власть, после
Октября примкнул к «Союзу защиты Учредительного собрания» и только
осенью 1918 г. стал на сторону большевиков. Все это более чем
показательно.
Можно утверждать, что и либералов, и социалистов заставили стать
властью массы — опосредованно, через давление самоназначенных
лидеров Петроградского Совета, в силу марксистского доктринерства
посчитавших, что в правительстве должна утвердиться «буржуазия»,
которой непременно (как по учебнику) должен противостоять
«пролетариат». Но очень скоро социалисты, особенно эсеры, стали заложниками
ими же разбуженного социального хаоса. По злорадной оценке кадетов
(причем провинциальных), «разбудить инстинкты толпы было не
трудно, повернуть же назад, хотя бы это диктовалось насущнейшими
требованиями партийной, не говоря уже государственной, политики,
оказалось нашим народникам не по плечу»5.
И тут возник парадокс: сначала законодательный орган
(Государственная дума в лице своего Временного комитета, а затем и его
правопреемник — Временное правительство) оказался на месте
исполнительной власти. Легитимной законодательной власти не стало вообще
(ее странным образом подменило Юридическое совещание
Временного правительства, занявшееся недопущением того, что не полагалось
делать до Учредительного собрания). Кому же оставалось
законодательствовать? Только массе. Неудивительно, что власть на местах (в том
числе и фактически законодательная) оказалась в руках различного
рода общественных организаций, начиная с губернских (комитеты
общественной безопасности, которые часто выступали и под другими
названиями). Произошла невольная легитимизация захватного права, что
при бездеятельности центра грозило превратить трансформацию
власти в ее распад.
Обычно выход из подобных ситуаций находится — временное
революционное правительство присваивает себе диктаторские полномочия.
Действительно, некоторое время подобные функции осуществляли
правительственные комиссары, большая часть которых,
преимущественно кадетов, была направлена в старые правительственные
учреждения6. Но в целом новые властные круги пугливо сторонились
диктаторства. И либералы, и социалисты были поражены «властебоязнью» —
неуловимому производному от привычки к деятельности в тени
существующей власти. Сказывалась и идеализация «народа»7. Кроме
того, новых правителей губило непонимание того, как опасно для
революции отсутствие способности к концентрации власти, особенно в
сочетании с псевдорадикальной суетностью. Впечатляющую картину
бестолковейшего революционного ажиотажа среди лидеров нарисовал
П. Сорокин8. Из других воспоминаний можно вынести впечатление,

306
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
что наэлектризованные толпой и очумевшие от груза ответственности
«герои Февраля» первое время действовали как сомнамбулы9.
Примечателен еще один момент. Первоначально Петроградский
Совет оказался безвластным: он не имел ни аппарата, ни финансовых
средств — ничего, кроме некоторого авторитета, использованного
главным образом на то, чтобы убедить массы в легитимности
решений, исходящих от Временного комитета Государственной думы.
Положение изменилось только с появлением знаменитого —
навязанного солдатами — приказа № 1 Петроградского Совета, ставящего
столичный гарнизон — единственную реальную силу Февраля — под
свой политический контроль. Именно тогда Совет получил важнейший
и единственный рычаг власти (но не управления). Но и это было
целиком использовано на поддержание Временного правительства,
которому фактически и была сдана вся полнота управления. Теперь
главным препятствием на пути укрепления власти стало демонстративное
доктринерство кадетских лрадеров Временного правительства — прежде
всего П. Н. Милюкова.
Некогда идеологи самодержавия доказывали, что в силу своего
органичного единения с народом власть в России может явить миру
самобытный государственный строй управления и довести его до
такого совершенства, которое уже недоступно европейским государствам,
разъедаемым «язвами социализма, еврейства и масонства» и, конечно,
капитализма и созданного им формального правового порядка.
Предполагалось, что только отрицая «буржуазное» право, можно достичь
«царства закона, правды и справедливости». Изумляющий парадокс
Февраля состоял в том, что новым правителям России даже не пришло
в голову, что инерцию подобных представлений в низах можно
использовать для утверждения диктатуры закона, которую следует
постепенно трансформировать в «нормальный» парламентаризм. На
рационалистичные западные институты смотрели, как на готовый механизм
демократического властвования, включение которого произойдет
одномоментно — решением Учредительного собрания. А тем временем
легитимизация новой власти, как справедливо отмечают О. Файджес
и Б. Колоницкий, шла не через закон, а через демонизацию старой
власти10. Вдохновляли себя отрицанием, а не созиданием.
Американский историк У. Розенберг показал, что существующее в
европеизированных умах жесткое понятийное разграничение
государства и общества (народа) обычно лишь препятствует осознанию
реальных возможностей демократической трансформации социальной
среды. В патерналистских системах интеллигенция наиболее упорно
склонна проводить логическое отделение власти от народа,
отказываясь понимать, что примитивные отношения власти-подчинения
неуклонно воспроизводятся на всех этажах социально-государственной
пирамиды. Как апофеоз подобной слепоты и возникли представления,
что Временное правительство оказалось в безысходной ситуации. На
деле эпоха его вынужденного сосуществования со всевозможными
«общественно-государственными» органами типа Советов
обнаруживает необычайно широкий спектр возможностей по демократизации
всей системы управления.

1. Институционные коллизии и социальный хаос
307
Почему эти возможности оказались нереализованными? Основным
препятствием стали опасения, что любые отклонения от
существующих стандартов демократии — есть путь движения от нее. Так считали
не только либералы. Социалисты взирали на различного рода
общественные организации, включая Советы, как на своего рода
строительные леса, которые следует демонтировать сразу же по возведении
вожделенного здания парламентаризма. Правовой институт становился
не только фетишем демократии. Им подменялась ее суть. Не
приходится удивляться, что в такой атмосфере настойчивые ленинские призывы
строить демократию снизу рано или поздно должны были получить
отклик (на деле это был путь к воссозданию архаичнейших отношений
власти-подчинения).
Основные страхи для поклонников демократии формы были
связаны с так называемым двоевластием. Считалось, что Временное
правительство и Советы упорно не дают работать друг другу. У. Розенберг,
напротив, показывает, что двоевластие, используя уникальную
«демократию участия», давало невиданный шанс на осуществление динамич-
нейших преобразований, в которых были заинтересованы буквально
все11. Это не абстрактное допущение, а документально подтвержденная
реальность12.
Стоит отметить своеобразный факт: в марте 1917 г. в Таврический
дворец приходило немало посланий, адресуемых более чем нелепым
образом — «Исполнительному комитету рабочих и солдатских
депутатов Государственной думы»13. Всякое аморфное социальное
пространство идентифицирует себя через «символическую власть»; властные
институты — явление вторичное. И позднее масса оставалась
безразлична к институтам, ее волновали результаты, а не формы
властвования. Народ готов был принять любой образ правления, но ушибленная
российским централизмом интеллигенция сразу же суеверно
шарахнулась от тени двоевластия.
Страшный жупел двоевластия был рожден в умах российских
политиков, при всей своей показной любви к парламентаризму мысливших
как бюрократы-централисты, суеверно боявшиеся, однако, диктатуры.
Отсюда и страхи двоевластия.
Доктринеры обычно принимают за беспорядок отсутствие
хрестоматийных представлений о порядке. Народ, напротив, решил, что наконец-
то воцарился желанный ему порядок (справедливость). В февральско-
мартовские дни масса обывателей потянулась наверх за
всевозможными разрешениями, при этом люди готовы были переарестовать друг
друга по подозрению в нелояльности к пока непонятной, но властии.
Понятно, что любой администратор не может быть доволен ситуацией
«власть без силы»; но нельзя забывать, что противоположную сторону
вполне могла устраивать роль «силы без власти». А. И. Гучков, первый
военный министр, много позднее заметил: официальная власть
держалась иллюзией, что ей есть на какие силы опереться, Совет считал, что
за правительством «стоят какие-то силы»15. Что же было в
действительности? Похоже, был прав в оценке, и не только кадетской партии, но и
всех умеренных, А. И. Шингарев: «Генералы у нас есть, а армии нет. У
левых армия огромная, но нет ума в центре»16. Но тогда реальных воз-

308
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
можностей тех или иных политиков не замечали. Привычное
представление о власти действовало, важно было применить верную
технологию реформаторства. Но в России сочинители проектов реформ
почему-то всегда считали, что их практической реализацией должен
заниматься кто-то другой. Отсюда и ситуация, когда масса остается
наедине с демагогами.
Следовало бы добавить, что череда тогдашних всевозможных
съездов корпоративного характера (пик пришелся на апрель—июнь)
обнаружила, что пылкая говорливость их делегатов ничуть не была
направлена против правительства. Разумеется, страхи двоевластия
усугублялись обычной постреволюционной неразберихой. К примеру, один из
левых эсеров от лица Исполкома Петроградского Совета рассылал
крестьянам мандаты на «социализацию» помещичьих имений, а «Известия»
порой проводили собственные, а не официальные взгляды17. Но и такое
«двоевластие» могло завершиться благополучно, не перерасти оно в
политический психоз18.
Как долго может быть переносимо ощущение двоевластия,
многовластия, т. е. властной неопределенности? В принципе это зависит от
политической культуры народа и его способности к
самоуправлению — в широком смысле умения полагаться на себя, не разыскивая
виновных за пределами своего социального опыта. Есть на этот счет и
кое-какие подсказки из опыта мировой истории — своевременный
созыв конституанты. О том, что «буржуазия» затягивала созыв
Учредительного собрания, написано слишком много. Как это делалось и
почему, известно меньше. Оказывается, что подоплеку самоубийственной
неторопливости составляла жажда наисовершеннейшего
избирательного закона, а также убежденность, что демократию надо непременно
строить по правилам, т. е. насаждая сверху низовые
самоуправленческие звенья и двигаясь от них к парламенту (это было верно в
принципе, но в тогдашних условиях подобный подход был чреват
противостоянием ритму революции бюрократической неторопливости). Вот это и
было тем абсурдом сочетания доктринального упрямства,
демократического прекраснодушия и практической неискушенности, который
подстегивает правовой беспредел.
Само по себе нежданное равенство таит угрозу деспотии — через
господство человеческой массы. Демократизм предполагает
своеобразную презумпцию достоинства каждого. Если люди и вправду считают
всех господами, то у новорожденной республики есть шанс на
выживание, если они видят во всех прежде всего неимущих плебеев, ситуация
будет тяготеть к диктатуре.
Введение всеобщего избирательного права по списочно-пропор-
циональной системе при минимальном возрастном и имущественном
цензе в стране с традициями авторитаризма, патриархальности,
сословности, размытыми отношениями собственности, минимумом
политической грамотности (не говоря уже о грамотности элементарной)
было шагом к партийно-олигархическому правлению. Закон эпохи
должен соответствовать уровню правосознания населения.
Принципы демократии, примененные к среде, чуждой уважению к
достоинству личности и ее правам, ведут к охлократии. В целом этого не по-

1. Институционные коллизии и социальный хаос
309
нимали*. В среде интеллигенции господствовало убеждение, что
достаточно довести страну до Учредительного собрания, как остальное
приложится само собой19. Увы, русский человек не любит брать на
себя рутинную обузу, слишком напоминающую тягловое состояние.
Отвлеченно говоря, даже объявление выборов в V Государственную
думу сразу после Февраля по старому избирательному закону для
скорейшего принятия заведомо несовершенной конституции принесло бы
стране меньше вреда, чем четырехмесячная работа комиссии по
выработке избирательного закона, возглавляемой крупным знатоком права
«сложных государств» кадетом Φ. Ф. Кокошкиным. Но по иронии
истории первая российская конституция замысливалась на века.
Обложившись томами новейших европейских законодательных актов, российские
правоведы словно забыли об опыте Франции, менявшей свои правовые
системы как галстуки. Кстати, комиссия Кокошкина в своей работе
споткнулась на избирательных правах свергнутого Романова. Понадобилось
вмешательство самого Керенского, чтобы отменить то, чего нельзя было
принять, — дарование активных избирательных прав экс-самодержцу20.
Революционная власть должна первое время хотя бы имитировать
решительность насилия. А между тем сторонники юридической буквы
демократии с треском провалили робкое предложение о временной отмене
принципа несменяемости судей21. Получалось, что стражам старого
порядка вверялось юридическое обслуживание тех, кто его напрочь отверг.
Через некоторое время проявила себя еще одна раздражающая
массы юридическая несуразность. Как известно, правительство
«временно» приостановило деятельность Государственной думы в разгар
февральских событий; депутаты в своем большинстве проявили
послушание, но зато не замедлили собраться 27 апреля — как только истек срок
запрета. После апрельских событий такая инициатива становилась
рискованной. Правда, новая власть сочла эту акцию скорее юбилейно-
ритуальной: депутаты всех четырех созывов должны были в
совместном заседании торжественно напомнить об 11-летнем существовании
российского парламентаризма (вероятно, понимаемого как зародыш
демократии). Случился конфуз: если умеренная часть
присутствующих склонна была подчеркивать связь Думы с новой эпохой в истории
России, то левые, напротив, склонялись к тому, что ее время уже
прошло22. И те и другие забыли главное: в глазах масс Дума оставалась
«царской» — во всяком случае, подобную мысль им могли легко
внушить левацкие демагоги, домогающиеся известного рода
популярности. Действительно, хотя поздние заседания Думы стали «частными» и
являли собой консервативный вариант тогдашней нескончаемой
говорильни, уличные лидеры не упускали случая напомнить о
вредоносности этого «контрреволюционного сборища».
* Все это происходило несмотря на то, что народнические пропагандисты
еще с пореформенных времен были серьезно озабочены проблемой перевода
своих идей на «крестьянский» язык. Отчаянные попытки многих
пропагандистов достучаться до крестьян в 1917 г. не меняли положения — иные из них
ощущали себя в положении человека, дающего камень вместо хлеба (Figes О.,
KolonitskiiB. Op. cit. P. 132-134).

310
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
Примечателен в связи с этим еще один момент. Российские
теоретики городской самоуправленческой демократии в отличие от
большинства думцев не чужды были социалистического поветрия. Конкретно
это вылилось в доктрину так называемого муниципального
социализма, связанного с убеждением, что «совершенное» городское хозяйство с
его упором на решение социальных проблем составит естественную
ячейку и опережающе-необходимый компонент всеобщего
обобществления23. Под флагом этой доктрины Всероссийский союз городов
после Февраля выдвинул план создания «Союза свободных русских
городов», который настаивал на растущей независимости городского
самоуправления от центральных органов исполнительной власти.
Нацеленность на создание «городов будущего», где финансово
самостоятельные городские думы полностью возьмут на себя заботу о
«маленьком» человеке, обеспечивая малоимущих жилищем, образованием,
лечением от алкоголизма и даже дешевым погребением посредством
кремации24, провоцировала если не ближайший конфликт с
центральной бюрократией, то растущее финансовое противостояние властей
различного уровня, что в условиях недопоступления налоговых
сборов было чревато далеко идущими последствиями — особенно после
того, как в июне правительство значительно расширило компетенцию
городских дум. Как бы то ни было, отвлеченное демократическое
прожектерство повсеместно не желало считаться с реалиями. Правоведы
словно не замечали, что сама жизнь вот-вот оставит их не у дел.
Понятно, что в реальной жизни возобладал иной тип
законотворчества. Революция — это торжество «захватного права»,
отождествляемого с насилием во имя справедливости и порядка. Послефев-
ральская правовая система будто нарочно создавалась для того,
чтобы народ перестал различать иные пути к справедливости, кроме
силовых. Отсюда феномен «революционных княжеств» — этим
термином петроградские «Известия» 27 мая характеризовали действия
Кронштадтского Совета, объявившего себя 17 мая «независимой
республикой»25. Данный конфликт символизировал не столько
противостояние «рабоче-крестьянских» Советов «буржуазной» власти,
как грядущий разрыв связей по линии центр—периферия: «низы» на
местах легко оказывались недовольны любой центральной властью,
не способной удовлетворить их ближайшие ожидания. Эта
тенденция проявила себя еще до 1917 г.26, теперь она соединилась с
желанием участия во власти (корпоративного, сословного,
профессионального, этнического — какого угодно на земско-соборный манер), дабы
сделать ее «своей».
Тысячекратно затвердившаяся (с подачи Ленина) альтернатива
«Временное правительство или Советы» на поверку выглядит
иллюзорной, особенно если говорить о докорниловском этапе развития
событий. Подавляющая масса телеграмм в адрес Временного
правительства после каждого очередного политического кризиса содержала
призывы к «дружной и плодотворной работе» правительства и Совета27.
Исследование Г. А. Герасименко28 подтверждает, что куда
основательнее, чем все Советы (за исключением разве что петроградского), после
Февраля могли противостоять центральной власти так называемые ко-

1. Институционные коллизии и социальный хаос
311
митеты общественной безопасности губернского уровня (часто
выступающие под другими названиями). Они возникали стихийно, порой
даже «вечевым» порядком, на митингах и собраниях. Между тем
конфликтов типа центр—регионы в России, как водится, никто не
замечает. На деле именно КО Бы, которые на равных включали в себя наряду
с массой профессиональных, кооперативных, партийных,
национальных, конфессиональных, обывательских и иных организаций и Советы
рабочих, солдатских и прочих депутатов, могли при желании
продиктовать свои собственные условия столичной власти партийных
доктринеров. В послефевральском хаосе, несмотря на его внешнюю классово-
политическую окраску, стала стихийно (по принципу «никого не
забыть») воссоздаваться снизу властная иерархия на квазисоборных,
корпоративистских (под видом паритетных) началах. Разумеется,
самыми влиятельными в них оказывались либо известные в прошлом
общественные деятели, либо новоявленные демагоги, но важно
другое — связь с низами.
Разумеется, кое-где люди, искушенные в политическом
интриганстве, практиковали псевдособорность в совершенно определенных
политических целях. В Екатеринбурге один из лидеров тамошних
кадетов Л. А. Кроль использовал увеличение числа допущенных в Комитет
общественной безопасности организаций для разжижения в нем
представителей левых, что принесло ему в конечном счете должность его
председателя. Но даже в связи с подобными уловками нейтрализовать
левых не удавалось — в «парламенте всего Урала» с кадетским
руководством их оказалось предостаточно29. Кое-где, скажем, в Нахиче-
ванском КОБе (переименованном 8 апреля в «общественный комитет»),
19 апреля было отказано в представительстве цензовым элементам30.
Но такие крайности были скорее исключением. Трудно сказать,
насколько уникален опыт Курской губернии (в прошлом исправно
поставлявшей в Думу правых), где на базе самоуправлений (включая
волостные) и в ходе бесчисленных кооптаций возник «Губернский
народный Совет» — нечто вроде постоянно действующего конгресса
численностью до 4 тыс. человек31. С точки зрения парламентаризма, это
выглядело абсурдом или экзотическим анахронизмом, но такой
«Совет» поддерживал порядок даже некоторое время после Октября за
счет недопущения в губернию солдат и запрета распространения
большевистских газет32. Несомненно, до поры до времени в губерниях с по-
лиэтничным составом населения за счет подобных форм
представительства удавалось поддерживать стабильность. Так, Казанский
губернский КОБ включал в себя представителей губернских и уездных
органов самоуправления и управления, делегатов от рабочих,
солдатских и офицерских Советов, кооперативов, предпринимателей, ВПК,
союзов учителей, земских служащих, железнодорожников, почтовиков,
сельского духовенства. Наряду с этим входили представители
мусульман (социалистов и несоциалистов), других народов губернии и
национальных беженских организаций33. Уфимский губернский комитет
общественных организаций, возглавляемый И. А. Ахтямовым, включал в
себя относительно немного мусульман (7 организаций из 79), а также
представителей поляков, евреев, латышей, чуваш34. В общем, стихийно

312
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
складывалась эффективная система, учитывающая и интересы
управления, и нужды наименее необеспеченных и забитых слоев населения.
Чем можно объяснить столь быстрое формирование на местах
организаций «соборного» типа? Только ли традицией солидаризма или
деятельностью партий и общественных организаций? Партии, однако,
были слабоваты для такой роли, общественные организации, как водится,
носили характер «интеллигентских говорилен». Представляется, что
справедливо мнение исследователей, полагающих, что громадную роль
в самоорганизации местной власти сыграла потребительская
кооперация35. Кооперация, издавна заявлявшая о своей внепартийности (но на
деле имевшая умеренно социалистическую окраску), сплачивала людей
дела на почве практических дел — для укрепления общественных
комитетов это значило куда больше непременных партийных распрей.
На представителей старой центральной власти КО Бы реагировали
по-разному. Скажем, в Твери бывшего губернатора не удалось спасти от
самосуда толпы, а в Ставрополе губернатор кн. Оболенский как ни в
чем не бывало докладывал наверх, что он сам возглавил комитет
общественной безопасности вместе с «очень достойными людьми». В
данном случае Временному правительству пришлось дать команду об
устранении бывшего губернатора36. В Орле губернатор гр. П. В. Генд-
риков предложил образовать особое совещание, куда бы вошли помимо
него самого губернский предводитель дворянства, председатель
губернской земской управы, представитель комитета общественной
безопасности и представитель Совета. Местные либералы и социалисты
согласились не только на это. Они аплодисментами приветствовали
заявление начальника Орловского кадетского корпуса
генерал-лейтенанта Р. К. Лютера о том, что учащиеся вверенного ему заведения верны
Временному правительству, и даже жандармского подполковника,
обещавшего служить новой власти не менее честно, чем старой37.
Отсюда видно, что комитеты общественной безопасности, как и иные
общественные организации, стали возникать в результате стихийной
реакции на «чужую власть» и лишь постепенно под давлением снизу
вынуждены были решаться на какие-то самостоятельные инициативы.
Разумеется, самыми влиятельными в этих комитетах оказывались либо
известные в прошлом общественные деятели или новоявленные
демагоги, но важно другое — связь с низами, которые в принципе могли не
только радикализовываться, но и успокаиваться. Если на уровне
столицы социалисты и либералы никак не могли договориться между собой,
то, к примеру, в самарский комитет общественной власти вошли по пять
большевиков и меньшевиков и три эсера, которые как ни в чем не
бывало стали соседствовать с семью кадетами в рамках организации, тут же
переименованной в комитет народной власти. В далеком Якутске
произошло и вовсе уникальное в свете последующих событий явление:
общественный комитет возглавил ссыльный большевик Г. И. Петровский,
более того, вскоре он был утвержден комиссаром Временного
правительства. Вопреки привычным интеллигентским представлениям на
местах обнаружилась тяга к формированию внепартийной власти.
Но между тем именно между общественными исполнительными
комитетами и назначаемыми из Петрограда губернскими комиссарами

1. Институционные коллизии и социальный хаос
313
после Февраля возникло заметное напряжение. Правительство
произвело внедрение института комиссаров с помощью чисто механической
манипуляции: на место губернаторов автоматически перемещались
председатели губернских управ. Разумеется, в верхах сознавали, что у
власти при этом кое-где могут оказаться не меньшие реакционеры, чем
старые губернаторы. Поэтому правительство устами своего премьера
кн. Львова заявило, что комиссары не должны рассматриваться в
качестве должностных лиц, стоящих над общественными комитетами38. Тем
самым косвенно санкционировалась ничем не регламентированная
ротация правительственных комиссаров, что не увеличивало степени их
властной авторитетности. В общественное сознание проникла мысль,
что представителей власти на местах не только допустимо, но и порой
необходимо смещать. Результат не замедлил сказаться. Достаточно
отметить, что к концу марта назначенные, точнее, утвержденные
правительством комиссары удержались только в 23 губернских центрах из
55, остальные были переизбраны. Что касается комиссаров уездного
уровня, то здесь «правительственными» были только 177 из 43939.
Впрочем, губернские комиссары, как «послушные» центру, так и
«антиправительственные», оказывались в чрезвычайно трудном положении
по причине крайнего недостатка средств: деньги если и собирались, то
тратились на низовом уровне, убедить массы в необходимости
содержания высшего «революционного» чиновничества в атмосфере разгула
самоуправленческой стихии было трудно.
Произошло столкновение бюрократических начал и
традиционалистских самоуправленческих импульсов снизу, а также смещение функций
управления и самоуправления в сторону перемещения власти на места.
В таких условиях центру было разумнее изображать царствование, т. е.
обозначать себя только в заведомо выигрышных ситуациях. Характерно,
что в последующее время повсеместно (за исключением отдельных
«национальных» районов) противостояние Временного правительства и
КОБов сходило на нет. Механизм взаимной притирки оказался
элементарен: утверждение наверху кандидатур правительственных комиссаров,
предлагаемых самими комитетами. Возможно, действовал и еще один
фактор: желание местных властей иметь подпорку в виде законов,
утвержденных высшей властью. Порой это принимало курьезные
формы. Скажем, в середине лета Донской войсковой круг, самостоятельно
выработав меры по искоренению тайного винокурения и пьянства (до 1
года 4 месяцев тюрьмы за продажу спиртного, до 1,5 года заключения за
появление в общественных местах в нетрезвом виде, до 6 лет за пьяное
хулиганство), настаивал на том, чтобы они были непременно
утверждены Временным правительством40. Впрочем, не исключено, что это было
одной из форм давления на высшую власть.
Сложилась и новая, более опасная для иерархии властвования зона
конфликта: противоречие между КОБами губернского уровня
(интеллигентскими по составу) и волостными комитетами41. Первоначально
волостные комитеты были всесословными, они могли стать подобием
усиленно внедряемых сверху земских органов. Начиная с апреля, когда
в деревню хлынули солдаты-отпускники, началось вытеснение из них
представителей сельской интеллигенции. Как известно, до 1917 г. либе-

314
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
ралы в массе своей пребывали в убеждении, что окончательное
утверждение демократии связано с укреплением институтов местного
самоуправления на низовом уровне. Отсюда и стремление как можно скорее
достроить систему земских учреждений вширь (распространить их на
«неземские» регионы) и демократизировать ее вглубь (т. е. утвердить
их на волостном уровне). Логически это была совершенно верная
установка. Не учитывалось, однако, другое: само слово «земство» было
основательно скомпрометировано в глазах крестьян как «барская»
затея; активизация крестьянских масс могла развернуться только в
привычных общинно-сословных границах; темп их самоорганизации в
рамках различных комитетов опережал при этом возможности
«правильной» демократически выборной системы. Разумеется, структурная
несовместимость «демократии» и «соборности» обнаружилась далеко
не сразу. Сами выборы в волостные земства на демократической основе
становились для крестьян раздражающим фактором: их либо
игнорировали, либо использовали для недопущения некрестьянского
элемента. К тому же постепенно, особенно в начале апреля, в связи с
появлением в деревне солдат-отпускников, началось вытеснение сельских
интеллигентов и из всевозможных крестьянских комитетов. Волю всем
организациям волостного уровня стала диктовать община. И хотя
низовые комитеты формально признавали вышестоящие органы,
ослабление противоречий между ними в связи с ухудшением ситуации в
продовольственной сфере делалось труднодостижимым без
оперативного решения вопроса о земле. Попросту говоря, руками общины стало
невозможно осуществлять продразверстку (хотя волне можно было
наладить продовольственное снабжение в потребляющих губерниях).
Именно в связи с этим система КОБов вкупе с институтом
правительственных комиссаров оказалась поражена изнутри.
Революционный корпоративизм формировался как на традиционалистской
(сословной), так и частично обновленной (профессиональной) базе, но он
же при этом нелепо (с точки зрения решения управленческих задач)
политизировался и идеологизировался изнутри. Источником его
динамики теперь могло стать не «представительство интересов», а то, что
У. Розенберг удачно назвал «демократизацией участия». В противном
случае взаимодействие интеллигентских доктрин с растущими
ожиданиями населения давало взрывоподобный эффект. Увы, в основе
революционной российской «политики» лежало все что угодно, но не
практицизм. Для России это обычно.
Удивительно, насколько поразительно долго местные Советы
(имевшие свое представительство в КОБах) подпирали «буржуазную» власть.
Вместе с тем появление «советских республик» (не только
Кронштадтской, но и Херсонской, Ревельской и Красноярской — уже в мае 1917 г.)
подсказывает, что вытеснение «буржуазной» соборности могло идти
без всяких большевиков, поскольку сами Советы представляли собой
квазисоборную (на манер сельского схода) структуру. В любом случае
баланс внутри формирующейся пирамиды зависел от состояния
вопросов о земле и мире.
В принципе складывающаяся «общественно-государственная»
система в любом случае противостояла привычной директивности цен-

1. Институционные коллизии и социальный хаос
315
тра. При известных условиях она могла похоронить монопольные
(неизбежные в годы войны) позиции государства в продовольственной
сфере. Но этого не произошло, более того, к августу губернские
комиссары сами стали требовать от правительства большей директивное™42
(конфликты между центром и местными властями на
продовольственной почве разгорелись только после Октября). Действовал незримый
закон привычного понимания провинцией «высших» (имперских)
задач. К тому же уже летом 1917 г. КОБы оказались поражены
абсентеизмом. Центральная власть осталась наедине с вялым местничеством.
* * *
В соответствии с привычкой перемешивать реальное, воображаемое,
символичное уже летом 1917 г. интеллигентские идеалы демократии,
выстраиваемой сверху по стандартным образцам, оказались
подвергнуты основательному сомнению. 16 июня, в разгар работы I
Всероссийского съезда Советов, Андрей Белый сообщал Иванову-Разумнику, что
в последние недели он «пугается». Чего? Эксцентричный поэт сам не
мог понять, чего следует опасаться больше всего: «...Буржуазия
рукоплещет Скобелеву, Чернову и Керенскому, но эти «трое» теряют
доверие: Хрусталевы, Ленины, Минины «демократичнее», между тем:
пропаганда большевиков превращает Москву в... черт знает что: на
улицах начинается свинство и ругань...»43 В сознании этого идеалиста
П. А. Хрусталев (он же Г. С. Носарь, председатель Петербургского
Совета в 1905 г.) встал в один ряд не только с Лениным, но и Кузьмой
Мининым, героем 1612 г., названного почему-то «социал-диачком»44.
Все это можно было бы отнести к области персонального
ментального расстройства, однако полусумасшедший поэт постоянно угадывал в
происходящих событиях нечто такое, что не переводится на
школярский язык «научного» знания и по сей день. Именно А. Белый первым
начал сопоставлять течение Смуты XVII в. с событиями 1917 г.*
Если говорить о действительно роковой — превращавшей слабые
центры российской цивилизованности в очаги охлократии —
институционной подвижке 1917 г., то она оказалась связана с заменой КОБов
«правильно» избранными муниципалитетами (для столичных
сторонников буквы демократии это была своеобразная апробация всеобщего
избирательного права перед выборами в Учредительное собрание).
Понятно, что к этому времени лидеры КОБов изрядно подустали от
тяжести свалившихся на них непривычных задач, их деятельность в любом
случае казалась малоэффективной. Но КОБы все же несли в себе идею
согласия, тогда как любая политизированная избирательная кампания
ставила ее под сомнение.
Принципиально ошибался он только в одном: по его мнению, «красная
смута» должна была увенчаться появлением какого-нибудь нового
«тишайшего» Алексея Михайловича. Ему казалось, что Россия «рождает не
"богатыря", а "неведому зверюшку"» (как в известной сказке А. Пушкина) — отсюда
постоянные подозрительные оглядки на октябристов, а также «позитивистов»
и «материалистов» в лице кадетов (см.: Андрей Белый и Иванов-Разумник.
Переписка. СПб., 1998. С. 97, 112).

316
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
В условиях разгула левого популизма успех на муниципальных
выборах был гарантирован меньшевикам и эсерам с их принципиальным
«антибуржуйством», практическим соглашательством и «запасной»
ориентацией на Советы45. Но коалиция крестьянской и
«антикрестьянской» партии46 была сомнительной по определению. Примечательно,
что на выборах в провинции часто фигурировали не партийные, не
социалистические, а просто «советские» (вовсе не меньшевистско-
эсеровские) списки. В деревне голосовали не по индивидуальному, а по
общинному принципу — скопом и «как все»47. В этой ситуации
победителями легче становились безответственные горлопаны, опирающиеся
на наиболее нетерпимых. Действительно, кое-где после выборов
городские думы оказались переполнены «чужаками» — солдатами. Это
означало, что прежняя корпоративистская солидарность обрела элементы
организационно-психологического раскола. Отсюда следовало, что
будущее Учредительное собрание или окажется «красным», или расколет
страну (как известно, оно оказалось недостаточно «красным», а потому
бесславно ушло со сцены). На организационно-представительном
уровне уже существовали элементы конфликта, но принять открытые
формы он мог лишь при особых условиях.
Даже сами по себе вспышки бунтарства не означали неприятия
сложившейся формы власти. Недовольство ею никогда не предполагает
безоговорочного ее отрицания. К тому же даже заведомо слабая и
дурная власть может казаться последней преградой куда более
устрашающему хаосу. В июне 1917 г. крестьяне Керенского уезда Пензенской
губернии (из родных мест действующего премьера) обратились к
правительству с такими словами: «...Крайне нас возмущают действия темных
сил и пропаганда Ленина, мы же со своей стороны изъявляем желание
всеми силами поддержать Временное правительство и Совет
солдатских, крестьянских и рабочих депутатов, которым всецело верим, что
они достигнут давно всеми желанной свободы народа и отчуждения
частной собственности без выкупа, и доводим до вашего Совета, что у
нас все спокойно, ждут решения Учредительного собрания, так что ни
волнений, ни захватов совсем даже по окрестности нас не слышно...»48
Можно с большой долей уверенности предположить, что данный
документ составлялся сельскими интеллигентами, совершенно не
заинтересованными в нагнетании хаоса. Но невозможно утверждать, какой
именно смысл придавался ему самими крестьянами: то ли выражение
лояльности, то ли своего рода «последнее предупреждение». Смута
нагнетается не столько взаимным ожесточением, сколько растущей дезо-
риентированностью и сознанием собственного бессилия, что и
позволяет манипулировать массой, вбрасывая в нее самые различные — от
разрушительных до релаксирующих — лозунги и идеи. При этом «мо-
заичность» вербальных манифестаций до поры до времени обманывает
внешнего наблюдателя, особенно подверженного в такие времена
политическому дальтонизму.
Несомненно, до поры до времени ситуация на местах сглаживалась
тем, что социалисты преобладали и в думах, и в Советах. Но успешно
действовать одновременно в интересах всего населения и «классовых»
организаций партийные функционеры не могли — на это не хватило бы

1. Институционные коллизии и социальный хаос
317
никакого личного авторитета, не говоря о деловых качествах. В
принципе преобладающие в Советах социалисты, с их представлением о
классовом характере общества, вряд ли могли остановить войну всех
против всех. В подобных обстоятельствах Советы могли по
преимуществу радикализоваться, а муниципалитеты становиться политической
ловушкой для людей, не искушенных в вопросах городского хозяйства.
Московские чиновники в конце сентября никак не могли выработать
правила по продаже галош — отказались от особых отметок в
паспортах, решили, что домовые комитеты установят среди жильцов
очередность на право получения соответствующих ордеров49. В столице также
не хватало ни обуви, ни тканей50. Санитарные врачи в июне 1917 г.
предупреждали: «Город представляет собой помойную яму...»51 В
августе 1917 г. в Самаре начались самосуды над извозчиками,
«произвольно» повышающими таксу52. Так было везде. Обывателя раздражал
пьяный разгул солдатни и «лукулловы пиры» спекулянтов, но
ликвидировать «гнезда разврата» он не находил сил53. Круг «нерешаемых» проблем
неуклонно расширялся. К примеру, Новочеркасская городская дума
(не самая бедная) с начала августа и до конца сентября буквально
захлебывалась от следующих проблем: расчет со студентами,
выполнявшими обязанности городских милиционеров в апреле и мае;
вознаграждение рабочей милиции; удовлетворение ходатайств пожарников,
могильщиков, фонарщиков и базарных смотрителей, пособия семьям
мобилизованных, отпуск денег гражданам «за кожи павшего от
сибирской язвы скота». Но поистине неразрешимой оказалась проблема
ассенизации — не было денег на закупку новых бочек для вывоза
экскрементов54. Органы самоуправления, не способные решить
ассенизационную проблему, рисковали сами оказаться в полном дерьме.
По дневниковым записям известного еврейского общественного
деятеля С. М. Дубнова получается, что к сентябрю в «хвостах у лавок»
поползли «зловещие разговоры о том, что все зло от жидов,
богатеющих от войны... что евреи захватили власть в городских думах и
правительственных учреждениях»55. Кое-где местные власти попытались
взять в свои руки борьбу с дороговизной. В Одессе в сентябре этим
занялся местный Совет рабочих депутатов. В общественном мнении
сложилось представление, что вся его деятельность свелась к облаве на
спекулянтов... в кафе Робина, во время которой перепуганные
«буржуи» рвали какие-то бумаги, глотали бриллианты, а затем под
улюлюкание толпы были препровождены в участок56. Но это те свидетельства,
в основе которых лежит заведомый испуг. Не исключено, что
«соглашатели» могли бы держаться и в думах достаточно долго (обыватели
начали скандалить как в них, так и в Советах ближе к октябрю), а тем
временем развернулось бы плавное перемещение власти от
«официальных» ее органов к Советам (что происходило в Закавказье), не случись
психосоциального срыва, связанного с Корниловым.
Бывший командующий Петроградским военным округом,
удаленный со своего поста за непреходящую готовность при малейшей смуте
в столице вывести на улицу верные правительству войска и юнкеров,
возглавив 8-ю армию, заявил 8 июля о необходимости введения
смертной казни «на театре военных действий», поскольку «словами править

318
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
на полях, где царят смерть и позор предательства, малодушие и
себялюбие», невозможно. Это было общее мнение генералитета — не случайно
Корнилова тут же поддержал А. А. Брусилов. Аналогичного мнения
был и комиссар Юго-Западного фронта Б. В. Савинков57. Впрочем, и
сам Керенский потребовал у Корнилова 11 июля «остановить
отступление во что бы то ни стало всеми мерами, которые Вы признаете
нужными»58. Можно сказать, что идея оздоровления армии
репрессиями, а заодно и соответственного наведения порядка по всей стране
носилась в воздухе. Другое дело, что никто не желал взять на себя
ответственность за осуществление этого — лавры «контрреволюционера»
никого не прельщали.
Стоит отметить в связи с этим, что предшествующее корниловщине
ситуационно запоздалое Государственное совещание в
первопрестольной вопреки традиционалистски-примиряющей соборной нагрузке
заранее обрело имидж раздражающего низы контрреволюционного
сборища. Временную, т. е. как бы отложенную власть необходимо было
постоянно подпирать — либо личным авторитетом, либо
институционными пристройками с совещательными полномочиям. Увы, на Руси по-
прежнему предпочитали не реальное участие в управлении, а иллюзию
собственной значимости в качестве «советчика» власти.
Впервые мысль о создании квазисоборного органа, призванного
объединить «все живые силы страны» (это странноватое словосочетание
стало постепенно весьма расхожим), была высказана на заседании
Исполнительного комитета Московских общественных организаций
24 апреля 1917 г., причем оно исходило от правых и умеренных
политиков, как правило, не принимающих узкопартийной доктринальности и
дисциплины. Со временем выяснилось, что эту идею наиболее
положительно воспринимают представители творческой интеллигенции и
лица свободных профессий, исчерпавших свое общественное влияние
через корпоративные профессиональные организации. Но правительство
решилось на проведение Государственного совещания лишь 12 июля,
т. е. после июльских событий, и объявило об этом 31 июля. А в это
время большевистское руководство выступало с различного рода
резолюциями, инструкциями, заявлениями, письмами и декларациями,
призванными предупредить о «смертельной опасности», исходящей из
«гнезда контрреволюции»59. Непосредственной реакцией на открытие
совещания стала однодневная стачка протеста московских рабочих и
служащих. Бастовали железнодорожники, персонал типографий,
электростанций, магазинов. Остановился трамвай, ходили слухи, что
буржуазных делегатов отказываются обслуживать в ресторанах половые60,
не избежали соблазна побастовать даже служащие той организации,
которая должна была служить эталоном патриотизма — Земгора61.
Состав участников Государственного совещания, определенный
самой властью, поражает не столько числом (2 414 человек), как
тенденциозной пестротой. От всех четырех государственных дум было
приглашено 488 человек, а от Крестьянского союза и Советов
(преимущественно руководства ими) — 329. Торгово-промышленные организации
и банки представляли 150 человек, города — 147, Земский и Городской
союзы — 118, в то время как армия и флот — лишь 117 делегатов. Ко-

1. Институционные коллизии и социальный хаос
319
оперативы присылали 313 человек, а профсоюзы — только 176.
Представительство национальных организаций выглядело вызывающе
заниженным — всего 58. Немного было и духовных лиц — 24 человека.
При этом на уровень всероссийской политики были подняты Советы
депутатов трудовой интеллигенции, биржевики, руководители
частных железных дорог, инженеры, присяжные поверенные,
представители союзов военных врачей, педагогов духовно-учебных заведений,
увечных воинов, георгиевских кавалеров и даже Лиги равноправия
женщин и Союза эволюционного социализма62.
Формально все это соответствовало и традиционным упованиям на
соборность, и новомодному принципу паритетности, и реальной
значимости в хозяйственной и общественной жизни тех или иных профессий
и конфессий, но в условиях социального спроса на «простые решения»,
скорее раздражало, нежели примиряло. Пылкая речь Керенского
неоднократно прерывалась аплодисментами, однако прозвучавшая во
вступительном слове заключительная угроза о стремлении «прежде чем
погибнуть», прийти на помощь стране «с железом и со всею силою
принудительного аппарата государственной власти» могла еще сильнее
обозлить радикальные низы (примечательно, что, закрывая совещание,
Керенский заверил, что «никогда не погибнет наша родина и никто не
возьмет у нее свободы»63). Совещание было призвано приподнять
Корнилова в качестве нового Главнокомандующего, призванного навести
порядок в терпящей поражение армии.
В своем выступлении Корнилов напомнил о своем требовании
восстановления смертной казни на фронте «против изменников и
предателей», аргументируя это тем, что солдаты иных полков готовы были
скинуться по 200 руб. на брата для уплаты контрибуции противнику,
рассказал о случаях самосудов и выразил готовность поднять престиж
офицеров и ограничить всевластье солдатских комитетов. О
конкретных своих предложениях он говорить не стал, сообщил лишь, что они
поданы Временному правительству. Он предостерегал об опасности
восстановления порядка в тылу ценой потери Риги — это было вскоре
интерпретировано левыми как готовность генералитета к ее сдаче.
Планы Корнилова по-своему озвучил А. М. Каледин: упразднение в армии
всех Советов и комитетов, полное запрещение в ней всех митингов и
собраний, пересмотр декларации солдата, частичная милитаризация
тыла. Для воюющей страны в этом не было чего-либо необычного, но в
зале на правых скамьях аплодировали и кричали «браво», а на левых
усиливались шум и свист64. Такие меры надо было осуществлять непро-
медлительно, не раздражая декларациями.
Совещание заседало три дня, было произнесено 90 докладов и речей.
Июньский съезд Советов заседал три недели, воды было вылито много
больше, но в новых условиях работа Государственного совещания
смотрелась как куда более раздражающий низы словесный поток. Ясно,
что, позволив себе выслушать ряд громких заявлений и требований,
правительство само поставило перед собой дилемму: либо срочно
навести жесткий порядок, либо публично расписаться в своей
неспособности управлять страной. Между тем не случилось ни того ни другого.
В этих условиях акции, подобно корниловской, стали неизбежными.

320
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
В целом попытка укрепления власти руками правой и правеющей
общественности была заведомо обречена на провал: соборная
реконструкция власти во времена системного кризиса в принципе
осуществляется только снизу. А тем временем на нижних этажах общества
разрастался хаос, подогреваемый не только провалом наступления на
фронте и сдачей Риги, но и многочисленными несчастьями в тылу.
Сразу после совещания в Казани произошел страшный взрыв и пожар на
артиллерийских складах; в Москве горела Прохоровская мануфактура,
а на Солянке били не только евреев-торговцев, но и милиционеров;
солдатские беспорядки произошли в Коломне и Серпухове. Обывателя
приводил в негодование и быстрый рост цен65.
История «разгрома корниловщины», в общем, достаточно подробно
освещена в литературе. Забывают, однако, о другом: в то время как
политики «мобилизовывали массы на борьбу с контрреволюцией», а
красногвардейцы готовили ей «вооруженный отпор», на улицах
Москвы ситуация была близка к погромной. 28 августа толпа с криками
«Дайте хлеба!» окружила помещение 2-го Сущевского комиссариата.
В тот же день толпа в нескольких районах заставила милиционеров
произвести обыски в казенных и частных помещениях для поиска
спрятанных запасов продовольствия66. И после того как с выступлением
вроде было покончено, обыватели в Москве не успокоились. Толпа
женщин явилась в Алексеевский комиссариат, угрожая погромом, а
потом отправилась расправляться со «спекулянтами»-торговцами67. По
поводу самого мятежа обыватели недоумевали: «авантюра или
нарождение действительного спасения России»?68
В провинции дела обстояли не лучше. В казачьей столице
Новочеркасске в ходе мятежа заговорили о том, что Керенский арестован
Корниловым и сформировано правительство во главе с Милюковым, а в
начале сентября поползли слухи, что утвердилось «чисто еврейское»
правительство во главе с Керенским, усилились не только
антиеврейские, но и антиармянские настроения69. На Дону вскоре всерьез
затрубили тревогу и в связи с перебоями в выплате пособий «солдаткам».
«Всякая задержка... может вызвать нежелательные эксцессы среди
многочисленной, неустойчивой, доведенной нуждой и семейными
лишениями до полной психической неуравновешенности массы жен
мобилизованных», — говорилось на заседании Новочеркасской городской
думы 18 сентября 1917 г.70
Несомненно, восстановлению прежних иерархий мог бы
способствовать Поместный Собор Русской православной церкви, однако его
иереи были более всего озабочены проблемами поддержания своего
собственного авторитета в глазах верующих. При этом следует
учитывать, что ко времени его созыва масса православного духовенства
основательно разошлась по вопросу о том, как воссоздавать церковную
иерархию: сверху или снизу?71 И хотя было очевидно, что «спасти
ситуацию» (не столько в церкви, как в стране) смог бы обновленный приход,
в священнической среде существовала основательная оппозиция
мирянам. Один из священников прямо писал, что даровать «темным массам»
право выбора пастырей — это все равно что вложить нож в руки
лунатика72. К тому же собор начал свою работу только в августе73, после че-

1. Институционные коллизии и социальный хаос
321
реды смещений «реакционных» епископов и полустихийных съездов
духовенства и мирян, и сразу же сконцентрировался на полемике по
вопросу о восстановлении церковной иерархии. Парадоксально, но
высшее духовенство стремилось к увековечению главенства
государства над церковью, тогда как либерально-социалистической властью,
напротив, вопрос об отделении церкви от государства был фактически
предрешен74. Соответственно голос церкви на фоне августовских
политических событий сразу же потерялся. Примечательно, что споры
прекратились после большевистского переворота в Петрограде —
обосновывая необходимость патриаршества, С. Н. Булгаков апеллировал не
только к традиции, но и к тому, что Россия стоит перед неведомым
будущим и страшным настоящим75.
Вместе с тем в этот же период усилились
социально-организационные процессы совершенно нового типа. После поражения Корнилова
активизировался революционный корпоративизм, все больше
превращающийся в игрушку в руках большевистских демагогов. Пугающий
демократов призрак «генерала на белом коне» и открыл дорогу
солдатчине, наплевавшей на все институты, кроме санкционирующих
охлократический беспредел. Отсюда пресловутая «большевизация»
Советов, которую точнее было бы назвать «охлотизацией».
Корнилов дал дорогу Ленину, что уловили многие. Леонид Андреев,
известный своей склонностью «пугать», нарисовал «жуткую» картину,
которую при желании можно выдать за пророчество. 15 сентября в
газете «Русская воля» в статье с примечательным названием «Veni,
Creator!» (Приди, Создатель!) он писал: «...По лужам красной крови
выступает завоеватель Ленин, гордый победитель, триумфатор, —
громче приветствуй его русский народ! ...Ты почти Бог, Ленин. Что тебе все
земное и человеческое? Жалкие людишки трепещут над своей жалкой
жизнью, их слабое, непрочное сердце полно терзаний и страха, а ты
неподвижен и прям, как гранитная скала... Как некий Бог, ты поднялся
над их земным и ничтожным и презрительной ногою встал на их
отечество... Разве для Бога существует география, границы, свои и чужие
земли?..». Но даже не фигура Ленина, «вырастающая выше старой
Александровской колонны», столь впечатляла известного писателя.
«Или ты только предтеча? Кто же идет за тобою?»76 — вопрошал он. За
злой иронией притаился тот подлинный страх, который легко принять
за откровение.
Натуры творческие с такой же естественностью принимаются за ин-
фернализацию или романтизацию социального хаоса, с какой
философствующие зануды пытаются переложить его на язык доктрин и
догм. Впрочем, и те и другие почему-то уверены, что даже в эпоху
социальных революций именно вожди господствуют над толпами, а не
перепуганные люди возносят своих «спасителей» к власти.
Примечательно, что на известной картине Б. М. Кустодиева фигура
«большевика» была представлена (1919-1920 гг.) целеустремленным Гулливером
среди перепуганных лилипутов.
Большевизм ломал все доселе известные политические законы и
институционные конструкции. Впрочем, скорее за него это делала сама
жизнь — квазипарламентские структуры, вынужденно воздвигаемые

322
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
«революционной демократией», в полной мере подтверждали это.
Разумеется, это не дает оснований для проклятий или восхвалений тех или
других. Как могли люди, попавшие в водоворот «красной смуты»,
понять, что между «правильным» парламентаризмом и российской
псевдополитикой лежит гигантская социокультурная пропасть, преодолеть
которую одним прыжком невозможно?
* * *
Обеззубевшая в 1950-е гг. сталинская историография потратила
немало слов на создание легенды о едва ли не мирном переходе власти к
Советам в результате большевизации последних. Удивительно, что при
этом никто не удосужился показать, как это происходило, сколько
существовало Советов вообще, как они действовали в реальной
обстановке. Инерция такого подхода сохраняется до сих пор. Отсюда и
аргументация такого, к примеру, рода: «...К концу октября 1917 г. на Урале было
создано 216 Советов (без учета волостных советов крестьянских
депутатов); из них 108, т. е. ровно половина, поддерживали лозунг "Вся
власть Советам!"»77. Вот и все доводы в пользу Советов.
Все просто, как при объяснении фокусником своих трюков.
Получается, что либо большевизация Советов происходила «сверху», либо
имело место нечто совершенно иное. В конечном счете уральские
авторы, словно нехотя, приоткрывают карты: «...Большевикам удалось
добиться преобладания в военных (курсив мой. — В. Б.) секциях многих
влиятельных уральских Советов»78.
С помощью подобной аргументации легко подтвердить все прежние
выводы «историко-партийной науки», поменяв знаки плюс на минус.
Оказывается, все дело в количестве проведенных большевиками
пропагандистских акций, а также численности вооруженных рабочих (5 тыс.
на Урале) и солдат (100 тыс.)79. Так до сих пор осуществляется своего
рода бюрократизация истории революции. Л. Троцкий на примере
столичного Совета с присущей ему откровенностью «победителя от
истории» пояснил, как принимались резолюции, предложенные
большевиками: эмоциональная реакция возбужденных депутатов на пугающее
политическое событие облекалась в последовательно-нарастающий
ряд вопросов—ответов; в результате голосующие неожиданно для
самих себя выступали как бы большевиками80. Именно под давлением
страстей с улицы, с одной стороны, демонстративной
безапелляционности того же Троцкого, с другой, безнадежно запутались и делегаты
Демократического совещания в вопросе о коалиции (для того чтобы
сбить их с толку, достаточно было ассоциаций типа Корнилов—кадеты—
буржуазия). «Жалкая карикатура на Учредительное собрание —
Демократическое совещание — выдыхалось, гасло, обращаясь в водотол-
чею», — так оценивали его люди более практичные81. Метафора
побеждала логику: левение масс (и не только «объединенных» Советами), а
равно и общий институционный развал власти шли под влиянием
эмоций. В Москве большевики призвали провести 7 сентября на Красной
площади парад войск московского гарнизона и превратить ее в акцию
братания рабочих и солдат. Наблюдатели обращали внимание на
большое количество работниц, а один репортер увидел особую символику в

1. Институционные коллизии и социальный хаос
323
торжественном «слиянии звуков революционных песен и
колокольного кремлевского звона»82.
Еще до Демократического совещания произошли события, которые
ясно указали не только на то, что реально существует еще одна линия
институционного развала власти, но и на потенциальную возможность
формирования еще одного общероссийского (антиимперского) ее
центра. Речь идет о так называемом съезде народов и областей России, или
«федеративном съезде» в Киеве. Накануне съезда произошел
симптоматичный конфликт между лидерами Центральной Рады и
начальником Киевского военного округа полковником К. М. Оберучевым,
поддержанным правительственным комиссаром округа И. И. Кириенко.
Напугавшись корниловщины, Центральная Рада отважилась
высказать свои претензии на руководство «украинизацией» армии. Заявив,
что Оберучев и Кириенко «недостаточно активно ведут борьбу с
контрреволюцией», 30 августа В. К. Винниченко в заседании Малой рады
потребовал смещения их со своих постов. Оберучев, ко всему, был
объявлен С. В. Петлюрой, главой полупризнаваемого центральной властью
и командованием украинского войскового комитета, черносотенцем и
сознательным противником автономии83. Для старого эсера это было
хуже пощечины. Оберучев, со своей стороны, отмел все инвективы как
вздорные и обвинил Петлюру в дезорганизации фронта. Кириенко, сам
старый социал-демократ и организатор «Спилки», не нашел ничего
лучшего, как заявить, что Петлюру социал-демократом нельзя считать84.
Со стороны центральной власти никаких видимых оргвыводов не
последовало. Все остались на своих постах, должность Петлюры своего
официального признания так и не удостоилась. Правда, после бесед
Петлюры в Ставке (9-10 сентября) и с Керенским (11 сентября)
последний согласился с его доводами об «украинизации» и дал указание
не препятствовать ей85. Несомненно, правительство учитывало
перспективу возникновения различного рода автономий. Но власть по
известной инерции полагала, что все сведется к административным
перестановкам в несколько обновленном местном аппарате, который затем
займется рутинными делами. Так, 10 сентября в рамках МВД на запрос
недавно образованного Национального отдела (он так и не смог
развернуть свою деятельность, ограничиваясь сбором информации путем
сортировки газетных вырезок) о необходимости передачи части дел в
ведение Центральной Рады последовал ответ, что украинскому секретарю
по внутренним делам следует ограничиться подачей информации о
«беспорядках» и пенсионными делами86. Понятно, что все это легко
могло быть отнесено по разряду издевательского чиновничьего
крючкотворства — способности российской бюрократии доводить людей
до белого каления не следует недооценивать. В такой обстановке 8-
15 сентября и проходил «Съезд народов», задуманный Центральной
Радой еще весной.
Ни продуманностью, ни организованностью, ни полнотой
представительства съезд не отличался: слишком необычен был его замысел, и
трудно было совместить его со стремительно меняющимися
политическими реалиями. Даже сведения о составе его участников (включая
общепринятое написание их имен) не отличаются определенностью:

324
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
действительными были признаны 86 мандатов представителей 13
национальных и национально-конфессиональных объединений —
казаков (настаивавших на признании себя особой «нацией»), украинцев,
крымских татар, эстонцев, латышей, поляков, молдаван, евреев,
белорусов, грузин, азербайджанцев, литовцев, бурят и мусульман87. С
партийным представительством также была изрядная неразбериха:
формально на съезде надлежало быть представленными только «народам-
федералистам», что привело к диспропорциям политического свойства
(к примеру, бундовцы и грузинские меньшевики отсутствовали как
«антифедералисты», но зато наличествовали маловлиятельные
грузинские национал-демократы и социалисты-федералисты); политические
группировки крымских татар были представлены скопом, фигурировал
также разнородный набор литовских партий (прогрессисты,
христианские демократы, народники, «Единение», Союз военнопленных и проч.);
самую крупную «национальную» группу выставили казаки88.
Съезд, как ни странно, приобрел в глазах общественности
«полугосударственный» характер — Временное правительство на нем
официально представлял М. А. Славинский (некогда украинский
прогрессист, в будущем социалист-федералист). Открывая съезд, М. С.
Грушевский, избранный его почетным председателем, настойчиво проводил
мысль, что политическая свобода неотделима от федерации и
Временное правительство наконец-то это признало, а потому, ради спасения
России от гибели надо преобразовать ее на федеративных основаниях89.
М. А. Славинский не только поддержал мысль Грушевского, но даже
уверил, что Временное правительство само намеревалось провести
подобный съезд в столице. Далее он передал напутствие самого министра-
председателя: «Передайте, что свободная Россия может быть только
децентрализованной». Следующие заявления и вовсе смутили
присутствующих: в Петрограде вроде как считали, что Украина «фактически
уже автономна», в Сибири, на Кавказе, в Эстонии и Латвии идет тот же
процесс, причем повсеместно намечаются различные формы
автономии — «от простой земской до политической». Беда лишь в том, что
Временное правительство не в праве провозгласить федеративный
строй, а потому надо ждать Учредительного собрания, преодолевая
недоверие к нынешней власти90.
Представители Центральной Рады (за исключением Грушевского),
разумеется, не согласились с такой интерпретацией действий
Петрограда. А. Я. Шульгин (генеральный секретарь по национальным делам),
сославшись на произнесенные ему самолично Керенским слова о том, что
«нет народа, который при царизме подвергался бы большему угнетению,
чем украинский народ», заявил, что Украина далеко еще не автономна.
Петлюра вновь заклеймил Оберучева как противника «украинизации»
армии и заявил, что «Россия стоит на краю пропасти» и спасти ее может
только обращение к «живым источникам еще не изжитой бодрой силы
отдельных народностей России», для чего последним надо прислать
своих представителей в центральные органы власти91. Оберучев
противопоставил Петлюре свою аргументацию: как принципиальный
сторонник федерации он полагал, что сейчас важно собрать все военные силы
в один кулак, «иначе все мечты о федерации погибнут»92.

1. Институционные коллизии и социальный хаос
325
Представители казачества объяснили свое видение проблемы.
А. Долгов, от имени донского казачества Юго-Западного фронта
предложил положить начало «мощному союзу отдельных народностей»,
которому «никакие ветры из болотных низов Петрограда не будут
страшны». Р. К. Иванов, представитель Союза казачьих войск, огласил целую
декларацию «спасения России». Она включала в себя идею
образования республики на манер США с признанием русского языка
общегосударственным и допущением применения других языков в рамках
федеративных единиц. При этом Союз казачьих войск намеревался
поддерживать только те нации, которые намерены создать федеративное
объединение ради победы в войне и пресечения беспорядков внутри
страны93. Фактически это был призыв к обновлению империи ради
упрочения ее жизнеспособности, а вовсе не к демократизации страны.
Примечательно, что участники съезда оказались едины (по крайней
мере внешне) в том, что задача сдерживания анархии является
первоочередной сравнительно с планами самоопределения народов — хотя
со временем появились мнения, что на съезде прозвучало требование
«конфедерации совершенно независимых государств»94. Лидеры и
теоретики национальных движений явно боялись обвинений в
сепаратизме. Когда грузинский федералист И. Бараташвили чуть заикнулся о
стремлении Грузии к независимости, последовала отрицательная
реакция других участников, и докладчик под давлением Грушевского и
других руководителей и участников съезда вынужден был
оправдываться — оказывается, его слова не следовало понимать буквально95.
На съезде был сделан ряд докладов общетеоретического характера.
Их авторами были представитель литовской партии национального
развития профессор А. Вольдемар, лидер поалейционистов Б. Ворохов,
сионист Н. С. Сыркин, украинский социал-федералист Кушнир. Эти
доклады, как и секционные заседания съезда, не вызвали интереса у
публики, ожидающей чисто политических сенсаций; по газетным
публикациям96 трудно даже составить представление об их общеидейной
направленности, а главное, степени состыкованности друг с другом.
В последний день работы съезд утвердил состав особой делегации на
Демократическое совещание. В нее вошли В. М. Вельский (литовский
народник), Б. Ворохов, А. Долгов, А. Вольдемар, представитель
мусульманского военного комитета Киевского военного округа. Тут же был
принят ряд резолюций (основная разработана А. Вольдемаром).
Решено было образовать «Совет народов» с местопребыванием в Киеве.
В него должны были войти не более чем по четыре представителя от
отдельных народов, из них двое — с решающим голосом. Совет должен
был подготовить материалы для выработки закона о российской
федерации, который предстояло утвердить Учредительному собранию97. По
сути дела, «Совет народов» брался решать судьбу империи.
Парадоксальность ситуации не смутила М. А. Славинского.
Выступая на закрытии съезда, он вслед за М. А. Грушевским подтвердил, что
как внутри делегатов съезда, с одной стороны, так между ними и
представителем правительства — с другой, не было разногласий; все народы
продемонстрировали единство с русским народом и Временным
правительством, вся демократия России объединилась в вопросе о призна-

326
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
нии федерации98. Разумеется, это была попытка выдать желаемое за
действительное. На первом заседании «Совета народов» председателем
его исполкома был выбран М. С. Грушевский; здесь же было решено,
что решения съезда доведет до сведения Временного правительства
представитель Центральной Рады в Петрограде П. Стебницкий, а вовсе
не Славинский".
Общая резолюция съезда на первый план выдвигала идею культурно-
национального самоопределения, рекомендовалась немедленная
реорганизация армии на национальному принципу и созыв местных
учредительных собраний до общероссийского (фактически такой подход
означал, что последнему придется либо санкционировать их решения,
либо войти в прямой конфликт с теми или иными народами).
Резолюции, относящиеся к отдельным этносам, оказались весьма пестрыми:
белорусскому народу предписывалось ожидать автономии от
центральной власти; применительно к Латвии говорилось о необходимости
«автономии латышской самоопределяющейся единицы»; за
оккупированной частью Литвы (где 2 сентября «Литовский сейм» решил образовать
независимое государство) признавалось право на суверенное
существование единого государства, составленного из «русской и прусской» ее
частей; казачеству также предписывалось автономное существование100.
Итоги съезда примечательны в нескольких отношениях: судя по
принятым резолюциям, его участники настаивали на «ассиметрии» в
решении национального вопроса, что формально соответствовало не
демократической, а имперской традиции; политического единства
среди них не было; все они действовали с той осторожной вкрадчивостью,
которая под давлением «с улицы» легко могла обернуться упрямой
неуступчивостью по отношению к центральной власти. Внешне этот съезд
напоминал научную конференцию — это в известной степени отражало
несовпадение политической культуры этноэлит и народов, которых
они номинально представляли.
Любопытно, что со своими инициативами о федерализации
страны практически одновременно выступил 2-й Донской войсковой круг.
12 сентября после обсуждения доклада представителя Кубанского
войска, поддержанного посланцем Терского войска, здесь приняли
решение об участии в созываемой 20 сентября конференции в Екатеринода-
ре, на которой предполагалось создать «союзный орган» для защиты
краевых интересов. Это рассматривалось как шаг к федерализации
России. «Союзный орган» должен был разработать к Учредительному
собранию проект «такого устройства края, которое, обеспечивая полную
самостоятельность национальностей и крупных бытовых групп в сфере
местного законодательства, суда, управления, земельных отношений,
культурной и экономической жизни, в то же время оставило бы
ненарушенной тесную связь частей с целым, не поколебало бы единства и
силы России»101.
Нет ничего опаснее административного рвения со стороны
слабеющей власти. Масла в огонь последовательно подливали такие
правительственные акты, как сентябрьское объявление России
«демократической республикой» (многие тут же захотели, чтобы это
словосочетание еще более украсило слово «федеративная») или официальный

1. Институционные коллизии и социальный хаос
327
роспуск 6 октября (невольное напоминание об их юридическом
присутствии) обеих палат давно не существующего российского
парламента, да еще накануне созыва нового, непонятно для чего
потребовавшегося «Предпарламента». Для многих новоявленные «буржуазные»
институты спутывались в настоящий гордиев узел всех существующих
проблем. Страсти раскалились, полутонов уже никто не различал. Все
более устрашающий хаос взывал к предельной однозначности решений.
Поэтому связывать триумф большевизма с левением Советов (как
правило, эмоционально-ситуационным) было бы упрощенчеством.
Одни институты уходили, другие оживлялись, третьи порождали те или
иные надежды. Ленин, восхваляя «возрождение Советов», не случайно
присовокуплял «и другие общественные организации», имея в виду то
фабзавкомы, то отряды революционных солдат (прежде всего в
Финляндии, где они демонстрировали образцы «классовой» нетерпимости
в наиболее чистом виде). Революционный хаос имеет свою
собственную логику. В данном случае Ленин весьма показательно
проговорился: большевики развивали свой успех психологически, а потому готовы
были использовать для его закрепления любой — старый и новый —
институт. В этом было их единственное и решающее преимущество перед
политиками обычного типа, фетишизирующими парламентаризм.
Насколько подобные подвижки были связаны с ситуацией в
глубинке? Очень часто политическая обстановка не только в заштатных, но и
губернских городах определялась поведением все более
распалявшихся солдат непомерно многочисленных гарнизонов. Что касается
крестьян, то, получив еще от 1-го Всероссийского крестьянского съезда
фактическое напутствие на осуществление контроля за местными
властями, они поняли его как признание своего исконного права на
безраздельное владение землей. Существующая статистика их социальной
активности, при всем ее несовершенстве, подсказывает, что уже в
сентябре-октябре они были поглощены задачей сведения счетов с
помещиками102. Им было не до городской политики.
Впрочем, сама по себе организационная иерархия, призванная, как
водится в России, действовать сверху вниз, на низовом уровне
начинала работать прямо противоположным образом — местные власти
оказывались перед необходимостью накормить народ во что бы то ни
стало. Это повлекло за собой межведомственные конфликты, причем их
«классово-политическая» физиономия практически не имела
значения. В мае из Могилевской губернии сообщалось, что на ст. Рудня
местный комиссар реквизировал 5 вагонов ржи, угрожая и впредь
реквизировать все продукты, поступающие в адрес местного
продовольственного комитета103. В начале июня в селе Каменском Екатеринославской
губернии комиссия по борьбе с дороговизной запечатала
мануфактурные магазины, а затем с помощью милиции начала распродажу товаров
по произвольным (заниженным) ценам (в МВД деятельность
комиссии признана незаконной)104. В том же месяце в слободе Борисовка
прибывшие из Курска члены Народного совета закрыли все торговые
предприятия и пригрозили секвестром товаров. Эти действия
губернской «соборной» организации до такой степени возбудили 30-тысячное
население слободы, что едва не начались продовольственные погро-

328
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
мы105. Разумеется, все организации действовали из лучших
побуждений, но извечной для России проблемы «Кто накормит?» в годину
лихолетья это не решало.
В Поволжье стремительный рост цен на продовольствие оказался
связан с попытками внедрения хлебной госмонополии. В условиях
чересполосицы «сытых» и «голодных» губерний это было опасно. Как
результат уже в начале лета местные социалисты были вынуждены
признать, что единственный способ нормализовать хлебное снабжение —
изъять хлеб насильственным путем при поддержке войск. В сентябре
1917 г. коалиция левых эсеров и большевиков взяла
продовольственную администрацию Казанской губернии под свой контроль. Но все
было тщетно: цены взлетели вверх, Казанская губерния оказалась
наводнена толпами мешочников и «ходоков с мандатами» из соседней
Нижегородской губернии, предпочитавших иметь дело со
спекулянтами106. Дело шло к параличу местной власти. В сентябре нижегородский
городской голова сообщал: «Из попыток купить зерно в Казанской,
Симбирской и Вятской губерниях ничего не вышло. В последних двух
зерна почти нет, но Казань удерживает зерно, что асоциально и
направлено против Временного правительства»107.
Довольно скоро государственное бессилие вкупе с «общественной
самодеятельностью» обернулось самочинными поисками
продовольствия — поначалу у «спекулянтов». Власти, так или иначе, должны
были реагировать на эти «справедливые» акции. В июле в Балашове
Саратовской губернии толпа при участии солдат и местного комиссара
произвела обыски в магазинах и частных домах. Разумеется, это обернулось
расхищением товаров. Исполнительный комитет местного Совета
предложил сместить комиссара, но вряд ли это улучшило
продовольственную ситуацию108. В глухих местностях ситуация подчас
оказывалась бесконтрольной. В июне в поселке Джаныбек Киргизской степи
(Астраханская губерния) по устному распоряжению местного Совета
из магазинов стали изыматься товары без всякой оплаты и
документации109. В начале августа из Мариуполя сообщали, что из четырех
вагонов сахара, следовавших морем из Одессы в Ростов, местный городской
исполнительный комитет реквизировал 1 500 пудов110. В начале
августа в Николаевске Самарской губернии местный Совет солдатских и
рабочих депутатов поступил и того проще: направил патрули
вооруженных солдат с обысками в склады торгово-промышленного комитета
и частные квартиры. При этом патрули блокировали поставку
промтоваров в деревню, что вызвало возмущение крестьян, пообещавших в
ответ лишить город продовольствия111.
Ситуация легко могла быть спровоцирована теми или иными
необдуманными (но «справедливыми») действиями. 4 августа И. А.
Бунин записывал в дневнике: «Бунт в Егорьевске Рязанской губернии по
поводу выборов в городскую думу, поднятый московским
большевиком Коганом, — представитель совета рабоче-крестьянских депутатов
арестовал городского голову, пьяные солдаты и прочие из толпы убили
его. Убили и товарища городского головы»112. И это было только
началом. 12-28 сентября в Астрахани произошли куда более
многозначительные события. Толпа, появившаяся в городе из предместья Форпост

1. Институционные коллизии и социальный хаос
329
и пополненная местными жителями, в процессе поиска хлеба
выволокла на улицу, избила и едва не убила губернского комиссара. На
следующий день толпа ворвалась в губернский продовольственный комитет,
собираясь линчевать служащих (которые вовремя скрылись), где
произвела обыски и уничтожила переписку. Затем были обысканы
пароходные пристани, торговые склады, жилые помещения. Бунтующие
обыватели избили ряд лиц, в том числе бывшего члена
продовольственного комитета. 14 сентября толпа потребовала от Совета выдачи
официального разрешения на производство обысков и, получив отказ,
ворвалась в помещение Совета, члены которого бежали. На винном
складе произошла драка, в результате которой погибли несколько солдат и
обывателей, возник пожар. Сгорела центральная часть главного здания
вместе с находившимся в нем лазаретом. Губернский комиссар
попросил об отставке, затем сдал власть начальнику местного гарнизона
(фактически она перешла в руки местного Совета)113. Можно сказать,
что здесь «Советская власть» установилась без всякой политики —
исключительно в результате организационного развала,
спровоцированного голодным нетерпением толп.
Так называемые национальные организации еще менее склонны
были считаться с центральной властью. Финляндские социал-демократы
жили ожиданием выборов в сейм; проиграв их в условиях падения
общеимперской власти, они оказались в ситуации внутренней
гражданской войны; Центральная Рада, несмотря на показушные демарши,
выжидала, рассчитывая, что смута среди «москалей» поможет ей с выгодой
для себя разрешить спор с Временным правительством по поводу
краевой автономии Украины; Особый Закавказский комитет Временного
правительства спокойно сдал позиции краевым Советам (вполне
антибольшевистским); Туркестанский комитет увяз в местных проблемах
(голод из-за отсутствия привозного хлеба); общероссийское
мусульманское движение занялось несвоевременной реализацией культурно-
национальной автономии. Все эти силы оказались так или иначе
выключены из непосредственной борьбы за общероссийскую власть,
косвенно помогая большевикам. Символично, что после Октября они
оказались лицом к лицу со своими собственными экстремистами.
В этих условиях поражает, во-первых, неспособность властей
предупредить восстание: единственным «решительным» шагом можно
считать, пожалуй, развод мостов. Во-вторых, показательно, что
февральские революционеры, словно сговорившись, пытались остановить
большевиков одними лишь резолюциями о поддержке правительства,
что могло лишь вдохновить их противников114. В-третьих, стоило бы
обратить особое внимание на то, как медленно и неуклюже реализовы-
вались большевистские «заговорщические» планы. Наконец,
примечательно, что победители как будто с трудом поверили в свершившееся, а
обывательская масса отнеслась к происшедшему как к чему-то
малозначительному.
В сентябре-октябре 1917 г. обыватель был практически
загипнотизирован сообщениями о творящихся по всей России беспорядках. Вот
какую информацию получали они, если верить выпискам из дневника
одного москвича, в это время: «крупные беспорядки в Тамбове и Козло-

330
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
ве и их уездах», здесь была «разграблена масса лавок, свыше 20
имений» (запись 15 сентября); «газеты испещрены известиями о
солдатских бунтах» в Чернигове, Иркутске, Гомеле, Одесском округе,
сообщениями об «аграрных беспорядках в губерниях Харьковской,
Черниговской и Саратовской» (25 сентября); в Петрограде сгорел
Панаевский театр, причем погибли в огне более 20 человек (25
сентября); «погромы продовольственные, солдатские и аграрные
беспорядки» отмечаются в Харькове и губернии, Астрахани, Царицыне, Азове,
Аткарске, в Каменец-Подольской губ., «в Рязанском уезде, в г. Остроге
Волынской губ., в Тирасполе, в Бендерах, в Ржеве, в Вятской губ., в
Кашире, в Кременчуге» (2 октября); Верховский доложил
Предпарламенту, что «за 9 дней октября произошло... 16 аграрных погромов, 8 пьяных
погромов, 24 самочинных выступления с применением вооруженной
силы» (11 октября). «Вот блага... свободы: она спеленала нашу жизнь
бессмысленными комитетами, резолюциями, воззваниями, поборами,
угрозами, самочинством» — заключал он. И лишь одно сообщение за два
дня до большевистского выступления его порадовало: «В Калуге
воинская сила, состоявшая главным образом из казаков, арестовала местный
совет рабочих. Вот бы попробовать в других городах». А 25 октября газеты
предложили такой — далеко не полный — устрашающий набор
заголовков: «Анархия», «На погромах», «Бой в Казани», «Захват фабрик и
заводов», «Бесчинства солдат», «Уничтожение лесов»,
«Продовольственные беспорядки», «Голод», «Грабежи», «Ультиматум городских
служащих», «Убийство генерала Зебарова», «Самосуды», «Осквернение
мощей», «Убийство князя Сангушко и разгром его замка»,
«Самочинные обыски», «Разгромы экономии»115. В этих условиях порой и сама
местная власть воспринималась, а возможно, и принимала на деле
террористический характер. 15 октября из Ушицкого уезда Подольской
губернии сообщали, что по приговору Исполнительного комитета «за
измену мужу» была повешена женщина116. Подобная информация,
независимо от ее достоверности, еще больше усиливала ощущение
охлократического беззакония.
Происходила неуклонная деморализация местной власти. В первой
половине октября в Новороссийске заместитель губернского комиссара
Е. Николаев и начальник милиции Покровский «в сильно нетрезвом
виде» явились в публичный дом, потребовали его закрытия и разгона
посетителей, но были избиты и обезоружены солдатами и матросами.
Покровский сумел скрыться, а Николаев был арестован и препровожден
в местный Совет. Губернский комиссар отстранил обоих от
должности117. В Екатеринбурге городская дума откровенно расписалась в своей
беспомощности перед большевизированным Советом. 24 октября на ее
заседании было принято решение, что местный комитет по борьбе с
анархией обратится к населению с «контрвоззванием» лишь после того,
как Совет выпустит какое-либо воззвание118. Ясно, что в такой ситуации
судьба общероссийской власти воспринималось по-особому.
Большевики на местах учитывали этот момент. «...Изменений мало...
Много митингов... Революция идет к девятому валу. Столкновение в
форме "захвата" или "восстания" неизбежно и, по-моему, нужно.
Может быть, уже началось...», — записывал 25 октября в Перми в свой

1. Институционные коллизии и социальный хаос
331
дневник 22-летний Н. Г. Толмачев, бывший студент-политехник,
активный участник Февральской революции119.
Учитывая все это, нет никаких оснований говорить, что судьбу
революции и страны в целом решил II Всероссийский съезд Советов
25 октября 1917 г. Российское пространство к этому времени было и
воспринималось как внеправовое. После переворота отовсюду звучали
заявления о господстве охлократии, но способа ее обуздания не
находилось120. Идея «переворота», строго говоря, отражала чисто
интеллигентские попытки сопоставить реальный хаос с остатками
представлений о законности. Вовсе не случайно большевики усиленно насаждали
представление о «переходе власти к Советам». Во-первых, о переходе
власти к Советам заявил еще до открытия съезда, единственно
правомочного выносить такое решение, Петроградский
военно-революционный комитет, подчиненный верхушке большевиков и левых эсеров, а
вовсе не какому-нибудь выборному органу (хотя, похоже, в серьезность
его заявления мало кто поверил). Во-вторых, колеблющееся
квазибольшевистское большинство съезда почувствовало себя революционным,
лишь узнав, что Временного правительства уже нет, — до этого оно, как
и принято на Руси, «ждало барина» полночи. В-третьих, проблему
выбора, сама того не желая, облегчила ему меныневистско-эсеровская
часть съезда, решив «умыть руки» и удалиться вместо того, чтобы
продолжать воздействовать на массу делегатов. В сущности, все решила
голая сила, точнее, даже представление о ее победоносности. Ее
видимым воплощением стал большевизм; он-то и был лениво вытолкнут
массой на пустующее место власти и государства.
* * *
В современной литературе (в связи с редкостным непониманием
природы «красной смуты») случаются порой вещи сверхнелепые. Иные
авторы, решив, что нет иных забот, кроме бесконечного «разоблачения»
большевизма, тужатся устроить шумиху вокруг того факта, что масса
делегатов II Всероссийского съезда Советов не составляла кворума от
числа присутствовавших на предыдущем съезде, как это было
предусмотрено. Если так — съезд «нелегитимен». Та простая истина, что
любая революция по определению означает прерывание существующей
законности, во внимание не принимается. Но, во-первых, с
представительством делегатов на предыдущем съезде Советов, вопреки всем
учебникам и энциклопедиям, была изрядная неразбериха; вероятно,
потому ВЦИК 1-го созыва не решился поставить вопрос об отсутствии на
II съезде необходимого кворума. Во-вторых, не учитывается тот факт,
что многие местные Советы или их фракции игнорировали съезд —
иные большевики считали его ненужным, их противники — заведомо
проболыиевистским, т. е. как бы не имеющим обязательной силы.
В-третьих, некоторые национальные социалистические партии и
организации, также не приславшие делегатов, полагали, что любой
самодеятельный общероссийский орган после Демократического совещания
уже ничего не решает. Наконец, и это, возможно, главное, на фоне
всеобщих ожиданий приближающихся выборов в Учредительное
собрание средоточием всеобщих ожиданий съезд Советов уже не мог стать.

332
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
В России всякий «судьбоносный» выбор предстает как некий
магический акт, масса населения превращается при этом в сборище зевак —
чаще апатичных. Никому не приходит в голову, что демократия — это
постоянный референдум на всех уровнях. Между тем либеральная
пресса отмечала, что на Демократическом совещании среди
присутствующих преобладало тайное желание, что кто-то придет и «решит за
них». Здесь же констатировалось, что «большевистское настроение
масс крайне неустойчиво и может проявиться в самых разнообразных,
противоположных, но всегда ужасных формах»121. События,
происшедшие через месяц с небольшим, вполне подтвердили, что в решающие
моменты российская демократия действительно безвольно «сдает
власть» людям решительным в силу подспудного желания отделаться
от непосильной для нее задачи.
Надо заметить, что «узурпаторы» распорядились легко
доставшимся им престолом на редкость осторожно. Правительство было
объявлено «временным» (т. е. существующим как бы ради Учредительного
собрания) и «рабоче-крестьянским» (так легче было объявить кадетов
партией врагов народа). Они назвали свой кабинет Советом народных
комиссаров, сам Ленин стал во главе его — имидж анархиствующих
разрушителей был отброшен. Большевики дали втянуть себя в
переговоры о создании «однородного социалистического правительства»
только для того, чтобы выиграть время. Наконец, страна была
заполонена массой всевозможных декретов — власть обозначила себя, массы
получили возможность делать то, что им хотелось.
Куда важнее вопрос о том, почему проходивший с 26 ноября по 10
декабря 1917 г. II Всероссийский крестьянский съезд (будучи более
многочисленным, ничуть не менее радикальным, чем ставший
историческим II Всероссийский съезд рабочих и солдатских Советов,
собравший-таки к концу заседаний пресловутый кворум122, т. е. легитимное
представительство самого многочисленного социального слоя и даже
большинства народа) даже не попробовал оттеснить «временный»
большевистский СНК (не более легитимный, чем свергнутое им
правительство Керенского) от власти. Только ли дело в том, что одни
делегаты съезда, как водилось, прибывали, другие разъезжались, а в конечном
счете благодаря левым эсерам среди них произошел раскол?
Абстрактно говоря, В. М. Чернов вполне мог перетянуть на свою сторону левых
эсеров, ничуть не изменяя программным положениям своей партии и
надеждам подавляющего большинства крестьянства. Очевидно, что
воля эсеровского руководства была парализована ожиданиями
Учредительного собрания. Со своей стороны, крестьяне были пока за
Советскую власть123 — она не мешала им самостоятельно распорядиться
землей, фактически перешедшей в общинное пользование. Положение
стало меняться, когда стало очевидным, что даже комбеды
рассматриваются «пролетарской» властью не как органы «классовой борьбы», а
институты наведения порядка и перераспределения продовольствия в
общегосударственном масштабе124.
Формально Октябрь отменил смертную казнь, но говорить в связи с
этим о его «бескровном» характере — либо наивность, либо
характерная для того времени аберрация зрения, обернувшаяся позднее наив-

1. Институционные коллизии и социальный хаос
333
ным фальсификаторством. Понятно, что ни один хирург не любит
«лишней» крови, но он понимает, что без нее не обойтись. По
свидетельству Троцкого (возможно, это более поздняя инвектива), Ленин
считал отказ от смертной казни нелепостью: «Как можно справиться со
всеми врагами, обезоружив себя?»125 Увы, в контексте роста
спонтанной агрессивности в низах это смотрится вовсе не как проявление
природной свирепости, а напротив, как попытка обойтись малой кровью.
Октябрьско-ноябрьские события в Москве показали, сколь опасным
для развития событий может оказаться упрямое миротворчество.
Именно здесь, где лидеры противоборствующих сил отчаянно
пытались договориться, используя при этом выходящие из-под их контроля
силы и людские массы, произошло наиболее кровавое столкновение
первых дней революции.
Кажется невероятным, что во второй столице в критические дни
октября, уже после известия о «низложении» центральной власти
Петроградским ВРК, после захвата частью солдат местного гарнизона
почтамта и телеграфа, на совещании бюро всех фракций Советов в
присутствии командующего МВО К. И. Рябцева предлагалось создать из
представителей городского и земского самоуправлений, Советов,
штаба округа, железнодорожного и почтово-телеграфного союзов
временный демократический орган для «охраны революционного порядка».
Страх перед хаосом заставил всех, включая большевиков, подобно
утопающему вновь ухватиться за соломинку коалиционной власти.
Колебался сам Рябцев, готовый уступить первенство в этом органе Советам;
лишь под влиянием угроз справа он согласился на то, чтобы городская
Дума возглавила силы демократии126. Но после этого Рябцев едва не
стал жертвой насилия как со стороны солдат (спасли его лидеры
московских большевиков127), так и офицеров и юнкеров128. В конечном
счете пятидневные бои в Москве все же удалось прекратить, но убитых
хоронили раздельно — большевиков у кремлевской страны под
революционные гимны, торжественно и с «каким-то мстительным
настроением»; юнкеров, студентов, сестер милосердия — на Братском
кладбище по православному обряду129.
Есть данные, что даже люди, ставшие позднее известными как
«пламенные революционеры», в большинстве своем еще не хотели
убивать — иной раз вопреки агрессивности таких органов, как ВРК. И дело
было не в отсутствии вооруженных контрреволюционеров. Этими
людьми двигали страхи — жуть вступления в полосу неопределенности,
боязнь принятия решений, преувеличенные представления о
возможностях своих противников. А кто может превзойти в животной жестокости
человека, начавшего однажды убивать с перепугу? В послеоктябрьские
дни поражает, как часто Ленин призывал «расстреливать на месте»
спекулянтов, вероятно, помимо прочего понимая, сколь важно в ходе
утверждения власти упредить самосуд толпы. Другие об этом еще не
задумывались. А между тем случаи самочинных расправ множились.
В ряде случаев массовые беспорядки могли были быть
спровоцированы теми или иными неясными намерениями центральной власти,
воспринимаемыми теперь в низах как показатель ее слабости или
индикатор грядущего безвластия. 20 октября 1917 г. в Ярославле была

334
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
получена шифрованная телеграмма из Петрограда о необходимости
перемещения в город ценностей Государственного банка. Для их
размещения были выбраны помещения Ярославского казенного винного склада,
где скопились громадные запаса спирта и водки. В соответствии с
выработанными МВД еще в августе 1916 г. правилами о порядке
уничтожения алкоголя в чрезвычайных обстоятельствах решено было спирт
отправить в Москву, а водку уничтожить. Выяснилось, однако, что в
тогдашней неспокойной обстановке об отправке спирта в Москву не
приходилось и думать, а потому его пришлось по ночам сливать в
Волгу. Разумеется, об этом стало известно солдатам, которые и
инициировали 27 октября серию погромов винных складов. Нечто подобное
31 октября произошло в Рыбинске. Здесь также остро встала проблема
предотвращения дичайшей анархии130. Именно на волне
охлократического беспредела легче всего могли утвердить свое господство
большевики — только они всегда готовы были и возглавить бунт, и подавить
его, используя непрерывно «обновляемые» революционные институты.
Что касается контрреволюции, то демократические институты
связывали ее по рукам и ногам, и с этим ничего нельзя было поделать.
Сказывалось и политическое недоумение по поводу перспектив
произошедшего. Так, одна из армейских газет 1 ноября писала:
«Большевистское восстание ликвидируется. Насколько болезненно пройдет эта
ликвидация — трудно сказать...». Но куда интереснее не
непроизвольная подмена действительно желаемым, а унылые размышления по
поводу последствий «восстановления порядка»: «Физическое подавление
народного восстания всегда означает поражение всей демократии»131.
Судьба демократии беспокоила социалистов больше, нежели судьба
страны. 2 ноября 1917 г. Каледин отдал приказ о введении на Дону
военного положения. Увы, городская дума казачьей столицы высказалась
против — во-первых, решение было принято «без согласования с
общественными организациями», во-вторых, приказ содержал такие
антидемократичные положения, как запрет расклейки большевистских
агитационных листков и т. п.132 Ничто так не устрашает обывателя и не
приближает разгул местной стихии, как немощь ближайшей власти.
В Харькове у обывателей складывалось впечатление, что
«большевистский Совдеп не знал, что делать», а потому инициативу (захват
домов, выселения, убийства отдельных офицеров, купцов и других
«буржуев») проявляли те или иные «случайные группы», среди которых
наиболее последовательными и даже организованными оказывались
анархисты133. Известный математик К. А. Поссе, далекий от политики
70-летний человек, оказавшийся в конце октября 1917 г. в г. Хвалынске
Саратовской губернии, 28 декабря сообщал: «Из Сызрани, которая в
руках большевиков, угрожают покорить Хвалынск, требуют, чтобы
юнкеры сдали оружие местному Совету... и в случае неповиновения
направить в Хвалынск два эскадрона конницы и пулеметы». Так и случилось.
Некоторых юнкеров и офицеров-преподавателей военно-технического
училища арестовали, в городе ввели осадное положение («т. е. можно
стрелять без предупреждения, и стреляют каждый день с 7 часов
вечера, в кого и зачем — неизвестно»), «буржуев» повыселяли из домов,
некоторых посадили в кутузку на хлеб и воду и обложили немыслимыми

1. Институционные коллизии и социальный хаос
335
(до миллиона рублей) контрибуциями, обывателей подвергли
тотальным обыскам на предмет выявления оружия. До кровопролития,
впрочем, дело не дошло. Здесь Советская власть утвердилась «мирным»
путем — не то что свергать — отыскать «контрреволюцию» не удалось134.
В тех малых провинциальных городах, где солдат было немного,
переворот обычно запаздывал135.
В других местах борьба за власть порой приобретала поистине
опереточный характер. В Череповце Вологодской губернии о переходе ее в
руки «ревкома» объявил на митинге большевик Башмаков, за которым
стояло всего 10-15 вооруженных людей (в основном бывших солдат).
Тем не менее численность отряда очень скоро увеличилась в десяток
раз — желание повластвовать охватило многих. Сам Башмаков
выбивал контрибуции, арестовывая детей местных купцов, постоянно
угрожал несогласным револьвером и призывал: «Бей жидов, спасай
Россию!»136 Создается впечатление, что по-настоящему помогало
изумление обывателей перед происходящим. В Калязине Тверской
губернии власть захватил военно-революционный комитет, на основе
которого после состоявшегося в конце декабря 1917 г. 1-го съезда Советов
был создан временный комиссариат. К этому моменту в его
распоряжении насчитывалось всего 40 красногвардейцев. Тем не менее они
сумели осуществить изъятие оружия у населения137. По сходному сценарию
произошел переворот в Ржеве138. В некоторых местностях передача
власти происходила буднично — один начальник выгонял из кабинета
другого по предписанию Совета139. В Брянске «вопрос о власти» был
решен в связи с появлением там И. И. Фомина — большевика,
оказавшегося не только на голову выше своих оппонентов и соратников во
всех отношениях, но и обладавшего даром убеждения140. В Ставрополе
захвату власти предшествовал разгром солдатами в конце ноября
винного склада. Вслед за тем на собравшемся Народном собрании «с
крайне тенденциозным представительством» большевики предложили
исключить из его рядов представителей школьного союза («в школах
и гимназиях учатся буржуи»), а также представители почтово-телег-
рафного союза («посылки попадают в буржуазный комитет»). В ночь
на 1 января 1918 г. власть перешла к народным комиссарам, которых, в
свою очередь, со временем оттеснили от власти руководители местной
Красной армии141.
В значительной мере большевикам помог страх перед
кровопролитием и, главное, силой, не останавливающейся перед ним. Этому
способствовали и соответствующие слухи. Одна из армейских газет
опубликовала паническую информацию о событиях 28-29 октября 1917 г.
в Виннице: здесь якобы происходили настоящие бои с использованием
бронетехники и авиации, которая бомбила правительственные войска.
Далее сообщалось, что большевики уже захватили таким образом
Курск, Харьков, Воронеж, Самару и ряд узловых железнодорожных
станций142. На деле смена властей на местах порой происходила на
редкость бесцветно. Так, Чернигов был занят советскими «войсками» в
конце февраля. «Украинцы» спокойно уступили власть, а «курень
смерти» даже предоставил в распоряжение красноармейцев свой оркестр,
под музыку которого они устроили малочисленный (несколько более

336
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
20 человек) «парад». В свою очередь, советские войска тихо исчезли
перед приходом немцев, которые явились в город на броневике в числе
пяти солдат с одним офицером143. Реальную власть на местах чаще
осуществляли не официальные власти, а иррегулярные соединения
неопределенной политической ориентации, но зато настроенные более
решительно. Таково было подлинное лицо «пролетарского» Октября.
Как ни парадоксально, уже через месяц после большевистской
победы в некоторых интеллигентских органах печати высказывалось
мнение, что восстановление России, возможно, пойдет от
антибольшевистских центров власти на окраинах. «Единственным отрадным
явлением... можно считать образовавшиеся... новые республики на Украине,
Дону, Кубани и Кавказе, — писала 20 ноября 1917 г. московская
интеллигентская газета "Свобода и жизнь". — Все [они]... самоопределились
за счет больного и гнилого центра русского народа, до сих пор не
осознавшего своей исторической задачи. Зародившиеся республики с
каждым днем убеждаются, что их существование мыслимо лишь при
сохранении связи с центром, который следует усилить». В последнем
случае автор явно выдавал желаемое за действительное — все
эфемерные «республики» панически бежали от центра, который
ассоциировался с распространением насилия.
Низовые Советы, как показывает исследование Л. А. Обухова, на
Урале постепенно становились лишь фальшивым прикрытием чисто
вооруженного самовластья большевиков и левых эсеров144. И те и
другие опирались на полууголовные элементы — другого рода активистов
попросту не хватало. По работам другого уральского историка
прослеживается механика квазиинституционной трансформации власти:
если «соглашательский» Совет нельзя было большевизировать изнутри,
создавался «параллельный» ему истинно «советский» орган (на деле
мини-хунта), который тут же призывал на подмогу красногвардейцев
или «летучий отряд» матросов. Последние, запугав боязливых
обывателей обысками, реквизициями, мародерством, а то и прицельной
стрельбой, утверждали наконец «пролетарскую» власть145. Порой
складывалась трагикомическая ситуация: со станции Кушва в адрес
Пермского Совета была направлена паническая телеграмма с просьбой о
присылке шести вагонов муки, чтобы избежать голодных бунтов, а в
ответ председатель Совета ходатайствовал у местного военного
начальства об отправке туда «вооруженного отряда в числе 80 человек,
при офицере»146. Очевидно, что с помощью большевизированных
солдат там с легкостью могла установиться «Советская власть». Нет
оснований полагать, что в других частях российской глубинки ситуация
была иной.
В годы Гражданской войны эта практика была отработана до
совершенства: повсеместно от лица Советов выступали военизированные
«ревкомы»147. Кое-где последние попросту свергали неугодные
вышестоящим властям местные Советы путем конспиративно
подготовленных силовых акций148. И именно ревкомы (а равно и другие
«чрезвычайные органы») стали основным каналом, с помощью которого
начал институционализовываться поток неконтролируемой
агрессивности. (При этом надо учитывать, что «чрезвычайные» органы были в

1. Институционные коллизии и социальный хаос
337
сущности не столько временным институтом (в это заблуждение
постоянно попадают историки), сколько формой агрессивной
активизации большевизма.)
В любом случае «мирный» переход власти к Советам не только не
гарантировал будущее отсутствие репрессивности с их стороны, но и,
напротив, предполагал ее непременное (необязательно ситуационное)
усиление. Характерный случай произошел в Старице Тверской
губернии. Местный исполком, получив из Петрограда сообщение об
условиях «грабительского» Брестского мира, «решил просить ВЦИК о
проведении "Варфоломеевской ночи"» — в Петроград был отправлен
соответствующий запрос, копия разослана по 20 волостям уезда. Это,
естественно, повлекло за собой волнения крестьян. В этой ситуации
22 марта 1918 г. Старицкий уездный Совет обратился к гражданам
уезда с письмом, в котором объяснил, что «требование Варфоломеевской
ночи вызвано желанием мести представителям офицерства и
буржуазии, готовым пойти рука об руку с немецкой буржуазией»149. Местные
большевики собирались расправиться со «своей» буржуазией, которая,
по их мнению, ждала немцев, чтобы свергнуть Советскую власть150.
Такую революционную дурь приходилось сдерживать.
С другой стороны, большевикам просто необходимо было
своевременно избавиться от своих слишком недисциплинированных или
чересчур радикальных попутчиков в лице анархистов, максималистов
или левых эсеров151. Любопытной и показательной выглядит картина
событий в глухой провинции, ставшая достоянием гласности
благодаря главным образом тому, что одной из жертв стал человек по фамилии
(не псевдониму или кличке) Ленин.
В далеком от столиц Усть-Сысольске среди семерых граждан,
расстрелянных 28 сентября 1918 г. якобы за организацию восстания
против Советской власти, был Л. А. Ленин, кадет по политическим
симпатиям, возглавлявший уездных мировых судей. Конфликт между
представителями старого суда и органами «революционной
законности» начался еще в конце января. Он был связан с тем, что старые
судьи, руководствуясь принципом собственной несменяемости,
полагая, что избрание их земским собранием дает им политический
иммунитет, возымели намерение выбрать своего комиссара юстиции для
работы в Совете, способного прекратить «незаконные» аресты.
Большевистские руководители Совета посчитали это прямым
непризнанием новой власти и для начала прекратили субсидирование
«контрреволюционеров». Дальше — больше. В конце февраля
полуразогнанный большевиками съезд уездных мировых судей при активном
участии Л. А. Ленина составил специальное обращение, где между
прочим говорилось и о том, что правление «стоящих у власти евреев,
именующих себя большевиками», «сгубило наше дорогое Отечество»,
и о гонениях на церковь со стороны «подонков общества» с
«порочным и уголовным прошлым». Но, пожалуй, наиболее
примечательным в этом обращении было то, что оно адресовалось... патриарху
Тихону, а в числе одного из главных обвиняемых фигурировал местный
священник Дмитрий Петров, заявлявший, что «ныне "все законы
опрокинуты", ...все учреждения утратили авторитет власти и ...потому

338
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
совет должен выработать новые законы»152. Политически
небесстрастный батюшка был объявлен едва ли не заводилой «жидоболь-
шевиков-уголовников». Данный случай чрезвычайно емко
характеризует системный конфликт, касающийся вопросов легитимности
трансформации власти, коллизий старой и новой веры,
представлений о гражданском достоинстве, отношения к насилию со стороны
различных социальных слоев.
Дальнейшее развитие событий еще более фантасмагорично. Л. А.
Ленин в марте 1918 г. все же стал депутатом Усть-Сысольского Совета
рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, будучи выбран туда от
городского союза служащих — сказалась инерция революционного
корпоративизма, характерного для послефевральской ситуации. Но
теперь «революционная соборность» превратилась в поле эскалации
политического конфликта. В июле 1918 г. близ города был убит (судя по
всему, крестьянами) председатель земельной коллегии городского
Совета. Большевики воспользовались этим для сведения счетов с
«классово чуждыми элементами». Но поразительно то, что в конце 1918 г.
расстрелянный Л. А. Ленин был признан невиновным самими же
представителями Советской власти, о чем они и уведомили его вдову,
явившись к ней в дом с извинениями. Через много лет к младшей дочери
казненного почему-то явился один из «конвоиров в расстрельной
команде», вроде бы «раскаявшийся» и попытавшийся «утешить» ее
сообщением о том, что отец встретил смерть достойно, а добивать его не
пришлось, ибо «пуля попала в голову»153. Последнее, возможно,
апокрифично, но в любом случае остается только поражаться, на фоне
каких властных нелепостей и абсурда дезориентированности
утверждалось революционно-государственное палачество.
Широко известен почти символичный факт: мобилизации в
Красную армию, призванные будто бы укрепить «рабоче-крестьянскую»
власть, на деле вызвали антибольшевистские восстания не только
среди крестьян, но и части рабочих154. С другой стороны,
обнаруживалось, что советские учреждения оказываются едва ли не полностью
укомплектованы «классово чуждыми элементами»155. Получалась
любопытная картина: «незаметную» высшую власть в период еще не
остывшей охлократии терпели, стоило ей обозначить себя в качестве
сильной власти, как следовали путчи, бунты, восстания. При этом
классово-политический характер властного начала ровно никакой
роли не играл. На каждом очередном этапе революционной смуты
удерживались у власти те, кто был «понятен» массам и готов был
применить силу.
При анализе институционных возможностей 1917-1918 гг.
становится очевидным, что общая ситуация определялась тем, что
происходило совсем на ином уровне — психологическом. Социальные
нетерпение и агрессивность вызывали к жизни потребность в институировании
насилия; зыбкая власть, со своей стороны, своими нелепыми
действиями или колебаниями придавала людской жестокости запредельно-
хаотичный характер. Под углом зрения психологии масс и
провоцирующих метаний власти уместно рассмотреть и значение собственно
политических кризисов.

2. Природа кризисов властного начала
339
2. Природа кризисов властного начала
Ход политического противоборства в 1917 г. принято описывать
через череду кризисов власти — начиная с апрельского. Истоки их
обычно ищут в конфигурации власти, прежде всего противостоянии
Временного правительства и Советов, а также межпартийной борьбы
внутри и вне их1. Это еще один предрассудок, связанный с тем, что все
кризисы описывались элитами в их собственной лексике и понятиях
(идейные установки большого значения не имели, ибо они
располагались в пределах одной культуры). Кризисы отражают на деле этапы
разбухания революционной массы, которая каждый раз, даже отступая,
вдохновлялась чувством гонимости.
Власть не только в 1917 г., но и в первую половину 1918 г.
находилась словно в распыленном состоянии. Она считала себя временной до
января 1918 г. (т. е. ощущала «неполноценной»), хотя народ хотел бы
видеть ее совсем другой. Кризисы власти поэтому уместнее оценивать
с точки зрения готовности низов терпеть насилие «своей» власти. Все
кризисы можно рассматривать как череду нервных срывов «вверху» и
«внизу». Примечательно, что любой из них, несмотря на
многомерность протекания, концентрировался вокруг одного вопроса — о мире.
Масса требовала прекращения насилия извне (снятия синдрома
преследования). Наконец, все кризисы — и не только в 1917 г. —
заканчивались одним и тем же: народ заставлял считаться с тем, что он не желает
воевать ни под какими лозунгами за пределами своей страны. Но это
же могло означать, что он готовится к внутренней гражданской войне.
Из всех событий между Февралем и Октябрем обычно выделяют
апрельский, июньский, июльский кризисы и корниловский «мятеж».
Чаще они преподносятся как показатель своего рода ступенчатого
разрушения власти. На деле в череде кризисов очень много странного и
даже загадочного. Во всяком случае, их стоило бы «прочитать» на ином
языке — не на том, к которому привыкли.
Особый интерес вызывает механизм социального предчувствия. Уже
во второй половине марта московский служащий средних лет Н. П. Оку-
нев, отмечая невиданную грязь на улицах, «хвосты» за продуктами,
трамвайные вагоны, увешанные «висельниками», солдатское хамство,
пожары и катастрофы на железных дорогах, высказывал — пока
осторожные — опасения относительно будущего2. Дневник его более
образованного земляка историка А. Н. Савина в это время уже пронизан
ощущением кануна катастрофы, что, однако, полагал он, «пустяк»
сравнительно с грядущим «общим развалом России и революции, голодом,
смутой, сепаратным перемирием и неминуемым искромсанием
западных окраин»3. Получается, что отнюдь не планируемые никем кризисы
властного начала постоянно предсказывались.
Ход революции вырастал из людской психики. Министры уже в
начале апреля жаловались на то, что «все идет прахом». Люди циничные
советовали им: «Арестуйте немедленно Ленина и Троцкого и еще пару
нахамкисов и повесьте на фонарях Дворцовой площади, налево —
Ленина с "товарищами", направо — царских министров!.. Население будет
в восторге... Вот это власть! Твердая и революционная»4. В принципе об

340
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
этом в правительстве знали. Но беда в том, что люди, оказавшиеся в
псевдополитическом пространстве между ненавистным
самодержавием царя и вожделенным «самодержавием народа», не могли не быть
поражены «властебоязнью»5. Они словно ждали, что власть вдруг сама по
себе станет сильной6.
Считается между тем, что апрельский кризис был спровоцирован
нотой П. Н. Милюкова, вызвавшей острую реакцию Петроградского
Совета, а затем и народных масс, выступивших против «буржуазного»
правительства. Конфликт по характеру его протекания на улицах имел
минимальное отношение к столкновению властных институтов. В
отношении к продолжающейся войне слишком основательно
переплелись слишком многие — простые и возвышенные — надежды и чаяния7.
По некоторым данным, именно к апрелю в массах начинают
распространяться всевозможные страхи. «Город переживает тревожное
состояние, — отмечали во Владимире. — Грабежи и покушения на грабежи
терроризовали население. Стоустая молва разносит небылицы, внося
беспокойство в обывательские массы»8. Самым впечатляющим было
то, что, возникнув буквально на пустом месте, слухи вызвали к жизни
совершенно неведомые политикам силы. Реакция на ноту Милюкова
оказалась неожиданной и неадекватной, но обратили на это внимание
отнюдь не отечественные исследователи.
Проблемы внешней политики после Февраля как бы ушли для его
лидеров на задний план. И либералы, и социалисты, по-разному
подходя к проблеме мира, полагали, что окончательная выработка его
условий должна осуществиться за пределами, а не внутри страны. Народу
предлагалось ждать: то ли военных успехов, то ли соглашения лидеров
мифического «интернационального» социализма. Всякая постановка
вопроса о сепаратном мире ассоциировалась с предательством
национальных интересов, о которых вновь не спросили народа. Не случайно
вопросы внешней политики не были даже включены в соглашение
Петроградского Совета и Временного правительства, хотя стороны
прекрасно знали о несхожести позиций друг друга. 14 марта Совет
принципиально осудил «захватнические устремления», но это не помешало
27 марта Временному правительству по согласованию с ним
опубликовать «декларацию о целях войны», в которой расхождение позиций
отмечалось как нечто естественное. Милюков после этого продолжал
настаивать на праве России на проливы, а Совет как ни в чем не бывало
поддержал правительственный «Заем свободы», средства от которого
должны были пойти на продолжение все той же «захватнической»
войны. Налицо абсурд взаимопрощенчества.
Ситуация резко изменилась после опубликования 20 апреля ноты
Милюкова о верности России союзническим обязательствам. Еще
вечером 19 апреля на заседании Исполкома Петроградского Совета даже
большевики не шли дальше заявлений о выражении недоверия
правительству, даже не заговаривая о переходе власти к Советам, что вполне
стыковалось с предложениями людей более сдержанных и
прагматичных об отставке Милюкова и Гучкова. Можно допустить, что лидеры
Совета просто «обиделись» на министра, ни словом не
обмолвившегося на сей раз об осуждении ими аннексий. Возможно, их задела фраза о

2. Природа кризисов властного начала
341
том, что «всенародное стремление довести мировую войну до
решительной победы лишь усилилось благодаря сознанию общей
ответственности всех и каждого». Но все это был язык дипломатии, который
революционные политики могли стерпеть лишь при условии, если на
него не среагируют массы.
Похоже, однако, что развитие ситуации в социалистических верхах
определилось тем, что большинство Исполкома попросту испугалось
угрозы коллективной отставки правительства и, соответственно,
вынужденной перспективы оказаться у власти. Во всяком случае, вдоволь
наговорившись об «империалистическом» характере правительства,
уже ночью с 19 на 20 апреля исполкомовское большинство решило
отправиться на переговоры с Временным правительством9. На общем
собрании Совета голоса о возможности перехода власти в его руки
раздавались, но вовсе не со стороны большевиков10. Но в выработанном
ночью с 20 на 21 апреля двусторонней согласительной комиссией (где
министры откровенно шантажировали социалистов коллективной
отставкой) компромиссном тексте дополнительной ноты вопрос об
аннексиях вновь опускался. Тем не менее новая нота была поддержана и
Исполкомом, и Пленумом Совета, причем на последнем голосов
против нее оказалось даже меньше, чем среди лидеров соглашательства.
Казалось, инцидент был исчерпан, но произошло неожиданное:
параллельно кадетский ЦК провел экстренное заседание и призвал
граждан выйти на улицы для поддержки Временного правительства. В
результате, если 20 апреля рабочие демонстранты выставляли
преимущественно социальные требования, для пущей убедительности подкрепляя
их лозунгами отставки Милюкова и Гучкова, то на следующий день
произошли столкновения между демонстрантами и
контрдемонстрантами. Теперь те и другие горели желанием искоренить либо
«буржуазию», либо анархию.
По иронии судьбы солдат вывел на улицу вольноопределяющийся
Φ. Ф. Линде, член Исполкома Совета, человек неопределенных «лево-
патриотических» убеждений и повышенной эмоциональности. В
августе 1917 г., будучи комиссаром Юго-Западного фронта, он был зверски
убит солдатами, устроившими на него подобие «веселой охоты»11. Хотя
имеются сведения, что большевики пытались заручиться поддержкой
кронштадтских матросов12, сомнительно, чтобы стычки демонстрантов,
в результате которых погибли три человека13, ими готовились. Обычно
в таких ситуациях выстрелы раздаются как бы сами собой: у людей не
выдерживают нервы.
Российские политики, с их дозволенным самодержавием опытом
лабораторного социального экспериментаторства, как и вся
интеллигенция, не имели конкретного представления о том, что такое
народная стихия — хотя и могли ее отвлеченно боготворить. Апрельские
события произошли буквально через несколько дней после того, как Ве-
лемир Хлебников нарисовал поэтический образ «самодержавного
народа», назвав его «верноподданным Солнца». На деле народ
превращался в заложника своих диких разрушительных инстинктов,
спонтанный выход которым могло дать каждое неосторожное движение
отвлеченно доктринерствующей власти.

342
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
Происшедшее, впрочем, еще не означало, что эскалация вражды
приняла необратимый характер. Демонстранты послушно последовали
команде Совета о запрещении на два дня уличных шествий. Кризис был
направлен в переговорное русло. Более того, ранее непримиримые к
ими же поставленной у власти буржуазии меньшевики сделали крутой
разворот, а сам лидер «циммервальдистов» И. Г. Церетели стал
министром в 1-м коалиционном правительстве14.
Ситуацию нельзя рассматривать как уступку со стороны
«соглашателей», пребывавших в искреннем убеждении, что кризис завершился
победой демократии. Обывательская публика, со своей стороны,
уверовала, что именно совместная деятельность Совета и Временного
правительства может довести страну до военной победы и остановить
«анархию»15. Массы, в свою очередь, думали лишь о сплочении власти
как таковой, полагая, что это достижимо путем приближения к ней
представителей Совета. Политики не уловили скрытого
традиционалистского смысла ожидаемого массами движения к миру.
Формально политическое положение стабилизировалось. Однако
произошло это на более чем зыбкой почве: нельзя быть противником
изнуряющей войны, не стремясь, так или иначе, к ее окончанию. В
наиболее уязвимом положении оказались при этом экс-циммервальдисты,
сбившиеся, по словам Ю. Мартова, на «подозрительную смесь
интернационализма с признанием долга "защищать отечество"». В чисто
политическом отношении они совершили «окончательную глупость»,
согласившись войти в правительство, возглавляемое
дискредитированными в глазах масс либералами на основе «простого обещания»
последних похлопотать у союзников относительно «пересмотра целей
войны»16. В революции люди обманываются особенно легко.
Между тем важнейшим, хотя и побочным итогом кризиса стало
событие, не столь заметное для общественности. За время недолгого
пребывания в столице Ленин не успел (да и, скорее всего, не смог бы)
навязать большевикам свою фантастическую линию борьбы за
«перерастание буржуазно-демократической революции в социалистическую»
с помощью обновленных Советов, стремящихся к мировой революции.
Теперь же, на первой волне послефевральской смуты, произошло
резкое возвышение Ленина — пока внутрипартийное. Сначала на
конференции петроградских большевиков, а затем на апрельской
общероссийской конференции ему удалось внедрить в их умы свои
«Апрельские тезисы». Без кризиса эти тезисы, скорее всего, остались бы
забытыми, уступив со временем место какому-нибудь другому
экстремистскому ленинскому документу. На конференции Ленину все еще
противостояли многие видные большевики; теперь они не смогли,
однако, повести за собой присутствующих, почувствовавших, что
ленинские доводы подкрепляет народная стихия. Характерно и другое:
умеренные большевики (особенно Л. Б. Каменев и А. И. Рыков)
недоумевали, какие практические шаги вытекают из установки на
социалистическую революцию, чему учить в связи с этим массы17. Ленин
между тем делал ставку на провоцирование смуты любым путем
(разумеется, не заявляя об этом пока откровенно), набираясь опыта у
бунтующей массы. С точки зрения ортодоксального марксизма, это бы-

2. Природа кризисов властного начала
343
ла «сумасшедшая позиция», направленная на разнуздывание слепой
стихии18. Однако рано или поздно у революционных политиков уже не
остается выхода: либо возглавить массы, либо быть отброшенными их
движением в сторону. Это по-своему понял Сталин, моментально, как
нечто совершенно естественное, сделавший поворот на 180 градусов и
даже высмеявший им же самим недавно поддерживаемый лозунг
контроля над Временным правительством19. Итак, первый же кризис
показал, что нестабильность власти вызывает к жизни неведомые
политикам силы.
* * *
Революционный процесс — это своего рода соревнование утопий,
прописанных на своем собственном, а не на «всеобщем» языке.
Переводить их на язык политических стандартов вряд ли разумно.
Вероятно, после апрельского кризиса и произошел тот внешне
малозаметный перелом в общественном настроении, который облегчил
победу большевиков — интеллигенция стала терять доверие к политике20,
массы, напротив, потянулись к «понятным» большевикам. В известном
смысле победа большевиков оказалась связана с тем, что доктринер-
ствующая демократическая интеллигенция потеряла
психоэмоциональный контакт с массами, возникший в ходе Февральской
революции — единственное, что могло замедлить и смягчить ход событий.
Кажется невероятным, но вскоре после кризиса министр просвещения
Временного правительства в частном разговоре сделал поразительный
прогноз: «...Очень скоро правительством станет кабинет Керенского, а
потом может докатиться и до большевиков, если только раньше не
произойдет резни между солдатами, стоящими за порядок, и солдатами,
упивающимися анархией»21.
Подобные настроения, как обычно, спускались сверху вниз. «Умные
люди со всех сторон судачат, что пришел конец России, где-то
демонстрации за Михаила (Романова. — В. Б.), все эти темные, злые слухи
как змеи, по ночам... готовы задушить свободу... Что это за несчастный
народ такой природно коммунистический, что у него в крови нет
чувства собственности, и прежде всего собственности на отечество, вечно
витающий в какой-то мечте!?»22 Но были и другие высказывания,
сделанные в частной переписке еще до знаменитой антивоенной
демонстрации 18 июня. «Я думаю, он (Ленин. — В. Б.) ждет... нового и более
острого кризиса власти (которому... рад и содействовать)... — писал
человек пока еще демократической ориентации. — ...Если развитие
пойдет у нас таким темпом, то Ленин еще окажется нашей последней
ставкой. У него не окажется серьезной идейной оппозиции слева, и он не
будет стесняться в средствах, будет терроризировать... — ну а там — или
общеевропейская революция, или события уберут Ленина со сцены...»23
Этот прогноз состоялся наполовину: Ленин удержался у власти
благодаря отказу от непосредственной революционной войны ради
сохранения плацдарма мировой революции.
Следующий кризис, который принято связывать с грандиозной
антивоенной демонстрацией 18 июня, на деле никаких видимых
потрясений во власти не произвел. Поэтому уместнее говорить об июньско-

344
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
июльском кризисе, в развертывании которого события июня сыграли
роль пробного шара, торопливо и неудачно запущенного большевиками.
3 июня открылся I Всероссийский съезд рабочих и солдатских
депутатов (продолжался до 24 июня) — событие куда более масштабное, чем
знаменитый II съезд, провозгласивший переход всей полноты власти
«к Советам». Это был апофеоз послефевральской показухи.
Формально предстояло всего лишь одобрить политику ВЦИК, в
основе которой лежала более чем странная идея: коалиция с той самой
«буржуазией», которая и не думала признавать лозунг «мир без
аннексий и контрибуций на основе самоопределения народов».
Политический исход съезда был предрешен его составом, в сущности он стал
многодневной говорильней на манер то ли «боярской думы», то ли
сельского схода24. Под покровом показного единения шла подготовка
наступления на фронте: оно должно было показать, что власть
способна отстаивать «завоевания революции».
Состав съезда примечателен: считалось, что присутствуют 1 090
делегатов (в действительности их было больше), из них 822 — с
решающим голосом. 777 из них заявили о своей партийности: 285 эсеров,
248 меньшевиков, 105 большевиков, 73 внефракционных социалиста,
ряд мелких фракций — от трудовиков до анархистов. Считалось, что за
ними стоят 8,15 млн солдат, 5,1 млн рабочих, 4,24 млн крестьян.
Преобладали крестьяне, не желавшие воевать, а тем временем большевики,
призывавшие объявить войну войне, оставались в меньшинстве.
Можно только догадываться, до какой степени это могло обозлить Ленина,
нацеленного на развитие своего апрельского успеха. Но
примечательно, что и у советских практиков на местах созыв съезда вызвал одно
лишь раздражение. Так, издаваемая в далеком Скобелеве областным
Советом рабочих и солдатских депутатов, местным Советом и
Республиканским клубом газета «Знамя свободы» 13 июня назвала съезд
«парадом партий».
Вероятно, в связи с этим большевики решили превратить
готовящееся 10 июня оборонческое шествие в манифестацию антивоенных
устремлений масс. Демонстрация из-за опасений беспорядков была
ВЦИКом отменена, затем перенесена на неделю. Большевики
использовали эту акцию в своих целях. Большевик Хлебников на общем
собрании рабочей секции Петроградского Совета заявил, что «он жил в
Америке и знает, что такое свобода, что можно ходить с бомбами даже
возле дворца президента», поэтому запрет демонстрации I
Всероссийским съездом Советов — трусость25. В те дни многие воспринимали
такое истолкование свободы буквально. 18 июня большевикам удалось
взять реванш: 500-тысячная манифестация прошла под (своевременно
заготовленными ими, как говорили, в виде плакатов) антивоенными и
антибуржуазными лозунгами (вплоть до «Долой 10
министров-капиталистов!»). Это был первый заметный успех большевиков.
По-видимому, во всей солдатской массе к середине лета наметился
характерный поворот в сознании. Представление о том, как это
происходило, возможно, наилучшим образом иллюстрируют события 18
июня в Ростове-на-Дону. На этот день готовилась пропагандистская акция
по случаю сбора средств для «Займа свободы» — пригласили оркестр

2. Природа кризисов властного начала
345
Волынского полка, город был украшен плакатами, воздвигли
праздничную арку, украшенную электрическим лампочками. Но развитие
событий предопределил слух (возможно, действительно запущенный
большевиками) о том, что собранные драгоценности и деньги «буржуи»
собираются умыкнуть. Реакция оказалась характерной: часть солдат
ворвалась в банк с тем, чтобы охранять опечатанные пожертвования, а
затем проследить, чтобы они были отправлены Временному
правительству под контролем местного Совета рабочих и солдатских депутатов.
Тем временем на улице перед зданием банка толпы солдат под звуки
«Марсельезы» ломали праздничную арку, имели место другие случаи
вандализма, грабительские акции, пронесся слух, что на следующий
день произойдет раздел капиталов и имущества «буржуев»26.
Ростовские события показывают, с какой быстротой искра подозрения к
«эксплуататорам» может зажечь пожар бунта.
Многие ощущали, что революция подошла к «точке бифуркации»:
или — или. Под влиянием подобных событий большевистские верхи
охватила эйфория, а затем озлобление: в тот же день началось
наступление на фронте. Поскольку провал его стал очень скоро заметен,
3 июля кадетские министры вышли из коалиционного кабинета под
предлогом несогласия с недопустимыми уступками, якобы
сделанными их левыми коллегами Центральной Раде.
Ход событий и на сей раз не мог прогнозироваться политиками, во
всяком случае, доктринерами. Показательно, что Ю. О. Мартов,
несомненно принадлежащий к числу последних, в частном письме
описывал обстановку отнюдь не в марксистских терминах. «Над всем
тяготеет ощущение чрезвычайной "временности" всего, что совершается, —
писал он в конце июня. — Такое у всех чувство... что не сегодня-завтра
что-то новое будет в России — то ли крутой поворот назад, то ли
красный террор каких-нибудь полков, считающих себя большевистскими,
но на деле настроенных просто пугачёвски»27. Вертикаль народ—власть
стала терять свое привычное значение. Для охлократического этапа
революции как раз и характерно, что массы, сбиваясь в толпы, уже
перестают обращать внимание на центральную власть, стихийно
ополчившись против своих ближайших — реальных или мнимых —
противников. По мнению американского исследователя А. Рабиновича, июльское
выступление было предопределено задолго до 3 июля, его эпицентром
стал 1-й пулеметный полк, воинов которого съезд Советов накануне
своего закрытия, словно в издевку, призвал к отправке на фронт28.
Стихийная настроенность солдат на свержение нынешнего Временного
правительства (а равно и любых других властителей, намеренных
вести войну) была столь велика, что большевики колебались: то ли
возглавить выступление (что было рискованно), то ли попытаться
сдержать массы и предотвратить преждевременный взрыв (что становилось
все труднее)29. Считается, что военные руководители большевиков
разошлись при этом с политическими. В сущности, у них не осталось
выбора: отказавшись от выступления, они отдавали инициативу
анархистам, убежденным, что «все организует улица»30. При этом даже
анархисты выглядели бледно на фоне самих пулеметчиков, рассчитывавших,
что большим количеством автоматического вооружения удастся устра-

346
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
шить всех. Представители пулеметчиков рассеялись по городу,
подстрекая солдат других частей к выступлению (поддержали их, однако,
немногие). Выяснилось, что подключиться к ним готовы до 10 тыс.
матросов и даже до 30 тыс. (цифра, скорее всего, завышена) рабочих
Путал овского завода31.
Солдатское выступление едва не наложилось на продовольственный
бунт. 2 июля в главной продовольственной лавке Выборгского района
разразился скандал: хозяин сбывал тухлое мясо. Ситуация могла
обернуться самосудом. Рабочие ограничились тем, что лавочника избили,
а затем провели по улицам, периодически лупцуя кусками
тухлятины32 — обычно подобным образом наказывали жуликов в деревне.
Солдаты оказались не одиноки в своем взвинченном недовольстве.
Июльский кризис был производным от целого ряда факторов. Вероятно,
свою роль сыграл провокационный слух, что на фронте были
расстреляны двое дезертиров, а в отместку столичные «гренадеры схватились
за оружие и вышли на улицу». Впрочем, особой решимости
демонстранты не выказывали: порой они разбегались от случайных
выстрелов33, говорили о том, что многих разъяренные матросы и пулеметчики
принуждали идти с ними.
Учитывая это, стоит согласиться с мнением, что рядовые
большевики также оказали давление на свое руководство, сделавшее
нерешительный выбор в пользу выступления34. Когда в настроениях масс
наметился спад, военная организация большевиков тут же сделала
заявление, что выступление произошло стихийно35.
Уже в 1917 г., не говоря уже о мемуарах ряда политиков, написанных
позднее, стали говорить о «заговорщичестве» не только большевиков,
но и «темных сил» вообще, кивая на синхронность бунтарских
выступлений солдат не только в Петрограде и Нижнем Новгороде, но и
Киеве и даже Ельце (здесь толпа убила ген. Семеновского и
предпринимателя Желудкова36). На деле причина солдатских бунтов была проста:
нежелание отправляться на фронт — этого оказалось достаточно, чтобы
в Нижнем Новгороде на время поменялась власть37. Между тем
советские историки со временем извели немало чернил, уверяя, что
большевики возглавили всего лишь «мирную» демонстрацию рабочих и
солдат, которая была сознательно «расстреляна» правительством по
сценарию «кровавого воскресения». Познавательная цена подобных доводов
известна. Стоит обратить внимание, что июльские толпы вели себя
крайне неуверенно — буквально разбегаясь от случайных выстрелов и
одного вида казаков.
Несомненно, демонстранты готовы были довольствоваться
тактикой «мирного устрашения» власти. Но, как водится, не обошлось без
провокации. Сильная перестрелка с убитыми и ранеными возникла
вечером 3 июля. Но и это не переросло во всеобщую бойню: часть солдат
у Таврического дворца почти всю ночь безуспешно пыталась уговорить
лидеров Совета взять власть в свои руки38. Еще более решительно они
возобновили свои попытки на следующий день. Тогда и произошел
примечательный случай: В. М. Чернов, пытавшийся урезонить толпу,
услышал в ответ слова рабочего: «Принимай власть, сукин сын, коли
дают!». Отказавшийся от такой чести «селянский министр» был тут же

2. Природа кризисов властного начала
347
арестован. Спас его от расправы не кто иной, как Л. Д. Троцкий. Но и
последнему, похоже, помогло лишь то, что матросы знали его по
пылким речам, а потому и согласились отпустить Чернова39. В сущности, по
происшедшему можно моделировать все дальнейшее течение смуты,
учитывая, что большевистский центральный орган, то ли сознательно
пытаясь ускорить ход событий, то ли продолжая ритуальные
политические заклинания, но упорно подливал масла в огонь. «Нужна новая
власть, которая в соединении с революционным пролетариатом,
революционной армией и революционным крестьянством решительно
взялась бы за укрепление и расширение завоеваний народа, — писала
«Правда» 4 июля 1917 г. — Такой властью может быть только власть
Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов».
Для подавления беспорядков правительство перебросило в столицу
верные войска40. Но, судя по всему, 5 июля бунт выдохся бы сам,
независимо от провокационных призывов, газетных обличений Ленина в
связях с германским генеральным штабом41 и вялых репрессивных
акций правительства. У русского бунта своя логика: цель его —
демонстрация желаемого наличной власти. Кризис показал, что массы, по
крайней мере петроградские, склонны были поддержать любую власть,
которая пойдет им навстречу. Стало также ясно, что они будут
соглашаться на компромисс, пока не лишатся надежды.
Подавление июльского бунта не обнаружило особого стремления
власти к расправам в столице: политикам казалось важнее разобраться
сперва с новым кабинетом. Умеренным социалистам срочно
требовалось найти замену кадетам, дабы удовлетворить непременное желание
видеть у власти «буржуазию». К тому же росло недовольство лидерами
Совета со стороны интеллигенции. Некая учительница Н. Юзефович
проклинала их за неспособность дать мир. «Кроме проклятья ничего
вам не найдешь за весь тот ужас, который вы внесли в нашу землю, за
всю ту злобу к себе, которую вы породили в моей душе, за всю свою
жизнь злобы ни к кому, кроме самодержавия, не питавшей...», — писала
она, заканчивая выражением надежды, что «скоро придет ангел мира в
нашу истерзанную вами землю и вы, посрамленные, исчезнете в том
болоте, из которого вынырнули теперь!»42 Налицо психоз упования на
чудо возмездия.
В такой атмосфере правительство, вероятно, рассчитывало на
показательный суд; похоже, это устраивало всех, включая большевиков.
К применению крайних репрессивных мер мало кто был готов. Лишь из
офицерской среды прозвучали отдельные жесткие призывы.
Состоявшееся 14 июля собрание «офицеров, врачей и чиновников Петрограда
и окрестностей» потребовало создания «твердой, патриотической
власти; прекращения растлевающего влияния тыла на армию».
«Изменников» предлагалось перевешать на телеграфных столбах, стране в целом
рекомендовалась «хирургическая операция». Примечательно, что
Временное правительство сравнивалось с «комбинацией из трех пальцев»,
а политические партии — с «ресторанами I, II и III разрядов». Всех
политиков рекомендовалось «обуздать»43. Были не столь вульгарные, но
куда более тревожные заявления и настроения в среде, отличающейся
большей деликатностью: «Теперь всякий честный человек и пальца не

348
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
протянет для спасения этой свободы и этой революции...»44 Но это
были лишь эмоции пока не столь многих людей.
15 июля в Петрограде торжественно хоронили погибших во время
июльских событий казаков. За гробами двинулись не только
представители власти во главе с Керенским, но и разношерстная компания,
включавшая Милюкова, Пуришкевича и Церетели. Вслед за тем в
Ставке генералы призвали Керенского действовать более решительно,
ничуть не сомневаясь в необходимости продолжения войны на условиях
Милюкова, а вовсе не Керенского45. Министр-председатель реагировал
на это своеобразно. 18 июля Керенский в ноте к союзникам
дезавуировал ставшие скандальными заверения прежнего министра
иностранных дел о продолжении Россией войны и тут же назначил Верховным
главнокомандующим «революционного» генерала Л. Г. Корнилова. В тот
же день последовал манифест о роспуске финляндского сейма,
вызвавший больше шума в Петрограде, нежели в Гельсингфорсе.
Принято считать, что июльские события означали «конец
двоевластия» и установления едва ли не диктатуры. Между тем ничего
подобного не произошло: вне зоны боевых действий продолжал действовать
апрельский закон Временного правительства о союзах и собраниях*.
Правда, последовали некоторые ограничения в районе боевых
действий: появился приказ Л. Г. Корнилова о запрещении здесь митингов46,
в августе был разослан циркуляр военного министра командующим
округами, согласно которому о всех собраниях, «которые представляют
опасность в военном отношении», надлежало докладывать наверх для
их последующего закрытия47.19 июля правительство объявило о
готовности жестко обойтись с железнодорожниками, если те осмелятся не
исполнять служебные распоряжения. 20 июля премьер безуспешно
пытался привлечь в правительственный кабинет кадетов. Власть изо всех
сил пыталась выглядеть решительной, что соответствовало
определенному повороту настроений в интеллигентской среде. В. А. Оболенский
считал, что теперь «не пугала даже перспектива военной диктатуры»48.
Кризис породил всеобщую растерянность — и среди кадетов, и среди
умеренных социалистов, и в интеллигентской среде, и в массах, и даже
среди большевиков. 26 августа М. А. Волошин, чье художественное
чутье приобретало поистине пророческое качество — возможно,
вследствие того, что в революции его «пленила сказочность неожиданных
превращений», — писал И. Г. Эренбургу: «Российский бедлам
нуждается в опытном дирижере и церемониймейстере»49. Увы, в творческой
среде произносилось и не такое — все зависело от пылкости
воображения50. И тем не менее некоторые крайне левые спохватились. А. В.
Луначарский уверял, что предвидел случившееся и сетовал на то, что
большевики не вняли его предостережениям, а в результате
«черносотенцы, хулиганы, провокаторы, анархисты, отчаявшиеся люди превра-
* Постановление было выдержано в духе дореволюционной кадетской
программы: запрещались собрания на рельсах, во всех других местах они
разрешались в той мере, в какой не препятствуют движению; на собрания не
допускались лица с оружием, за исключением тех, кто имеет на право на его
ношение; любые общества могли быть закрыты только по суду.

2. Природа кризисов властного начала
349
тили... демонстрацию в нелепую и хаотичную». По его мнению,
«большевики и Троцкий... уступают стихии», добавляя, что и сам он грешит
подобным51. Как бы то ни было, Ленин после происшедшего счел за
благо сбежать, при этом он то порывался отдать себя в руки
правосудию, то безуспешно призывал к немедленному «организованному»
выступлению против правительства. Даже Троцкий, у которого было
красивое алиби в виде «спасенного» им Чернова, отнюдь не спешил в
тюрьму, где все же оказался. «Прояснить» ситуацию могли лишь
очередные неловкие действия власти. Корниловское выступление было
как раз из тех событий, которые приобретали для власти все более
необратимо губительный характер.
По свидетельству начальника морского отдела при Ставке адмирала
Д. Ненюкова, на Румынском фронте во главе одного из Советов стоял
художник П. Филонов — «по убеждениям анархист», но
«интеллигентный и довольно разумный человек». Полагая, что «нельзя сразу
объявить анархию», он вел себя сдержанно. Оказывается, власть могла
сотрудничать и с убежденным анархистом52. Но только до корниловского
мятежа.
* * *
Среди интеллигентских фантазмов революционного времени особое
место занимал призрак «генерала на белом коне». Естественно, он не
мог не запечатлеться на политических хрониках 1917 г.
Корниловское выступление предвидели — к этому, казалось,
подталкивает вся логика развертывавшихся событий53. События
приближаются к точке бифуркации тогда, когда люди одновременно жаждут
порядка и страшатся возмездия за буйство. Теперь политическая
нестабильность приобретает психологически невыносимый характер, а
людская молва начинает «делать» диктатора раньше, нежели самый
авантюристичный кандидат в него сообразит о преимуществах
переживаемого момента. Слухи, в основе которых всегда лежит подспудная
жажда поменять желаемое и действительное местами, о готовящемся
Корниловым перевороте, к примеру, приобрели в британском
правительстве характер непреклонной уверенности еще до
Демократического совещания54.
Складывалось впечатление, что руководит «заговором» кто угодно,
но только не сам Корнилов. По иронии судьбы генерал, выступление
которого стало позднее ассоциироваться с «кадетским» и
«буржуазным» заговором, на деле находился скорее под правоэсеровским
влиянием в лице Б. В. Савинкова, В. С. Завойко и M. М. Филоненко55.
Составленная ими «корниловская» программа на деле не несла в себе
ничего контрреволюционного и тем более «классово-буржуазного». Это
были обыкновенные репрессивные мероприятия по наведению
порядка, к которым рано или поздно вынуждены бывают прибегнуть все
революционеры. Разумеется, в тогдашней обстановке мало кто об этом
задумывался. Большевики, связав кадетов с Корниловым без всякого
упоминания о «социал-предателях» в лице эсеров, убили сразу двух
зайцев: дискредитировали правых и создали видимость существования

350
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
«народного фронта», в котором им принадлежит ведущая роль. Так
создалась легенда о большевиках — «борцах за демократию».
Между тем неподготовленность корниловского движения на
Петроград, не говоря уже о плане действий войск в столице, столь разительна,
что впору говорить о самоубийстве контрреволюции. Последнее, в
сущности, и символизировал выстрел генерала А. М. Крымова, который
(по странному ли стечению обстоятельств?) незадолго до похода на
столицу в частной беседе на вопрос «Что делать в случае неудачи?»
ответил: «Умирать!». (Считается, что в предсмертной записке были
слова: «Я умираю потому, что слишком люблю родину». В принципе
этот «выдающегося ума человек»56, «умный и учтивый», несмотря
«массивность»57, менее всего подходил на роль заговорщика. От
политики он был далек; к самоубийству его, скорее всего, подтолкнуло то,
что «предательство» Керенского сомкнулось в его сознании с неладами
в личной жизни58. На этот момент стоит обратить особое внимание в
связи с тем, что в рядах активных борцов с большевизмом оказалось
повышенное число талантливых «неудачников по жизни»: подспудно
ощущаемая обреченность дела по-своему притягивает потенциальных
суицидалов.) Оценивая шансы Корнилова, некоторые исследователи
кивают на «Союз офицеров армии и флота» — вроде бы
многочисленную, пусть аполитичную организацию. Но куда годился этот союз, если
из обещанной ему торгово-промышленным комитетом миллионной
суммы он получил только 100 тыс. рублей, которые, как говаривали
злые языки, исчезли после провала мятежа вместе с их держателем59?
Силы контрреволюции никогда не умеют сплотиться быстро.
В отличие от Керенского Корнилов обладал рядом качеств,
привлекательных в условиях, когда смута начинала надоедать. Образ «вождя
на белом коне», который поначалу активно примерялся к Керенскому60,
стал все чаще — и с куда меньшей долей иронии — ассоциироваться
именно с ним. Генерал зарекомендовал себя человеком, безусловно
преданным революции (после Февраля он возглавил «революционные
войска» Петрограда, да еще арестовал императрицу в «гнезде
измены» — Царском Селе), имел репутацию храбрейшего человека,
способного на самопожертвование (история бегства из плена всячески
афишировалась патриотической печатью), был известен готовностью
сотрудничать с общественностью, включая солдатские комитеты и
национальные организации. Ставить его в один ряд с «царскими
генералами» нет оснований. Вместе с тем думать, что Корнилов становился
объектом культового обожания61, следует с большой осторожностью.
Отношение к властному началу на Руси всегда амбивалентно. Нельзя
забывать, что «героическому» бегству Корнилова из плена
предшествовал разгром в апреле 1915 г. в Альпах возглавляемой им 48-й дивизии.
Об этом, конечно, помнили — печать даже мелкой неудачи в прошлом
начинающему лидеру бывает трудно смыть. К тому же образ «генерала
на белом коне» не только притягивал, но и пугал интеллигенцию; это
было чревато резким поворотом общественности против Корнилова в
случае его неудачи. Так и случилось.
Как обычно случается в годы социально-государственных
потрясений, Корнилов, несмотря на все свои достоинства, был «сделанным»

2. Природа кризисов властного начала
351
лидером62. В связи с этим любопытны личности из его окружения —
безусловно, законченные типажи «революционных карьеристов». Один
из них — ранее безвестный журналист В. С. Завойко. Став ординарцем
главковерха, он тут же настрочил «Записку о будущем
государственном устройстве России» — нечто совершенно эклектичное, но
призванное доказать, что России нужен особого рода диктатор. Впрочем,
подобными записками он в будущем пытался осчастливить и А. И.
Деникина, и А. В. Колчака63. Еще более колоритной фигурой представляется
M. М. Филоненко, комиссар Временного правительства при Ставке
Верховного главнокомандующего. Будучи до революции адъютантом
командира броневого батальона, подпоручик Филоненко отличался
«зверским отношением к солдатам», на которых смотрел «как на
низшие существа». После Февраля это не помещало ему превратиться в
штатного «защитника солдат». Самое любопытное, что в этом качестве
он был приставлен к генералу Корнилову, который — вполне в
соответствии с русской традицией — ничуть не считаясь с потерями на поле
брани и чрезвычайно жестко обходясь с дезертирами, тем не менее в
обычной обстановке не был лишен патерналистских наклонностей. Что
касается Филоненко, то небезуспешно попытавшись сделать из
Корнилова «героя», он после провала его выступления еще более ловко его
«сдал». Позднее этот авантюрист попытался организовывать
террористические акции против большевистских вождей, а вслед за тем как
«демократ февральской волны» пытался, с одной стороны,
баллотироваться в антибольшевистский Мурманский краевой Совет и
претендовать на должность городского головы, с другой — стал «своим
человеком» среди представителей иностранных миссий64. Как бы то ни было,
Корнилов оказался тем человеком, которого сперва «сделали»
авантюристы, а потом его же и «сдали». По-видимому, деятелей, поначалу
щеголявших в корниловской форме, а затем подавшихся в большевики,
хватало65. Но в революции обычно побеждают те, кого возносит наверх
народная молва, а не элитные или более мелкие проходимцы.
Вопреки элементам нарождающейся харизмы генерал Корнилов все
же оставался исполнителем (не случайно он оценивался властью по
критерию преданности), а никак не самостоятельным политическим
стратегом. Иллюзию последнего мог создать военный успех — в
частности, в июньско-июльском наступлении. Произошло обратное.
Корнилов погиб весной 1918 г. при безнадежно-отчаянном штурме Екате-
ринодара. Поражает жуткая картина глумления над его специально
разысканным трупом. Толпа на клочки изорвала одежду покойного, а
затем в течение двух часов рубила тело шашками, кидала в него
камнями, плевала покойнику в лицо. Обезображенный труп был сожжен на
городской бойне66 — сходным образом более трехсот лет назад
надругались над телом Лжедмитрия I. Сомнительно, что человек,
возбуждавший ранее хотя бы часть такой ненависти, мог в августе 1917 г.
рассчитывать на успех. Некоторые современники считали, что «решительные
генералы, младенчески неопытные в политике... выступили вождями
предприятия, не имевшего под собой почвы»67.
Победа Корнилова в любом случае задач полномасштабной военной
диктатуры освоить бы не смогла. А между тем любые резкие попытки

352
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
подпереть властную систему со стороны (именно к этому наивно
стремился Корнилов) оборачивались падением ее авторитета. Так,
постановления петроградского генерал-губернатора Б. В. Савинкова о
запрещении собраний на улицах Петрограда68 никто не принял во внимание.
В такой атмосфере из мнимого противостояния Керенский—Корнилов
родилась «третья сила» — на сей раз социальная, а не политическая —
массовый большевизм. Об этом заговорили довольно скоро. Ю. В. Го-
тье предсказывал временное укрепление Керенского, последующий
сдвиг влево, вплоть до террора69. 4 сентября А. Н. Савин записывал в
дневнике: «Как раз в последние дни обозначается... торжество
большевиков и ходят слухи о том, что финляндские и петроградские войска
готовятся торжественно встретить братьев-немцев и при их поддержке
на радостях сепаратного мира создать правительство не то Чернова, не
то самого Ленина»70. Революция и контрреволюция не могут не
подпитывать друг друга; происходит это через взаимные политические
страхи и психозы.
Советские историки потратили немало сил на доказательство
реальности «второй корниловщины», которой в свое время пугали народ
большевики. Разумеется, в организационно-репрессивном плане
возможности контрреволюции были тогда невелики. Иное дело —
«корниловщина в сознании», которой оказалась подвержена обывательская
масса городов. Столичные бульварные газеты, иной раз работающие
«под большевиков», пытались всячески обелить Корнилова. Не менее
заметными стали публичные заявления отдельных поправевших
либералов о том, что Корнилов — «честное имя». Но вот письмо
неизвестной женщины, адресованное Н. С. Чхеидзе, где говорится следующее:
«Я... готова взорвать Вас, пойти с кадетами, с Корниловым, с самим
чертом, только бы, наконец, можно было сказать, что... сегодня не будет
резни и убийств, не будет серый хам издеваться над чувствами и
человеческим достоинством интеллигента, в том числе и офицеров, среди
которых так много пострадавших при Николае студентов и просто
интеллигентов...»71 Понятно, что подобные вопли души формально
ничего не решали, но растущее их обилие отрезало путь к национальному
примирению.
Сложившуюся ситуацию Ленин характеризовал как
«общенациональный кризис», связанный с активизацией масс, хозяйственной
разрухой и ослаблением властного начала. Сходным образом Р. Пайпс
полагает, что «в сентябре и октябре Россия, лишенная управления, плыла,
что называется, без руля и без ветрил»72. В первом случае
представление об общенациональном кризисе потребовалось для того, чтобы
доказать необходимость вооруженного свержения «буржуазной» власти,
во втором — сходная характеристика понадобилась, чтобы лишний раз
заклеймить заговорщическую деятельность большевиков. Пожалуй, ни
в одном вопросе коммунистическая и антикоммунистическая
историография не сходились столь близко. Для мифологизированного
сознания это обычно. Доктринальные представления, как правило,
базируются на преувеличении рационального компонента в происходящем и
упорно игнорируют такой простой фактор «психологии накануне», как
своеобразное злое равнодушие по отношению к власти73.

2. Природа кризисов властного начала
353
На деле власть попросту лишилась ближайшей психологической
поддержки в смысле признания ее действенной величиной. «Власть
Временного правительства медленно, но верно таяла», — так ощущали
ситуацию в московской городской управе74. «Помните, как погиб
старый режим? — вопрошал 16 октября в либерально-консервативном
«Утре России» известный поэт и публицист Т. Ардов. — Он погиб,
когда стал смешным. И вот теперь оглянитесь вокруг. Где вдохновенный
пафос? Умер. Где доверие? Исчезло. Где сила? Ее нет. И вот приходит и
оно, самое последнее: глум, неудержимый глум... Психологический
круг совершился, и "строй" стал смешным». Увы, особенностью
российской политической культуры является то, что в экстремальных
ситуациях самое существенное следует искать в газетных фельетонах, а
не в умствованиях политологов.
Перед Октябрем смехотворная власть была попросту недостойна
серьезного инсургента. К тому же, если анализировать происходившее
под углом зрения пресловутого заговора, то придется признать, что
история не знает примеров более головотяпского его осуществления.
Протоколы VI съезда большевистской партии (26 июля—3 августа 1917г.),
где, как считалось, и выкристаллизовалась окончательно идея заговора,
обнаруживают всего лишь состояние смятенного недоумения
присутствующих. Если Ленин и вправду засыпал съезд призывами к
немедленной подготовке восстания75, то его резолюции лишь нудно
повторяли общую мысль о «полной ликвидации диктатуры
контрреволюционной буржуазии» и завоевании пролетариатом государственной
власти76. Конечно, если исходить из идеи заговора, то резонно
предположить, что говорилось одно, а подразумевалось совсем другое.
Выступления делегатов обнаруживают, однако, лишь следы привычной
рутинной деятельности по «революционизированию» масс. В лучшем
случае съезд плелся в хвосте беспочвенных ленинских предложений.
По иронии или намеку судьбы руководящая роль на съезде
досталась Сталину, к чему тот был совершенно не готов. Трудно сказать, что
творилось в мозгах будущего диктатора, но в данный момент он, более
чем скептически оцениваемый делегатами, тщетно пытался
приспособить свою манеру вечно выжидающего человека к силовому револю-
ционаризму. Его пустые высказывания («война продолжается,
экономическая разруха растет; революция продолжается, получая все более
социалистический характер»; «когда мы получим власть в свои руки,
сорганизовать ее... сумеем»; «именно Россия явится страной, пролагаю-
щей путь к социализму»77) представляют собой сочетание
стандартных вульгарно-детерминистических представлений с характерными
«оговорками по Фрейду» относительно будущей власти в «одной,
отдельно взятой стране». Делегатов, больше надеявшихся на
пришествие мировой революции, откровенно раздражали попытки выдать
эту абракадабру за «марксизм творческий» и призвать «откинуть
отжившее представление о том, что только Европа может указать нам
путь»78. Резким диссонансом на этом фоне выглядит вполне здравая
резолюция об экономическом положении, где во главу угла ставилась
организация «правильного обмена между городом и деревней,
опирающаяся на кооперативы и продовольственные комитеты» и т. д.79 Под

354
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
этими словами подписался бы любой обычно сочувствующий правым
эсерам средний кооператор.
Если интеллектуальную атмосферу съезда можно сравнить с кашей
в голове, то психологически делегаты уподобились сельскому сходу,
бестолково переминающемуся с ноги на ногу в ожидании подхода
авторитетного начальства. 134 участника съезда на выборах в ЦК наиболее
уверенно проголосовали за Ленина, Зиновьева, Троцкого и Каменева
(133, 132, 131, 131 голосов соответственно) — людей весьма не схожих
между собой, но непременно числившихся либо в бегах, либо за
решеткой. Этот съезд ничего не решал и не мог решить.
Малоспособным на осмысленные шаги осенью 1917 г. выглядят на
этом фоне и квази-диктатор Керенский, фактически подменивший
собой правительство, и главный «заговорщик» Ленин, который при всем
желании не мог ничем руководить, находясь в Гельсингфорсе, и даже
прибыв в Петроград незнамо какого числа рокового месяца октября.
(Ленин, впрочем, никогда сам не руководил, он давал указания — чаще
ставящие в тупик, а потому исполняемые с нерассуждающей
торопливостью.) Любопытен и по-своему символичен своеобразный карнавал
переодеваний, связанный с именами этих двух якобы решавших судьбу
России людей. Ленин явился в Петроград бритым, в парике, с
подложными документами, порой прикидываясь пьяным и забинтовывая
якобы от зубной боли щеку. Керенскому молва и вовсе приписала
переодевание в женское платье, хотя на деле, уезжая из Зимнего дворца на
глазах у как бы осаждающих его солдат, матросов, красногвардейцев, он
всего лишь нацепил на едва отыскавшийся автомобиль флажок
американского посольства. Позднее Керенскому действительно доводилось
переодеваться в матросскую (!) форму; вынужденная мимикрия
вождей Февраля и Октября (Ленин, как известно, переоделся рабочим)
может служить символической иллюстрацией к тому, что не они
управляли массой, а хаос событий тащил их неведомо куда, вынуждая менять
обличье. Вероятно, это самое примечательное в революции.
Корниловские события, как известно, привели к радикализации
Петроградского и Московского Советов. Ленин повел себя странно. Узнав
о «большевизации» столичных Советов, он вдруг заговорил о
«компромиссах», как бы по-прежнему нацеленных на мирное вытеснение
меньшевиков и эсеров с горизонтов власти; почувствовав, что на
Демократическом совещании «соглашателям» удастся настоять на все той же
коалиции с «буржуазией», он вновь начал твердить о том, что
большевики должны взять государственную власть80. Некоторые осторожные
большевики сознавали, что им приходится блефовать: в случае победы
они не смогут дать ни хлеба, ни мира81. 10 октября А. В. Луначарский,
избранный к тому времени заместителем столичного городского
головы, писал: «Растет страшное недовольство — и в рабочей, солдатской,
крестьянской среде, оно здесь пугает меня — теперь много
анархического, пугачёвщинского. Эта серая масса, сейчас багрово-красная,
может наделать больших жестокостей, а с другой стороны, вряд ли мы при
зашедшей так далеко разрухе сможем... сколь-нибудь улучшить жизнь
страны. И тогда мы, вероятно, будем смыты той же волной отчаяния,
которая вознесет нашу партию к власти»82. Ленин об этом даже не за-

2. Природа кризисов властного начала
355
думывался — жажда переворота, пусть временного (таков способ
самоутверждения всякого революционера!), подавила все остальное.
Вся тактика Ленина, которую авторы типа Р. Пайпса возводят в ранг
шедевра коммуно-фашистского макиавеллизма, на деле отражала
смятение человека, панически опасающегося (еще с 1916 г.), что
существующая власть заключит сепаратный или иной мир и оставит партию
мировой революции не у дел. К этому добавлялись поистине
параноидальные страхи, навеянные слухами о том, что Временное правительство
готовит сдачу Питера немцам, а потому готовится к переезду в
Москву — естественно переросшие в убеждающую убежденность. (Увы, не
Керенскому, а самому Ленину пришлось тайно переносить столицу; в
условиях войны любая власть вынуждена думать о сохранении
имперского центра, что и подтвердили сходные колебания Сталина в 1941 г.)
Независимо от реальности возникновения «общенационального
кризиса» к осени 1917 г. надлом общественного сознания был налицо.
Корниловская встряска в верхах заставила общественность панически
оценивать происходящее. Газеты усматривали симптомы решающего
поворота событий в том, что в Киеве, Таганроге, Хвалынске,
Астрахани, Костроме, Одессе люди считали теперь виновниками разрухи
«обманщиков»-социалистов, реагируя на происходящее ростом
антисемитизма83. В Орле в сентябре были расклеены воззвания «общества
коричневой руки» с призывом к еврейскому погрому84. «Ташкентский
мятеж, гомельские беспорядки, беспорядки в Орле, Тамбове, Орше...
самосуды над судами — здесь все переплелось в какой-то запутанный
клубок, — констатировала известная правосоциалистическая газета... —
Идейные лозунги крайнего революционаризма туго сплетаются с
лозунгами, начертанными на стенах города коричневой рукой». Впрочем,
чаще опасались еще худшего. Провинция кишела домыслами. «По
всему городу распространяются зловредные слухи о готовящемся каком-
то погроме», — было заявлено от лица Владимирского исполкома
рабочих и солдатских Советов. И тут же следовало типичное для того
времени увещевание: «Контрреволюция жаждет народных жертв,
крови, анархии, из недр которой вышла бы новая, более могущественная
корниловщина»85. Но помешать надвигающейся беде никто не мог. У
всех возникал обычный для периода смуты вопрос: «Где же моральный
авторитет власти, о голову которой может каждый недовольный
разбивать графин?»86 Ответ на него заключался в том, что в это время кое-
где, особенно в голодающих местностях, наметилось своеобразное
оформление «захватного права»87. Дело дошло до того, что крестьяне
одних уездов не только запрещали вывоз хлеба в другие, но и требовали
реквизиций в тех местностях, где имелись его излишки88. «Благое
дело» через самосуд, одобренный высшей властью, — это и казалось
«революционной законностью».
Демократическая власть в таких условиях могла лишь
предпринять ряд шагов, призванных обозначить себя и имитировать
сохранение связи с народом на фоне нестерпимо затянувшегося ожидания
Учредительного собрания. Но новый военный министр А. И. Верхов-
ский, характеризуя положение армии для участников
Демократического совещания, не пошел дальше констатации участившихся после

356
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
корниловщины «самосудов, разгромов» и вялых предложений об
обновлении командного состава и использования «силы принуждения».
Он видел выход в определении «прав, обязанностей и
ответственности» солдатских комитетов и введении «дисциплинарных судов»89.
Такого рода паллиативы способны были теперь лишь больше раздразнить
упрямые массы. Солдаты стали отвергать саму идею дисциплинарных
судов, полагая, что судить следует на манер сельского схода, и потому
усматривая в них попытку восстановления в армии прежних
порядков. Разумеется, социалистические политики ощущали развитие этой
тенденции. Поэтому Демократическому совещанию не оставалось
ничего лучшего, кроме как держаться прекраснодушно-рекомендательной
«средней линии» между кнутом и пряником — в революционный огонь,
по словам А. В. Луначарского, «подбросили новые вороха всякого
подмоченного топлива»90. По решению совещания был создан Временный
Совет Российской республики, тут же получивший нелепейший, но
всерьез воспринимаемый ярлык — Предпарламент (кое-кто
переиначил его зло и точно — «предбанник»). (Этот безвластный орган тихо
дрейфовал влево, склоняясь к скорейшей передаче земли крестьянам,
и признанию, что Россия продолжать войну не может.) Но, пожалуй,
для психологии «зависания» власти более показательны некоторые
высказывания (возможно, апокрифичные) Керенского.
Большевистского выступления ждали все, не задаваясь вопросом о его готовности;
Керенский всем своим видом подчеркивал, что ему на руку этот «шанс»
раздавить большевиков и установить порядок. Он был убежден, что
стоящие за ним военные силы велики, возможности большевиков —
ничтожны. Тонущие хватаются за соломинку.
Массы, напротив, видели соотношение сил совсем иначе. Один из
рядовых большевиков — делегатов II съезда Советов 22 октября
невольно оказался в толпе, собравшейся на запрещенный правительством,
но все же состоявшийся крестный ход. «Там не было рабочих — это
была самая обыкновенная обывательская публика: мещане, старушки,
всякого рода интеллигенция, — делился он вынесенными
впечатлениями. — Настроение было определенно против правительства — правда,
оно окрашивалось в религиозный оттенок, но характерно, что даже в
обывательских кругах не было поддержки Временному
правительству»91. Сходные тенденции наметились и в интеллигентской среде, в
целом категорически не принимающей ленинизма, но требующей
кардинальных решений. Так, физиолог Н. Я. Пэрна полагал, что «весь мир
должен быть коренным образом переделан»92. Возможно, именно
заявления такого рода давали Ленину повод всякий раз утверждать, что
ученые осознают правду большевизма через данные своей науки.
Эсхатологические настроения в обывательской и даже интеллигентской
среде в это время действительно усилились. Но в данном случае
важнее подчеркнуть, что в тогдашнем российском хаосе современники, как
правило, усматривали совершенно иную — от божественной до научно-
лабораторной — но в любом случае жесткую и даже жестокую логику.
На этом фоне события вокруг ожидаемого съезда Советов можно
рассматривать как апофеоз политической шизофрении, обусловленной
предчувствием неизбежности насилия.

2. Природа кризисов властного начала
357
Тем не менее и большевики, и Временное правительство медлили,
ожидая решительных действий со стороны противника. Это давало
шанс представить себя в глазах масс жертвой — «контрреволюции» или
«заговорщиков» — неважно. А. В. Луначарский отмечал еще одну
особенность — и у Петроградского Совета, и у Временного правительства
было «мало сил». Конечно, отмечал он 24 октября, Совет, т. е.
большевики, сможет взять власть, но удержать ее, скорее всего, не сможет93.
«В отношениях между слабым правительством и восставшим
народом рано или поздно наступает момент, когда каждый шаг власти
приводит массы в ярость, а каждый ее отказ от действий возбуждает в них
презрение», — писал наблюдавший за событиями Д. Рид94. Наступал
момент ситуационной обреченности «зависшей» власти, когда уже
становится неважным: свергнут ли ее или она сама упадет под влиянием
вроде бы сторонних или неразличимых воздействий. Но если при этом
власть уже ощущает, что почва уходит у нее из-под ног, то массы еще не
знают, кто их возглавит, за кем им идти и что им конкретно делать в
данных обстоятельствах. В этих обстоятельствах решающее значение
приобретают действия агрессивных сплоченных групп, чьи вожаки не
утруждают себя сомнениями.
* * *
Современный любитель политического эпатажа писатель Михаил
Веллер в книге с характерным названием «Ноль часов» заметил, что
«выстрел "Авроры" в историческую ночь 25 октября 1917 года
относится к тем мифическим явлениям, физическая сущность которых
уточнению не поддается». Думается, на этот раз с ним можно согласиться:
течение «красной смуты» изоморфно мифотворчеству; для понимания
произошедшего требуется фантазия, а не занудливое «право-левое»
доктринерство.
Выступления большевиков по-своему ждали даже те, кто их
ненавидел. 11 октября военный министр издал приказ, где говорилось, что в
нынешних условиях на армию ложится новая задача: «обеспечить
внутри страны безопасность граждан от насилия...». То, что предлагалось
далее, выглядит как нелепейший плод совершенно оторванного от
жизни прожектерства. Военный министр предлагал ни много ни мало как
начать комплектование кадров милиции из солдат запасных частей, а с
другой стороны, «привлечь действующую армию к обеспечению
порядка внутри страны». Министр надеялся на «лучших офицеров» и
«георгиевских кавалеров» из запасных полков. Таковых вряд ли можно было
сыскать, но зато в изобилии хватало тех, кто был готов послужить в
милиции вместо сидения в окопах95. Это называется пустить козла в
огород — для обуздания анархии привлечь тех, кто к ней более всего
был склонен. Министр либо не понимал особенностей психологии
момента, либо не был способен адекватно на них реагировать. Для
молодого офицера, поднятого на вершину военной власти, то и другое было
более чем естественно.
Социалистические политики куда тоньше чувствовали обстановку.
Полубольшевистская «Новая жизнь» 15 октября отмечала:
«Приходится констатировать, что перед нами не стихийно нарастающее дви-

358
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
жение, а определенная политическая кампания, которая стремится
оформить стихийное настроение масс, ввести его в определенные
организационные рамки и направить к определенной цели». «Большевики
торопятся, — писала 15 октября эсеровская газета "Дело народа". — Они
уже почувствовали, что в массах назревает новый перелом настроения...
И они хотят как можно скорее использовать выгодный для них
момент». При этом газета тут же предупреждала, что большевистская
вылазка окажется гибельной для них же самих, ибо за пределами
Петрограда массы настроены против них. Бульварная «Народная правда»,
суммируя слухи, 17 октября гадала: «будет или не будет»
большевистское восстание? А если будет: то 20 или 22 октября? МВД
сравнительно с газетными сообщениями реагировало достаточно вяло: учитывая
упорные слухи о погромах, ожидаемых то ли 20, то ли 26 октября, и
ненадежность столичного гарнизона, за поддержкой «подлежащим
количеством кавалерии» обращались в Московский военный округ96. Там, в
свою очередь, ожидали распространения погромов в пределах округа и,
соответственно, запрашивали Ставку о присылке кавалерии97.
Что же делали в этой обстановке меныневистско-эсеровские лидеры
ВЦИК? «Ясное колебание и боязнь принять... активное участие в
каких-либо мероприятиях, — констатировал 24 октября П. А. Пальчин-
ский, сугубо гражданский министр, по иронии судьбы оказавшийся
фактически начальником обороны Зимнего дворца. — Надежда, что
безумный шаг не будет сделан. Незнание, что делать, если он все же
будет»98. Получалось, что сдержать распаленные жаждой расправы
толпы было некому.
Как бы то ни было, почти все ожидали путча, погрома, восстания, но
никак не успешного государственного переворота. Некоторые наивно
надеялись, что даже возможная победа большевиков станет лучшим
средством антибольшевистской пропаганды99. Очень многие
рассуждали по принципу «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца» —
хотелось хоть какой-то определенности и предсказуемости. «Сегодня
понедельник — день сенсационных слухов: выступают большевики,
подступает немец, бежит армия, [остались] без хлеба... — флегматично
отмечал отнюдь не поклонник Ленина. — И хуже всего, что все это
почти действительность, что ничем уже не удивишь... Думаю, что если бы
они (большевики. — В. Б.) серьезно захотели захватить власть, им не
нужно было бы готовиться к восстанию — серьезного сопротивления
они бы не встретили (во имя чего стали бы защищать нынешнее
правительство широкие массы?)... Думаю также, что при их диктатуре стало
бы не хуже, а кое в чем даже лучше, чем сейчас... В городах они смогут
хоть отчасти осуществить диктатуру — во всей стране доведут до
последних пределов анархию и полетят — хорошо, если не вместе со
страной — в бездну. Если бы знать, что страна сохранится, этот опыт был бы
даже желателен»100. Получалось, что даже люди весьма
проницательные не понимали до конца природы российского властвования.
По сути дела, начало дестабилизации власти невольно положило
меныпевистско-эсеровское Бюро ЦИК Советов, которое в конце
сентября под давлением большевиков и из-за опасения несвоевременного
созыва общеармейского съезда согласилось на созыв не позднее 20 октяб-

2. Природа кризисов властного начала
359
ря 1917 г. II Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских
депутатов и разослало соответствующие извещения на места. При этом
лидеры Советов, озаботившись вопросами о норме представительства
и даже питании участников съезда, даже не задумались о программе
работы будущего съезда101. Их можно понять: считалось, что
Демократическое собрание решило принципиально важный вопрос о коалиции, а
все кардинальные проблемы, стоящие перед страной, рассмотрит в
ближайшем будущем Учредительное собрание. Между тем собравшийся в
середине октября так называемый Северный областной съезд Советов
разослал по всей армии телеграммы с призывом присылать делегатов
на съезд, где главным рассматриваемым вопросом станет вопрос о
«немедленном перемирии на фронтах и немедленном предложении мира».
Бюро ЦИК Советов было поставлено перед необходимостью
дезавуировать этот самочинный призыв. Соответственно, со своей стороны,
ему не оставалось ничего иного, как предложить повестку дня из трех
пунктов: о текущем моменте, подготовке к выборам в Учредительное
собрание и собственных перевыборах. В ходе рассмотрения текущего
момента предусматривалось дать отпор предложению о перемирии на
фронтах. Между тем было очевидно, что большевики намерены
использовать вопрос о мире для того, чтобы протолкнуть свою давнюю
идею о переходе власти в руки Советов. И хотя эсеровский Исполком
Всероссийского совета крестьянских депутатов — орган, формально
представляющий интересы подавляющего большинства населения
страны — не позднее 13 октября заявил, что попытка решения вопроса
о власти за полтора месяца до созыва Учредительного собрания может
оказаться «преступной затеей, гибельной для родины и завоеваний
революции»102, ВЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов не
только подтвердил свое решение о созыве съезда, но и уточнил, что он
откроется не 20, а 25 октября103. Все это выглядит так, как будто
социалисты назначали день собственных похорон.
Нельзя сказать, что все большевики, со своей стороны, все
предусмотрели, готовясь захватить власть, прикрываясь именем съезда
Советов, но можно утверждать, что события сами собой начали работать
на них. 9-11 октября Военный отдел и президиум солдатской секции
Петроградского Совета подготовили проект образования
революционного штаба по обороне столицы. 12 октября его утвердил под
именем Военно-революционного комитета (ВРК) Исполком Совета. 13
октября проект был одобрен солдатской секцией, 16 октября — общим
собранием Совета. Незаметно ВРК в сознании масс
трансформировался из органа защиты революции от внешнего врага в орган борьбы
против внутренней контрреволюции. В ночь на 19 октября ВРК
провел свое первое заседание, 20-го начало работать его бюро, 21 октября
уже были отправлены его первые комиссары в части петроградского
гарнизона. 22 октября был проведен «День Петроградского Совета»,
обернувшийся серией митингов, на которых большевистские вожди
выступали как обличители существующей власти. Временное
правительство, со своей стороны, было вынуждено отменить казачий
крестный ход, назначенный на этот же день. Казалось, о съезде Советов все
забыли. А между тем некоторые делегаты уже съезжались на съезд,

360
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
ибо были уверены, что он откроется 20 октября. 18 октября
большевистская фракция ВЦИК выступила со специальным обращением,
чтобы они не разъезжались под влиянием агитации некоторых
меньшевистских и эсеровских лидеров, якобы собирающихся сорвать съезд.
21 октября на заседании большевистского ЦК еще было неясно, какие
вопросы и в каком порядке следует поставить на съезде, кто
подготовит тезисы докладов, следует ли предварительно обсудить их на
фракционном заседании. В конечном счете было решено, что тезисы о
«земле, о войне, о власти» следует поручить подготовить Ленину, о рабочем
контроле — Милютину, о национальном вопросе — Сталину, о
текущем моменте — Троцкому104.
Большевики, разумеется, готовили захват власти, хотя плохо
представляли, как это может и должно произойти. И вновь им невольно
помогли меньшевики — целеустремленность радикалов обычно
нарастает в связи с обнаружением характера колебаний людей менее
решительных. На заседании фракции РСДРП (объединенной),
состоявшемся, по-видимому, 24 октября, при обсуждении вопроса о
неминуемом столкновении «правительства с пролетариатом» раздавались
голоса в пользу того, что все же следует встать на сторону последнего,
а в принятой после продолжительных дискуссий резолюции было
решено, что должна быть произведена «полная реконструкция власти»,
что, отрицательно относясь к выступлению большевиков, следует
осудить и правительство, которое его провоцирует, и даже дать
«дружный отпор» попыткам подавления его силой. На заседании
меньшевистской фракции съезда (состоявшемся в тот же день) также
говорилось о гибельности перехода власти к Советам, но необходимость
коренной реконструкции власти отрицалась, хотя не исключалось
требование отставки Терещенко в случае, если он не настоит перед
союзниками на открытии мирных переговоров105. Так или иначе
противники большевиков наконец-то осознали, что все упирается в вопрос о
мире, который следует решить как можно оперативнее, дабы не дать
свободу действий большевикам, рассчитывающим на
непосредственную реакцию солдатских масс. Интересно и другое: меньшевики не
только боялись «торопливости» большевиков, но и опасались за них
самих, ибо страх перед «реакцией» был у них сильнее боязни
«углубления революции».
В самой власти, как и в обществе в целом, царило убеждение, что
силы большевиков ничтожны, что за ними стоят лишь разложившиеся
толпы солдатни, готовой разбежаться при первом выстреле106. Такие
мнения, при всей своей формальной справедливости, не учитывают
один из основных законов русской смуты: «сила» революционеров
определяется слабостями их противников. А у последних к тому
времени, похоже, правая рука не знала, что делает левая. На заседании
правительства 14 октября начальник штаба Петроградского военного округа
ген. Багратуни уверял, что готовящееся на 20 октября большевистское
выступление отложено из-за колебаний среди руководства, а теперь
правительство «решило дать отпор этому выступлению в самом
начале». Министры справедливо считали, что большевики рискуют
потерпеть полное фиаско107. Но колебаниям инсургентов следовало проти-

2. Природа кризисов властного начала
361
вопоставить решительность усмирителей. А здесь дальше грозных
заявлений дело не шло.
Военные власти с фронта лишь механически, бессистемно и с
запозданием реагировали на просьбы о присылке войск в центр страны. Так,
25 октября командование Юго-Западного фронта отдало приказ об
отправке кавалерии в пределы Московского военного округа. В Москву
посылался один эскадрон с конной батареей, в Тулу, Орел, Курск,
Ярославль, Козлов также направлялось по одному эскадрону для охраны
железных дорог108. Между тем руководство железными дорогами
фактически перешло к Викжелю, который полагал, что, препятствуя
продвижению войск, он спасает страну от гражданской войны (на деле он
помог большевикам). Из слухов об отправке карателей рождались лишь
страхи о подготовке «второй корниловщины», что, естественно, также
играло на руку большевикам. Один из парадоксов Октября как раз в
том и заключался, что восставшие прикидывались обороняющейся
стороной, в то время как те, кому приходилось защищаться от «анархии»,
представали карателями. Именно страх перед репрессиями придавал
вольным или невольным сторонникам большевиков силу, энергию и
направленность.
С подачи большевистских мифотворцев по всему свету пошла гулять
легенда об образцовой подготовке большевиками октябрьского
вооруженного восстания. Даже самые тупые школьники заучили, что первым
делом большевики захватили почту, телеграф, телефон, не подозревая,
что на деле речь идет всего лишь о ленинских указаниях, которые
отнюдь не были воплощены в жизнь. Телефон вскоре заработал; более
того, последовали ответные попытки властей лишить связи Смольный, но
не удалось и это из-за противодействия большевиков. История,
вероятно, не знает более головотяпской подготовки вооруженного
выступления, которое, однако, оказалось успешным. «Вожди Октября» даже не
имели точной информации о том, как развивается восстание.
Поздно вечером 24 октября П. А. Пальчинский (почти два месяца
пребывавший в должности помощника по гражданской части военного
генерал-губернатора Петрограда), по его признанию (возможно,
излишне самокритичному), занимался тем, что вел «теоретический спор»
с С. Н. Третьяковым, А. М. Никитиным и А. И. Коноваловым по
вопросу о том, «кто губит революцию», — лучшего занятия министры не
могли найти. Власть еще не пала, но правители уже изыскивали
потенциальных виновников катастрофы. Тот же Пальчинский днем позже, став
начальником обороны Зимнего дворца, констатировал
«беспомощность» и «безнадежность настроений» у военных руководителей
(особенно у того же Багратуни), отсутствие не только продуманного
замысла репрессивных действий, но и плана самого дворца на случай его
осады, общий «кавардак», «растерянность и вялость офицеров и отсутствие
настроения у юнкеров»109. Для усмирения «восставших» в
действительности было достаточно одного дисциплинированного и боеспособного
полка, подготовленного к жестким действиям с применением
артиллерии и пулеметов в городе. Между тем даже казаков, которые
продолжали обижаться на правительство за то, что оно в июле подставило их под
пули оставшихся безнаказанными большевиков, по условиям момента

362
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
надо было основательно разозлить для того, чтобы они согласились на
репрессивные действия. Юнкера вопреки расхожим представлениям о
безусых юнцах, готовых на безрассудное самопожертвование, со своей
стороны, были не чужды социалистических симпатий110 (т. е. склонны
были мудрствовать относительно происходящего) и даже, по
некоторым, впрочем, довольно сомнительным данным, имели в своей среде
большевиков111. Оставались ударницы — их готовность сражаться
несла в себе, однако, черты истеричности — находились среди них и
такие, кто готов был перевешать социалистов, включая «бабушку» Е. Д.
Брешко-Брешковскую112. Но главное, «защитники Зимнего» были
именно защитниками, а не вооруженной силой, готовой к репрессиям
против «народа» — пусть представшего в виде разъяренных толп. Как
результат из орудий на Дворцовой площади велась только одиночная
холостая стрельба — этого хватало на то, чтобы временно рассеять, но
тем самым и основательно раздразнить толпы «восставших». (Впрочем,
и «Аврора» не решилась применить боевые снаряды.)
В чисто военном отношении «штурмующие» были подготовлены
еще хуже. Многими из них двигал вполне конкретный интерес —
расправиться с «жидом» Керенским и в порядке знакомства с царскими
покоями прихватить кое-что для себя. К тому же пребывание внутри
помещения казалось им, даже разгоряченным спиртным, более
привлекательным, нежели сидение у костров или непонятные перемещения
по улицам на холодном петроградском ветру.
Создается впечатление, что руководители противостоящих лагерей
действовали почти вслепую, но при этом за антибольшевистскими
силами стояла слабеющая инерция слепой репрессивной машины, а за их
противниками — энергия растущего хаоса. В самом центре столицы в
полном смысле слова разваливался штаб Петроградского военного
округа, переполненный бежавшими в тыл от солдатских расправ
офицерами. «Начальство штаба и сам начальник штаба генерал Багратуни
были всецело в руках различных депутатов от различных совдепов и не
могли проявить не только инициативы, но даже отдать приказания в
пределах предоставленной им законом власти», — свидетельствовал
современник. Штаб был переполнен праздношатающимися, включая
всевозможных «авантюристов, ораторов, агитаторов», и напоминал
«митинговый клуб». Автор даже уверял, что «у каждого из высших
начальников в кабинете сидел ассистент — солдат-депутат из совдепа»113.
Сколь бы ни сгущал краски современник, очевидно, что «мозг армии»
был парализован.
«Нападавшие» в массе своей также не отличались решимостью:
многие из них просто не понимали, что происходит и в какой акции они
участвуют114. Солдаты броневого батальона, как и большинство
гарнизона, упорно пытались сохранить нейтралитет. Принять сторону
большевиков их уговорил Н. В. Крыленко, представивший дело так, что те
всего лишь обороняются, а вовсе не наступают115.
Информация о тех, кто действительно собирался защищать
Временное правительство, выглядит весьма туманно116. Среди них можно
выделить несколько численно неравноценных групп. Так, до 9 часов
вечера 25 октября, т. е. до начала «штурма», в Зимнем находились ударни-

2. Природа кризисов властного начала
363
ки117. Другую относительно боеспособную группу представляли
казаки. Но скоро все они ушли, оставив пулеметы и орудия юнкерам118.
Оказывается, в Зимний дворец казаки явились с настроением
обороняться от Ленина, у которого, по их словам, «вся шайка из жидов», но,
поняв, что силы оборонявшихся слабы, ретировались, заявив, что
Временное правительство состоит «наполовину из жидов», а защищают его
только «жиды да бабы» — «русский народ... с Лениным остался»119.
Были в Зимнем и офицеры. Увы, основная их масса самым вульгарным
образом перепилась и занялась выяснением отношений между собой
(дело дошло до дуэли с применением холодного оружия)120. Скорее
всего, стрельбу могли вести лишь отдельные из них.
Еще одну группу оборонявшихся составляли женщины-ударницы.
Свидетельства об их поведении противоречивы. Одни очевидцы
уверяют, что они попытались уйти из дворца, но им этого не удалось —
попали под обстрел121. Другие утверждают, что именно ударницы вместе с
частью юнкеров активно оборонялись на баррикадах, причем одна из
них была смертельно ранена122. Есть сведения и о том, что отчаянное
сопротивление женщин крайне озлобило нападавших,
рассчитывавших на бескровное проникновение во дворец123. Наконец, третьи
пребывали в убеждении, что женщины впали в истерику, забившись в
дальние комнаты дворца.
Разноречивость очевидцев не должна удивлять: в смутные времена
никто не воспринимает действительность адекватно, но при этом
аберрации восприятия развиваются по линии социокультурной
принадлежности индивида, а также предрассудков, страхов и надежд
общественной группы, к которой он принадлежит.
Последнюю и самую многочисленную группу оборонявшихся
составляли юнкера. Выяснилось, что боевого духа и этим защитникам
Зимнего также не хватало.
Прибыв в Зимний, часть юнкеров стала митинговать — они были
недовольны неясностью цели своего пребывания во дворце. Перед ними
выступил министр Временного правительства и начальник обороны
дворца П. А. Пальчинский. Судя по отзывам, он долго и бессвязно
говорил о том, что юнкера должны исполнить свой долг и защитить
Временное правительство, обещая, что скоро прибудет Керенский с
подкреплениями. В заключение он просил крикнуть «Ура!» за свободную
Россию, но его поддержали только самые молодые юнкера124.
Пальчинский счел за благо удалиться125.
В сущности, защищать Временное правительство было некому —
нервные женщины и недоучившиеся юнцы могли оказать
сопротивление разве что с отчаяния. Сам П. А. Пальчинский отмечал
«растерянность и вялость офицеров и отсутствие настроения у юнкеров»126. Судя
по сохранившимся фрагментам протоколов допросов, юнкера искренне
не понимали, что им предстоит оборонять Зимний дворец, и уверяли,
что их отправили то ли бороться с еврейскими погромами, то ли нести
караульную службу127. Часть из них — те, которые подверглись аресту, —
была допрошена большевистскими комиссарами в Петропавловской
крепости, после чего все они, за исключением раненых и больных, были
выпущены на свободу по настоянию Петроградской городской думы.

364
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
Дело в том, что прокатились слухи о расстреле юнкеров в
Петропавловской крепости128 — большевики не желали предстать в общественном
мнении карателями накануне Учредительного собрания. Разумеется,
они согласились выпустить юнкеров лишь после того, как убедились,
что те не представляют опасности.
Оказалось, что все петроградские защитники старой власти
надеялись исключительно на поддержку извне. Между тем военные власти с
фронта лишь механически, бессистемно и с запозданием реагировали
на просьбы о присылке войск в центр страны. Из слухов об отправке
карателей рождались страхи о подготовке «второй корниловщины»,
что, естественно, играло на руку большевикам.
Напротив, их противники пребывали в бездействии. Поразительно,
но те министры формально уже низложенного Временного
правительства, которым полагалось быть в информационной блокаде, в
действительности преспокойно общались по телефону с кем угодно, могли
взывать о вооруженной поддержке, вопреки всему надеясь на «чудо»
спасения демократической власти129. Другое дело, что быстро помочь
осажденным в Зимнем было некому, а между тем счет времени шел на
часы и минуты. Несколькими днями спустя праворадикальная газета с
удовлетворением писала, что полки петроградского гарнизона
отказались повиноваться правительству еврейских банкиров, предателей-
генералов, помещиков и воров-торговцев130. А пока все ждали исхода
событий, который, казалось, зависит от какой-то высшей воли.
* * *
Масса, причастная к работе II Всероссийского съезда Советов
рабочих и солдатских депутатов, представляла собой нечто более чем
странное. На нем было представлено всего около трети существовавших в то
время Советов. Делегирование было более чем произвольным:
Северный фронт (самый болыпевизированный) прислал 54
представителей вместо положенных 39; Юго-Западный всего 25 вместо 64;
Румынский — 11 вместо 60; от флота оказалось 39 делегатов вместо не более
чем 10. Из общего числа около 1 140 человек, так или иначе попавших
в список «делегатов, гостей и участников» (но отнюдь не обязательно
участвовавших в его заседаниях), поражает обилие представителей от
армии — не менее 360 (вовсе необязательно солдат или матросов, но и
вольноопределяющихся, прапорщиков и даже отдельных офицеров) и
ничтожное количество рабочих — 140-150 (правда, значительное
число экс-пролетариев оказалось среди солдат). Именно за счет делегатов
от армии и флота большевистская фракция существенно увеличила
свое общее представительство131. Напротив, поразительную картину
абсентеизма дали местные «пролетарские» Советы Урала и Приура-
лья. В любом случае сказать, что большевики смогли в полной мере
использовать свой партийный аппарат в обход ВЦИКа 1-го созыва для
большевизации всего состава съезда, вряд ли можно с уверенностью.
Состав съезда был во многом случайным.
Тем более делать категоричные выводы о «классовом» составе
съезда на основании случайных записей «рабочий» или «токарь» было бы
делом некорректным — многие рабочие давно превратились в «профес-

2. Природа кризисов властного начала
365
сиональных революционеров» или «совработников». Можно сказать и
большее: совершенно точный состав участников съезда установить
никогда уже не удастся (А. С. Покровский и Е. Ю. Тихонова собрали
сведения, которые вряд ли поддадутся сколь-либо существенному
уточнении даже при подключении к этому процессу десятков региональных
историков), но и без того очевидно, что характер деятельности съезда
определяло давление армии, причем этот момент сознательно
использовался большевиками.
Несомненный интерес представляет этническая принадлежность
лиц, так или иначе вовлеченных в процесс проведения съезда.
Разумеется, по фамилиям, именам и отчествам можно выделить лишь
минимальное число «инородцев» — по преимуществу «неславян». Их
оказывается около 280 — от преобладающих евреев и латышей до одиночных
мусульман, причем большая часть нерусских участников приходится
на партийных функционеров различного уровня132. При этом следует
заметить, что большинство «инородцев» вопреки расхожим
представлениям упорно пыталось противостоять большевикам133.
Трудно сказать, какое количество людей постоянно участвовало в
работе съезда: правые меньшевики и эсеры покинули его в первый же
день работы, некоторые делегаты приезжали, другие, напротив,
уезжали, не дожидаясь его окончания. В 7 часов вечера, когда еще шли
заседания фракций, по информации большевистского «Рабочего пути»,
зарегистрировалось 559 делегатов с решающим голосом и 126 с
совещательным. Позднее при открытии съезда в 10.50 вечера большевиками
было оглашено, что, «по предварительному подсчету», имеется 513
делегатов; «Рабочая газета», со своей стороны, указала, что «к моменту
открытия» явились 562 делегата. Среди них было 252 большевика,
«15 объединенных интернационалистов, 65 меньшевиков, из них 30
интернационалистов и 21 оборонец, 7 национальных социал-демократов,
155 эсеров, из них 16 правых, 36 центровиков, 70 левых, 3
национальных социалиста-революционера, 31 беспартийный, сочувствующий
большевикам-интернационалистам, 5 анархистов различного толка»134.
Нетрудно заметить, что при простом сложении этих цифр получается
нечто непонятное. Другие газеты представили несколько иные данные
представительства по партиям, но лишь «Новое время» отметило, что
на съезде к открытию присутствовали 560 человек, в то время как на
предыдущем съезде было 1 180 делегатов135, очевидно, намекая, что
кворума нет.
Ясно, что большевикам, с одной стороны, было непросто провести на
съезде свои решения, с другой — представить их легитимными. Не
случайно 29 октября «Правда» опубликовала «предварительные данные»
анкетной комиссии, где уже давалась несколько иная картина
представительства. Теперь считалось, что зарегистрировано 670 делегатов,
среди которых большевиков было 300 человек, меньшевиков — 68,
эсеров — 193, украинских социалистов — 7, анархистов — 3, Бунд и
«Поалей-Цион» — 10, ППС и ПСД — 10, беспартийные — 36,
национальные социалисты — 3, социал-демократы (интернационалисты) — 14,
«неизвестные» — 22, социалисты-народники Литвы — 4. И тут же
приводились «точные данные Бюро всех фракций», согласно которым боль-

366
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
шевиков оказалось уже 390, эсеров всего 160, меньшевиков — 72, а
общее число делегатов составило 649. Но и на этом сюрпризы
представительства не закончились. Оказалось, что после ухода неизвестного
числа (от 25 до 51) меньшевиков и правых эсеров последних оказалось
почему-то уже 179, социал-демократов (интернационалистов) — 35, а
«украинцев» — даже 21, что в итоге дало 625 делегатов136. Ясно, что в
кулуарах большевики приложили немалые старания, чтобы, во-первых,
перетянуть на свою сторону беспартийных представителей и
обеспечить полновесными мандатами своих сторонников с правом
совещательного голоса, с другой — подтолкнуть влево часть эсеров и
меньшевиков. В определенной мере это удалось, но здесь скорее сказалась не
их политиканская сноровка, а факторы совсем иного порядка.
Главный просчет противников большевиков состоял в том, что они
сами открыли съезд, т. е. признали его легитимность, затем отказались
от представительства в президиуме и, наконец, заявили об уходе со
съезда. Примечательно, как большевики прокомментировали возможные
последствия меныиевистско-эсеровского демарша: «Они хотят, чтобы
мы одни взяли власть, чтобы мы одни справились со страшными
затруднениями, вставшими перед страной. ...Что же — мы берем власть одни,
опираясь на голос страны и в расчете на дружную помощь европейского
пролетариата, но, взяв власть, мы применим к врагам революции и к ее
саботерам железную рукавицу. Они грезили о диктатуре Корнилова, о
восстановленном им порядке. Мы им дадим диктатуру пролетариата и
революционный порядок»137. Вероятно, это следовало понимать так: вы
нас намеренно подставили, это развязывает нам руки в смысле выбора
средств для достижения наших (общенародных) целей.
Атмосфера на II съезде Советов стороннему человеку казалась
странноватой: «Поражало одно: для верующих ведь свершилось событие
мировой важности, происходил ведь неслыханный переворот, крушение
старого мира и рождение нового; и вот никакого подлинного
энтузиазма и глубокой серьезности — так, обыкновенный митинг... Минутами,
особенно к концу, когда одолевала усталость, даже хотелось поверить...
в чудо — [но] не заражала вера других, в первый раз за время
революции не заразило пение похоронного марша...»138
Невероятно, но на съезде, с которого началась «эпоха социализма» в
России, не свершилось ничего социалистического. Большевики просто
дозволили крестьянам доделить землю, а солдат уверили, что зимовать
в окопах необязательно. Более того, они дали гарантию, что в срок
проведут выборы в Учредительное собрание (иного не оставалось). Этих
странностей не замечали целые поколения историков.
Из двух знаменитых декретов съезда, самолично написанных
Лениным, один был воспроизведением собранных эсерами крестьянских
наказов о земле, где говорилось о ее «социализации», т. е. переходе под
контроль крестьянских общин (которым вместе с тем предлагалось
как-то ужиться с подворным землевладением). Другой декрет был не
законодательным актом, а то ли призывом, то ли пожеланием
превращения «войны империалистической в войну гражданскую» (мировую),
что могло быть истолковано массами по-своему. Так кто же диктовал
решения II Всероссийского съезда Советов? Народ на улицах или Л е-

2. Природа кризисов властного начала
367
нин в Смольном? Аналогия с появлением знаменитого Приказа № 1
напрашивается сама собой.
Самое поразительное, что на второй день работы съезда, когда
Временное правительство частично оказалось в Петропавловской
крепости, частично «в изгнании», оставшиеся делегаты практически
единогласно простым поднятием рук, как на митинге, проголосовали за все
подряд. Фактически оказалась воспроизведена ситуация
крестьянского схода. Д. Рид писал, что когда один из делегатов робко попытался
поднять руку против Декрета о земле, «вокруг него раздался такой
взрыв негодования, что он поспешно опустил руку...»139 Действовала
магия коллективного мнения, помноженная на веру во властное
начало. О партийном составе правительства мало кто думал. Даже из
большевистских анкет съезда, беззаботно опубликованных через 11 лет, но
в 1930-е гг. запрятанных в спецхраны, видно, что лишь 75 % прямо
поддержали лозунг «Вся власть Советам!». 13 % большевиков
устраивал девиз «Вся власть демократии!», не говоря уже о тех 9 %, которые
все еще считали, что власть должна быть коалиционной140. Из других
анкетных записей видно, что в местных Советах творилось нечто
невообразимое — картина была мозаичной, а никак не единообразно про-
болыыевистской. Победившие «заговорщики» обнаружили свои явные
странности. Создав «однопартийное» (этот абсурдный неологизм был
введен советскими обществоведами в некую философскую категорию)
правительство, названное также Временным, но рабоче-крестьянским,
они почему-то поставили его под контроль нового «двухпартийного»
ВЦИКа Советов, тем самым формально подтвердив, что власть
принадлежит Советам (из которых осталось вроде бы лишь изгнать
«соглашателей»). Похоже на импровизацию, совершенную от
неуверенности. Такова была природа «заговора».
Впрочем, на улицах всех этих «исторических» нюансов не замечали.
Падение Временного правительства, объявленное ВРК днем 25
октября, никто не воспринимал всерьез141. Правда, некоторые солдаты на
улицах заявили, что старого правительства, «слава Богу», уже нет. Но
один армейский капитан, меньшевик-оборонец, т. е. представитель тех,
кто должен был защищать власть с оружием в руках, на вопрос Д. Рида
о том, правда ли, что большевики пришли к власти, ответил более чем
своеобразно: «Черт его знает!!! Что ж, может быть, большевики и могут
захватить власть, но больше трех дней им не удержать ее. У них нет
таких людей, которые могли бы управлять страной. Может быть, лучше
дать им попробовать: на этом они сорвутся...»142 Особенно
распространенными подобные настроения были в пока тихих провинциальных
центрах. «Известия о перевороте в центре, как ни странно, не
произвели... ошеломляющего впечатления, — так думали в Екатеринодаре. —
Рассуждали: нарыв прорвался, ход событий приведет к
благополучному разрешению кризиса. Большевиков прогонят, придут более
энергичные, чем были до сих пор, люди и направят государственный корабль
на надлежащий путь»143. Неприметной, но существенно важной
стороной русской революции было то, что буквально все продолжали
считать власть чем-то лежащим в другом измерении, где все образуется к
лучшему помимо их собственных усилий.

368
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
В Москве местные сторонники Временного правительства пассивно
наблюдали, как в Совете простым большинством голосов в течение
сентября—октября принимались все более радикальные решения: о
создании Красной гвардии, о проведении в жизнь любых требований
стачечников, об аресте «капиталистов». Наконец, 23 октября появился
«декрет» о том, что на предприятиях устанавливается всевластие фаб-
завкомов144. А после переворота в Петрограде городская дума не
пожелала выслушать представителей Временного правительства, Комитет
общественной безопасности 26 октября был создан без их участия145.
Руководители московских антибольшевистских сил оказались
пассивными заложниками обнадеживающих «обещаний»: с одной стороны,
H. Н. Духонин заявил о готовности прислать из Ставки артиллерию и
казаков, с другой — Викжель предъявил враждующим сторонам
ультиматум о прекращении огня146. Это и помогло большевикам147. После
недели ожесточенных боев противники большевиков согласились
разойтись, испытывая некоторое облегчение от того, что кровопролитие
прекращено148. Лишь некоторые из них да обыватели склонны были
считать, что полковник Рябцев совершил предательство149. А между
тем московские большевики попросту не знали, как распорядиться
победой в условиях, когда население им не сочувствовало.
Вероятно, самое поразительное в большевистской победе состояло в
том, что у власти закрепились те, кому нужна была не власть, а мировая
революция. Даже Ленин рассчитывал главным образом на то, что
свержение правительства послужит толчком к революционным взрывам в
Европе, и позднее искренне удивлялся, что большевикам удается
продержаться у власти столь долго, ибо полагал, что они всего лишь
начали и ведут «войну против эксплуататоров»150. Власть нужна была не
ради власти, а как орудие борьбы с «мировым злом». Он был вовсе не
оригинален. 26 октября Н. В. Крыленко, будущий первый
большевистский военный министр, сказал в Смольном анархисту, с которым
некогда сидел в тюрьме: «...Может быть, мы снова встретимся с вами в
тюрьме!..»151 2 ноября 1917 г. на заседании Петроградского комитета
большевиков было произнесено буквально следующее: «Мы никогда
не считались с тем, будем ли мы победителями или нас победят»152.
Получается, что у власти оказались люди, готовые заранее едва ли не
принести себя и собственную власть в жертву. Победили вовсе не
властолюбцы. Верх взяли люди, способные на самоубийственные действия во
имя неведомых целей.
Большевики отнюдь не стали разрушать старую управленческую
машину, а просто направили — словно по примеру Временного комитета
Государственной думы — в соответствующие ведомства своих
комиссаров. И хотя большая часть служащих столиц забастовала153, один из
лидеров либералов изумился, что после победы большевиков в Москве (а
она оказалась кровавой — даже с артиллерийским обстрелом Кремля) у
них оказалось «столько исполнителей и столько перешло к ним»154. По
другим свидетельствам, на службу к новым хозяевам шли вполне
антибольшевистские элементы — кто из корысти, кто по нужде155. Впрочем,
все подчас оказывалось куда банальнее. После того как старые
чиновники забастовали, «образовалась целая очередь из штрейкбрехеров»,

2. Природа кризисов властного начала
369
среди которых оказалось много евреев — в столице скопилась масса
безработных беженцев. «Политикой они не интересовались, — с
горечью писала антибольшевистская еврейская газета, — а просто
рассчитывали получить тепленькое местечко»156. В сущности, по этой
причине к большевикам шли и обойденные старой властью офицеры157. А тем
временем в провинции местные власти начинали подавать в отставку158.
Впрочем, в России всякая новая власть, независимо от своей
«классовой» природы, имеет обыкновение моментально обрастать клерками.
По-своему показательна атмосфера, воцарившаяся перед Октябрем
и после него в Ставке. Стратеги, в прошлом посылавшие на смерть
миллионы солдат, даже не знали, распоряжениям какой власти следовать и,
вероятно, поддержали бы любую, которая толково разъяснила бы им,
как сохранить фронт. Все держалось на остатках прежней
субординации. Оказавшись на беду свою во главе Ставки, Духонин терзался
мрачными предчувствиями и по инерции отдавал приказы, которые в
конечном счете и поставили его вне закона — на деле реально не
существующего. Для собственного спасения ему надо было либо просто бежать
либо прикинуться сторонником большевиков159. Но Духонин был
вовсе не «на редкость безвольным и... даже трусливым человеком»
франтоватой наружности, как уверял Бонч-Бруевич160. Последовательное
рассмотрение его действий показывает, что это был грамотный и
добросовестный службист, отдававший вполне четкие распоряжения для
сдерживания смуты и сохранения фронта161. Беда в том, что весь его
предыдущий опыт оказался неприменим к ситуации, а главное — он не
понимал природы происходящего.
Между тем, как подтверждает последующее развитие событий, ряды
большевиков множились за счет людей самого разного положения,
едва ли сочувствующих им. Переходили к ним не только по причине
отсутствия работы, а часто в силу настоящего политического
умопомрачения. В конце декабря кондуктор со станции Брянск обращался в
Петроградский ВРК со следующими словами: «...Я тоже присоединяюсь к
большевикам и прошу по возможности оружия для борьбы с
буржуазией и священниками». В марте 1918 г. почтово-телеграфный чиновник
из г. Сухиничи жаловался, что «жизнь с каждым днем становится все
более и более невозможной» и «всем надоели такие длительные
беспорядки». Но автор, оказывается, был оптимистом: «Но несмотря ни на
что, справедливость и правое дело, я думаю, восторжествуют. И не
отдадут власти монархическому строю Николая II и капиталистическому
строю Керенского I. Нам не нужна республика, как во Франции»162.
Новая власть приумножалась «сторонниками» за счет совершенно
дезориентированной публики.
Театр политического абсурда подобными явлениями не
исчерпывался. Невероятно, но факт: большевики ухитрились поводить за нос
знаменитый Викжель — Исполком Всероссийского союза
железнодорожников163, который мог парализовать любую власть в стране.
Лидеры железнодорожников заколебались перед синдикалистским
соблазном превращения в коллективного министра. В конечном счете
Викжель помог большевикам; его действия Керенский оценил как
«предательство»164, Ленин, однако, доказывал, что Викжель «стоит на

370
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
стороне Калединых и Корниловых»165. Левых эсеров на время также
удалось приручить, несмотря на то, что, приняв участие в разгоне
Учредительного собрания, они ухитрялись косить в сторону В. М. Чернова.
Делегатов съездов Советов крестьянских депутатов большевики
одурачили именно с помощью левых эсеров166. Позднее М. А.
Спиридоновой осталось только признаться: «Нашей преступной ошибкой
явилось то, что мы распустили слюни, поверили большевикам и
согласились обезглавить крестьянство, распустили отдельный
Исполнительный] Ком[итет] Сов[етов] Крестьян[ских] Депутатов». «Как у меня
тогда болело сердце, — писала эта, пожалуй, самая известная
террористка в России, — а все же согласилась»167. Спрашивается, почему?
Возможно, все дело в том, что все социалисты были связаны
иллюзиями «правильной» (т. е. «коалиционной» применительно к
«истинным» радетелям о народном благе) политике. В связи с этим многие,
вероятно, рассчитывали на саморазоблачение «авантюристов». Один
из левых эсеров, член В ЦИК С. Зак, вскоре после победы большевиков
заявил: «Дело в том, что насколько большевики сильны своим
революционным расшатыванием устоев старого порядка, настолько они
беспомощны, жалки, бессильны как творцы новых форм жизни. Все их
"панацеи" взяты напрокат у других партий, даже у самого старого
государства. Они облекают эти панацеи только "страшными" словами,
которые вовсе не делают их ни более жизненными, ни более новыми.
Контроль над производством, национализация банков и синдикатов,
борьба с тем, что называют коммерческой тайной, и т. д. — все эти
мероприятия, воспринятые частью идейно, частью и на деле старым
государством без помощи большевиков, попали в большевистскую
программу только благодаря окружавшей их свирепой фразеологии и
поразительной вере в силу "декрета", вводившего якобы новый порядок
существования. Вера в декреты родилась у большевиков еще до
переворота. Можно сказать, она — эта вера образует вообще основу
большевизма толка Ленина и Троцкого»168. Заку нельзя отказать в
проницательности. Не учитывал он только одного: вся Россия настолько
заждалась простых «панацей», что готова была поверить в реальность их
скорейшего воплощения в жизнь.
Нет ничего нелепее представлений о том, что в октябрьско-ноябрьские
дни произошла политическая поляризация России. Налицо, скорее,
была паника недоумения, охватившая всех. В значительной степени это
было связано с тем, что масса населения городов в полном смысле слова
потеряла голову. О том, что к власти надолго пришли большевики, эта
масса даже не задумывалась — происходящее представлялось ей еще
одним актом нескончаемой неразберихи. «Вот иллюстрация
существующего в Москве внешнего порядка: в центре города, на Большой
Лубянке, лежит уже пять дней дохлая лошадь...», — записывал наблюдатель
28 ноября 1917 г. Позднее он заметил в других местах еще несколько
лошадиных трупов, окруженных стаями бродячих собак169.
Особенно недоумевала среднероссийская провинция — здесь труднее
было разглядеть кандидата в очевидные «виновники» случившегося.
В Воронеже после перестрелки в конце октября все попрятались,
магазины закрылись, «город совершенно вымер», жители «боялись погро-

2. Природа кризисов властного начала
371
мов» и недоумевали: «Во имя чего переживает народ этот страх?».
В Калуге, обитатели которой, казалось, могли уже привыкнуть к чему
угодно, в первой половине ноября циркулировали какие-то
невероятные слухи: «об ожидаемом нашествии большевиков, о разобранных
рельсах и якобы даже выставленных у Муратовки против Калуги
пушках...». В Тамбове орган местного (пока еще «соглашательского»)
Совета писал 19 ноября: «Когда известие о налете "Совета народных
комиссаров" на московские банки стало известно... возникла настоящая
паника: вкладчики тотчас же потянулись за своими вкладами... в банке
образовались настоящие "хвосты"...» Однако банк производил выдачи
не свыше 100 руб.170
На отдаленных окраинах ситуация казалось еще более
неопределенной. Так, в Ташкенте участники краевого съезда городских
самоуправлений пытались найти форму сосуществования с Советами, с одной
стороны, мусульманами — с другой. Решения, которое помогло бы
стабилизировать власть, не находилось171. Вряд ли что-либо можно было
ожидать в дальнейшем, кроме эскалации насилия, причем с
нарастанием этноконфессионального компонента.
Разобраться в происходящем, предугадать дальнейшее развитие
событий действительно было трудно. «Усманская газета» (Тамбовская
губерния) 22 ноября даже опубликовала беллитризированный
«монолог обывателя»: «Господи Спаситель... Царица небесная... Николай
угодник! Эдакое ведь приснится. Родзянко... Гучков... Милюков...
Керенский... Меньшевики... Большевики. Эдакая чертовщина... Сколько
раз давал себе зарок не читать газет на ночь... Не наговорил ли, Боже
избави, всяких слов во сне? Вот какое злое время ныне: отовсюду
беды ждать нужно. А куда пойдешь? Кому скажешь? Как
приспособиться?»172 Впрочем, некоторые более верно улавливали общий ход
событий, заявляя, что действия «петроградских факиров» приведут
«через анархию и поножовщину к самодержавию»173.
Сами рядовые большевики не ожидали того эффекта, который
произведет Декрет о земле. В Духовщинском уезде Смоленской губернии
к началу декабря он был осуществляй в 25 имениях. Однако, как
сообщил большевик Радивилин, он был проведен «неправильно,
неорганизованно, и нередки случаи убийств, диких насилий над личностью,
даже над ничем не повинной интеллигенцией»174.
Что касается репрессивности новой власти, то обыватели
почувствовали ее далеко не сразу. Зато им пришлось изрядно пострадать от
всякого рода уголовных элементов. Показательно, что новая власть
дозволила самооборону даже в «буржуазных» кварталах губернских городов.
Так было, в частности, в Саратове и Харькове175.
Но народ, все же продолжающий ждать «чуда» власти, перестал
верить, что какие бы то ни было политические пертурбации в высших ее
эшелонах что-то могут изменить в уже случившемся. Ждали
определенности — неважно какой. Учитывая такое отношение к политике со
стороны низов, прикидывая, что партийные лидеры будут ждать
Учредительного собрания как второго пришествия, большевики обставили
процесс утверждения собственной государственности лишь
минимумом юридических формальностей — достаточных, дабы поставить в ту-

372
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
пик поклонников буквы демократии. Все это облегчилось тем, что
кадеты были объявлены партией «врагов народа». Вслед за тем
большевики пригрозили карательными мерами «пособникам буржуазии» —
т. е. всем, кто осмелится встать на их пути176.
Оказалось, что победители действуют вполне точно. Некоторые
социалистические газеты еще в конце ноября высказывали уверенность,
что большевики непременно разгонят Учредительное собрание, а
потому следует организовать масштабный бойкот их власти по примеру
чиновничества177 — это напоминало бодрячество кролика накануне
встречи с удавом. Но большинство поклонников демократии
пребывали в гипнотической надежде на чудо. «...Мы до конца не понимали, что
всякое небольшевистское Учредительное собрание абсолютно
обречено, у нас еще оставался "предрассудок", что вот это "мистическое"
Учредительное собрание соберется и что-то такое сделает властное и
решительное, — признавал гимназист-кадет. — Нам совсем не было известно
тогда, что на верхах партии (кадетской. — В. Б.) смотрели на всю эту
трагикомедию совершенно безнадежно. Считали, что речь идет... о
жертве, оправданной не столько политическими соображениями,
сколько общими морально-общественными: ...появиться "перед народом"
еще раз в эту трагическую минуту, скорее в качестве живого упрека, чем
чего-либо иного»178. Впрочем, иные интеллигенты (если не
подавляющая их масса) практиковали эскапизм в еще более крайних политически-
иждивенческих формах: «А я утопала в дни Октября в словесном шитье
и кройке. // Увы, ошибка не только моя, но моей социальной
прослойки». Возможно, эти строки В. Инбер дают основание рассматривать
«красную смуту» как подобие народного ответа заигравшимся
представителям «высокой» культуры.
* * *
В посткоммунистическое время, пожалуй, больше всего копий было
сломано в дискуссиях о несчастной судьбе российской конституанты.
Забывалось, что Учредительное собрание выглядело неуместно бледно-
розовым на фоне все более краснеющей смуты — нелепо было обещать
меньше, чем уже пообещали большевики. Некоторые правые не
случайно встретили известие о его разгоне со злорадством: «Воистину, эти
ничтожества (эсеры. — В. Б.) во главе с Витей (В. М. Черновым. — В. Б.)
стоили лишь хорошего пинка матросского копыта... Эта позорная
трусость с.-р., это из кожи вон старание показать, что мы, мол, тоже
революционеры (ведь они, сукины дети, стоя пели "Интернационал"!..)... Но
подлее всего, конечно, отношение к демонстрации: уже тогда партия
"бомбы и револьвера" во внезапном припадке "непротивления злу"
решила организовать безоружную демонстрацию... Гг. лидеры и
"избранники народа" во главе с Витей обошли опасное место стороной, в
демонстрации не участвовали и явились в Таврический дворец другим путем».
Подходя к зданию дворца, Чернов «сиял, как солнце» и лишь услышав
пулеметные выстрелы, остановился, поднял руку и вскричал: «Что они
делают!», чтобы тут же скрыться за дверью179. Однако людей, давно
возненавидевших слабость, теперь могло обрадовать проявление силы.

2. Природа кризисов властного начала
373
Между тем кровавый исход борьбы за Учредительное собрание был
по-своему спровоцирован военной контрреволюцией Юга России —
большевики панически боялись такого рода выступлений180. Еще 27
декабря 1917 г. появилась декларация Штаба Добровольческой армии,
где идея Учредительного собрания вроде бы поддерживалась.
Характерно, что автором декларации был Б. В. Савинков, а окончательный
текст редактировался П. Н. Милюковым, чья искренность в
отстаивании этой идеи выглядит сомнительной. А что касается лидеров
Добровольческой армии, то они внутренне были против Учредительного
собрания «образца 1917 г.»181 — во всяком случае, позднее они писали, что
для них в принципе была неприемлема конституанта, «с ходу запевшая
Интернационал»182. Как бы то ни было, большевики уверовали, что
вокруг Учредительного собрания группируется «вся контрреволюция»,
это еще больше озлобило их; их левые противники лишний раз
вдохновились тем, что за ними «вся Россия»; в стане добровольцев, напротив,
готовы были поддержать всего лишь будущую — желательно вообще
без всяких социалистов — послушную им конституанту. Крайние силы
одинаково не верили в спасительность нынешнего Учредительного
собрания, но их политическое ханжество привело к тому, что срединная
масса оказалась настроена более решительно, чем это было ей
свойственно.
В выборах в Учредительное собрание участвовали около 50 партий,
всего же фигурировало около 220 избирательных списков183. Одно это
составляло нелепость: повсюду на общенациональных выборах люди
голосуют за «большие» партии, в 1917 г. многочисленные «мещанские»
списки уровня губернских городов не имели шансов на успех.
Бульварная пресса потешалась над всеми партиями. «Нет партий, не
замаранных кровью, — писала московская прокорниловская газета «Сигнал»
18 ноября. — Нет партий, не замаранных грязью». В последнем почему-
то больше всех подозревались эсеры, хотя газета имела обыкновение
чаще поносить «сумасшедшего Ленина», требуя медицинского
освидетельствования его и пестуемых им «молодцев Вильгельма». Тем не
менее люди двинулись на выборы достаточно активно: в целом по
стране на участки пришло около 60 % избирателей184. Такая цифра
сложилась, впрочем, в силу того, что крестьяне голосовали по общинной
привычке — скопом, без исключений и «как все». Учредительное собрание
представлялось им чем-то вроде большого сельского схода,
призванного защищать «землю и волю»185.
Партии основательно готовились к выборам. По 74 гражданским
избирательным округам (без фронтов и флотов) было заявлено 4 753
претендента (одно имя могло фигурировать не более чем в пяти списках).
Из них было 642 кадета, 427 народных социалистов, 596 меньшевиков,
225 эсеров, 513 эсеров совместно с представителями крестьянских
Советов, 238 национальных социалистов, 589 большевиков. Социалисты
составляли 60 % всех кандидатов, правые — 11,7 %186. Результаты
выборов явно не соответствовали списочным притязаниям: из 765
выявленных депутатов (всего ожидалось 820, что делало конституанту, а
затем и постоянно действующий парламент заведомо
неработоспособными) было избрано 15 кадетов, 2 народных социалиста, 15 меньшевиков,

374
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
342 эсера (45 %), 78 украинских эсеров (10,2 %), 12 украинских социал-
демократов, 94 автономиста (от различных национальных списков)
(12,3 %), 181 большевик (23,7 %). Кроме того, было выбрано 17 казаков,
8 представителей крестьянских Советов, 1 человек от христиан187.
Процент «попаданий» выявить легко. Получилось, что составители
«самого совершенного» избирательного закона (это были преимущественно
кадеты, возглавляемые Φ. Ф. Кокошкиным, убитым в больнице
матросами через сутки после разгона Учредительного собрания) славно
поработали против самих себя.
Именно либералы тем не менее составили главную конкуренцию
большевикам в крупных городах: в Петрограде они получили 26,2 %
всех поданных голосов (большевики — 45 %), в Москве — 34,2 %
(большевики — 48,1 %)188. Получалось, что две самые мощные фракции —
эсеров (на их позициях стояло не менее 450 депутатов)189 и
большевики — выиграли соответственно за счет крестьянства, с одной стороны,
городских рабочих, солдат тыловых гарнизонов и армии — с другой.
«Самый демократичный» избирательный закон дал бесспорное
преимущество традиционалистским низам, маргиналам и молодежи:
средний возраст членов эсеровской фракции составлял 37,5 лет,
большевистской — 34 года, кадетов — 51 год190. Сторонники буквы демократии,
вздумавшие оседлать «анархию» невиданным на Руси правовым путем,
на деле навязали России муки «социалистического выбора». И в этом в
период смуты не было ничего необычного.
Известно, что Ленин уверенно дал свой анализ результатов выборов
в Учредительное собрание, пронизанный логикой торжества
пролетарской гегемонии, исходящей из крупных промышленных центров191.
При той запредельной отстраненности от местной конкретики, какой
всегда грешила «макроистория» (будь то марксистская или иная),
такой вывод может показаться решающим и исчерпывающим в деле
иллюстрирования пролетарски-классового характера большевистской
диктатуры. Исследование Л. Г. Протасова, которое можно назвать
уникальным в смысле использования электоральных деталей
провинциального уровня, позволяет серьезно скорректировать, если не
опровергнуть, достаточно утвердившиеся выводы. Если в целом ясно, почему
за большевиков активно голосовали солдаты, а за эсеров — крестьяне,
если понятно, почему основную конкуренцию в крупных городах им
составили кадеты, то, спрашивается, с какой стати отдавали
предпочтение «партии пролетариата» столь многие крестьяне Витебской,
Владимирской, Калужской, Костромской, Новгородской, Псковской,
Рязанской, Смоленской, Тверской, Тульской губерний192? Может быть, все
дело во влиянии солдат, крестьян-отходников (к чему склоняется сам
Л. Г. Протасов), наконец, просто в трудном продовольственном
положении населения «потребляющих» губерний? Работа Протасова
позволяет усомниться и в этом: оказывается, что в некоторых уездах
плодороднейшей Тамбовской губернии, этой давней базе эсеров, крестьяне
также обнаружили сильные проболыпевистские наклонности193.
Проще всего говорить о подтасовке результатов выборов. Обыватели, к
примеру, рассказывали друг другу о практике «двойного» голосования:
«Пермский гарнизон, отбаллотировав в Перми, был посажен в вагоны и

2. Природа кризисов властного начала
375
привезен в Екатеринбург, а Екатеринбургский — в Пермь»194. Но были
ли в действительности большевики столь прозорливы, скоординиро-
ванны и деятельны? Сомнительно. Если суммировать все «макро»- и
«микро»- успехи большевиков, то может обнаружиться, что они были
связаны с фактором совсем иного порядка — степенью втянутости всех
групп небуржуазного населения в насильственные действия и их
готовности использовать агрессивные интенции масс и в дальнейшем.
Разумеется, для обоснования подобной гипотезы большевизации
самого многочисленного традиционалистского слоя России потребуется
многофакторный анализ конкретных социальных ситуаций даже не на
губернском и не уездном, а волостном уровне. Работ такого рода
практически нет. Тем ценнее отдельные малоизвестные исследования.
Возьмем, к примеру, Тверскую губернию — этот бывший общероссийский
оплот либерализма (на выборах в I Думу кадеты получили здесь 7 мест
из 8). Почему же в этой губернии, где на 1,8 млн населения
приходилось всего 45 тыс. рабочих, а помещичье землевладение охватывало
менее 8 % всех земель, на выборах в Учредительное собрание оказалось
выбрано 6 большевиков и 3 эсера? В том ли только дело, что в пределах
губернии было сосредоточено около 120 тыс. солдат, часть из которых
потрясла всю Россию размахом пьяной удали (октябрьский погром
винных складов в Ржеве, не говоря о менее масштабных инцидентах)?
Оказывается, что солдаты-агитаторы были здесь действительно
активны, что за большевиков голосовали по преимуществу крестьяне
наиболее развитого юго-востока губернии, но в целом их успех был связан
с той частью населения, которая была традиционно зависима от
централизованного снабжения хлебом195.
Характер бунтарства, а равно и его многозначительные последствия
в данном случае более или менее проясняются. Но для подтверждения
общей гипотезы о связи большевизации с втянутостью самых
различных слоев населения в архаичное бунтарство требуется материал не
одной губернии. В принципе для подтверждения высказанного
предположения достаточно было бы обратиться к архивным материалам
военных округов, по которым легко можно создать картину вызова
воинских команд для ликвидации беспорядков, и сопоставить полученные
данные с электоратом. Пока же стоит заметить, что военные власти в
начале сентября, едва сняв военное положение в Рязанской губернии,
были обеспокоены погромными настроениями среди тамбовских
крестьян196, в Калуге197, что во второй половине октября было
зафиксировано погромное движение в Костроме198, на всем пространстве Тульской
губернии199, в Красном Холме и Кашине Тверской губернии200, а
накануне Октября командование Московского военного округа было
завалено просьбами помочь войсками для предотвращения разгромов
помещичьих имений и хуторских хозяйств. Войск, однако, не хватало.
Возможно ли этот поток панических воззваний о помощи
сопоставить с результатами голосований? Да имеет ли смысл, если очевидно,
что ситуация полностью вышла из-под контроля? Понятно, что при
таком подходе придется отбросить иллюзии о «сознательности» выбора
народа — часто он был чисто ситуативным и совершенно неадекватным.
И тут могут обнаружиться «закономерности» совершенно непривыч-

376
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
ного порядка: случаи «политической левизны» были отголоском
инерции бунтарства; голосование за большевиков не только не исключало,
но и часто предполагало, что со временем тот же электорат станет столь
же решительно антибольшевистским201.
Поэтому вместо того, чтобы в очередной раз изыскивать
«объективные» характеристики происхождения и течения революционного
процесса, уместнее обратиться к «субъективным» факторам, которые
являются куда более устойчивыми — имеются в виду «человеческие
качества» и архетипические черты его поведения.
Сопоставление электората с массой приветственных телеграмм,
поступивших в адрес «Хозяина Земли Русской» с 27 ноября по 3 декабря,
производит более чем странное впечатление. Разумеется, ни их контент-
анализ, ни численное сопоставление требований и приветствий не
дадут оснований для далеко идущих обобщений — адресовались в
конституанту не самые безграмотные люди. Получается, что, протестуя
против захвата власти большевиками, угрожая забастовками, люди
вместе с тем указывали на необходимость закрепления «завоеваний
революции» — мира, земли, федеративного устройства страны. Очень
многие обращались к конституанте как к «последней надежде»202.
Между тем большевики, договорившись с левыми эсерами,
планомерно и небезуспешно вели кампанию по дискредитации
Учредительного собрания. Накануне его открытия они вместе с тем намекнули, что
намерены рассматривать любую попытку «со стороны какого бы то ни
было учреждения присвоить себе те или иные функции
государственной власти... как контрреволюционное действие» и подавлять ее
«всеми имеющимися в распоряжении Советской власти средствами, вплоть
до применения вооруженной силы»203. Со своей стороны, между
русскими эсерами и украинскими политиками наметилось соглашение: те
и другие сошлись на том, что Россия должна быть прежде всего
провозглашена федеративной республикой204. Подобное решение добавляло
новым правителям головной боли.
Ситуацию накануне открытия конституанты можно
охарактеризовать как сплетение взаимных страхов и отчаянных надежд. Это был пик
столичной социопатии, отягощенной чередой пьяных погромов.
Протокол единственного заседания Учредительного собрания
производит впечатление сцены в бедламе, хотя текст не отразил картин
передергивания затворов и демонстративного прицеливания в
небольшевистских ораторов солдатами и матросами с хоров для публики.
В зале заседаний бывшей Государственной думы всякое случалось —
в том числе и перебранка. Однако такого заряда взаимной ненависти,
выливавшейся в площадное переругивание большевиков с эсерами,
хамского свиста и животного гогота Таврический дворец не видел
никогда. Невероятно, что в таких условиях В. М. Чернов, избранный
председателем и, похоже, ощущавший себя премьером, в длиннейшей и
сладчайшей речи ухитрился произнести: «Эта наглядно проявившаяся
"воля к социализму", тяга к социализму широких масс России есть
также событие небывалое в истории, и позвольте мне надеяться, что
Учредительное собрание не замедлит в ближайших своих заседаниях
рассмотреть вопрос о том, чтобы совещания великого социалистического

2. Природа кризисов властного начала
377
"предконгресса мира" начались по инициативе государственного
органа единственной верховной власти российского государства —
Учредительного собрания»205. (Подобной демонстрации социалистической
убежденности даже Ленин на II съезде Советов себе не позволял.)
Чем было обусловлено столь нелепое поведение? Представляется,
все дело в том, что умеренные социалисты до такой степени были
заворожены собственными доктринами, в которых не находилось места
объяснению устойчивости власти большевиков, что трибуна
Учредительного собрания представлялась им местом, где произносится
магическое заклинание, разгоняющее их как наваждение. Сами эсеры
признавали, что «речь Чернова была отвратительна». Оказывается, они ее
предварительно «процензурировали», что, впрочем, не пошло впрок:
«...Что поделаешь с этим человеком! Ступив на эстраду, он занесся,
заплавал, бесцельно и жалко раздулся в демагогию...»206 Это произошло
всего за несколько часов до тихого разгона конституанты, которая
торопливо приняла то ли законы, то ли резолюции, фактически
продублировавшие большевистские акты о земле, по федерализации страны
и даже о мире. В последнем случае налицо было, правда, характерное
отличие. Россия устами учредиловцев обращалась на сей раз к
союзным державам «с предложением приступить к совместному
определению точных условий мира, приемлемых для всех воюющих народов,
дабы представить эти условия от имени всей коалиции государствам,
ведущим с Российской республикой и ее союзниками войну»207. Со
стороны было ясно, что эсеры — самая массовая партия — пытались
повторить, точнее, превзойти октябрьский успех большевиков208, но
рассчитывали при этом на мирные толпы, которые демократично вознесут их
к власти. Последнее было наивностью, к тому же время ушло. Надо
думать, массам, одуревшим от хаоса военного и погромного
взаимоистребления, уже было безразлично, кем и в каком контексте будет
произнесено магическое слово «мир».
Заседание закрылось в 4.40 утра 6 января 1918 г., делегаты успели
переутвердить время начала следующего заседания — не в 12.00, а 5
часов пополудни, дабы отоспаться. (Ленин и Троцкий, как известно,
предпочли в свой решающий день с 25 на 26 октября ночевать на полу в
Смольном — они даже физически старались держаться поближе к
своей вооруженной толпе.) Прошло уже более 12 часов с начала заседания,
которое большевики дозволили открыть только после того, как улицы
столицы были очищены от демонстраций в поддержку Учредительного
собрания, под заранее объявленным предлогом, что на них
объединятся все силы контрреволюции, руководимые Савинковым, Керенским и
даже специально прибывшим с Дона Калединым209.
Противоречивые газетные сведения о расстреле манифестантов
суммируют в своих книгах Г. 3. Иоффе и Р. Пайпс. Получается, что жертв
было до 30 человек из примерно 50 тысяч демонстрантов210. Как
обычно, ходили преувеличенные слухи о количестве погибших, о
чудовищности расправ211. По мнению Р. Пайпса, «организаторы демонстраций
рассчитывали, что случившиеся убийства зажгут пламя народного
гнева», но этого не случилось212. Ситуация примечательна: люди
образованные предписывают (и приписывают) массам чуждую логику пове-

378
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
дения, а потом удивляются, если они действуют по-иному. Вряд ли
ожидаемое могло случиться. Известный писатель М. П. Арцыбашев к
тому времени уже успел публично в газете, именовавшей себя органом
«индивидуалистов-революционеров», обозвать интеллигенцию
«крысиным племенем» за то, что началось тихое бегство ее представителей
из России213. Народ попросту некому было возглавить.
Сохранившееся в архиве свидетельство одного юного участника
демонстрации показывает, что в основе психологии манифестантов
лежала унылая инерция демократического донкихотства. «Безоружность
демонстрации, конечно, ставила большевиков в необходимость взять
на себя одиозность расправы, но к этому времени уже почти все
понимали, что ни на какие сантименты со стороны большевиков
рассчитывать нельзя»214, — подытожил очевидец, правда, много позднее. Обычно
все противники большевиков делают упор на то, что были расстреляны
безоружные люди. Между тем нельзя исключать, что взвинченные
юноши-красногвардейцы и озлобленные матросы могли быть
спровоцированы кем-либо из отчаявшихся сторонников Учредительного
собрания. Во всяком случае, имеется скупая информация, что депутат из
Херсона Феофилактов «стрелял в матросов, защищая Учредительное
собрание»215. Как бы то ни было, вероятно, некоторые демонстранты
сознавали, что вооруженная демонстрация была бы целесообразнее.
Описание движения одной из колонн сильно беллетризовано, но
некоторые детали, несомненно, точны: «Я находился в ее (колонны. — В. Б.)
несоциалистической части; впереди нас были... социал-демократы, еще
ближе к голове демонстрации шли социалисты-революционеры. Около
нас были энесы и кооператоры... Шли стройно, даже в ногу, шли в
общем очень напряженном настроении. Солдат, желавших встать в ряды
с оружием... не принимали...». Демонстрация, как и Учредительное
собрание, была по преимуществу социалистической. Но идеи теперь не
стоили ничего: «Первая зловещая остановка была на Литейном,
недалеко от Невского. По демонстрации пробежал как бы электрический
ток... Взволнованным шепотом передавали по рядам, что при повороте
с Литейного... стоят заставы латышей и красногвардейцев и, главное,
матросов... Лица распорядителей и колонновожатых стали бледными...
Демонстрация шла вперед как-то толчками... Во время одной...
остановки к нашей и соседней колоннам быстро пробежали распорядители с
красными повязками... и отдали приказ "все товарищи рабочие и
солдаты — вперед!"... Из разных колонн... выходили рабочие и очень много
солдат и шли вперед, шли как будто спокойно, спокойствие это
давалось им нелегко, особенно когда вдалеке раздался пулемет и ружейные
выстрелы... "Товарищи рабочие и солдаты", шедшие сплошными
рядами впереди демонстрации, не остановили других солдат и рабочих,
начавших палить из винтовок и пулеметов в своих заведомо безоружных
и ν л 91 fi
товарищей ».
По описанию эсеровской газеты, на углу Фурштадтской
демонстрантов расстреливали красногвардейцы, которых возглавлял какой-то
солдат и «мальчик лет 18-ти». Первым был «убит разрывной пулей,
разнесшей ему весь череп, солдат, член Исполнительного комитета
Всероссийского Совета Крестьянских Депутатов 1-го созыва и член главного

2. Природа кризисов властного начала
379
земельного комитета тов. Логвинов», далее «началась перекрестная
стрельба пачками с разных улиц». Часть демонстрантов залегла, но их
расстреливали «разрывными» пулями в упор. Тут же началась
перестрелка поссорившихся между собой красногвардейцев217. Последнее может
быть истолковано как нежелание части из них стрелять и последующую
попытку урезонить садистов, оказавшихся в их рядах. «Разрывные»
пули (спиливание наконечников или крестообразный их разрез) среди
солдат были известны. Но сомнительно, чтобы их изготовлением занялись
рабочие, за исключением разве что извращенно любознательных
мальчишек. Можно предположить, что в данном случае для расстрела
использовались именно юнцы, желавшие пострелять по живым мишеням.
Но скорее всего, «штатские» попросту не знали, что происходит от
выстрела в голову в упор из винтовок тогдашнего образца. Во всяком
случае, разговоры о «разрывных пулях» в дальнейшем продолжились.
Согласно воспоминаниям гимназиста, толпа разбежалась,
пронеслись слухи, что матросы ловят и избивают демонстрантов. Его самого
спас сердобольный швейцар, заперев в своей квартире; тот, переждав,
безуспешно попытался попасть в Таврический дворец на хоры. (Такова
была вера в чудо власти!) На улицах тем временем царила атмосфера
«ненависти и страха»218.
Сказанное похоже на многозначительную притчу. Все, что удалось
демократическим политикам, даже на демонстрации ухитрившимся
разбиться по партиям, — это подставить одну часть народа под
выстрелы другой. Власть от этого только выигрывала, ибо консолидировала
вокруг себя людей, замаранных кровью.
Примечательный случай произошел вскоре после разгона
Учредительного собрания. Лидер левых эсеров М. А. Спиридонова и
виднейший «левый коммунист» Н. И. Бухарин — главные представители сил,
нацеленных на мировую революцию и готовых ради нее к разгону
любого парламента, ехали по заваленной снегом столице, которую
рабочие уже отчаялись расчистить от заносов. Кто-то в сердцах замахнулся
лопатой на «буржуйское» авто, и здесь разыгралась сцена — столь же
безобразная, как и символичная. Бывшая террористка стала угрожать
браунингом толпе тех самых пролетариев, ради счастья которых
некогда отправилась на каторгу. Дело едва не закончилось самосудом над
новыми властителями219.
В Москве в начале января для расчистки улиц от снега даже была
введена всеобщая повинность. Здесь после разгона Учредительного
собрания произошли не менее символичные события. Власти задумали
провести 9 января (в день «кровавого воскресения») на Лубянской
площади демонстрацию под лозунгом «За власть Советов!». Раздались
выстрелы, милиционеры и красногвардейцы запаниковали и открыли
беспорядочный огонь, перепуганные демонстранты — по официальным
данным 200 тыс. — в страхе разбежались. Убитых и раненых власти
насчитали «не более» 30 человек. Местные большевики тут же объявили,
что «уцелевшие остатки белой гвардии и контрреволюционного
офицерства» расстреляли шествие рабочих и солдат с крыш домов. Отсюда
следовал вывод: вести Гражданскую войну так, чтобы «отбить у
буржуазии всякую возможность нападать на рабочий класс»220.

380
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
Поскольку Учредительное собрание представлялось «эсеровским»,
представители других партий реагировали на его разгон своеобразно.
Кадеты едва ли не злорадствовали, отмечая, что оно в любом случае
было не в состоянии выполнить задачу восстановления в стране
порядка221. Одна из интеллигентских газет выражалась еще похлеще:
Учредительное собрание не только не поднялось до конституанты, но и
оказалось не выше обычного митинга. В силу своего партийного состава оно
показалось народу пустой «заграничной игрушкой»222. Прозрение
оказалось запоздалым. Увы, торжество права в социальной среде,
разгоряченной насилием, было невозможно.
Многомесячный кризис власти закончился на III Всероссийском
съезде Советов, открывшемся на следующий день после намеренно
приуроченных к 13-й годовщине «кровавого воскресения» похорон
жертв большевиков. Съезд Советов на сей раз подключил к себе и
крестьянских депутатов. Любопытно, что из его делегатов полностью
одобрили все декреты Советской власти 83,7 %, к Учредительному
собранию отнеслись отрицательно 54,9 %, причем даже не все большевики
одобрили его разгон223. По партийному составу на объединенном
съезде оказалось до 60 % большевиков с сочувствующими, 25 % — левых
эсеров. III Всероссийский съезд Советов оказался многочисленным — едва
ли не 2 тыс. (с учетом приезжавших стихийно, к его закрытию 18
января). Именно на нем новая государственность обрела подобие своего
лица — РСФСР. Новое государство откровенно рассматривалось как центр
добровольного присоединения новых советских республик, вплоть до
создания «всемирной» федерации Советов. Советский федерализм
совершенно по-эсеровски получил глобалистское звучание. Принятая
съездом Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа
только двумя первыми словами напоминала о Французской революции:
в целом в ней упор делался не на права личности, а на обязанности
коллектива. Тем не менее этот документ вместе с резолюцией «О
федеральных учреждениях Российской республики» (особо отмеченной
налетом эсеровского местничества) вошел составными частями в принятую
10 июля, после разгрома так называемого мятежа левых эсеров, V
Всероссийским съездом первую Конституцию РСФСР224. Впрочем,
тогдашнее революционное правотворчество мало кто принимал всерьез.
Появление новых «правовых» актов не означало автоматической
ликвидации старых законов — тем более что механизма замены не
существовало. Так, Святейший Синод принял решение о проведении в
жизнь постановления Временного правительства об устройстве
православной церкви на Кавказе. Формально это был акт об автокефалии
грузинской церкви — фактически образовывался особый экзархат, в
ведении которого оказывались «православные всех национальностей,
кроме карталинского племени»225. Тем самым на Кавказе возникало
своего рода этно-конфессиональное двоевластие, что, разумеется,
могло быть по-своему интерпретировано местными националистами.
Впрочем, на местах в центральной России и без этого постоянно
возникали конфликты между властями разных уровней226.
Массам и даже низовым властям было не до юридических
дефиниций, у них все было много проще. В середине января 1918 г. в Таганроге

2. Природа кризисов властного начала
381
вооруженная «борьба за власть» развернулась вокруг казенного
винного склада. В его районе произошло нешуточное, с применением
пулеметов, сражение между красногвардейцами и эвакуированными, точнее,
изгнанными из Киева юнкерами. 19 января на складах возник пожар,
продолжавшийся три дня, юнкера бежали, Советская власть
восторжествовала. Склад перешел в распоряжение местного Совета, и тут же
началось расхищение спирта227. Похоже, что в других местах происходило
нечто подобное. «Не сосчитать, сколько же войн ведет в каждый
данный момент это жаждущее мира население не воюющей с немцами
страны», — не без злой проницательности писал московский
интеллигентный обыватель228. Новая власть утверждалась с помощью
разнузданности толп, которые потом ей же приходилось уговаривать или
усмирять всеми возможными способами. И не стоит думать, что это
хоть немного походило на «диктатуру пролетариата».
Хаос многовластья приобретал подчас удивительные очертания.
В конце января 1918 г. уже седьмой по счету Фатежский (Курская
губерния) уездный съезд Советов порешил граждан, как замеченных в
производстве, так и потребляющих «одурманивающие суррогаты»,
поначалу штрафовать, а затем предавать «революционному суду». В
апреле Смоленский Совет, обнаружив, что «в мелких гостиницах растет
разврат, пьянство, картежная игра», сделал «шаг к социализму» —
принял решение о национализации этих гостиниц. У других местных
Советов наведение порядка получалось хуже. Московское областное бюро
Советов в мае 1918 г. доносило в ВЧК, что Совет г. Раненбурга «добыл
несколько бочонков спирта» и от потребления его революционеры
вконец «обалдели». Порой благие намерения новой власти по борьбе с
«зеленым змием» рушились на глазах. В плодороднейшем Моршанском
уезде в марте 1918 г. несколько волостей голодало. Представители еще
не разогнанной большевиками уездной продовольственной управы
предложили местному Совету организовать обмен городского спирта
на деревенский хлеб для того, чтобы накормить крестьян229.
По-своему находили большевики выход из тяжелого положения со
здравоохранением: в марте Духовщинский исполком Совета на
Смоленщине временно закрыл земскую больницу «вследствие полного
отсутствия средств и поступления земских платежей». Одновременно
было решено спешно «взыскать окладные платежи» с населения,
пообещав о применении «решительных мер», вплоть до конфискации
недвижимости230. Насилие, таким образом, подкреплялось
социальной демагогией. 17 марта Таганрогский Совет взялся разом решить
все местные и мировые проблемы: «имущим гражданам всех отраслей
торговли и промышленности и свободных профессий» («от
ресторанов, домовладельцев, маклеров, комиссионеров, аптекарей,
заводчиков, врачей, мастеров и т. п.») было приказано явиться на собрание
для организации «комиссии по обложению революционным сбором»;
военнопленные были призваны «все как один» встать на помощь
«братьям-пролетариям Германии, Австрии, Турции, Румынии,
Англии, Франции и Америки»; объявлялась «всеобщая мобилизация по
всем фабрикам и заводам». А поскольку обывателю трудно было
воспринять все это в революционно-возвышенном контексте, тут же про-

382
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
звучал суровый окрик по поводу слухов «о какой-то
Варфоломеевской ночи»231.
Власть большевиков на местах кидало из стороны в сторону в силу
ее же собственной неуверенности, противоестественно погашаемой за
счет растущей доктринальной одержимости. Простые люди между тем
продолжали из последних сил надеяться на чудо «выздоровления
власти». В середине февраля в революционном трибунале судили «Утро
России» — в прошлом октябристскую газету. Ее защитник произнес в
адрес большевиков буквально следующее: «Мне, например, ненавистна
ваша власть... Но в борьбе вашей с сепаратизмом России, с
Керенским — я вас приветствую. Ибо Керенский, это — чахотка России,
которая удушила бы страну. Большевистская же власть — спасительный
тиф: ведь после тифа, если он не смертелен, организм крепнет»232.
Большевизм впитывал в себя не только ненависть, но и людские надежды.
* * *
Людям, склонным «спрямлять» исторические события в силу
доктринальной ограниченности мыслительных процессов, трудно
поверить, что большевистская власть очень долго пребывала в таком же
(если не более) подвешенном состоянии, что и Временное правительство.
Однако было именно так.
Последний с Февраля кризис власти (или завершение 16-месячной
кризисной полосы?) в июле 1918 г. являлся самым острым и
необычным: в нем отчаяние масс сомкнулось с доктринальной истерией части
правящих верхов. В результате большевизм встал перед
необходимостью любой ценой утвердить себя в совершенно новом качестве.
О мятеже левых эсеров существует немалая литература. Тем не
менее можно сказать, что до появления статьи А. Рабиновича233 излишне
политизированные исследователи были весьма далеки от системного
взгляда на происшедшее. Факт остается фактом: плохо продуманный, в
некотором смысле даже фарсовый акт террористов был осуществлен
именно тогда, когда недовольство большевиками в народе
стремительно росло. Казалось, что естественное развитие событий во все большей
степени ставило под сомнение выживание диктатуры Ленина и
открывало перспективу перехода власти к левым эсерам. В сущности,
повторилась знакомая ситуация 1917 г. с падением авторитета
«соглашателей». Однако конечный результат оказался совершенно иным.
Здесь уместно коснуться некоторых особенностей политической
психологии левых эсеров. Как показывает А. Рабинович, с момента
союза с большевиками на высшем уровне власти они не оставляли
попыток и надежд «исправить» их. Рычагом считалось вовсе не
Учредительное собрание и даже не «однородное социалистическое правительство»,
ставка делалась на усиление позиций «левых коммунистов» внутри
большевистской партии и «голос народа», выраженный в позициях
Советов. Чем-то левые эсеры копировали дооктябрьскую тактику
большевиков. Их непрекращающиеся попытки расширить Совнарком и
сделать его подотчетным ЦИКу отражали принципиальную веру в
естественность сотрудничества всех «истинных» социалистов для
достижения «общих» целей, а также непоколебимую преданность идее

2. Природа кризисов властного начала
383
власти, организованной снизу вверх через всенародно избранные
Советы. Нет смысла говорить об утопичности подобной идеи — речь идет
о символе веры целого поколения. Но любопытно другое: если в 1917 г.
большевики считали, что массы, стремясь к миру, проголосуют за
социализм, то левые эсеры в первой половине 1918 г. были убеждены, что
недовольные большевиками люди стремятся к мировой революции.
Это было уже похоже на абсурд вырождения революционной доктри-
нальности.
9 декабря шесть ведущих левоэсеровских деятелей присоединились
к своему товарищу по партии наркому земледелия А. Колегаеву в
ленинском Совнаркоме. Несомненно, они пошли на этот шаг, зная, что в
большевистской среде усиливается прослойка «левых коммунистов»,
поддерживающих установку на всемерное провоцирование мировой
революции. Но левые эсеры помимо экстремизма в достижении
конечных целей обладали еще одной — определенно рудиментарной
применительно к объективному течению «красной смуты» — чертой: они
верили в демократию и право, включая некоторые формальные их
стороны. (Есть некоторые основания полагать, что они верили также в
возможность порядочности в политике.)
Как члены правительства левые эсеры инициировали важнейшие
направления его деятельности — прежде всего подготовку
фундаментальной аграрной реформы. Но странное дело, они оказались
совершенно бессильны в деле ограничения злоупотреблений властью со
стороны большевиков. Считается, что с момента вступления на пост
наркома юстиции И. Штейнберг всеми силами пытался урезать полномочия
ВЧК по части арестов политических противников и расстрелов
подозреваемых контрреволюционеров без формального повода или
судебной санкции. Это никак не получалось. Штейнберг пробовал
ограничить репрессивность ВЧК изнутри, настояв на праве левых эсеров
делегировать своих представителей в ее руководство. Но и это не дало
нужного эффекта: левоэсеровские каратели действовали точно так же,
как их коллеги-большевики, более того, начали склоняться к мысли,
что оказать влияние на ход событий можно не только в качестве
оппозиции, но и с помощью определенных силовых структур.
Сотрудничество большевиков с левыми эсерами пошатнулось, когда
дело дошло до подписании «похабного» Брестского мира. Как известно,
вопрос об уступках германскому империализму привел к выходу
большевистских «левых коммунистов» из Совнаркома и ЦК партии, а также
ожесточенной борьбе между ними и партийным большинством во
главе с Лениным. Вопреки распространенным представлениям о
перманентной «монолитности» большевистских рядов в конце зимы и весной
1918 г. вопрос о мире реально угрожал разорвать единство партии.
Впрочем, взгляды левых эсеров на ленинскую внешнюю политику
также колебались. В ночь на 19 февраля, после того как началось
наступление немцев, ЦК левых эсеров проголосовал за немедленный мир.
Однако если большинство членов ЦК партии большевиков, однажды
согласившись принять условия мира, неуклонно поддерживало идею его
сохранения любой ценой, левоэсеровский ЦК вскоре переменил позицию,
осудив Брестский договор и поклявшись вести смертельную борьбу с

384
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
германским империализмом. Более того, 18 марта 1918 г., через два дня
после того, как IV Съезд Советов ратифицировал Брестский договор,
левые эсеры — члены ленинского кабинета — вслед за «левыми
коммунистами» подали в отставку. И здесь возник характерный парадокс.
Спешно созванный специально для обсуждения выхода из Совнаркома 2-й
съезд партии после недельных дебатов, поддержав этот шаг, вместе с тем
попросил прочих членов партии оставаться на своих постах во всех
других правительственных органах. Получается, что левые эсеры попросту
не знали, что в России делать с центральной властью.
Брестский мир действительно представлял собой настоящую
загадку революционной бифуркации. Отказ от его заключения давал
большевикам и левым эсерам известные преимущества: теоретически это
превращало Совнарком в подобие общенационального правительства —
все силы контрреволюции, так или иначе консолидирующиеся против
«изменников», лишались бы собственной программы действий; их
можно было бы направить на борьбу с внешним врагом и
сепаратистами. Правда, дееспособных вооруженных сил для противостояния
германскому нашествию к этому времени практически не оставалось,
однако немцы вовсе не стремились к захвату российских столиц,
предпочитая закрепиться на Украине для выкачивания оттуда продовольствия.
Очевидно, что в данном случае Ленин, настаивая на заключении мира,
руководствовался уже не задачами мировой революции, а исходил из
необходимости удержания власти любой ценой, определенно
преувеличивая угрожающие ей опасности.
Дальнейшие события представляли собой удивительную цепь
зависимостей, из которых левыми эсерами упорно делались ложные
выводы. В ночь с 11 на 12 марта Совнарком, опасавшийся захвата столицы
немцами и всевозможных «контрреволюционных» заговоров,
отправился из Петрограда в Москву — это было настоящее бегство, а не
«перенос столицы». Между тем Московский областной комитет партии
был цитаделью «левых коммунистов», тесно сотрудничавших с левыми
эсерами, — получилось, что центральная власть создала себе переносом
столицы новые трудности. Казалось бы, левым эсерам остается только
ждать, когда власть упадет к ним в руки, но они не сумели должным
образом использовать и это.
Весьма благоприятная ситуация сложилась для левых эсеров и в
Петрограде. В Петрограде 11 марта Исполком местного Совета возглавил
формирование Петроградской Трудовой Коммуны, создав
административное ядро, повторяющее структуру центрального правительства.
Переговоры относительно включения левых эсеров в петроградское
правительство начались в начале апреля. Одновременно
планировалось, что Северный областной съезд Советов создаст региональную
власть по образцу московского областного правительства. Съезд,
проходивший 26-29 апреля 1918 г., действительно сформировал Северную
Коммуну. Ее совнарком включал в себя четырех левых эсеров, причем
пост П. Прошьяна по своей важности (внутренние дела) был вторым по
значимости после поста Г. Е. Зиновьева.
В Петрограде весна и начало лета 1918 г. были периодом
продолжающегося кризиса власти, вызванного недовольством рабочих. Сотруд-

2. Природа кризисов властного начала
385
ничество петроградских большевиков с левыми эсерами сыграло
важную роль в его преодолении. Несмотря на различия в идеологии и
революционной этике, левые эсеры закрыли глаза на использование
большевиками приемов, обеспечивших им победу на июньских
выборах в Петросовет, так как опасались, что поражение партии Ленина
может обернуться общим крахом Советов в регионе. Здесь левые эсеры
вели себя осторожно, но отнюдь не предусмотрительно — сложившееся
положение словно устраивало их навсегда.
В Москве разногласия между верхами левых эсеров и большевиков
между тем становились все более острыми. Оснований для этого было
предостаточно. Верхушку левых эсеров приводили в ярость
продолжающиеся уступки Ленина Германии. Расхождения достигли пика в мае и
июне 1918 г. в связи со слухами о намерении передать балтийский и
черноморский флоты немцам, увеличении поставок им продовольствия и
сырья, игнорировании антинемецкого восстания крестьян на Украине.
Жестокая продовольственная политика Совнаркома весной и в начале
лета 1918 г. также отрицательно влияла на отношения между
политическими союзниками. Уже весной 1918 г. Крестьянский отдел ВЦИК
оказался завален известиями об ужасах продотрядовских репрессий против
крестьян234. Одновременно становилось очевидным, что большевики все
более настороженно относятся к деятельности самого Крестьянского
отдела среди сельского населения и готовятся закрыть его.
Другие инициативы большевиков — стремление положиться на
«специалистов» на предприятиях и в армии, вытеснение из ВЦИКа
меньшевиков и эсеров, усиление репрессивности ВЧК (несмотря на
продолжающийся приток туда левых эсеров), зажим «буржуазной»
прессы, восстановление смертной казни по суду (что символизировал
расстрел командующего Балтийским флотом капитана Щастного*) —
также все серьезнее беспокоили лидеров левых эсеров. Так или иначе,
эти действия противоречили взглядам левоэсеровского руководства на
революционную стратегию и этику, на классы и классовую борьбу и
природу Советской власти. Однако не учитывали левые эсеры того, что
те слои образованного общества, которые потенциально могли бы
обеспечить им некое подобие всеобщей моральной поддержки,
фактически выбыли из политики235.
Возможно, больше всего левых эсеров подхлестывали сообщения с
Украины о развертывании массового крестьянского движения против
оккупантов и марионеточного режима Скоропадского. Можно
предположить, что и в большевиках они видели «германских пособников» и
реставраторов авторитаризма на манер гетмана. Учесть, что
крестьянское движение на Украине возглавляется Петлюрой и Махно, отнюдь
не собиравшимся делиться с ними лидерством, экзальтированные
сторонники немедленной мировой революции не были в состоянии.
* В судьбе А. М. Щастного решающую роль сыграли два взаимосвязанных
обстоятельства: власть, с одной стороны, воспользовалась случаем, чтобы
восстановить свою монополию на насилие, покарав человека, не выполнившего
приказ; с другой — это была демонстрация готовности неуклонно
придерживаться условий Брестского мира, предусматривающего передачу флота немцам.

386
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
В такой психологической атмосфере к середине июня 1918 г.
терпение левых эсеров по отношению к действиям своих партнеров
оказалось на грани истощения. Враждебность их к ленинской программе
принимала все более вызывающие формы.
По мнению Ленина и руководства большевиков, усиливающиеся
атаки со стороны левых эсеров в условиях роста их авторитета в
провинции представляли серьезную угрозу хрупкому миру с Германией и
самой власти. К концу мая требования Крестьянского отдела ВЦИКа
созвать общекрестьянский съезд для обсуждения политики
Совнаркома представлялись большевикам особенно опасными. Но, к счастью
для большевиков, ЦК левых эсеров выразил негативное отношение к
проведению чисто крестьянского съезда, предпочитая идею
формирования более крепкого «крестьянского блока» на совместном
всероссийском советском съезде. Но и это лишь на время могло успокоить
большевиков.
10 июня большевики во ВЦИКе уступили наконец требованиям
левых эсеров и назначили открытие V Всероссийского съезда Советов на
28 июня236. Это, естественно, еще более усилило подозрения Ленина,
которому левые эсеры теперь стали казаться элементом
контрреволюции. Практически одновременно произошло и еще одно важное, но
малоафишируемое событие: 11-14 июня 1918 г. в Москве состоялась
I Всероссийская конференция чекистов. Хотя присутствовали всего
66 представителей 43 местных отделений, значение события не следует
преуменьшать — фактически произошел поворот от полустихийного
революционного террора к закреплению государственной монополии
на насилие. Не случайно были приняты решения о создании особых
войск ЧК, собственных следственных отделов и агентурной сети237.
К августу 1918 г. центральный аппарат ВЧК превысил 780 человек,
помимо «самофинансирования» путем реквизиций и контрибуций238
чекисты получили дополнительные государственные средства.
Тем временем завершилась длительная ссора между сторонниками
Ленина и левыми коммунистами. Ленин поспешил сделать это
достоянием гласности 1 июля239. Теперь он мог не опасаться жуткой
перспективы союза «левых коммунистов» с левыми эсерами на съезде Советов.
Напротив, левым эсерам на съезде Советов предстояло столкнуться с
консолидировавшейся и полной решимости сохранить власть любой
ценой партией большевиков. Левые эсеры, похоже, не сделали
должных выводов и из этого. Не учли они и того, что декретом о
национализации от 28 июня 1918 г. большевики моментально убили двух зайцев:
обманули германское правительство, настаивавшее на выплатах
компенсаций предпринимателям из числа германских подданных, и свели
на нет принятое 26 июня конференцией рабочих уполномоченных
решение о проведении 2 июля всеобщей забастовки.
После того как дата проведения V съезда Советов была утверждена, и
левые эсеры, и большевики уделили самое серьезное внимание
достижению на нем большинства. Ленин не без основания беспокоился об исходе
выборов, понимая, что хотя принцип представительства отдавал
предпочтение рабочим, этого могло оказаться недостаточным для
нейтрализации победы левых эсеров в антибольшевистски настроенной деревне.

2. Природа кризисов властного начала
387
Большевики начали избирательную кампанию активно, ибо знали,
что Крестьянский отдел ВЦИКа сообщал о глубоком недовольстве
большевистской продовольственной политикой в деревне240. Но 24
июня ЦК левых эсеров вместо того, чтобы сконцентрироваться на работе
в низах, принял расхолаживающее решение: приступить к террору
против высших немецких должностных лиц (включая убийство кайзера),
чтобы спровоцировать войну с Германией на случай, если их борьба за
большинство на съезде Советов окажется неудачной. Связать идеи
мировой революции с избирательной кампанией в единой целое им никак
не удавалось.
Состоявшийся накануне открытия съезда Советов 3-й съезд левых
эсеров проходил между тем в обстановке эйфории и нерассуждающего
революционного азарта. Доклады с мест подтвердили феноменальный
рост партии, но никто не заметил, что ни партийные организации, ни
крестьянство не готовы к вооруженному конфликту с большевиками.
Подавляющее большинство делегатов пребывало в убеждении, что
именно Брестский мир оказался гибельным для России и революции, а
потому их долг — взять на себя инициативу за его разрыв, даже если это
приведет к гибели партии. Но похоже, что и в этих условиях многие
левые эсеры были почему-то уверены, что «здоровое ядро»
большевистской партии присоединится к ним. Выдавая карт-бланш своему
ЦК на предмет общегосударственной политики, большинство
делегатов 3-го съезда партии левых эсеров тем не менее надеялись, что все
вопросы разрешатся сами собой в ходе работы съезда Советов.
Похоже, что объяснение всем этим нелепостям тактики лежит в
сфере исключительно психологии. Истинной причиной подобных метаний
может быть назван своеобразный «голгофизм»241 — подспудная
убежденность, что им предстоит стать «полезными» жертвами
революционной борьбы. (Увы, сей феномен еще не раз напомнит о себе.)
В промежутке между 3-м съездом партии левых эсеров и V съездом
Советов лидеры левых эсеров усилили нападки на большевиков. М. А.
Спиридонова обвиняла их в передаче немцам миллионов рублей, остро
необходимых для закупок продовольствия, осуждала их за равнодушие к
тому ужасному положению, в котором находятся русские
военнопленные в германских лагерях (считалось, что пленные немцы содержатся в
России в тепличных условиях), провоцировала германское
правительство напасть на Россию. А тем временем ее товарищами ничего не
делалось для того, чтобы подготовить партию к террористическим актам, не
говоря уже о мобилизации масс на восстание.
Большевики использовали ситуацию в своих интересах. Заполучив
на съезде Советов почти двойное количественное преимущество,
большевики сделали его открытие 5 июля 1918 г. кошмарным днем для ле-
воэсеровской партии. Троцкий сообщил, что в частях Красной армии
вблизи украинской границы ведется агитация с призывами к
интервенции на Украину и просил санкционировать арест и расстрел «агентов
иностранного империализма»242. Это была прямая попытка с помощью
съездовского большинства взять левых эсеров за горло, угрожая
смертью. В ответ делегация левых эсеров покинула зал, после чего просьба
Троцкого получила единодушную поддержку243.

388
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
Казалось бы, голосование должно было послужить ясным сигналом
для левых эсеров, что они не могут больше надеяться на поддержку
левых коммунистов. Но, похоже, они этого не заметили. Наоборот,
опасаясь ареста, вожди левых эсеров поспешили провести в жизнь
«террористический вариант».
Убийство графа В. Мирбаха двумя левоэсеровскими чекистами
Я. Блюмкиным и Н. Андреевым 6 июля детально описано в литературе.
Ясно, что это была продуманная акция. Большевики реагировали на
нее оперативно, но не очень целенаправленно.
Сразу после убийства Мирбаха, еще не зная деталей происшедшего,
Ленин заклеймил акцию левых эсеров как прямую попытку свергнуть
Советскую власть, подписал указ о немедленной вооруженной атаке на
их главный центр в Москве. Тот факт, что противники большевиков
были сметены в течение 24 часов, объясняется не столько силой
правительственных войск (они оказались на удивление слабы и дезорганизо-
ванны), сколько тем, что левые эсеры не сделали должных
приготовлений к вооруженному конфликту, не попытались захватить власть в
первые часы после убийства Мирбаха, когда шансы на успех были
наиболее велики. (Впрочем, в октябре 1917 г. большевики были
подготовлены не лучше, но у них хотя бы Ленин не знал колебаний.)
В Петрограде быстрота и легкость, с которыми левые эсеры были
подавлены, объясняются тем, что их застали врасплох. Ранним утром
7 июля по приказу из Москвы силы левоэсеровской милиции в
Пажеском корпусе были окружены отрядами красноармейцев. После
короткой стычки они вынуждены были сдаться. Показательно, что из 160
арестованных никому не было даже предъявлено обвинения и все были
вскоре освобождены. В Москве несколько сот левых эсеров,
большинство из них рядовые члены партии244, были арестованы и некоторые из
них расстреляны (среди них В. А. Александрович). В провинции левые
эсеры попросту стали переходить к большевикам245.
Более двух дней левоэсеровскую делегацию V Всероссийского
съезда Советов в полном составе держали в двух комнатах наверху в
Большом театре. Впоследствии 13 «главных виновников» отправили в
тюрьму, остальных стали понемногу выпускать на свободу. Левоэсеровские
члены Крестьянского отдела ВЦИКа также были арестованы. Все
левые эсеры, не согласившиеся отречься от действий своего ЦК, были
официально лишены членства в Советах на всех уровнях, их газеты
были закрыты. Партия перестала существовать. Таким образом, убийство
Мирбаха левыми эсерами сыграло на руку Ленину, а мощная
всероссийская партия совершила самоубийство. Но нас в данном случае
интересует не судьба партии, а метаморфозы власти.
События июля 1918 г. показывают, что недовольство масс одной
частью правящей верхушки вызвало настоящий доктринальный психоз в
другой ее части. Но, разумеется, причина падения левых эсеров не
только в их психологическом настрое на жертвенность (этим были отмечены
в послеоктябрьские дни и лидеры большевиков). Левые эсеры не были
готовы к жестокому насилию против своих противников из числа
недавних союзников. Отсюда «понимающая» мягкость — на фоне нравов
того времени — с которой большевики обошлись с поверженными.

2. Природа кризисов властного начала
389
Тогда, в июле, левых эсеров, полагавших, что надо двигаться только по
пути мировой революции, которую следует постоянно провоцировать,
власть, понимавшая, что народ не готов воевать за пределами своей
страны, одернула с некоторым сожалением: расстреливать пришлось тех, кто,
по их представлениям, держался как истинный революционер. Но в том-
то и дело, что возрождение диктаторской власти уже исключало
неуправляемые издержки пассионарного надрыва снизу. Власть предложила
свои правила игры. Не случайно большевики тут же попробовали
открыто развязать «красный террор» — подобные планы, реализуемые через
ВЧК, Ленин вынашивал с апреля 1918 г., а позднее всякое
антибольшевистское выступление красноармейцев стали связывать с левыми
эсерами246. Случайно выпустить джинна из бутылки может и кабинетный
доктринер, загнать его обратно может только более сильный джинн — эту
нехитрую истину стали понимать. Обуздать спонтанное насилие снизу
новое государство взялось с помощью репрессий сверху.
Последнее облегчалось тем, что до этого готовность к насилию во имя
власти и вокруг власти была много слабее взаимопоглощающих
импульсов социального насилия снизу. Общая статистика жертв кризисов
власти оказывается ничтожной на фоне эскалации социального
убийства на низовом уровне. Тяга к насилию во имя власти и идеи на деле
оказывалась слаба сравнительно с готовностью граждан вцепиться друг
другу в глотку, порой без всякого повода, чаще — руководствуясь по-
разному понимаемой идеей социальной справедливости. Не случайно
уже в первые послеоктябрьские месяцы проявилось недовольство
«бессильными» местными властями и соответственно стали расти ожидания
решительных действий со стороны большевистских вождей247. Теперь
только те лидеры, которые могли встать над насилием, как чем-то
естественным и неизбежным, могли рассчитывать на успех.
И здесь следует выделить принципиально важный момент.
Большевики с самого начала ничуть не пытались строго выдерживать
классовый принцип «отбора кадров» на должность палачей и тюремщиков,
словно сознавая, что со временем от подобного человеческого
материала все равно предстоит избавляться248. Понятно, что подавляющая часть
работников старых пенитенциарных заведений пошла на
сотрудничество с ними, ибо им попросту некуда больше было деться, и никакой
«классовой» вины они за собой не ощущали. В годы Гражданской
войны они же порой получали должности в карательных отделах при Нар-
комюсте. С другой стороны, среди рабочих, крестьян и красноармейцев,
оказавшихся на работе в карательных органах, далеко не все
оказывались «идейными» — зафиксированы случаи, когда люди, оказавшиеся в
роли сторожевых псов большевиков, отзывались о своих хозяевах как о
«грабителях»249. Надо думать, что все эти люди тем не менее
продолжали служить системе; это создавало опасность нравственного
вырождения революционной власти по мере роста ее репрессивности. Так
сложилась ситуация, когда власть в видах самосохранения должна была
избавиться от собственных «чернорабочих» — новое прекрасное здание
строилось вовсе не для них.
Из сказанного ясно, что так называемые кризисы власти, не говоря
уже о последующих ее трансформациях, носили на деле куда более

390
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
сложный и сущностно-предопределенный, отнюдь не
партийно-политический характер. К несчастью, исследователи все еще тяготеют к
оценке их на уровне министерских передряг и доктринальных склок.
Кризисы на деле были связаны с несовпадением типов политической
культуры верхов и низов, делавших шаги в разных, взаимно
непонятных направлениях, с резкими изменениями представлений масс о
пространственно-временных границах собственного бытия. Странно в
связи с этим было бы настаивать на газетной хронологии течения
кризисов — на деле шел спонтанный процесс эскалации смуты.
По-новому в связи с этим предстает и вопрос о власти. Ее не столько
поддерживали, поносили, свергали, захватывали, как пытались
приспособить к собственным «идеальным» представлениям о ней.
Большевистский переворот не случайно прошел под знаком своеобразного
престолоблюстительства. Процитированные слова неизвестного
рабочего в адрес В. М. Чернова: «Бери власть, сукин сын, коли дают!» —
точнее всего отражают особый характер этого процесса — по крайней мере
в 1917 г. Уместно согласиться с мнением, что большевики, не имея на
всем протяжении Гражданской войны устойчивой социальной базы,
все же ухитрялись держаться за счет поддержки то с одной, то с другой
стороны250. К этому можно добавить, что поддержка всякий раз носила
по преимуществу эмоциональный характер. В этом смысле
политическая система оставалась традиционалистской.
Но показательнее другое: эволюция имперского патернализма
включала в себя и запреты на властную репрессивность, и подмену ее
охлократическим самосудом, и последующую передачу наверх прерогатив
насилия. Массе нужен был «свой», но непременно государственный
палач. Сама она этого, разумеется, не сознавала. А потому охлос искал
«идеал», беспорядочно перебирая вожаков и вождей. «Бывают в
истории ситуации, когда и демократия становится великой ложью... —
писал в свое время А. Н. Яковлев. — Я имею в виду ее толпозависимость.
Большевики блестяще пользовались психологией охлократии, рабски
восторженной и рабски покорной, но и беспощадной толпы... Нет на
свете такой антихристианской мерзости, которую бы ни вытворяла
толпа, воодушевленная ненавистью и местью»251. Именно так стали
развиваться последующие события.
3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
Если в смутные времена кто-то из политиков выигрывает, кто-то —
чаще бесповоротно — проигрывает, то из этого не следует, что
восторжествовали чьи-то программные установки. Феномен революционной
многопартийности нуждается в особого рода изучении. Предстоит
выяснение того, как лидеры партий смотрелись из толпы образца 1917 г.,
которая на деле и определяла ход и исход событий. Иллюзии
относительно того, что истероидной полифонией революции способны
управлять несколько дирижеров, следует отбросить навсегда.
Динамика политических кризисов 1917 г. свидетельствует, что ни
одна из партий не смогла выдвинуть харизматического лидера
общероссийского масштаба. Между тем революция требует концентрации

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
391
власти, а не ее распыления соответственно идейной и доктринальнои
вкусовщине. Поэтому политики думской эпохи стали надоедать и
раздражать. Появлялись такие, к примеру, необольшевистские
настроения: «Все до смешного ребячески и плоско, все эти Керенские, все эти
удушливо глупые в политическом люди, думающие об идейке»1. Увы,
Россия была далека от европейской политической культуры.
Деятелям Февраля и Октября посвящены не только
многочисленные очерки, но и целые научные биографии. В целом они отмечены
принципиальным недостатком: в них много говорится об исторических
личностях, но почти ничего — о личности в истории «красной смуты».
Исследователи непроизвольно выделяют те их качества, которые
годятся на все времена. Герои 1917 г. странным образом «выпадают» из
контекста той смуты, в которой им следовало проявить себя.
Существует также немало кратких характеристик (чаще газетных и мемуарных)
лидеров, написанных выходцами из интеллигентной среды. Отзывы
последних чаще представляют собой своеобразные перечни
«недостатков» — момент зависти к неожиданно выдвинувшимся коллегам,
безусловно, давал о себе знать. Но именно характеристики такого рода
позволяют выявить, какие качества «героев» оказались востребованы
революционной смутой, какие по мере «краснения» социального хаоса
сыграли с ними злую историческую шутку.
«Мозгом» и «вождем» кадетской партии, задавшей
самоубийственный импульс послефевральской демократии, был П. Н. Милюков.
Крупный и плодовитый историк, полиглот и любитель игры на скрипке, он
имел громадные связи и влияние не только в России, но и за рубежом.
Задолго до революции, в 1902 г., его учитель В. О. Ключевский, в
очередной раз ходатайствуя за него перед властями, дал ему следующую
характеристику: «Это наивный, тяжеловесный, академический либерал,
в действиях своих даже глупый, а не вояка искушенный»2. Разумеется,
знаменитый историк в данном случае не был заинтересован в
афишировании достоинств своего ученика, но главную его слабость он указал.
«Умный человек, но, несомненно, с шорами на глазах: дальше того, что
он раз когда-то придумал, никак не может идти, — так характеризовал
его в 1906 г. бывший министр просвещения, человек весьма
либеральных взглядов, И. И. Толстой3. Видный кадет П. Д. Долгоруков также
отмечал, что Милюков — «человек кабинетный, теоретик, лишенный
вообще государственного и национального чутья»4. У Милюкова тем не
менее были свои достоинства. Он прежде всего обладал редким для
политиков 1917 г. качеством — в нужный момент смолчать. Человек этот
обладал примечательной внешностью — нечто среднее между русским
купцом и прусским генералом. За внушительностью и несомненной
ученостью тем не менее скрывался примитивный догматик.
К 1917 г. Милюков, немало постранствовавший по свету, стал
руководителем не только кадетов, но и лидером всех думских
прогрессистов. Но освоив правила мировой политики, овладев искусством
убеждать европейское общественное мнение, он проявил себя после
Февраля прямолинейным империалистическим доктринером, более всего
думавшим о завоевании Россией черноморских проливов. Увы,
сложившийся в связи с этим расхожий имидж Милюкова сослужил в 1917 г.

392
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
дурную услугу партии кадетов — даже офицеры не без иронии
именовали их Дарданеллами Николаевичами5. Про Милюкова говорили
разное. Кое-кто считал, что он до такой степени упоен сознанием важности
своего министерского поста, что может не заметить, как у него стащат
портфель. «Этот роковой человек вел роковую политику, не только для
демократии и революции, но и для страны, и для собственной идеи, и
для собственной личности, — таким он предстал в глазах левого
меньшевика Н. Н. Суханова в 1917 г. — Он, молясь принципу "Великой
России", ухитрился со всего маху, грубо, топорно разбить лоб — и
принципу, и самому себе»6.
Почему столь быстро закатилась политическая звезда
Милюкова? Л. Д. Троцкий в силу непреодоленности собственных комплексов
умевший с беспощадной проницательностью находить уязвимые места
противников, полагал, что виной всему «просвещенная
ограниченность и обывательское лукавство», заставлявшие близоруко презирать
«утопии»7. В 1917 г. такого массы не прощали. Для Милюкова тем
временем любая митинговая речь оставалась чем-то вроде разбавленного
варианта университетской лекции. Подлаживаться под толпу он не
желал. «Свою речь он, например, начинал неизменно не с обращения
"граждане" (как было принято тогда в его партии) и не с
революционного "товарищи" (что некоторыми кадетами также практиковалось в
рабочих районах), а с самого что ни на есть старорежимного:
"Милостивые государыни и милостивые государи", — писал о его публичном
поведении один наблюдатель. — Нужно вспомнить тогдашний Петроград,
чтобы со всей ясностью себе представить, что эти "милостивые
государыни и государи" действовали как красная тряпка тореадора на
разъяренного быка. На солдатском митинге или где-нибудь на Выборгской
стороне бывало достаточно такого обращения, воспринимаемого как
вызов и насмешка и контрреволюционная демонстрация — вместе,
чтобы Милюков не мог больше сказать ни одного слова»8. От репутации
Милюкова страдали все кадеты. В Москве доводам его сподвижника
Кокошкина противопоставлялись такие, к примеру, аргументы: «Зачем
нужны Милюкову... Барбанеллы? Да потому, [что] у него там имение,
товарищи»9. Фигура Милюкова по-своему символична. Он, пытаясь
действовать во славу России, апеллировал к некоему абстрактному ее
гражданину на «чужом» языке.
Поведение Милюкова как бы моделирует предопределенность
поражения либералов. «Тот же кадет, который должен публично отстаивать
буржуазные принципы, ...не решается публично якшаться с мелким
торговцем, простым лавочником и мелким ремесленником, — признавал
один из видных кадетов, позднее сионист Д. С. Пасманик. — ...По
существу, кадетская партия, будучи по своей программе демократична, по
психологии своей — барская, господская»10. И эту психологию массы
тут же улавливали11. Окончательное падение Милюкова оказалось
связано с тем, что его имя стало ставиться рядом со ставшим ненавистным
в низах именем Л. Г. Корнилова. Как случилось, что
европеизированный Милюков сделал ставку на носителя совершенно иных качеств?
К этому по-своему толкала определенная часть общественности.
23 июля 1917 г. некий инженер И. Д. Кротченко, столичный кадет, про-

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
393
сил Милюкова «выслушать мнение скромных обывателей
относительно создания Правительства Спасения Отечества». Ими
предполагалось, что новая власть (о судьбе старой они даже не упоминали) должна
была сформироваться «по соглашению Государственной Думы с
генералами Алексеевым, Брусиловым и Корниловым с пребыванием в
Ставке», во главе ее «должен стать один из названных генералов в роли
военного министра; остальные министерские посты должны быть
заняты лучшими силами партии народной свободы; должен быть
привлечен Гучков». Керенский и прочие социалисты в расчет не брались12.
Подобных писем в архивном фонде Милюкова предостаточно. Нельзя
сказать, что Милюкова мог кто-то в чем-то убедить, если это не
совпадало с его доктринальной установкой. «Разумеется, Милюков ни на
минуту не допускал, что Россию спасет Корнилов, — писал в начале
сентября один из видных московских публицистов. — Кадетский лидер
слишком для этого умен и слишком хорошо знает историю». Но для
политиков этого ряда выбора не было: «Многие были убеждены, что
другого спасителя России не найти»13.
Для Милюкова собственные представления оказались важнее
жизненных реалий. Понял он пагубность этого слишком поздно и чересчур
своеобразно. В августе 1917 г. с флегматизмом человека, убежденного,
что демократические идеи всегда будут слишком хороши для России,
он писал: «История проклянет вождей наших, так называемых
пролетариев, но проклянет и нас, вызвавших бурю... Спасение России в
возвращении к монархии, знаем, что все события последних месяцев ясно
показали, что народ не способен был воспринять свободу, что масса
населения, не участвующая в митингах и съездах, настроена
монархически, что многие и многие, голосующие за республику, делают это из
страха. Все это ясно, но признать это мы не можем. Признание есть крах
всего дела и всей нашей жизни, крах всего мировоззрения... Признать
не можем, противодействовать не можем, соединиться с... правыми...
тоже не можем»14. В лице Милюкова в 1917 г. прогорела вся доктрина
русского либерализма. Один из крупнейших его знатоков признает, что
«трагедия русского либерализма» состояла в том, что «он как бы
оказался без адекватной среды его восприятия»15. Что верно то верно.
Революционный хаос не оставлял места догматикам — даже самым
просвещенным.
Примечательно, что после отставки Милюков как ни в чем не
бывало отправился редактировать кадетский официоз — газету «Речь»,
действуя как политический автомат: сначала призывая к победе в войне
любой ценой, затем к победе над большевиками, не давшими ее
выиграть, в союзе с кем угодно. Для России подобное поведение было
заведомо невыигрышно: эволюция Милюкова повергла в шок даже его
товарищей по партии.
До революции колоритнейшей фигурой российской оппозиционной
политики был А. И. Гучков. О причинах заката его карьеры военного
министра вряд ли стоит распространяться особо. По удачному
замечанию М. Д. Бонч-Бруевича (в целом его мемуары крайне
тенденциозны), это был «самовлюбленный человек, специализировавшийся (до
революции. — В. Б.) на отыскании благоглупостей в работе военного

394
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
ведомства...». Теперь же в его речах обнаруживалось «много
искусственного пафоса», который сгодился бы для парламентской трибуны,
но не для русских солдат, которые слушают его «невнимательно и
безразлично», ибо интересуются совсем иным16. После отставки он
добился зачисления в армию прапорщиком и в этом звании был
прикомандирован к штабу 3-й казачьей дивизии. После июльского отступления он
поразил П. Н. Врангеля своим «сумрачным, подавленным видом»17.
Ясно, что деятель, до такой степени склонный к позерству, органически
был неспособен к тому, чтобы наладить военное дело, не говоря уже о
том, чтобы дать солдатам прививку от революционности18. И подобных
деятелей в составе Временного правительства (позднее и
большевистского) оказалось сверх меры.
* * *
Виднейшей фигурой «революционной демократии» стал эсер А. Ф.
Керенский — прозванный поначалу даже «любовником революции».
Весной 1917 г. интеллигентские надежды на демократию, народные — на
справедливость, правых — на твердую власть согласно
персонифицировались в этой фигуре. Британские представители, менее всего
склонные поначалу к поддержке социалистов, в конце марта признавали, что
Керенский — «наиболее влиятельный член правительства и сильный
человек»19. Б. В. Савинков — живая легенда эсеровского терроризма —
сделал ставку именно на него, а не на партию эсеров в целом. «Партия
меня бойкотирует за "патриотизм", за Россию, — писал он в апреле 1917 г. —
...Я стою на распутье и не знаю, куда идти, куда понесет течение...». В
июле 1917 г. он заявлял, что «всей душой с Керенским»20. Даже генерал
Л. Г. Корнилов приветствовал его в духе времени: «Да здравствует
народный вождь Керенский!»21 Об обывателях и говорить не
приходится: в конце мая в Москве в Большом театре, где Керенский агитировал
за «Заем свободы», одна его открытка с автографом была продана за
15 200 руб., другая — за 8 200 руб.22. Представители Могилевского
крестьянского Совета в мае 1917 г. назвали Керенского апостолом
революции и освободителем крестьянства23. «Группа трудящихся женщин
Твери» провозгласила его «Солнцем России»24. Но постепенно и навсегда
Керенский оказался в политической, хуже того, нравственной изоляции.
Разумеется, Керенский, некогда мечтавший о карьере актера25,
заботился о своем имидже. «Является Керенский, молодой и стройный, в
хаки и высоких сапогах, — свидетельствовал А. В. Луначарский. —
Овация. Говорит короткими, хриплыми фразами, искренне, часто — ловко,
большей частью с благородной пустотой»26. Безусловно, удачной
находкой для облика революционного вождя был военный френч без
погон (позднее полувоенная форма стала непременным атрибутом
большинства большевистских вождей) и даже засаленная кепка необычного
покроя (однажды ее почистили, чем вызвали его искренний гнев27). Но
кое-кого и это раздражало. Иные видели в нем «напыщенного,
важничающего», то ли рыжего, то ли рыжеватого человека в коричневом
френче и желтых ботинках и крагах. У него было «бритое одутловатое
лицо, над высоким лбом неприятно торчали остриженные ежиком
волосы, щека чуть дергалась от нервного тика». Оказалось, что он спосо-

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
395
бен, развалившись в кресле, чистить ногти в присутствии генералов28.
Другие считали этого рыжего человека «с прической бобриком как у
фельдфебеля» заведомо плохим актером29. В любом случае важна не
точность реального портрета, а та карикатура, в которую он при
определенных обстоятельствах превращался. Обладал Керенский и
ораторским даром, прекрасно импровизировал на трибуне. Но и этого со
временем оказалось мало для удержания необходимого имиджа.
Самые видные деятели революции получают какую-то власть и
известность лишь постольку, поскольку удерживаются в
«революционном потоке», писал в свое время Ж. де Местр. Как только они
попытаются плыть против течения или даже «отклониться от него, стать в
сторону, позаботиться о себе», как они тут же исчезают со сцены30. Так
случилось и на сей раз. Революция словно специально «использовала»
Керенского для того, чтобы подчеркнуть ничтожество революционеров
перед собственной масштабностью.
Что сделало этого блестящего адвоката, искреннего и пылкого
оратора столь одиозной фигурой? Он попросту «заболтал» революцию,
как типичнейший русский интеллигент. «Он органически не мог
действовать прямо и смело, и при всем его самолюбии и самомнении у него
не было той спокойной и непреклонной уверенности, которая
свойственна действительно сильным людям», — считал В. Д. Набоков31.
Модель поведения яростного думского оппозиционера он перенес на
вершину власти. Это сочеталось с замашками, которые публика сочла
наполеоновскими. В Керенском, по наблюдениям другого
современника, сочетались и «привлекательная покоряющая задушевность, и
холодное пустозвонство, и раздирчивая мелодрама, и наполеоновская
позитура»32. Что могло быть нелепее? «И на посту
министра-президента, — считал H. Н. Суханов, — Керенскому пришлось остаться тем же,
чем он был в роли агитатора, лидера парламентской "безответственной
оппозиции", если угодно, в роли народного трибуна: беспочвенником,
политическим импрессионистом и... интеллигентным обывателем»33.
Резковато, но по сути точно.
Утопический доктринер Керенский не понял смысла революции, и
она отвернулась от него. Разумеется, это произошло не сразу. «Мы
тогда... не понимали, какую опасную фигуру представляет этот
вдохновенный трибун, всецело полагающийся на самую ненадежную силу из всех
возможных: на силу слова»34, — свидетельствовали те, кто поначалу
склонен был верить Керенскому. В революции пафос должен
сочетаться с действием, а не с прекраснодушием и многословием. «Конечно, он
оратор Божьей милостью, несмотря на неприятный, лающий тон
речи, — утверждали другие. — Но под техникою слова — пустота,
мыльный пузырь»35. В революции пафос должен сочетаться с волей к
конкретному действию и насилию, а не с пустым прожектерством.
Свое амплуа «народного министра» склонный к актерству
Керенский понял весьма своеобразно. 9 марта он вздумал выступить перед
арестованными царскими сановниками в Петропавловской крепости,
поведав им о планах Временного правительства и назидательно заявив,
что оно не намерено уподобляться старой репрессивной власти36.
«Знаменитый вождь революции и дурак выступил и здесь в роли шута...», —

396
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
так прокомментировал это событие П. Г. Курлов37. Были и другие
мнения: тога Марата оказалась Керенскому не по плечу, а потому он стал
демонстрировать великодушие38. В любом случае многие
воспринимали его как участника сомнительного спектакля. У Керенского, некогда
мечтавшего о карьере актера, был хорошо поставленный громкий
голос, способный передать высокий эмоциональный накал слушателям,
порой доводя их до экстатических обмороков. Да и сам Керенский
порой терял сознание на людях. Но у него был симптоматичный
недостаток: он боялся чуждой ему социальной среды. Управляя восторженной
аудиторией, он раздражал агрессивную толпу39.
Во Временном правительстве первого состава Керенский оказался
вопреки тогдашним жестким установкам своих
товарищей-социалистов. Дабы избежать конфуза, Керенский театрально апеллировал к
пленарному заседанию Петроградского Совета, представив дело так, что от
его персонального вхождения в состав «буржуазного» правительства
зависит едва ли не утверждение справедливости. Его «страстный вопль
о нравственной поддержке» довел членов Совета до экстаза, более того,
они на руках внесли его в зал заседаний Временного правительства40.
Свое амплуа «народного» министра Керенский понял весьма
своеобразно. Появившись первый раз в Министерстве юстиции, он первым
делом перездоровался за руку со всеми младшими служащими,
изрядно смутив последних, затем поднялся наверх, театрально опустился в
министерское кресло, молча просидел несколько минут, затем
поднялся и сообщил своим выжидающе стоящим заместителям и директорам
департаментов, что очень устал. В ходе краткого обхода он общался
преимущественно с рядовыми служащими, которым поведал, что будет
заботиться о них, а вскоре действительно перевел некоторых из них на
высшие должности41. Позднее, будучи уже военным министром, он
также упорно старался беседовать с солдатами и превозносить их доблесть,
всякий раз забывая сказать необходимые слова в адрес офицеров42.
Очевидцы отмечали постоянную маску трагической озабоченности на
лице Керенского (понятно, что физически и психически он
действительно был истощен). А между тем в новых лидерах все хотят видеть
неиссякаемость энергии, мощь характера и уверенность в собственных
силах. Кому нужны «усталые вожди»?
Уже в мае, как казалось, на пике славы над Керенским начали
потешаться даже поклонники демократии43. Со временем выяснилось, что
Керенский способен капризничать перед аудиторией44, давая ей понять,
что она недостойна «величия революции», а в известном смысле и его
личных порывов. Это был рискованный прием: перед толпой можно
актерствовать, но нельзя заигрываться.
Предопределенность политической судьбы Керенского, похоже,
хорошо видели лидеры большевиков. «Керенского Ленин называл
хвастунишкой, — утверждал позднее Троцкий. — ...Керенский был и
остался случайной фигурой, временщиком исторической минуты. Каждая
новая могучая волна революции, вовлекавшая девственные, еще не
разборчивые массы, неизбежно поднимает наверх таких героев на час,
которые сейчас же слепнут от собственного блеска... Его лучшие речи
были лишь пышным толчением воды в ступе. В 1917 г. эта вода кипела, и

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
397
от нее шел пар. Волны пара казались ореолом»45. На I Всероссийском
съезде Советов Керенский, пытаясь дезавуировать речь Ленина, по
словам Луначарского, «говорил как Сара Бернар, позировал,
модулировал», а после «часовой мелодраматической речи едва доплелся до
дивана в соседней комнате — упал в обморок»46. Вряд ли можно было
удержать власть столь эмоциональному человеку. Солдаты поначалу
воспринимали Керенского восторженно, видя в нем «своего»
представителя во власти. Но к началу июньского наступления их настроения
изменились. Керенский стал ощущать неподатливость солдатской
массы. «Я вижу, что с вами надо разговаривать с казачьей нагайкой в
руках!»47 — как-то в сердцах бросил он солдатам. Хуже, чем
разочарование в правителе, для судеб империи ничего не бывает.
Неприязнь к Керенскому справа — причем не только среди
политиков — возникла сразу в связи с его неожиданным возвышением. Людей
старого народнического закала шокировали попытки Керенского
сделать из них живых икон. Г. Лопатин рассказывал, как в числе других
старых революционеров оказался в театре на встрече с солдатами-
волынцами, где вынужден был восседать в царской ложе. Керенский
неожиданно подхватил его и В. Фигнер и «этакою тройкой — сам
коренник» подлетел барьеру, едва не вывалившись вниз, и проорал: «Вот
они — творцы нашей свободы!»48 Ф. И. Шаляпин с непреходящим
изумлением вспоминал, как по длинным коридорам Министерства
юстиции «взад и вперед с бумагами носился А. Ф. Керенский», глядя на
встречных «недоумевающими глазами», а за ним бегал адъютант,
пытавшийся напоить его молоком из бутылки49. Офицеры, со своей
стороны, подмечали, что «народный» министр падок на лесть, окружил себя
массой блестящих «штабистов-брюнетов», готовых всякий раз носить
его на руках50. Разумеется, их раздражала его манера держаться: «Лицо
Керенского производило отталкивающее впечатление: не то оно
выражало презрение ко всем и всему, не то физическое страдание, а может
быть, только напускную серьезность»51. Посетив 9 мая Измайловский
полк, Керенский и вовсе оставил у его командиров престранное
впечатление. Перездоровавшись по своему обыкновению за руку со всеми
подряд (включая солдат), он взобрался посреди плаца на стул
(импровизированную трибуну) и произнес заготовленную речь, смысл
которой сводился к тому, что «Измайловские офицеры только и делали, что
свергали тиранов». «Комичен и жалок был вид военного министра,
балансирующего на стуле посреди площади...»52, — заключал очевидец,
случайно нарисовавший точный образ существующей власти. «Во всех
движениях и словах Керенского сквозило что-то от издерганного
неврастеника-актера»53, — отмечал другой офицер. Картина по-своему
символична: в лице Керенского русская интеллигенция, подобно
поставленному на стул подающему надежды ребенку, пыталась
растрогать взрослую публику чтением стишков. Это и стало истинным
образом «победоносного» Февраля.
Власть воспринимается в России излишне эмоционально. Особенно
заметно это по интеллигентской среде, жаждущей «своего» правителя.
Она не случайно готова восторгаться всякой новой фигурой уже за то,
что она не похожа на старую, а затем осыпать проклятиями и ее.

398
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
В революционную эпоху умиление проходит быстро. «О, паршивый
адвокатишка, такая сопля во главе государства — он же загубит все!» —
неистовствовал известный биолог, человек правых взглядов И. П.
Павлов54. А. В. Луначарский, уже в конце мая заметивший, что он вполне
может «переговорить» Керенского с трибуны, уверился, что этот
«театрал и истерик» рано или поздно «сломит себе шею на половинчатой
позиции»55. Оценки умеренных социалистов стали резко колебаться в
зависимости от ситуации. Одни еще в июне—июле именовали
Керенского «богатырем духа», связывали с ним надежды на долгожданную
«сильную власть» и даже создание «единой партии человеческой
совести»56, другие уже в августе сделали его объектом постоянных
едких нападок57. В известной степени можно говорить о том, что именно
слухи и представления о «сильном человеке» провоцировали события
в политических верхах в июле—августе. Так, в начале июля в
британском правительстве таким человеком считали Керенского, к середине
месяца его место занял Корнилов58.
Авторитет Керенского со стороны части консервативных кругов,
надеявшихся делать «правую политику левыми руками», окончательно
упал в связи с его двусмысленным поведением в деле Корнилова.
3. Гиппиус целиком объясняла тогдашнюю ситуацию их взаимными
амбициями, что выглядит достаточно убедительно29. Как бы то ни
было, без решительного, преданного и популярного военного министра
Керенский превращался в презираемую тень — то ли уходящей
демократии, то ли еще непривычной диктатуры. О речи Керенского на
Демократическом совещании говорили: «...Это слова в театре, хорошие
слова, которые останутся словами театра»60. Падение популярности
Керенского происходило по той же схеме, что и десакрализация власти
последнего российского монарха: ходили слухи (несомненно,
распускаемые монархистами и не случайно достигшие британского
посольства) о том, что секретарь Керенского еврей Д. В. Соскис
субсидируется то ли германскими агентами, то ли большевиками, а сам министр-
председатель готовит сепаратный мир. Молва приписывала
Керенскому и сифилис, и женитьбу на балерине немецкого происхождения, с
которой он спит в постели императрицы61.
Параллельно росла ненависть к Керенскому слева, что, конечно,
имело куда большее значение. По утверждению Троцкого, личная
неприязнь к бонапартствующему Керенскому со стороны членов
Петроградского Совета в значительной степени предопределила его
большевизацию62. Вопреки ожиданиям Демократическое совещание
пошатнуло авторитет министра-председателя. «Если бы страстность, с которой
Керенский выступает на трибуне, отвечала его... всегдашней работе,
Керенский был бы поистине велик, — писал один из его былых
почитателей. — ...Но являясь отличным полемистом с трибуны, Керенский
иногда не в состоянии справиться со своей спазматической
горячностью... И это придает его аффектированному резкому тону характер
бессилия»63. Таких лидеров обычно добивают — в лучшем случае
юмором. 22 октября организованное В. Хлебниковым из левацких
литераторов и художников «Правительство Земного Шара» объявило
Временное правительство «несуществующим», а «главнонасекомствующе-

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
399
го» Керенского посаженным под арест64. Шаг от великого до смешного
во времена смуты удивительно мал. 9 ноября 1917 г. Р. В. Иванов-
Разумник констатировал: «Партии омерзительны; фракционные
раздоры и диктатура одного человека, искреннего, но недалекого, —
погубили революцию65.
Лики «революционной демократии», упорно желавшей казаться
единой, оказывались недопустимо пестрыми. Она не была
структурирована психологически. Более того, политические споры и склоки
далеко зашкаливали допустимые для правящего слоя пределы. Такие
«элиты» исторически обречены.
Падение авторитета Керенского — несомненно, самого яркого
представителя послефевральской власти — было связано и с тем, что в
эсеровской среде сложную интригу против него вел В. М. Чернов. На
русской «ярмарке лидеров» случалось и такое. В известной степени
конфликт честолюбий, точнее, различных их интеллигентских типов
предопределил падение самой массовой партии. В России амбиции все
еще значили больше, чем дисциплина. 3. Н. Гиппиус, женщина
пронзительного чутья (в тех случаях, когда оно не подавлялось безрассудным
озлоблением) характеризовала Керенского как человека «не очень
большого, очень горячего», наделенного «громадной, но чисто женской
интуицией — интуицией мгновенья». По ее мнению, «и честолюбие у
него необыкновенно женское, цепкое, упрямое, тщеславное,
невыдержанное, неумное, даже не хитрое, — но тем оно безмернее». Человек с
женскими слабостями, которого «взметнуло вверх», перестает видеть
реальных людей, а потому начинает опасаться всех, особенно тех, в ком
подозревает силу. С этих позиций он боялся и ненавидел Чернова.
«Подозрительность, недоверие, страх все больше кидали, швыряли, шатали
Керенского, заставляли его делать бессмысленные и беспорядочные
шаги», — уверяла Гиппиус, объясняя этим и странности поведения
премьера по отношению к своему «взбунтовавшемуся» ставленнику —
Корнилову66. Как бы то ни было, по большому счету Керенский проиграл
Корнилову, а Корнилов — болыпевизированным солдатам. «Крики
поменять местами Керенского и Корнилова раздаются все чаще», —
констатировала 16 октября 1917 г. газета «Свобода и жизнь». После
падения Керенского черносотенная газета с удовлетворением сообщала,
что этот еврей, «слуга англичан и банкиров», вышвырнут из Зимнего
дворца67.
Возможно, «метод» Гиппиус применим к анализу психоментально-
сти «красной смуты» в целом. Беда только в том, что этот «метод»,
выросший внутри хаоса, оказывается ограниченным в силу
эмоциональной предвзятости. Он — скорее лицо смуты, нежели ее суть.
На протяжении 1917 г. особенности психического склада виднейших
политиков срабатывали попеременно то за, то против них.
Общепризнанный идеолог и лидер неонародников В. М. Чернов оставался
последним оригинальным теоретиком «русского социализма». «Если из
партийной эсеровской литературы изъять писания Чернова, то там
почти ничего не останется...», — уверял H. Н. Суханов, добавляя, что
как политик он вообще «сломал себе шею», поскольку оказался
«внутренне дряблым и внешне непритягательным»68. Последнее было пре-

400
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
увеличением, но не лишенным смысла. Чернов совершенно особым
способом готовился к завладению высшей властью. Из его
многословной, путаной и дурно застенографированной речи на заседании
Исполкома Петроградского Совета в период Апрельского кризиса все же
можно определенно понять, что этот политик просто пассивно ждал,
когда волна революции крестьянского большинства механически
вознесет его партию и его лично на вершину власти69. Фактически
делался расчет на то, что крестьянская стихия будет руководствоваться
принципами формальной демократии — он не понимал ни природы
крестьянского вождизма, ни азов харизматического лидерства вообще.
Неудивительно, что Чернов уже утратил свое былое влияние на
правительственном посту министра земледелия — случай почти роковой для
представляемой им доктрины.
Контрразведчики подозревали Чернова в связях с немцами,
двуличии, заключавшемся в том, что он, даже будучи министром, исподволь
помогал большевикам70. Хуже того, Чернова стали подозревать в
неискренности люди левых симпатий — наименее привлекательная черта в
тогдашних условиях. Так, к примеру, описывалось в прессе его
поведение на Демократическом совещании в известной
правосоциалистической газете: «Несмотря на седую шевелюру, у него цветущее, бодрое,
румяно здоровое лицо, окаймленное острой бородкой... Это самый
говорливый из всех ораторов. С необычайным количеством словесного
сахара. С пряной вычурностью... Вместо аграрного вопроса...
получается очень крепкий ликер из деревенского большевизма и розового
варенья... Полемист он плохой. Замечания, брошенные сверху... рождали в
нем растерянность»71.
Оценки людей иного склада поразительно стыкуются с
приведенными. «Чернов сразу произвел такое впечатление, как будто его
диалектический талант направлен на одну цель: подсунуть слушателю
недоброкачественный материал... — делился своими воспоминаниями
гимназист-кадет. — Хитрое, немного на сторону скошенное лицо,
косящие в разные стороны глаза, неудержимый поток красивых слов».
В этой манере полемизировать очевидец усмотрел также «презрение к
истине», «полную неразборчивость в подборке аргументов и
необыкновенно неприятную издевающуюся улыбочку». В Чернове не видели
силы, но уловили стремление использовать действия других ради
демонстрации торжества своей доктрины. «"Не бойтесь чрезмерно
политических чрезмерностей Ленина", — таково одно из ставших знаменитым
изречение Чернова», — уверял другой очевидец72. «Чернов слишком
склонен к неразборчивой в средствах демагогии», — такова одна из
самых сдержанных характеристик лидера эсеров, исходящая от
профессора М. П. Чубинского73. «Чернов способен на всякое
предательство», — записывала 3. Гиппиус в конце декабря 1917 г.74 Некоторые
усматривали нечто мефистофельское в самой внешности Чернова75.
Впрочем, для некоторых других, менее опытных людей Чернов был
«шутник, приятный человек»76.
Как и все лидеры, пытавшиеся занять левоцентристскую линию,
Чернов подвергался резкой критике и слева, и справа. В конце
сентября неистовый В. М. Пуришкевич называл его главным виновником

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
401
погромов помещичьих усадеб77. Еще ранее обозреватель
демократической газеты писал в адрес Чернова следующее: «Левая улица узнала
новый вид большевизма — большевизм черновский. В моих глазах
бывший министр земледелия, а ныне партийный батька левых эсеров
(Чернов действительно оказался на левом фланге своей партии, но к
собственно левым эсерам он не принадлежал. — В. Б.) — просто
нечистоплотный политик... Когда я следил за Черновым на Московском
совещании (Государственном совещании. — В. Б.), меня поразило
спокойствие, с которым он выслушивал бесчисленные нападки... на себя.
...Так мог держать себя... или политический праведник, или субъект, к
которому ничего не пристает. ...Я же знаю его как политического
интригана, тщеславного, честолюбивого и крайне неразборчивого в
средствах». Далее отмечалось, что Чернов «топит» собственную партию.
Другой обозреватель рядом замечал, что «большевизм Чернова будет
стоить много дороже», чем «большевизм Корнилова»78.
Провал Чернова был связан, разумеется, вовсе не с характером его
«большевизма». Позднее большевистский историк M. Н. Покровский
связал его неудачу с другим фактором: «Он был циммервальдец, т. е.
сторонник мира, враг войны. Он стоял у власти, был министром — все
время шла война. И он ни разу... не голосовал против войны... Я не имею
основания думать, что Чернов — человек неискренний... Просто
человек политически не мужественный, политически не храбрый и в вожди
поэтому не годящийся»79. А. В. Луначарский характеризовал его
проще: «невыносимый водолей»80. Можно связывать провал Чернова с еще
одной чертой его поведения: диковинной формой политического
жеманства — он имел обыкновение демонстративно воздерживаться от
голосования, как бы давая понять, что он слишком хорош для
принимаемого решения. Такого в революционное время не прощают81. К
примеру, на Крестьянском съезде, состоявшемся вскоре после победы
большевиков, Чернов не придумал ничего лучшего, как бесстрастно
«предупредить», что большевики в любом случае не исполнят требований
крестьян. Во-первых, во взвинченной обстановке тех дней, когда массы
поверили в возможность осуществления даже невозможного, подобные
демарши выглядели как жест бессилия. Во-вторых, в тамошней
атмосфере для опровержения большевизма следовало сначала сеять и
укреплять сомнения, а затем уверенно и настойчиво предлагать нечто более
привлекательное. Чернов не пожелал этого сделать, т. е. поступил как
эгоистичный доктринер, который в душе считает толпу слишком тупой
или испорченной для понимания собственных теорий. Такого люди,
ставшие по опыту интуитивно проницательными, не прощают:
Чернова прервали взрывом хохота82. Итак, самая массовая партия в
критический момент оказалась лишена лидера, способного личным поведением
усилить притягательность представляемой идеи.
Среди меньшевиков произошло нечто подобное: партия расползлась
на фракции, ее наиболее авторитетные идеологи и теоретики Ю. О.
Мартов и Г. В. Плеханов заняли крайние — от так называемой
интернационалистской (близкой к большевизму) до социал-шовинистской —
позиции. Оба этих лидера обладали и нравственной силой, и умом, и
авторитетом. Но их позиции — полубольшевизм и полулиберализм —

402
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
казались лишними, ибо взвинченная людская масса теряет способность
различать полутона. Можно согласиться с мыслью, что стать лидером
революции Мартову (как и Плеханову) помешали «высокая
нравственность» и избыток аналитичности83, но среди меньшевиков были люди,
не отягощенные последним и при этом обладающие эмоциональной
притягательностью. Таким казался И. Г. Церетели, но сцементировать
демократию не удалось и ему.
Этого человека, как ни странно, уважали и правые, и левые. Но на
харизматическую фигуру русской революции он не потянул.
«Церетели не только не писатель, но и вообще не теоретик, — вполне
справедливо писал H. Н. Суханов. — ...Это... ни в какой мере не помешало ему
стать звездой первой величины в нашей революции»84. «Кто такой
Церетели? — задавался вопросом другой его современник и отвечал. —
...Самый государственный человек момента: политическая логика, такт
и чутье самым счастливым образом уравновешиваются у него»85. И в
этом нет ничего странного, если учесть, что российская смута была
движима не только бунтом, но и идеалом примирения. Церетели всем
своим обликом отвечал последнему. «Длинная, тонкая донкихотская
фигура... Лицо такое же удлиненное с благородными правильными
чертами...», — таким показался Церетели на Демократическом совещании.
Экс-министр в отличие от Чернова остался в стороне от растлевающего
воздействия политиканства, сохранив способность искренне
отстаивать все еще привлекательные для некоторых классово-миротворческие
идеи. «Логика, искренность и глубокая внутренняя убежденность —
вот тот материал, из которого созданы прекрасные речи Церетели, —
считал корреспондент, наблюдавший, как тому удалось убедить
присутствующих в необходимости сохранения коалиции. — ...Это
единственный оратор, слова которого не только волнуют, но и убеждают и
заставляют задуматься. Ибо все, что он говорит, он... делает в интересах
истины. Это чувствуется всеми»86. Беда деятелей типа Церетели
состояла только в том, что «истину» массы стали теперь понимать по-другому,
с «буржуями», на их взгляд, могли сотрудничать только предатели их
интересов. Революция — не место для примиренцев.
К октябрю представление о том, что именно умеренные социалисты
погубили Россию, стало в либеральном обществе преобладающим.
«Погубили они родину, Черновы, Горькие... Какой казни для них мало,
о Господи?, — вопрошали те, кто решил, что теперь на выборах в
Учредительное собрание голосовать «лучше за Шульгина и Струве»87.
* * *
Массы подбирали лидеров по привычному принципу. «В деле
подчинения одного человека другому главную роль играет, во-первых,
бесповоротность идеалов, во имя которых предпринято подчинение, а
во-вторых, личная энергия, с которою ведется процесс подчинения, и
сумма которой всегда находится в тесной зависимости от ясности и
определенности идеалов», — заметил в свое время M. Е. Салтыков-
Щедрин. Этой схеме отношения лидера и массы наилучшим образом
стала отвечать большевистская партия. Похоже, большевики это
ощущали. Более того, В. И. Ленин даже дал происходящему несколько не-

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
403
ожиданное своей «саморазоблачительностью» толкование. «Лишенные
возможности получить ясные руководящие указания, инстинктивно
чувствующие фальшь и неудовлетворительность позиции
официальных вождей демократии массы принуждены ощупью сами искать
пути... В результате под знамя большевизма идет всякий недовольный,
сознательный революционер, возмущенный борец, тоскующий по
своей хате и не видящий конца войны, иной раз прямо боящийся за свою
шкуру человек...»88 Пожалуй, самое примечательное в этом пассаже то,
что «сознательный революционер» и шкурник ставятся в один ряд.
Ленин вовсе не был тогда циником; в данном случае он был
обезоруживающе искренен. Большевизм намеревался черпать силы из источника,
который предписывала не марксистская теория, а М. А. Бакунин. Для
осуществления подобной задачи требовались совершенно особые
таланты: прежде всего доходящая до слепоты вера в осуществимость
своих идеалов простейшими средствами.
Большевизм, однако, никогда не был ни единым, ни тем более
монолитным. Но он был функционально иерархичным. В 1917 г. каждый из
большевиков вольно или невольно оказывался «на своем месте».
Понятно, получали свой исторический шанс и заурядные краснобаи —
такие, как, к примеру, Г. Е. Зиновьев, обладавший «огромным голосом
тенорового тембра»89. От каждого из большевистских трибунов толпа,
как правило, получала часть того, что ей было психологически
необходимо. «Произошло то, чего я хотел, о чем мечтал: я действительно
популярный вождь пролетарских масс, — уверял А. В. Луначарский. —
Быть может, ни одно имя, кроме Троцкого и Ленина, не пользуется
такой известностью и любовью. Но счастье, великое счастье быть
передовым деятелем революции и горько!»90 Самовлюбленный
Луначарский, разумеется, был «белой вороной» среди большевиков. Но,
пожалуй, именно он, как никто другой, сумел поддержать иллюзию о
«культурности» большевистской верхушки.
Примечательно, что уже в то время интеллигентные наблюдатели
стали мысленно выделять из массы большевиков «своих» и «чужих»,
«идеалистов» и «злодеев». Так, в интеллигентской среде некоторые
противники большевизма исходили из того, что Ленин «совершает
трагические ошибки, он поверг Россию в современный хаос, но он
безусловно честный человек...». Естественную противоположность ему
составил Троцкий. «...Это же зверь, подхлестнутый сатанинским
честолюбием, настоящий апокалиптический зверь из бездны, сжигаемый
своей неутоленной жаждой разрушения...»91 Еще более удивительно то,
что подобные оценки оказались настолько устойчивыми, что надолго
пережили своих героев. Скрижали исторической памяти прописаны
неостывающими эмоциями, а не вертлявым разумом — сами герои
прошлого невольно подыгрывают этому, приноровляясь к навязанным им
маскам, ибо последние особенно функциональны во времена смуты.
Л. Б. Каменев не представлял собой существенной политической
величины ни в 1917 г., ни позднее. Человек он был скорее мягкий, нежели
жесткий. «Обладая некоторыми ораторскими способностями, большим
багажом чужих идей, Каменев отличался чрезвычайной робостью не
только в прямом смысле, но и робостью высказывания своих сужде-

404
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
ний, — так писал о нем один контрразведчик. — Предоставленный
самому себе, он сдавал позиции...»92 Тем не менее 22 сентября 1917 г.
«Киевская мысль» так комментировала выступление Каменева на
Демократическом совещании: «Между его красноречием и исповедуемой им
политической доктриной нет никакой пропасти. Оба являются образцом
упрощенности и примитивизма. И оба отличаются неподвижной,
окаменевшей, лапидарной настойчивостью... Он хрипло выкрикивает слова,
грозно размахивая кулаками, однообразно, обрывисто и некрасиво
жестикулирует и тяжеловесно сгибается, точно рубит крепкое, суковатое
дерево... Это большевизм с головы до пят, без маски...». (В скобках
заметим, что между внешним «площадным» и «бытовым» обликом Каменева
существовал невероятный разрыв, о чем свидетельствует и его
нерешительность накануне октябрьского выступления большевиков.) В 1917 г.
радикальные идеи мгновенно становились публичной «маской» их
носителя, которая как бы прирастала к его лицу, формируя определенный
политический типаж и обеспечивая имидж лидерства.
1917 г. вообще можно представить в виде странного карнавала:
политики цепляли на себя одни личины, а жизнь наряжала их для
истории в совершенно иное обличие. Объяснение простое — любые
активные личности помимо собственной воли превращались в
функциональные величины «красной смуты».
Наиболее органично в контекст разрушительной стихии 1917 г.
вписывалась фигура Л. Д. Троцкого. «Вот пришла великая революция, и
чувствуется, что как ни умен Ленин, а начинает тускнеть рядом с
гением Троцкого», — такую неожиданную для воспитанного на почитании
авторитетов большевика фразу произнес в свое время Луначарский93.
Троцкий никого не оставлял равнодушным — из-за язвительности по
отношению к противникам и публичного неистовства. «...Вот имя,
которое публика повторяет все чаще теперь... — писала о нем "Киевская
мысль", с которой Троцкий, кстати сказать, в годы мировой войны
активно сотрудничал в качестве военного корреспондента. — Имя,
собравшее вокруг себя уже огромные каталоги восторгов и брани...
Ораторское дарование Троцкого очевидно и неоспоримо. От оратора
требуется умение внедрять по желанию то или иное убеждение в умы
своей аудитории. Этим даром Троцкий владеет в высокой мере и
пользуется своим искусством с удивительным мастерством... Но Троцкий
не только талантливый оратор, Троцкий — большой политик. Не
дилетант, не политик по ремеслу, а политик по страсти. У Троцкого много
ума и знаний... С избытком вкусивший от всех цивилизаций Европы,
искушенный во всех политических интригах, Троцкий все понимает, но
мало что любит... Мир со всеми его страстями и величайшими
трагедиями в его представлении рисуется как эффектный спектакль
непременно враждующих стихий... Троцкий обладает холодным рассудком и
еще более холодным сердцем, но одарен железной настойчивостью.
Этой настойчивостью пропитаны все его мысли и все слова. Она
придает его выпадам огромную ударную силу. Вместе с этим Троцкий
владеет всеми оттенками сарказма... Чтобы вызвать улыбку одобрения в
слушателях, Троцкий весь свой талант превращает в игру остроумия —
остроумия злого, тщеславного и парадоксального... Троцкий никогда не

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
405
способен превратиться в раба идеи. Но жажда аплодисментов нередко
превращает его в раболепного демагога...»94 Но это всего лишь оценки
интеллигентов, которые некогда считали Троцкого «своим», т. е. не
воспринимали столь серьезно возможность деформации личности в
условиях разгула стихии. Есть свидетельства другого рода. «Чернь
слушает Троцкого, неистовствует, горит, — свидетельствовал
контрразведчик, судя по всему, большой поклонник Г. Лебона. — Клянется Троцкий,
клянется чернь. В революции толпа требует позы, немедленного
эффекта»95. Троцкий был изоморфен ожиданиям масс.
Троцкий становился поистине бесстрашен именно в экстремальных
ситуациях. Позднее он сам, похоже, удивлялся этому своему
неожиданному качеству. Но как знать, может, здесь начинал действовать
известный на Руси принцип: «На миру и смерть красна»? Если так, то по
контрасту к этому времени не случайно левым оратором № 3 стал
сладкоголосый краснобай А. В. Луначарский96.
На других очевидцев, не знакомых с ним вблизи, в «мирных»
условиях, Троцкий производил впечатление куда более
неизгладимо-устрашающее. Троцкий «поразил меня чудовищным запасом ненависти...
Я был также поражен его диалектическими способностями, — уверял
человек не столь уж впечатлительный. — На крестьянском съезде он
выступал среди предельно враждебной ему аудитории... Вначале
оборонческие и эсеровские делегаты прерывали Троцкого на каждом
слове. Через несколько минут своей находчивостью и страстностью
Троцкий покорил аудиторию настолько, что заставил себя слушать. А
окончив речь, он услышал даже аплодисменты»97. Революция могла делать
ее пылких адептов «большими». Любопытно, что в разношерстной
аудитории Троцкий умел натравливать одну ее часть на другую.
Достоинства личности в условиях революции как бы умножались на
потенциал людской ненависти. Троцкий это использовал. Так, в выступлении
на заседании Предпарламента он поносил «врагов народа» в лице
«Кишкиных-Бурышкиных», не стесняясь при этом тыкать пальцем в
присутствующих98. Были, впрочем, и другие впечатления от этого
революционера: «Троцкий не горит, а зажигает, нужно видеть, как он
действует на толпу! Это великий актер, честолюбец и властолюбец,
любитель сильных ощущений, широких жестов, больших пожаров, он будет
поджигать и любоваться и самолюбоваться»99. Скорее всего, автор этих
строк не принимал во внимание простой факт «материализации»
революционного лицедейства в социально убийственную величину.
Именно последнее наиболее ярко проявилось в феномене Троцкого. Люди,
подобные ему, не только не боялись толпы, но даже нуждались в ней,
получая от нее своеобразную энергетическую подпитку. «Мы
единственная политическая партия с темпераментом! Единственно
способная умиротворить разбушевавшуюся стихию и удовлетворить
массы»100, — такие слова приписывались Троцкому, что очень похоже на
правду. «Худое, заостренное лицо Троцкого выражало
мефистофельскую злобную иронию», — так описывал поведение его по отношению к
«соглашателям» на II Всероссийском съезде Советов Джон Рид, не
забыв отметить, что присутствующие встретили его громом
аплодисментов101. Троцкого в отличие от Ленина умеренные социалисты после

406
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
июльских событий даже боялись арестовывать102, вероятно,
инстинктивно опасаясь, что посягательство на кумира отнимет популярность
у них самих. Эта ситуация обычна для революции масс, рождающей
собственных героев на волне разрушительных эмоций.
Сам Троцкий давал этому весьма интересное объяснение.
«Марксизм считает себя сознательным выражением бессознательного
процесса, — писал он в воспоминаниях. — ...Высшее теоретическое
сознание эпохи сливается... с непосредственным действием наиболее...
удаленных от теории угнетенных масс. Творческое соединение сознания с
бессознательным есть то, что называют обычно вдохновением.
Революция есть неистовое вдохновение истории»103. Это было написано
человеком, согласно некоторым воспоминаниям, ставящим превыше всего
логику и волю104. Большевистские доктринеры в критические моменты
ухитрялись действовать и по инстинкту. Как знать, возможно, именно
слияние человеческих склонностей и слабостей с энергетикой времени
придавало обычным людям всесокрушающую силу — важно было лишь
дождаться своего часа. Троцкий считал себя настоящим апостолом от
истории, которому дозволена любая импровизация. Когда во время
войны его высылали из Парижа в Испанию за антивоенную пропаганду, он
без тени сомнения заявил испанским репортерам, что русская эскадра
стережет его антиимпериалистическую персону одновременно и в
Средиземном море, и в Атлантическом океане. Грани между воображаемым
и реальным он демонстративно не хотел видеть уже тогда. При этом он
всеми способами добивался, чтобы люди заметили это его качество.
Вероятно, именно в нем заключалась особенность квазирелигиозной
большевистской веры.
«Марксизм нельзя по-настоящему усвоить, если нет воли к
революционному действию»105, — заявлял Троцкий. Под последним
понималось классовое насилие. 4 декабря 1917 г. на Крестьянском съезде он
произнес, что «не осудит народа, который в минуту беспредельного
отчаяния, возмущенный саботажем имущих классов, прибегнет к
репрессиям и возможно даже — к гильотине»106. Смертную казнь официально
еще никто не восстанавливал; убийства и погромы, напротив,
множились повсеместно. По логике Троцкого, к участию в революционно-
марксистском преобразовании мира можно было приобщиться только
через подобное кровавое причастие. Будущий наркомвоен искренне
верил в то, что именно так куется будущее всеобщее процветание: если
мир столь вызывающе несправедлив, то всякий честный человек
должен заставить его по крайней мере содрогнуться.
Литература, посвященная Троцкому, огромна. Для понимания
природы его становления как революционного пассионария внимания
заслуживает прежде всего биография, написанная П. Бруе, да книга
Ф. Помпера107, с помощью психоанализа весьма убедительно
показавшего, что в психической основе революционного лидерства лежит
гиперкомпенсационное преодоление тех или иных форм детской
ущербности. Впрочем, как знать, может, в иные эпохи на этой же основе
рождаются таланты совсем иного рода?
Понятно, что в 1917 г. Троцкому могли либо нерассуждающе верить,
либо ненавидеть. Сам он объяснял механизм внушения тех или иных

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
407
большевистских «истин» просто: с трибуны он выбирал самую тупую
физиономию и талдычил до тех пор, пока не замечал в ней искру
осмысленности. Если справедливо, что индивида убеждают, а массе внушают,
то Троцкий избрал оптимальный путь: за большевиками шли
примитивные существа, «просветленные» его словесным гипнозом.
H. Н. Суханов, левый меньшевик и муж большевички, оставивший
подробнейшее описание хитросплетений в политических верхах
столицы, так описал ораторский триумф Троцкого 22 октября в
Народном доме (перед публикой «рабочей и солдатской по преимуществу»)
в 3,5-тысячной аудитории, где «все молча чего-то ждали». Троцкий
поначалу неторопливо подогревал настроение. Затем начал бросать в
публику простые фразы: «Советская власть отдаст все, что есть в стране,
бедноте и окопникам. У тебя, буржуй, две шубы — отдай одну солдату,
которому холодно в окопах. У тебя есть теплые сапоги? Посиди дома.
Твои сапоги нужны рабочему...». (Пройдет несколько месяцев, и иные
местные большевики начнут действовать точно по такому рецепту.) Так
создалось настроение, близкое к экстазу. Суханову показалось, что
«толпа запоет сейчас без всякого сговора какой-нибудь религиозный
гимн». Троцкий «формулировал» тем временем нечто вроде «краткой
резолюции или провозгласил какую-то общую формулу, вроде того, что
"будем стоять за рабоче-крестьянское дело до последней капли крови"».
Ясно, что толпа «как один человек подняла руки». Троцкий чеканил:
«Это ваше голосование пусть будет вашей клятвой — всеми силами,
любыми жертвами поддержать Совет, взявший на себя великое бремя
довести до конца победу революции и дать землю, хлеб и мир!» Толпа
клялась. По всей столице «происходило примерно то же самое»108.
Революция немыслима без постоянной ротации «калифов на час». В этом
секрет взлета и последующего - еще не скорого — падения Троцкого109.
В сущности, Троцкий довел до логического конца ораторскую
манеру Керенского, заменив надоевшие туманные абстракции, вроде
«республики» и «демократии», доступными словами «земля, хлеб, мир».
Нечто подобное делали тысячи самодеятельных большевиков — один
из примеров уже приводился.
Значило ли это, что дело Октября сделано? Вовсе нет. Разойдясь с
митинга, как возбужденные крестьяне с сельского схода, люди брались
за привычные дела. В их сознании оставалась не данная ими «клятва»,
а воспоминание о том, что есть люди, которые, оказавшись у власти, все
смогут — разумеется, при молчаливом их одобрении. Но секрет
революционной харизмы связан с умением оставаться «большим» перед
большинством, т. е. со способностью оставаться на той высоте, на
которую человека поднимает людская вера.
Перед толпой Троцкий был велик. Но психопатология порой
порождала любопытнейшие аберрации зрения. Вот другие впечатления от
Троцкого, буквально через неделю после описанного выступления:
«Небольшого роста человек, сухощавый, чернявый, некрасивый в
бросающейся в глаза чрезвычайной степени. Желтоватая кожа лица. Клю-
вообразный нос над жидкими усиками с опущенными книзу концами.
Небольшие, пронзительные черные глаза. Давно не стриженные,
неопрятные, всклокоченные черные волосы. Широкие скулы, чрезмерно

408
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
растягивающие тяжелый, низкий подбородок. Длинный, узкий обрез
большого рта с тонкими губами. И — непостижимая странность!
Чрезвычайно развитые лобные кости над висками, дающие иллюзию
зачатка рогов. Эти рогоподобные выпуклости, большие уши и небольшая
козлиная бородка придавали приближающемуся ко мне человеку
поразительное сходство с чертом обличия, созданного народной
фантазиен». Понятно, что человек, не принимающий большевизм, увидел в
его проповеднике то, что он желал увидеть. (Позднее плакаты
белогвардейского ОСВАГа изображали Троцкого в образе «грязного жида»,
окруженного черепами своих жертв.) Троцкий, надо заметить, вовсе не
был низкорослым (175-177 см), более того, глаза имел не черные, а
темно-голубые, некрасивым человеком его вряд ли можно назвать. Но
в данном случае очевидец ухитрился подметить в облике антигероя
лишь одну привлекательную черту: «приятный мелодичный голос»110.
Перед французским послом Ж. Нулансом предстал еще один Троцкий:
«Что поражало в нем сразу же, это выражение воли, дух властности и
уверенности в себе, который отпечатался и в форме носа, длинном и
остром, изогнутом ко рту, и в тонких, чувственных губах, подчеркнутых
подстриженными усиками, извилистый изгиб их был четко обрисован.
Густые черные волосы зачесаны направо и отброшены назад, открывая
лоб, широкий, но низкий. Темная бородка выделяла подбородок.
Глаза — большие и черные, в пятнышках крови у внутренних уголков век —
усиливали жестокость этой физиономии. Передо мной был восточный
деспот, лицо которого выдавало жесткий абсолютизм. Это был именно
тот человек, который месяцем позже провозгласит, что русская
революция удержится террором, какого мир еще не знал»111. Впрочем,
другие люди видели Троцкого иначе: «...Тип еврейский (но не очень),
еврейско-испанский: крупные черты лица, высокий лоб и богатая
шевелюра, орлиный, скорее ястребиный нос, мясистые, чувственные,
красные губы... голос немного резкий... (без богатого тембра), но отчетливый,
громкий, властный и гибкий, с южным акцентом. Хорош?»112 Кому из
свидетелей верить? Шаляпин очень удивился, когда вместо ожидаемого
жгучего брюнета увидел, что Троцкий — «шатен-блондин со
светловатой бородкой, с очень энергичными и острыми глазами»113. Нелишне
отметить, что человек более сторонний характеризовал Троцкого куда
более лаконично и непредвзято: «Типичный представителей своей нации,
с гривой волос, в глазах ум, решительность и лукавство»114.
В революционную эпоху каждый видит то, что жаждет увидеть.
Важно не разочаровать. Побеждает тот, кто готов обратить всю страсть
своего видения мира в непреклонное и нерассуждающее насилие. Смена
волн и форм насилия, его объектов и субъектов и определяет течение и
последствия революции.
Троцкий мог подняться на гребне революционной смуты, но вряд ли
он мог удержаться на ней без Ленина. Ему могли поклоняться только
ведомые, соратников он отталкивал своим нескрываемым
интеллектуальным превосходством. Для «новых» лидеров принципиально важно,
чтобы знавшие их близко люди забыли об их известных, ординарных
слабостях или же увидели в них некий отличающий и возвышающий
смысл. У Троцкого в прошлом была непростительная слабость — он не

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
409
имел сплоченной когорты сторонников. Этот свой недостаток в 1917 г.
он сумел преодолеть — но только на время.
Почему же в конечном счете Троцкий проиграл столь жалким
образом — причем, что по-своему символично, пав с проломленным черепом
от руки фанатичного, но дисциплинированного убийцы? Возможно, все
дело даже не в его своеобразном нарциссизме (кто из революционеров
этим не грешил?), а в отмечаемом — пусть недругами — отсутствии
самокритичности115. Люди, однажды поднявшиеся над собственными
комплексами, со временем перестают ощущать свою уязвимость. Так
называемые пламенные революционеры в широком смысле слова
вообще оказываются историческими «калифами на час». В России
побеждает тот революционер-универсалист, который ухитряется оставаться при
этом цепким государственником.
* * *
Троцкий пришел к большевикам, признав первенство Ленина. Он
понял, что именно Ленин изоморфен русской смуте, вероятно, надеясь,
что сам больше годится на роль лидера «перманентной» революции.
В характере Ленина он не случайно — сознательно и бессознательно —
выделял совершенно определенные черты. «Ленин олицетворяет собой
русский пролетариат — молодой класс... но класс глубоко
национальный, ибо в нем резюмируется все предшествующее развитие России... —
писал он. — Свобода от рутины и шаблона, от фальши и условности,
решимость мысли, отвага в действии — отвага, никогда не переходящая
в безрассудство, — характеризуют русский пролетариат и с ним
вместе — Ленина»116. Понятно, что Троцкому нельзя было не упомянуть и
крестьянство. Соответственно, он заявлял, что «Ленин отражает
русский рабочий класс не только в его пролетарском настоящем, но и в его
столь еще свежем крестьянском прошлом». Он усмотрел в фигуре
вождя «мужицкую сметку... развернувшуюся до гениальности,
вооруженную последним словом научной мысли»117. Примечательно, что
Троцкий подметил у Ленина и своеобразную «интуицию действия»118. Эта
поздняя характеристика может показаться надуманной, если бы не
некоторые любопытные ее совпадения с впечатлениями меньшевика
Н. Валентинова (Н. В. Вольского). При всей своей тенденциозности и
схематизме восприятия его мемуары дают массу любопытных деталей.
Из сложения их — безусловно, не адекватного реальной личности —
получается, что Ленин действительно являл собой вполне русский тип,
более того, его ближайшая партийная среда, несмотря на этническую
пестроту, была «очень русской»119. Валентинов, правда, забыл о той
непременной черте «русскости», как глубинный этатизм, которому не
чужд и бунтарь.
Какова психосоциальная основа «почвенности» Ленина? Учитывая
его «усадебный» жизненный опыт, привычку к устойчивому
материальному достатку, любовь к природе, склонность к физической
активности, элементы отвлеченного народолюбия, почитание Тургенева,
Некрасова, Чернышевского, классическое образование, можно
предположить, что налицо один из вариантов просвещенного «помещика»: но
это вовсе не «кающийся дворянин», а скорее либеральный просвети-

410
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
тель, правда, с элементами аракчеевщины. Поразительно, что, еще не
достигнув тридцати лет, Ленин уже заработал кличку «старик»,
именовали его не иначе как по имени-отчеству или просто «Ильич» — причем
без малейших признаков иронии. Более того, среди сподвижников
считалось само собой разумеющимся, что «старик наш мудр»120. Напротив,
противники улавливали в нем своего рода циничную
сверхпроницательность121.
Много позднее, размышляя над портретом Ленина, житель Москвы
некий К. Антонов так комментировал его «насмешливый взор»:
«Несчастное людское стадо, как легко тебя одурачить самой
фантастической сказкой! Стоит только поддакивать твоим страстишкам и
низменным инстинктам, стоит поднять в тебе зависть, злобу и месть, польстить
твоей хваленой мудрости, которая века держала тебя в рабстве, ...и ты
пойдешь, страдая и погибая от лишений и невзгод, за любым
фантазером, крикуном, за любым проходимцем, вновь душа всякий протест и
подготовляя себе новое, может быть, еще более тяжелое, ярмо раба»122.
Вся структура поведения Ленина была такова, что его
воспринимали — любя или ненавидя — только всерьез123.
Когда и как могли сформироваться у Ленина подобные черты?
Отечественные исследователи, с дотошностью бульварного журналиста
проследив родословную будущего вождя до седьмого колена124, не
обратили внимания на простой факт: он вырос в типичной
патриархальной семье добропорядочного служилого дворянина, т. е. получил
изначальное представление о том, что «хорошо» и что «плохо». Есть, правда,
в процессе становления его личности один примечательный момент: в
обычной многодетной семье его поначалу считали «неудачным»
ребенком. Действительно, он представлял тип «запоздалого развития» и
даже очень поздно научился ходить. Похоже, прав американский
исследователь Ф. Помпер, пришедший к выводу, что псевдоним Ленин, в
происхождении которого избравший его человек не признался даже
собственной жене, проистекает от удовлетворенности по случаю
преодоления былой «ущербности». Бывший «ленивец» уже в детстве
пережил период гиперкомпенсации — решительного восполнения того, что
родители считали врожденным недостатком, и по-своему, с глубоко
запрятанным торжеством зафиксировал первую и самую главную свою
победу над судьбой125.
Уже в школьные годы будущий великий революционер держался
более чем своеобразно. «Центральной фигурой во всей товарищеской
среде моих одноклассников был, несомненно, Владимир Ульянов... —
писал о нем будущий российский министр. — В течение всего периода
нашего с ним учения мы шли с Ульяновым в первой паре: он — первым,
я — вторым учеником». Внешность он имел неказистую, но, похоже,
ничуть от этого не страдал, ибо уверенно самоутверждался в иной
сфере. «Маленького роста, довольно крепкого телосложения, с немного
приподнятыми плечами и большой, слегка сдавленной с боков головой,
Владимир Ульянов имел неправильные... черты лица: маленькие уши,
заметно выдающиеся скулы, короткий, широкий, немного
приплюснутый нос и вдобавок — большой рот, с желтыми, редко расставленными
зубами», — таким смотрелся будущий вождь среди однокашников. При

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
411
таких внешних данных копировать кого-либо не имело смысла,
оставалось надеяться только на самого себя. Позднее никто из соратников
вождя так и не заметил (срабатывала обычная аберрация зрения при
взгляде на лидера), что это был «совершенно безбровый... светлый
блондин», попросту говоря, «рыжий», ибо «все указанные
неправильности невольно скрашивались его высоким лбом, под которым горели
два карих круглых уголька». По-видимому, уже тогда Ленин
производил впечатление несколько пугающего сгустка энергии: «При беседах с
ним вся невзрачная его внешность как бы стушевывалась при виде его
небольших, но удивительных глаз, сверкавших недюжинным умом и
энергией». Ленин умел внушать.
В школьной среде будущий вождь держался с самодостаточной
отчужденностью — качество совершенно необходимое для лидера,
который должен притягивать неуверенных. «Ульянов... довольно резко
отличался от всех нас — его товарищей, — вспоминал все тот же его
одноклассник. — Начать с того, что он... никогда не принимал участия в
общих детских и юношеских забавах и шалостях, держась постоянно в
стороне от всего этого и будучи беспрерывно занят учением или какой-
либо письменной работой». Это был на редкость «правильный» ученик:
«...Даже во время перемен Ульянов никогда не покидал книжки и,
будучи близорук, ходил обычно около окон, весь уткнувшись в свое чтение.
Единственно, что он признавал и любил как развлечение, — его игру в
шахматы, в которой обычно оставался победителем даже при
единовременной борьбе с несколькими противниками». К этому, как
представляется, чрезвычайно ценному и непредвзятому свидетельству стоит
сразу же добавить, что, по позднейшим воспоминаниям знавших его
людей, он и в зрелые годы крайне не любил проигрывать и обычно шел
к победе грубо, напористо и бесцеремонно.
Весьма характерно и другое: «Способности он имел совершенно
исключительные, обладал огромной памятью, отличался ненасытной
научной любознательностью и необычайной работоспособностью...
Воистину это была ходячая энциклопедия». Впечатлял он и учеников, и даже
учителей тем, что всегда ухитрялся найти исчерпывающий ответ на
любой вопрос и очень охотно давал пояснения. При всей «веселости
нрава» он оставался «до чрезвычайности скрытен» и никогда не опускался
до доверительных откровенностей. По-видимому, Ленин был
выраженным интровертом, но при этом являлся сангвиником по поведению.
Такие люди обычно естественно возвышаются над окружением: «...Он
пользовался среди всех его товарищей большим уважением и деловым
авторитетом, но... нельзя сказать, чтобы его любили, скорее — ценили...
В классе ощущалось его умственное и трудовое превосходство... хотя...
сам Ульянов никогда его не выказывал и не подчеркивал»126.
Из человека такого склада при обычных условиях получился бы
скорее высокообразованный сановник, нежели блестящий
университетский профессор, но никак не ниспровергатель устоев, что бы ни
домысливали на этот счет его официальные биографы и политические
доброхоты. С другой стороны, создается впечатление, что Ленин
настолько отчетливо видел пороки системы, что скорее превратился бы в
хладнокровного циника, нежели прельстился подобной карьерой127. Но

412
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
вряд ли его мог пленить пример отца, сделавшего заметную карьеру, но
представавшего в виде «старичка елейного типа, небольшого роста,
худенького, с небольшой седенькой, жиденькой бородкой»128. Судьба
распорядилась своеобразно. Разумеется, бесполезно выводить будущий
ленинский революционаризм из его юношеского круга чтения —
левизной в молодости грешили все консерваторы, кроме очень тупых или
толстокожих. Вряд ли стоит его жестко связывать с неожиданным
террористическим зигзагом старшего брата и его последующей казнью.
«Взросление» Владимира Ульянова сопровождалось чередой смертей
близких — отца, брата, сестры. Первый своей судьбой как бы
олицетворял безнадежную унылость системы, второй — ее нерассуждающую
репрессивность. Такое запоминается на всю жизнь. Система враз
предстала «неправильной», что для первого ученика стало императивом к ее
рациональной переделке.
Понятно, что требовалась подходящая идейная доктрина. «Сны
Веры Павловны» могли померещиться только отягощенными
комплексами провинциализма реформатору всего человечества, но увлечь они
были способны любого в меру наивного юношу. «Манифест
Коммунистической партии» был написан немцем, также угнетенным
ощущением отсталости своей страны, но прочитан он на сей раз оказался во
времена ее преодоления, причем на фоне впечатляющих успехов
германской социал-демократии. Представить после всего этого Ульянова
народником было уже невозможно. На амплуа марксиста-ортодокса он
также не годился, сказывалось внутреннее нетерпение. Ленин,
догматик в основаниях марксистской веры, никогда не был заложником
теории129. Да и действовал он в эпоху, когда утопии притягивали
всевозможные научные теории — и наоборот.
Впрочем, феномен вторжения марксизма в Россию можно объяснить
просто. В свое время народолюбивая русская интеллигенция до такой
степени запуталась в сплетениях доктрин и эмоций, что теория,
спрямляющая причинно-следственные связи, оказалась как нельзя кстати. Со
временем дошла очередь и до народных низов. Ленин сам со свойственным
ему снисходительным цинизмом объяснил это М. Горькому: «Русской
массе надо показать нечто очень простое, очень доступное ее разуму...»130
До революции Ленину постоянно приходилось самоутверждаться —
в борьбе с народниками, отечественными и зарубежными
«предателями» дела революции, либералами — в таких условиях трудно внутренне
сохранить почтение к авторитетам при всей потребности в них.
Очевидцы не раз отмечали, что, публично полемизируя, Ленин обычно
обходил существо дела, предпочитая сосредоточиться на тех
персональных чертах противника, которые могли не понравиться
присутствующим131. Налицо обычная уловка носителей хрупкой «карманной»
истины. Стремление выставить противника в жалком свете — стало со
временем приметной чертой всей большевистской пропаганды. В
эмиграции его выступления казались скучноватыми: в полемике со своими
противниками он говорил напористо, но его речи были полны ссылок
на предшествующие решения партийных съездов132. Впрочем, уже в
эмиграции Ленин больше думал о том, хватит ли ему голоса для
выступлений перед громадными толпами, перед которыми, вероятно, он на-

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
413
меревался произносить нечто иное. Можно заметить задним числом и
то, что Ленин одержал победу вопреки доктрине, хотя сам себе в этом
никогда бы не признался. В 1917 г. он инстинктивно действовал по
законам хаоса и выиграл; в Гражданскую войну прямолинейно
придерживался коммунистических установок — и проиграл, будучи вынужден
пойти на уступки «мелкобуржуазному» крестьянству. История по-
своему шутит с «ловкими» доктринерами, слишком долго
эксплуатирующими интуицию, — в этом, кстати, источник нескончаемого
изумления людей перед их практическими деяниями.
Современная отечественная историография, к сожалению, весьма
далека от понимания этих по-человечески простых вещей. В прошлом
ситуацию определяла приторная до тошноты официальная «лени-
ниана»133. Но и в настоящее время восприятие Ленина остается чисто
эмоциональным — вовсе не случайно в нем задали тон люди,
разочаровавшиеся в своем былом идоле или пытающиеся заработать на его
публичном «разоблачении» некий капитал. Западная историография
давно прошла эту стадию и предложила ряд серьезных исследований не
только политической мысли Ленина, но и его личности134. При этом
признано, что Ленин и ленинизм — плод патологического восприятия
европейской интеллектуальной традиции , который тем не менее
оказался достаточно органичен для России. Во всяком случае, Ленин уже
не предстает как политическое чудовище. Имеются, разумеется, и
дурные исключения136. Между тем все эти премудрости в России, включая
исследования психологии толп, мог освоить любой преуспевающий
гимназист. Конкретно же известно, что из большевистских вождей
больше всего Лебоном увлекался А. В. Луначарский137. Трудно, однако,
представить, чтобы именно этот склонный к нарциссизму человек смог
выступить в роли манипулятора толпы. Ленин в отличие от Троцкого
подобным даром также не обладал. Авторам типа Пайпса даже не
приходит в голову, что в революционно возбужденном российском
психоментальном пространстве, да еще в условиях «открытости» лидерства
чисто макиавеллевские приемы попросту не достигали успеха. В
России слишком ценят искренность убеждений, легко распознают ложь, а
потому харизма возникает либо от истовости и твердости веры, либо ее
рождает само умение «оптимально» в каждом конкретном случае
распорядиться высшей властью. К сожалению, сегодня
историографическую погоду делают не авторы, понимающие это.
Впрочем, эмоции приходящи и преходящи. В существующей
литературе о Ленине значительное место занимает проблема «немецких
денег». Между тем вопрос элементарен. То, что Австро-Венгрия и
Германия стремились любыми способами ослабить своего противника
изнутри, не подлежит сомнению. Но то, что они делали ставку персонально
на Ленина, — нелепость. Ленин, разумеется, знал, что он в известном
смысле работает на военных противников России. Но моральная
сторона вопроса мало его смущала. Если мировому империализму
суждено самому себя революционно уничтожить, то субсидии со стороны
Германии — лишь подтверждение верности марксистского прогноза.
С высоты идейной посылки любое чистоплюйство казалось Ленину
глупостью. Деньги «империалистов» надо было использовать против

414
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
них самих. С кого начать — в манящем свете мировой революции
казалось не столь важным.
В отличие от лидеров других социалистических партий Ленин
производил впечатление предельно делового и деловитого человека. «Все-
таки надо признать, что наши настоящие властители Ленин и Троцкий
люди недюжинные, — писал один из московских обывателей 18 ноября
1917 г. — Идут к своей цели напролом, не пренебрегая никакими
средствами»138. «Тут я понял, что имею дело с человеком, который
привык понимать с двух слов... — вспоминал Шаляпин. — Он меня сразу
покорил и стал мне симпатичен. "Это, пожалуй, вождь", — подумал я»139.
Впрочем, нельзя забывать, что писалось все это уже тогда, когда
харизма Ленина стала фактом истории.
Любопытную характеристику Ленина оставил Н. А. Бердяев. Для
него масштабность Ленина была продолжением грандиозности русской
революции — последнюю можно не принимать, но глупо на нее
обижаться. По мнению Бердяева, Ленин был типично русским человеком,
но совершенно нетипичным представителем русской интеллигенции.
Как первого его отличали «простота, цельность, грубоватость,
нелюбовь к прикрасам и риторике, практичность мысли, склонность к
нигилистическому цинизму на моральной основе». Из среды людей
образованных Ленина выделяло то, что «в нем черты русского интеллигента-
сектанта сочетались с чертами русских людей, собиравших и строящих
русское государство». В Ленине сочеталось несоединимое: он был
одновременно «революционер-максималист и государственный человек»,
соединяющий в себе «предельный максимализм революционной идеи,
тоталитарного революционного миросозерцания с гибкостью и
оппортунизмом в практической политике». По мнению Бердяева, «только
такие люди успевают и побеждают»140.
При характеристике Ленина Бердяев, конечно, не избежал обычных
для него парадоксальных противопоставлений. «Ленин империалист,
а не анархист, — заявлял он, к примеру. — Все мышление его было
деспотическим». Ленин действительно ненавидел мещанский уют
маленьких государств, стремящихся изолировать себя от геополитики
(сказалось длительное пребывание, особенно в годы мировой войны, в
нейтральной Швейцарии). Но и в бердяевской оценке ощущается
обычное интеллигентски-обывательское непонимание природы
революционного лидерства, сближение его с заурядным властолюбием.
Между тем для революционеров ленинского типа власть — не цель, а
лишь наиболее мощное средство осуществления воображаемого над-
властного идеала. Получается, что человек, который вполне мог бы
стать крупным сановником империи, выступил в парадоксальном
амплуа революционера-государственника141. «Народные массы были
дисциплинированы и организованы в стихии русской революции, —
считал Бердяев. — В этом бесспорная заслуга коммунизма перед
русским государством»142. Здесь философ по известной русской привычке
превращал нужду в добродетель.
На деле отношение Ленина к государственному насилию было
сложнее; все его безжалостные призывы вроде «расстрела на месте
спекулянтов»143 адресовались абстрактным «классовым врагам»; жесто-

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
415
кость масс он был склонен оправдывать их тягостным положением;
настоящее отчаяние вызывали в нем известия о бюрократизации
большевистского государства. Ленин, похоже, действительно видел
властный идеал в том, чтобы «следовать за жизнью», «предоставить полную
свободу творчества народным массам», больше полагаться на их «опыт
и инстинкт»144. Несмотря на то что его проекты
«государства-коммуны» выглядят настоящей моделью тоталитарного государства, нельзя
забывать, что весь их пафос связывался с надеждой-утопией, что
рабочие и крестьяне сами сумеют овладеть «безошибочным искусством
делать революцию»145. Впрочем, вплоть до осени 1918 г. власть на местах
по-прежнему определялась импульсами революционной охлократии,
а не директивами из центра146.
Надо заметить, что Ленин по-своему, т. е. с минимумом фантазии,
работал над собственным имиджем. Мягкие шляпы и котелки по
дороге в Петроград сменила простецкая кепка — головной убор шансонье
парижских рабочих кабачков. Для российских пролетариев человек в
потертой, но все же господской «тройке», нелепо соседствующей с
дурацким картузом, вряд ли стал ближе. Но дело в том, что Ленин
выбился из привычного, «классово» различимого зрительного ряда: по
внешнему облику он теперь не походил ни на кого, а потому мог встать над
всеми. Окончательному «слиянию с массой» препятствовала вроде бы
природная картавость речи — в глазах низов признак принадлежности
то ли к еврейскому племени, то ли к грассирующему барскому
сословию147. Но вождь не должен быть усредненным подобием «человека
толпы». Ему нужны черты, которые в определенных ситуациях
возвышают. Невзрачный, малорослый человек со ступнями почти женского
размера вырос до фигуры, которой более подходил пьедестал в виде
броневика или тех гигантских колес, на которые взгромоздили один из
первых ему монументов железнодорожные рабочие. Человек — это
стиль. В стиль своей вздыбленной эпохи Ленин вписался не
исторически привычным императором на коне, а «лично скромным» магом-
повелителем и людей, и машин.
Современная российская публицистика упорно пытается сделать из
Ленина «злодея», его «кровожадные» высказывания приводятся не как
набор эмоциональных реакций, а как непосредственные приказы об
убийствах и казнях148. Ленин на деле не был ни злым, ни добрым. Для
русских революционеров обычно характерна одна весьма
примечательная черта — умение абстрагироваться от реальной жизни, позволяющее
им бесстрастно ставить эксперименты на живых людях. Некогда Ленин
находился в дружеских отношениях с партийным спонсором М.
Горьким. Осенью 1917 г. оказавшийся не в меру эмоциональным
«буревестник революции» в издаваемой им левоменыиевистской «Новой жизни»
вздумал осуждать лидеров большевиков. 10 ноября 1917 г. газета писала,
что Ленин при всех своих несомненных достоинствах «вождя»
отличается «чисто барским, безжалостным отношением к жизни народных масс»,
с инстинктами которых он работает «как химик в лаборатории». Увы,
это ленинское качество «снизу» оказывалось совершенно незаметным.
Поначалу Ленин не производил сильного впечатления. Но
интереснее другое. Похоже, каждый «примерял» его внешность, а затем и образ

416
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
мысли к своей среде. «Тов. Ленин был в стареньком пальто, лицо его
было бритое... — писал солдат — участник II Всероссийского съезда
Советов. — Трудно было в ту минуту уловить слова вождей, ибо у меня
было сильно приподнятое настроение; я знал одно: необходимо
Керенского сбросить, власть передать Советам и на фронте сделать мир»149.
Через внешнее «узнавание» в революционном хаосе происходил своего
рода интер-идентификационный процесс соития вождей с массой.
Одному рабочему, борцу за Советскую власть на Дону (в г. Шахты) в
декабре 1917 г. Ленин предстал в таком виде: «Нам показалось, что к
нам подходит похожий на монтера человек, костюм его был слишком
прост — табачного цвета, на груди висела железная массивная цепь,
один штиблет на правой ноге был заштопан, редкие волосы окаймляли
его выдвинутый череп, бородка и усы, которые он, очевидно, недавно
сбрил, щетинились...»150 Ничего особенного от этой встречи он не
вынес, но зато в память врезались «пролетарские вериги» вождя.
Люди поинтеллигентнее улавливали в его облике нечто иное. «Это
очень невзрачная фигурка, небольшой, хотя и коренастый человечек,
лысый, с мелкими чертами лица, маленькими глазками — тип умного
интеллигентного ремесленника... — таким показался он бывшему эсеру-
максималисту, сделавшемуся вполне лояльным гражданином
демократической России. — Самое разочаровывающее... то, что нет... ничего
вдохновенного и вдохновляющего, трудно назвать его даже фанатиком.
...Перед нами очень трезвый человек, рассудочный политик,
хладнокровно взвешивающий все доводы за и против. Конечно, его увлекает
страстная ненависть к капиталистам... И в анализе его почти все верно,
но до невероятности все упрощено и схематично». Именно последнее
требовалось полукрестьянской толпе, независимо от того, нравилось
это Ленину или нет. По мнению этого очевидца, Ленин не давал ответа
на вопрос «что делать сейчас, именно сейчас», а потому за него отвечала
сама масса в том «упрощенном виде, который приводит в ужас даже
Ленина...»151 Но самое интересное — в другом. Ленин осуждал
фразерство и пафосность; выступал против вульгаризации языка ради
доступности; не любил ни обилия иноязычных слов, ни аббревиатур.
Разумеется, и иностранные слова, и аббревиатуры, и неологизмы он
использовал. Оказывается, однако, что и то, и другое, и третье он чаще
употреблял для высмеивания определенных пороков (комчванство,
комвранье и т. п.) и обожал использовать приставки архи-, гипер-, ква-
зи-, ультра- и анти-152. Это не язык интеллигента — все это похоже на
язык мага, ориентированного на работу с примитивной аудиторией во
имя «высокой» цели. Ленина действительно крайне ужасало
«филистерское» бездействие, а не стихийное действие.
В. И. Ленина, возможно, более всего раздражало интеллигентское
предубеждение (точнее, своего рода боязливое чистоплюйство)
относительно насилия вообще, насилия масс — в особенности. Оставляя в
стороне вопрос о том, насколько жесток был Ленин по складу
личности, отметим, что любые садомазохистские начала в нем (как и во
всяком русском интеллигенте) могли приобрести и приобретали
патологическое бунтарско-репрессивное развитие под влиянием двух
факторов — доктринального и психосоциального. То, что в августе 1917 г.,

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
417
находясь в бегах, он истово пытался «защищать» Маркса от «ренегата»
Каутского и упорно доказывать, что «буржуазную» государственность
надо непременно «сломать», и то, что в октябре—ноябре 1918 г. он,
находясь на вершине власти, вновь ссылаясь на «классика», уверял, что
«...диктатура пролетариата есть власть, завоеванная и поддерживаемая
насилием... [и] не связанная никакими законами»153, свидетельствует
вроде бы о том, что он руководствовался буквой революционного
«священного писания». Но вот характерные оговорки 1917 г. относительно
того, что надо «следовать за массой», заставляют думать о том, что его
последующая критика Каутского, где основной упор делался на то, что
в марксизме главное — не классовая борьба, а диктатура пролетариата,
и что надо ставить вопрос не только о свержении, но и полном
уничтожении буржуазии154, свидетельствуют в пользу того, что Ленин
решился на террористическую ревизию марксизма под влиянием практики
народной расправы, столь заметно проявившей себя в русской
революции. В отношении к насилию он следовал за стихией революции.
Как бы то ни было, и фактическое отождествление Лениным
«высшей» формы демократии со стадным насилием большинства над
меньшинством, безусловно, связано с подспудной сакрализацией
охлократии. Строго говоря, такие выверты создания характерны для
бескомпромиссных революционеров155. В принципе Ленина отличало от
тогдашних социал-демократов лишь то, что он не боялся ни
применения «массовидных» форм насилия, ни толп, которые могли бы их
осуществить. Сама манера держаться перед людьми подтверждает это.
А. Н. Потресов отмечал, что Ленин обладал своего рода секретом
гипнотического воздействия на людей, умением подчинять их. Он
связывал это с тем, что Ленин представлял собой «редкостное явление
человека железной воли, неукротимой энергии, сливающего фанатичную
веру в движение... с не меньшей верой в себя»156. Но возникает вопрос:
как последнее удавалось. Оратором Ленин был плохим, но некоторые
находили, что он «больше, чем оратор», ибо «умел ощущать аудиторию,
умел возвышаться над ней», зная, что «толпа любит поработиться»157.
Возможно, В. М. Чернов, писавший об этом в эмиграции, домысливал
задним числом. «Гипноз» речей Ленина был связан с их соответствием
ожиданиям соответствующей толпы158. Сохранилось характерное
свидетельство на этот счет. «Ленина я слышал во время одной из
знаменитых речей с балкона дворца Кшесинской, — вспоминал очевидец из
числа «гимназистов-буржуев». — ...Первое впечатление было не
сильным. Речь спокойная, без жестов и крика, внешность совсем не
«страшная»... Содержание этой речи я понял... по поведению окружающих.
Если при слушании Зиновьева и Троцкого мы присутствовали при
пропаганде гражданской ненависти и войны, то здесь то и другое было как
бы уже фактом. То, к чему те призывали, у Ленина было само собой
понятным... И это сказывалось на толпе. Слушатели Зиновьева ругались,
безобразничали и грозили; слушатели Ленина готовы были... сорвать у
прихвостней буржуазии и ее детенышей головы. Надо признать —
такого раствора социальной ненависти мы еще не встречали, и мы "сдали";
не только испугались, но психологически были как-то разбиты»159.
Ленин ориентировался на совершенно особую породу людей. В 1918 г.

418
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
один из противников большевизма писал Ленину о его последователях
следующее: «Их взгляд на мораль слишком примитивен, и потому
посягнуть на любое право человека и даже на самое святое — право на
жизнь не представляет затруднений. ...Я считаю безумием передавать
почти неограниченные полномочия в руки людей, у которых слабо
работают сдерживающие центры и у которых к тому же разжигают
классовую ненависть, понимаемую ими довольно своеобразно»160. Все так,
но нельзя забывать, что критическая масса носителей подобной морали
возникла в связи с мировой войной — стоит задуматься: Ленин ли сам
множил насильников или пароксизм всеобщей агрессивности сделал
его их предводителем?
Впрочем, человеческая память после смуты имеет поразительную
способность подстраиваться под созданные ею образы. Иной раз
пережитый кошмар кажется настолько невероятным, что не остается ничего
иного, как его идеализировать. Известный философ Ф. Степун дал
такое описание знаменитых выступлений Ленина на I Всероссийском
съезде Советов: «...Открытостью души навстречу всем вихрям
революции Ленин до конца сживался с самыми темными, разрушительными
инстинктами масс. Не буди Ленин самой ухваткой своих выступлений
того разбойничьего присвиста, которым часто обрывается скорбная
народная песнь, его марксистская идеология никогда не полонила бы
русской души с такою силою...». Ленинские речи на съезде Советов, как
известно, в свое время были хрестоматийными. И вряд ли кто-нибудь
из студентов застойного времени смог бы уловить в достаточно
занудливых ленинских текстах нечто подобное. Увы, Ф. Степун был, с одной
стороны, чрезмерно образованным человеком, с другой — слишком
хорошо лично прочувствовал «разбойничий присвист» солдатской
стихии. А потому ему суждено было — конечно, не в 1917 г., а позднее —
углядеть в ленинских речах на съезде элементы «бакунинской мистики
разрушения»161.
Все было проще. Ленин «заворожил» присутствующих всего лишь
сообщением о том, что «есть такая партия» — она знает, что делать.
Что интересно, этот фактор действовал — причем на людей, далеких от
симпатий к большевикам — даже в худшие для последних дни.
«Энергия этого человека действительно выдающаяся, и оратор он, как и
Троцкий, безусловно, замечательный, — сообщал московский обыватель
(явно передавая слухи, а не личные впечатления). — На их
выступления идут уже не одни серые большевики, пошла и "пестрая" публика.
Залы буквально ломятся от жаждущих послушать их. Ни кадетам, ни
Керенскому такого длительного и бесспорного успеха не давалось. И ведь
говорят, в сущности, вещи довольно неутешительные...»162 Во времена
острого кризиса депрограммированности подобного рода искренней и
деловой самоуверенности бывает достаточно, чтобы заставить людей
поверить во что угодно.
Сразу после смерти вождя в порядке монументализации его образа
была опубликована статья «Ленин на трибуне». Ораторская манера
Ленина, говорилось в ней, состояла в следующем: в первых общих фразах
он искал «подход к аудитории», затем отталкивался от возможных
возражений противников и прежде чем их опровергать, старался «осудить,

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
419
осмеять, опозорить» и лишь затем «приступал к делу». Выпады
противников он парировал моментально, не маскируя своей позиции, а
напротив, обнажая ее до конца. Если, к примеру, меньшевики говорили о том,
что большевики закрывают их газеты, то следовал ответ: «Конечно, но
не все еще! Скоро будут закрыты все!» Без колебаний он бил и по
«своим», но на сей раз его неистовость сохраняла характер урезонивания.
Так создавалась атмосфера, в которой «через... громоздкие фразы
напряженная и властная мысль прокладывает себе дорогу». Считалось,
что Ленин на трибуне отказывался от «учености». Заметив, что
аудитория не поспевает за ходом развития его мысли, он возвращался к ней,
при этом его голос становился иным, приобретая «обволакивающую
убедительность». Как результат в зале разливалось «благодарная
радость», которую можно было и в меру сдобрить юмором. «То, что
объединяет его речь, это не формальный план, а ясная, строго для
сегодняшнего дня намеченная практическая цель, которая занозой должна войти
в сознание аудитории», — такое делалось заключение163. Возможно, все
усиливалось эффектом простонародной доступности. «И мастер же он
"крылато" говорить!», — отзывались о ленинских речах люди, далекие
от большевизма164. Возможно, все проще: Ленин «окрылял» банальности.
Весьма любопытно отозвался о Ленине в 1925 г. Н. В. Устрялов. Для
этого сменовеховца Ленин уже был «по ту сторону добра и зла»,
поскольку в его лице Россия столкнулась с «воплощенной стихией
революции, медиумом революционного гения». Бывшего колчаковского
пропагандиста уже не смущало, что Ленин «творил на живом
человеческом материале, взнуздывая чувствующую, страдающую плоть», что он
был «равнодушен к страданиям и горю конкретного человека,
конкретного народа». Все дело в том, отмечал Устрялов, что Ленин — «русский
с головы до ног», а потому и вознесен был на вершину славы и власти
«милостью мятежа, жестокою волею русских народных масс». Но
историческая мощь Ленина — в представляемой им идее. Подобно тому, как
христианство подчинило себе куда большее число народов, нежели
римские императоры, «живые массы человеческие» во всем мире «с
увлечением и азартом» заплатили ужасную дань «лукавству
Исторического Разума», воплощенному в марксистских пророчествах165.
Но каков механизм вознесения «кремлевского мечтателя»? На этот
вопрос никто не давал внятного ответа.
Великая французская революция явила миру выдающихся
ораторов. Между тем речи Ленина никак не похожи на вдохновенные
выступления Робеспьера — у него не было даже «ораторского» завершения
речи, рассчитанного на коллективное припоминание сказанного166. И
тем не менее между ними есть нечто общее, то, что современникам-
панегиристам трудно было уловить. Робеспьер верил, что его устами
двигает сама революция, в его психике не было ни малейшей
дистанции между борьбой за власть и борьбой за интересы народа167. Ленин
также уверенно отождествлял себя с массой. Между тем
недоброжелатели упорно видели в нем ординарного властолюбца. Смерть Ленина
не случайно привлекла эмигрантскую печать всех направлений,
особенно социалистических. Политики «первого ряда», словно
сговорившись, в один голос вспомнили о его невероятной «воле к власти» — по-

420
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
хоже, многие из них были из числа тайных, но неудачливых
властолюбцев. Ленин между тем был органически властен — в том смысле, что
следовал вовсе не логике индивидуального карабканья наверх. В. М.
Чернов связывал это с главным ленинским качеством — «волей к власти
для осуществления целиком своей программы» и теми
сверхценностными установками, которые ставили его противников «по ту сторону
совести», а его самого делали человеком с «истиной в кармане»168. Эта
характеристика уже ближе к действительности. Именно такое
ленинское качество и привлекало в условиях хаоса. «...Я преклоняюсь перед
Вами, как перед человеком, пламенно верящим в свою идею, а там, где
есть искренность (выделено мною. — В. £.), я готов простить все», —
писал в ноябре 1918 г. некто явно интеллигентного происхождения, но
не из «буржуев, к тому же принципиальный противник "диктатуры
пролетариата"»169. Деятели типа Чернова поняли эту простую истину
слишком поздно. В России идея, чтобы утвердиться, должна пройти
проверку на подлинность чувств тех, кто ее отстаивает.
Ленина «делала» толпа; его способность управлять ее настроением
мало кто быстро распознавал. Лишь некоторые бывшие леваки
подмечали, что бороться с ленинизмом правительство может только одним
способом — действовать еще более решительно170. Ясно, что это для
интеллигентов оказывалось невозможным; вероятно, в этом, и только в
этом важнейшая причина успеха большевиков.
Обычно никто из исследователей не разделяет волю к власти,
характерную для западной политической культуры, и стремление к
лидерству или инстинкт лидерства, порожденные русскими условиями171.
В России лидера привлекает скорее роль властителя дум, таков
неформальный путь властеутверждения, обусловленный моральной
отстраненностью от всего того, что так или иначе напоминает о деспотии и
бюрократии. В условиях смуты ощущение бесспорности своей
программы для всех разумных существ, вылившееся в диктат над узким
кругом вечно колеблющихся сподвижников, резонировало с желанием
массы найти «своего» вождя.
Архивы хранят немало дооктябрьских и особенно послеоктябрьских
поношений в адрес Ленина. Его упрекали обычно в обмане и
предательстве интересов народа172. Но чаще в письмах звучало недоумение и
вялые угрозы. «Ленин! Умоляем Тебя — Владыко насилия, бесправия и
поругания человеков — и тобою рожденного растлителя России
Троцкого, уясните нам, кто вы именно? — вопрошал 24 июня 1918 г. некий
человек, подписавшийся "Товарищ Председателя Орловского Совета"
(что, разумеется, действительности не соответствовало). — Подлые ли
ставленники Вильгельма, предатели, ведущие окружным путем к
монархизму и уже достигшие цели, или глупые идиоты, дегенераты,
мечтающие растлить государство...»173 Как бы то ни было, но большинство
его корреспондентов смиренно-истерично просили дозволить провоз
хлеба по железным дорогам, разрешить свободную торговлю и вообще
дать вздохнуть спокойно174. Но в целом это были обращения к
«своему» деспоту, замены которому нет, ибо он вызван к жизни
собственными заклинаниями о справедливости, а потому остается лишь уговорить
его «исправиться». Последнее сделать было не столь уж трудно: любое

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
421
послабление со стороны власти теперь могло породить очередной
виток новых несбыточных надежд. Такова механика российского власте-
утверждения — ее определяют либо сила верхов, либо обессиленность
низов.
В 1924 г., в связи со смертью «вождя», лишь немногие эмигрантские
издания наконец-то дошли до понимания, что «не столько Ленин
управлял массами, как сам испытывал их бурное давление»175, что «гений его
состоял в том, что он понял, что отныне царствовать будет хаос, и хаос
он сделает своим оружием»176. Тем примечательней анонимная заметка
в берлинском «Социал-демократе», где отмечалось, что Ленин вовсе не
старался «поднять стихию на ступень сознательности», а напротив,
относился к тем редким лидерам, которые «становятся во главе стихии
именно потому, что ей подчиняются». Ленин обладал «редким чутьем к
стихии», «умел улавливать все колебания стихии, ее подъемные
порывы, как и судороги ее разложения... и всем этим умел воспользоваться,
чтобы на этом зыбком фундаменте воздвигнуть трон своей идее».
Вождем революционной стихии может быть только человек, который
«фанатично верит в свою историческую миссию», заключала газета177.
Стихия бунта действительно не является антагонистом власти; она
представляет собой лишь бегство от слабой власти — к новой власти,
способной внушить страх к себе. Пожалуй, налицо одно из тех
запоздалых прозрений меньшевизма, которые частично спасают его
теоретическую честь. Троцкий, правда, выразил эту же мысль более лаконично:
«Ленин есть головное выражение национальной стихии»178. Беда
людей, противостоящих Ленину, в том, что сами они в революции,
несмотря на способность к левой фразеологии, использовали повадки
обычного времени.
Каких лидеров в принципе принимали массы? М. Д. Бонч-Бруевич в
своих воспоминаниях как-то упомянул безвестного
солдата-большевика, поразившего его бог весть откуда взявшимся умением
председательствовать в огромной и недисциплинированной аудитории, парируя
выпады умеренных оппонентов из либералов и социалистов179. Действовал
закон изоморфности толпы и вожака.
Сама природа массового революционного взрыва выдвигала людей,
подобных Ленину. Революция не признает полутонов. Именно с
позиций ощетинившегося железом хаоса Ленин ненавидел хилую,
казавшуюся самоубийственной демократию и ее институты. Впрочем, здесь он
был внутреннее близок не только массе, но и многим интеллигентам.
«Принципы демократии годны для мирной жизни, да и то не всегда, а не
для революционной эпохи»180, — считал, к примеру, Бердяев. Впрочем,
когда кризис империи в России перешел в рекреационную фазу, массам
понадобился уже качественно иной вождь. Его образ стали —
самозабвенно и непроизвольно — лепить, естественно, сначала в ближайшем,
впрочем, отнюдь не вполне надежном окружении. Подоспел юбилей
«Ильича», сам он, скорее вовсе не из скромности, а с вежливым
равнодушием человека, знающего себе цену, выслушал поток славословия в
собственный адрес. Прозвучали отнюдь не дежурные слова, ораторов
откровенно «заносило». М. Горький, словно очнувшись, сравнил его с
Петром I, развернувшим на сей раз масштабы экспериментаторства до

422
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
вселенских. А. В. Луначарский со свойственной ему велеречивостью
углядел в юбиляре своеобразное зеркало грядущего коммунизма и даже
нечто «внечеловеческое». М. С. Ольминский, человек удивительно
изобретательный в догматическом следовании «линии партии», с
дворянской галантностью объявил его выдающимся организатором благодаря
...Надежде Константиновне181. Были и другие слова, появились
специальные статьи, отражающие в первую очередь особенности характера
самих выступавших и то место, которое они мысленно отводили себе
рядом с гением. Важно, однако, что российские пиндары, сами того не
замечая, сконструировали из революционера-разрушителя образ своего
рода «Великого Государя» и человека на все времена. Так удивительно
скоро начал складываться новый, вполне русский культ182.
Рассматривая фигуры большевистских вождей в контексте
эскалации насилия, становится очевидным, почему людская молва с такой
легкостью превращала их то в благостных миротворцев, то в
патологических садистов. Их образы не имели ничего общего с реальностью,
которая определялась совсем другим. Лидеры не могли ни остановить, ни
развязать насилия, если это не отвечало настроениям толп.
Неуправляемая эскалация насилия была связана в действительности с
взаимным провоцированием друг друга на расправу. Психопатология смуты
могла иссякнуть только в связи с усталостью от взаимоистребления —
побеждал тот вождь, который верно уловил момент начала накопления
этой усталости. Неудивительно, что большевики порой удачно
выступали и перед антисоветски настроенными толпами183. Как ни странно,
это хорошо видно при сравнении большевиков с их единственными
партийно оформленными союзниками по октябрьскому перевороту.
Чтобы понять психологическую природу ленинизма, стоит
приглядеться к некоторым фигурам, которые в 1917 г. стали ближе всего к ним.
Левые эсеры в отличие от большевиков были не столько порождением
«красной смуты», как частью ее самой.
О левых эсерах написано довольно много, хотя тема далеко не
исчерпана. В данном случае стоит выделить лишь несколько штрихов из,
в общем, достаточно хорошо известной биографии их лидера М. А.
Спиридоновой — возможно, наиболее трагичной и вместе с тем
показательной фигуры русской революции.
Двадцатилетняя гимназистка седьмого класса, дворянка с
привлекательной внешностью была арестована и избита 16 января 1906 г. на
месте удачного покушения на 35-летнего выпускника Московского
университета старшего советника Тамбовского губернского
правления и предводителя местных черносотенцев Г. Н. Луженовского.
Затем в ожидании смертного приговора она была изнасилована
жандармами. В написанным в ожидании суда обращении, прощаясь с
«товарищами рабочими», она заявляла: «...Пожертвовать своею жизнью не
трудная и не ужасная вещь. Это большое и глубокое счастье». На суде
свой поступок она объясняла тем, что в глазах всех тамбовских эсеров
Луженовский был «воплощением зла, произвола, насилия, типичным
выразителем всех страшных черт бюрократии». Убийство было
совершено ею «во имя человеческого достоинства, во имя уважения к
личности, во имя правды и справедливости». Защитник на суде говорил,

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
423
что в лице Спиридоновой судьи выносят приговор всей «больной и
поруганной России»184.
Ничего необычного в сказанном не было, налицо типичная
аргументация тираноборцев, известная с времен античности. Не было ничего
непривычного и в замене смертной казни бессрочной каторжной
ссылкой в Акатуй. Очевидно также, что из всех партийных лидеров России
именно на долю Спиридоновой выпала самая трудная судьба.
Возможно, никто из всех известных в истории женщин-террористок не
пережил таких страданий. В данном случае важно подчеркнуть другое:
после Февраля «эсеровская богородица» менее других революционеров
могла адекватно реагировать на происходящее. Еще примечательней
то, как воспринимала в 1917 г. Спиридонову общественность.
В глазах корреспондента известной правосоциалистической газеты
на Демократическом совещании она по-прежнему ассоциировалась с
«прозрачной, экзальтированной девушкой» с известной картины
передвижника Маковского «Вечеринка», но «сильно помятой и
потускневшей от времени». «...Перед нами живое измученное сердце, испытавшее
все звериное безобразие жизни и еще не отдохнувшее от обид и
гонений, — говорилось в газетной заметке. — Оттого душа Спиридоновой
разражается бурным негодованием в потоках непримиримых слов...».
Газетчик считал, что незачем критически разбирать ее мысли, ибо они
«односложны, геометрически правильны и героически просты». Ее
речи так пронизаны фанатизмом, что «трудно сказать, фанатизм ли
сплетается с ее мыслями, или мысли ее сплетены с фанатизмом»185.
Корреспондент, безусловно, не разделял положений речей
Спиридоновой, но не позволил себе ни одного дурного намека в ее адрес,
поскольку в нравственном отношении она казалась ему безупречной.
В России не принято осуждать наивность — таким качеством люди, не
вполне утратившие совесть, восторгаются. И именно это расчищает
путь к власти тем, кто умеет детально вымерить способность тех или
иных человеческих эмоций и страстей послужить созданию такой
государственности, в которой привычный патернализм агрессивно
направлял бы человеческие эмоции на достижение сверхцелей. Возможно, не
совсем неправ был крайне мнительный М. Д. Бонч-Бруевич, которому
в феврале 1918 г. Спиридонова показалась «некрасивой»,
«озлобленной и мстительной истеричкой»186.
Последующая судьба Спиридоновой символична. Вскоре после
заключения Лениным «похабного» мира с Германией она с еще большей
страстью обрушилась на партию, которая «была хорошей в Октябре»,
но затем превратилась в «банду комиссаров, которая сидит на шее
русского народа». В ноябре 1918 г. она была освобождена из-под
стражи после самоубийственного левоэсеровского выступления в июле,
но уже в январе 1919 г. развернула отчаянную антибольшевистскую
пропаганду. Психика ее была надломлена окончательно.
Большевистские сексоты, сетуя, что «написать конспект бессистемных выкриков
Спиридоновой [с митинговой трибуны] невозможно», тем не менее
сообщали, что она называла Зиновьева «палачом питерских рабочих»,
Троцкого — «шкурником и обозником», но при этом все же выражала
надежду, что «наши безумные правители, выдвинутые несознатель-

424
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
ными массами, правители, опьяненные своей властью, будут
низложены»187.
На суде Московского ревтрибунала Спиридонову по-своему
попытался спасти Н. И. Бухарин, в прошлом «левый коммунист». Признав,
что она характеризовала большевистскую партию как «самое
контрреволюционное явление, которое существует во всем мире», он
заявил, что не сомневается в ее личной честности. По его словам, все дело
было в «чрезвычайной неуравновешенности психической структуры
подсудимой». Несомненно, большевики сознавали, что Спиридонова
права, сравнивая действия их чрезвычаек с царской охранкой.
Сверхреволюционерку объявили блаженной. Приговор был мягок: один год
изоляции от «общественной и политической жизни путем
заключения в санаторий»188. Спиридонова, впрочем, так никогда уже и не
вышла на свободу. Постранствовав по большевистским тюрьмам и
ссылкам, в сентябре 1941 г. она была поспешно расстреляна на окраине
Орла вместе с группой заключенных незадолго до оккупации города
немецкими войсками. У более поздних наследников Ленина
сложилось совсем иное представление о полезности тех, кто помогал ему
делать Октябрь. Впрочем, нельзя забывать, что Сталин мог вполне
разделаться со Спиридоновой куда раньше. И если этого не
произошло, значит, он давно считал ее неопасной. «Пламенные»
революционеры часто успевают сгореть сами по себе — возможно, в глубине
души они к этому и стремятся.
Революция, эта, по словам Троцкого, великая пожирательница
людей и характеров, последовательно активизирует и самое дерзновенное,
и самое жалкое в человеческой натуре. Ее лидеры должны откликаться
и на то и на другое, распознавая — по возможности — и внутренние
императивы системы, которую они безнадежно пытаются сломать, и
импульсы большого исторического времени, которые незримо помогают
им в деле, которое современникам никогда не дано оценить по заслугам.
Кажется, не было еще великого революционера, которому людская
память рано или поздно не отплатила бы жуткой неблагодарностью.
Это закономерно: историческая память создается слабыми
обывателями, боязливо цепляющимися за скучный покой и жалкое благополучие
своего времени. Им не дано понять, что всякая система, построенная на
смирении перед идолом разжиревшей государственности, рано или
поздно будет расшатана реформаторами и взорвана революционерами.

IV. БОЛЬШЕВИЗМ В КОНТРРЕВОЛЮЦИОННОМ
ИНТЕРЬЕРЕ
Десятилетиями историки спорили относительно числа жертв
красного, белого, зеленого и прочего террора времен Гражданской войны, а
затем и сталинского-советского коммунизма. Это началось еще в
ноябре 1917 г. Со временем была выстроена своего рода пропагандистская
линия фронта, через которую противники перебрасывались
статистическим «бомбами», начиненными жертвами жестокого противника.
Негласно подразумевалось, что «виноват» тот, кто загубил больше
людских жизней. «Нравственность» тех лет, как ни парадоксально,
выстраивалась по чисто позитивистской — заведомо безнравственной — схеме,
но в отличие от военных статданных во внимание не принимались
неизбежные различия в потерях со стороны «нападающей» и
«обороняющейся» сторон.
Хуже того. Статистические показатели множились со временем.
Ясно, что в подобных условиях автор, отважившийся сказать, что
судьба революции решается не количеством жертв, а
привлекательностью того, во имя чего убивали или шли на смерть, рискует
заслужить в лучшем случае репутацию циника от науки, в худшем —
литератора с садомазохистскими наклонностями. Между тем исследователя
не должно волновать его нравственно-общественное амплуа, ибо
анализ исторической природы насилия и его жертв неизбежен. Лучше
будет, если этим займется профессионал, а не слабонервный дилетант или
бесстыдный демагог.
Описан такой случай. Крестьянин с необычной «иконописной»
внешностью, привлеченный белыми для выполнения «подводной»
повинности, поспешил напялить на себя фуражку красноармейца, которому
только что снесло пулей полчерепа. «По щеке, лбу и седеющей бороде
крестьянина текла кровь и сплывали белые сгустки мозга», —
описывали свои впечатления добровольцы. «Хорош-то наш богоносец!», —
прокомментировал один. «Озверел человек», — добавил другой1. Чего же
можно было ожидать от молодых людей, по нескольку раз в день
ходивших в атаку, если у вполне мирного человека атрофировались
естественные человеческие чувства?
1. Убийство во имя идеи?
На протяжении своей тысячелетней истории российская
«отеческая» власть практиковала множество видов насилия: жестокого, даже
садистского; яростного, вплоть до отчаянного; истеричного — порой
приближающегося к умопомрачению. Но оно никогда не было
бесстрастным и механистичным, упорным и продолжительным, плано-

426 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
мерным и дисциплинирующим. Большевизм, рожденный мировой
войной машин против людей, возможно, привнес в насилие власти нечто
качественное во всей российской истории.
О большевизме написаны горы литературы. В целом она немногого
стоит — и не только по причине преобладания политических —
позитивных или негативных — предвзятостей. Большевизм пытаются
понять, исходя из написанного его вождями, его противниками и ложных
интерпретаций его последствий. Куда проще можно приблизиться к
пониманию большевизма, ориентируясь на то действие, которое он
оказывал за своими формальными квазипартийными пределами.
В массовом сознании большевизм давно стал то ли магической, то ли
инфернальной величиной. О его социально-историческом
происхождении вспоминают разве что специалисты. Для всех остальных он —
нечто, либо свалившееся в историю с неба, либо запрыгнувшее в
российскую историю из преисподней. Всякие разговоры об изоморфности
большевизма российской смуте отскакивают от массового сознания,
как от стенки горох. Даже за осторожное обоснование подобного тезиса
можно схлопотать кличку «апологета коммунизма».
Вопрос о природе и историческом смысле большевизма связан с
пониманием того, что это была вовсе не партия в европейском и даже
в тогдашнем российском смысле. Это просто генератор нетерпения
масс, не имеющий ничего общего с «нормальной» политикой вообще.
Но насилие постепенно трансформировало самое себя. Много лет
спустя известный мусульманский деятель, чья былая молодость и
наивная отчужденность от странноватых особенностей русской
политической культуры позволяли порой делать поразительно
проницательные замечания, так характеризовал большевистских лидеров:
«Чистота и сила веры одних терялась перед дьявольскими
особенностями других...»2 Подобное известно из эпохи религиозных войн.
Рядом с идеалистом почти всегда вставал изувер. Это облегчалось
тем, что этика большевизма постоянно подпитывалась неуклонно
вульгаризуемой марксистской доктриной: если историческое
развитие носит формационно-ступенчатый характер, то «сознательный»
революционер обязан до конца использовать всех возможных
попутчиков, чтобы затем поступить с ними, как с мусором истории. Такая
«мораль» работала вовсе не на политику как область
социально-управленческого диалога, а на разрушение старого во имя неведомого.
Из этого складывался стихийный процесс «смерти-возрождения»
империи. В этом смысле большевизм был исторически
конструктивен вопреки социокультурной архаике и убожеству своих
нравственных установок. Результат любого эксперемента не зависит от его
замысла.
Но на уровне «улицы» большевизм смотрелся зловеще. «Я верю в
русский народ, но... когда мне рассказывают, как в лазаретах раненые
занимаются тем, что угрожают выкинуть сестер милосердия из окна,
когда в Москве расхаживают дворники в процессиях, вследствие чего
Москва стоит 2 недели невыметенная и начинаются глазные и
горловые болезни, а когда идет ливень, то вследствие засорения труб —
Москва "всплывает, как тритон", и останавливаются трамваи, когда ви-

1. Убийство во имя идеи?
427
дишь толпы пьяных, видишь истерзанных дико ожесточенных солдат,
с руганью чуть не выпихивающих дам из трамваев, когда видишь
плюющих семечки и топчущих газоны тех же солдат, когда у центральных
бань видишь средь бела дня ораву проституток и солдат, начинаешь
думать, что детям и дамам неприлично показываться в центре города; а
поколику все это связано с пропагандою "большевиков" (ибо успех
этой пропаганды прямо пропорционален росту пыли, разврата и
пьянства и обратно пропорционален свободе и порядочности), то
начинаешь понимать: большевики, загрязняющиеся города и
пропагандирующие чуть ли не резню офицеров во имя спасения от контрреволюции, и
суть сама эта "контрреволюция"...», — так описывал происходящее
А. Белый в июне 1917 г.3 Дальше было хуже.
Известно, что М. Горький от «Несвоевременных мыслей», в которых
обличалось большевистское насилие, довольно скоро перешел к
обличению крестьянства, которое спровоцировало его. «Деревня питает
животную ненависть к городу, мы будем как на острове...», — записывал
его впечатления от созерцания в начале весны 1919 г. «десяти тысяч
морд» крестьянской бедноты К. Чуковский4. В конце этого же года
Горький заявлял, что в России кроме большевизма нет сил, способных
спасти «город от деревни», а потому его должны поддержать и
промышленники, и интеллигенция5. Троцкому на подобном фоне
оставалось только демонстративно сожалеть о том, что до 1917 г. старая власть
не создала демократических условий для «смягчения нравов»
революции6, и хладнокровно заявлять, что в связи с этим большевикам не
стоит стыдиться слова «террорист». Впрочем, во многом это была всего
лишь революционная поза.
В октябре 1917 г. все русское образованное общество столкнулось со
страшной оболыыевиченной массой: «Русский народ удивительный, —
уверял очевидец. — У него глаза Божьи, но вы заметили, какие бывают
рты? Рты дегенератов, челюсти пещерных людей, растянутые,
чувственные и жадные, наглые... Говоришь с ним по-хорошему, по-человечески,
и вдруг... какая-то передвижка, и уже смотрит тот, другой, "предок"...
И добродушные малые (из пехоты) могут сообщать офицерам известия
о большевиках, нагло ухмыляясь, или говорить, не стесняясь... что
хорошо бы с офицерами... (разделаться. — В. Б.)»7. Комментарии излишни.
Война превратила крестьянскую массу в стаи озлобленных
вооруженных троглодитов, на фоне которых «идейный» большевизм постепенно
стал выглядеть чем-то почти наивным8. Лозунг «Смерть буржуям!»
прозвучал на улицах задолго до появления ЧК. В значительной степени
этому способствовала революционная песенная культура с ее
непременным превознесением «крови» и «жертвы»9. Позднее некоторые люди с
гордостью называли своих дочерей диковинным для России именем
Террора10.
Ригористы, способные во имя «единственно верного» толкования
учения не только умереть самим, но и пролить море чужой крови,
встречались и во времена Средневековья. Но тогда их сжигали как еретиков.
Теперь прошлое брало реванш: наступали времена, когда один
революционер мог упрекнуть другого в том, что тот «убивает мало
контрреволюционеров». Но случилось это далеко не сразу.

428 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
Самый феномен дооктябрьского и особенно послеоктябрьского
насилия в значительной мере связан с тем, что массы поняли свободу как
возможность поставить в зависимое и угнетенное состояние
«эксплуататоров», ничуть не помышляя о равенстве гражданских прав. Идея
справедливости в массовом сознании означала правомерность
наказания «виновников» их былого униженного состояния. К марту 1918 г.
в петроградских тюрьмах значилось примерно 350 «политических»
противников большевиков11. Увы, сами тюремщики готовы были признать,
что среди них находится масса случайных людей, «арестованных
толпой по недоразумению», а также мнимых контрреволюционеров,
включая просто ненормальных людей12. Действительно, среди министров
(как «царских», так и «буржуазных») и немногочисленных партийно-
политических сидельцев мог оказаться обвиненный в саботаже
служащий латышского благотворительного общества13, а также люди, просто
не знающие, в чем они обвиняются14. Среди арестованных встречались
офицеры-ударники и женщины-ударницы, рвущиеся на фронт и,
естественно, не признающие Советскую власть15, а также однополчане
большевиков из меньшевиков и эсеров, ранее возглавлявшие
солдатские комитеты16. Жертвой ареста мог оказаться любой
«подозрительный». «Люди помешаны на контрреволюции...», — с ужасом
комментировал поведение царицынских чекистов в октябре 1918 г. посланец
СНК большевик Махровский17. Разгул охлократии на местах был
таков, что иные из петроградских сидельцев фактически оказывались в
большей безопасности, нежели люди, столкнувшиеся лицом к лицу с
вооруженными воинами мировой революции, голодными толпами или
безграмотными чекистами, одержимыми стремлением уничтожать всех
«чужих». Именно на основе отождествления «революционной»
справедливости с возмездием и стала утверждаться государственная
репрессивность. И этому помогала идея народовластия.
Примечателен в связи с этим подход большевиков к созданию
революционной армии. Декабрьские декреты Совнаркома об организации ее
на выборной основе и уравнении всех военнослужащих в чинах и
званиях повергли в ужас М. Д. Бонч-Бруевича, занятого созданием первых
боеспособных сил революции. Понятно, что большевики
руководствовались известной марксистской догмой о всеобщем вооружении народа.
По мнению видавшего виды немолодого генерала, должно было
воцариться абсурдное безначалие18. Он, правда, не учитывал, что
марксистский проект воспроизводил ситуацию первобытного стада, которое
методом проб и ошибок выбирает себе предводителя, не делал расчета и на
крепнущую идеократию. По существу оказались правы большевики, ибо
попробовали опереться на главный источник нерассуждающего
насилия — охлос, который рано или поздно все равно предстояло
организовать. А для этого требовались архаичнейшие приемы, которым в
Академии Генерального штаба, естественно, не учили. Большевики в конечном
итоге — не без помощи сакральности властеобладания и
репрессивности — действительно смогли превзойти и обуздать хаотичные,
эмоционально-иррациональные формы насилия.
Известно, что при этом большевики не в малой степени взвинчивали
себя и шедших за ними страхами перед «многоголовой гидрой контрре-

1. Убийство во имя идеи?
429
волюции». На деле послеоктябрьское сопротивление оказалось
поразительно слабым. Причина вовсе не в истощенности буржуазных классов
и интеллигенции социальной неразберихой и бытовыми тяготами.
Бывшие верхи словно не находили в себе морального обоснования
сопротивлению восторжествовавших низов. И дело было не только в
остаточной психологии «кающегося дворянина». Идейные противники
большевизма после Октября как будто искали формальный предлог для
того, чтобы сдаться на милость победителям: банкиры, к примеру,
готовы были «национализироваться» — но непременно при наличии на то
полного набора письменных предписаний новой власти19. Среди
генералитета ситуация была сходной. Тем не менее большевики, уже придя к
власти, с поистине маниакальным упорством продолжили разрушение
армии, всерьез опасаясь, что «найдется новый Корнилов», который
«обрушится на революционный Питер»20. Трудно сказать, кто был
перепуган больше — победители или побежденные.
Нельзя с уверенностью сказать, что в поведении представителей
старой России после Октября определяющую роль сыграла угроза
репрессий: поначалу большевики после незатейливых торгов
освобождали министров Временного правительства и прочих политических
противников; последние, со своей стороны, утешали себя надеждой,
что новая власть ненадолго. Началась своеобразная игра в поддавки.
Победителям нужны были средства, ради них они готовы были на
послабления, но при этом гарантий против повторных арестов
«буржуазии» не давали. Им требовалось также время, ибо психологически они
могли почувствовать себя уверенно только в условиях свершившейся
мировой революции. Революционерами, пришедшими к власти,
длительное время движет страх несостоявшихся ожиданий; в этих
условиях волны истеричного террора подстерегали и подхватывали
побежденных, как тать в ночи. Весьма показательно, что из 44 человек,
арестованных в результате Февральской революции, 16 были уничтожены
при большевиках, причем 9 — в 1918 г. (из последних в порядке
«красного террора» по приговору ВЧК 5 сентября всего четверо)21. Новая
власть словно нашептывала своим потенциальным помощникам из
низов: та «справедливость», которую ждали от Февраля,
восторжествовала только теперь, этим могут по-своему воспользоваться едва ли
не все. И террористы, и их жертвы после Октября оказались в зыбком
пространстве неопределенности. Восторжествовал хаос, устрашающий
и тех и других.
Послеоктябрьский большевизм вместе с тем стал как бы мостиком
от насилия толпы к насилию государства. Но здесь не обходилось без
своеобразного всепрощенческого кокетства победителей. После того
как 1 января 1918 г. автомобиль Ленина был обстрелян, «Новая жизнь»
сообщила: «В большевистских сферах утверждают, что если будет
доказано, что в данном случае имел место действительно злой умысел или
если подобный случай еще раз повторится, то ответом на такие
покушения явится красный террор в самых беспощадных формах»22. На деле
большевикам предстояло пока что определить свое место между
классовым террором и насилием толп. После убийства в Мариинской
больнице Кокошкина и Шингарева власти призвали матросов добровольно

430
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
предстать перед революционным судом. Правительственный орган
заклеймил это «черное дело» и даже заявил, что «развращенная
самосудом толпа не есть революционный народ... а слепой сброд, годный на
все и могущий послужить орудием в руках любого тирана для
подавления народной свободы»23. На деле власти вряд ли были заинтересованы
в том, чтобы в полной мере наказать убийц, и тем удалось легко
скрыться от суда*.
И хотя смертная казнь считалась отмененной, свирепствовали не
только самосуд, не только самоуправство ярых мелких начальников, но
и спонтанные расправы рядовых тюремщиков24, не говоря уже о
расстрелах в «чрезвычайных случаях», осуществляемых ВЧК.
Для эскалации большевистской государственной репрессивности
оказалось характерно то, что она наиболее отчетливо направлялась
против наиболее «слабых» противников — разумеется, не из числа
беднейших и многочисленных социальных слоев. Репрессиями против
Православной церкви, влияние которой накануне Октября не было
особенно заметно25, убивалось сразу несколько зайцев: освобождалось
* Лидеры большевиков были шокированы этим убийством — оно получило
международный резонанс, против него протестовали западные социалисты.
Для поимки преступников кроме ВЧК были привлечены военные
комиссариаты, комитет по борьбе с погромами, комиссия по охране Петрограда,
местные Советы, а также чины старой уголовной полиции (ГА РФ. Ф. 336. Оп. 1.
Д. 396. Л. 9, 11). Раскрыть преступление не составляло никакого труда —
убийцы и не думали скрывать содеянное от «своих».
Главным заводилой был 21-летний «толсторожий эстонец» Оскар Крейс —
то ли матрос из отряда Раскольникова, то ли рабочий с завода Парвиайне-
на(там же. Л. 41, 45). Другим непосредственным убийцей называли некоего
Я. Матвеева. «Пассивные» соучастники преступления были убеждены, что
министры сделали «много плохого для России» (там же. Л. 21, 24, 26, 27, 29,
37). Они откровенно потешались над поведением своих жертв перед смертью
и готовы были перебить оставшихся в Петропавловской крепости
заключенных (там же. Л. 34 об.-35, 37). Среди убийц был Басов, крестьянин
Смоленской губернии, который мечтал стать швейцаром, но «не нашел места» и
вынужден был согласиться на должность инструктора в деревне. Там в декабре
1917 г. он убил заготовщика сена для армии, который вздумал агитировать
против земельных комитетов (там же. Л. 28, 49). О. Крейс и Я. Матвеев так и
не были найдены. Считалось, что организаторами преступления были начальник
милиции 1-го городского района Петрограда П. Михайлов и его помощник
П. Куликов (Иоффе Г. 3. Семнадцатый год: Ленин, Керенский, Корнилов. М.,
1995. С. 218-219). Преданы суду были: один человек за соучастие (Басов),
еще один — за подстрекательство (Куликов), двое (Крылов, Блюмфельд) —
за «недонесение и бездеятельность», П. В. Михайлов и красногвардеец
Артемьев — за укрывательство и недонесение. Из материалов следствия видно, что
все матросы одобряли убийство, а красногвардейцы, со своей стороны, были
удовлетворены случившимся. Парадоксально, но Басов и Куликов оказались в
камерах Петропавловской крепости рядом с «недобитыми» членами кадетской
партии. П. Д. Долгоруков слышал их голоса и задавался вопросом: «...Были ли
они удивлены, озадачены своим заточением? Не считали ли они, народные
«герои», это предательством? Они ведь послушались призыва своих вождей, а те
их предали» (Долгоруков П. Д. Великая разруха. Мадрид, 1964. С. 82, 85).

1. Убийство во имя идеи?
431
место для новой идеократии; совершенствовалась на практике
зарождающаяся карательная система; выводилась из игры надпартийная и
надклассовая сила, способная внушить надежды на возможность
примирения или «третьего пути»; наконец, обозначалось само присутствие
власти в качестве ценностно направляющей силы.
Несомненно, большевики в своей борьбе против православия
использовали инерцию интеллигентского атеизма и церковного
реформаторства. 23 января 1918 г. последовал Декрет об отделении церкви от
государства и школы от церкви. Возможно, декрет был поспешным
ответом на анафему от 19 января «безумцам», повинным в «ужасных и
зверских избиениях» невинных людей (хотя формально в тексте
анафемы не говорилось о большевиках, новые властители ничуть не
сомневались в том, о ком идет речь), — тезисы Декрета были впервые
опубликованы 31 декабря 1917 г.26 Декрет был вовсе не реализацией того,
чего добивались некогда сами священнослужители-реформаторы. Этот
документ лишал церковь прав юридического лица, запрещал владение
любым имуществом и денежными средствами, ставил вне закона
открытие каких-либо учебных заведений, кроме предназначенных для
подготовки священнослужителей, а также преподавание Закона
Божьего во всех школах, включая воскресные. По этому декрету все
имущество, включая храмы, отбиралось у Церкви и считалось
находящимся в безвозмездном арендном пользовании у групп мирян. Несомненно,
такая форма борьбы с православием преследовала еще одну цель:
подтолкнуть снизу такое церковно-обновленческое движение, которое
признало бы большевистскую власть.
Все это происходило на фоне расправ со священниками на местах.
В день опубликования анафемы патриарха Тихона в Петрограде была
предпринята попытка захватить Александро-Невскую лавру, жертвой
которой стал священник П. Скипетров27. 26 января 1918 г. в Киево-
Печерской лавре был убит митрополит Владимир — человек
выраженных правых взглядов. Он не желал признавать ни нововведений в
церковном управлении, ни автокефалии церкви на Украине — это
породило политические версии убийства28. Разумеется, верующие перед лицом
воинствующих безбожников не оставались безучастными.
Повсеместно стали возникать союзы и братства верующих, которые, согласно
постановлению патриарха, обязаны были оказывать пассивное
сопротивление действиям властей, направленным против церкви29. В
Петрограде и Москве, по некоторым данным, в них записалось до 70 тыс.
человек30. Эти союзы предоставляли духовенству невооруженную
охрану, защищая церкви от агентов 8-го «ликвидационного» отдела
Комиссариата юстиции, призванного лишить церковь имущества. Братства и
союзы заботились также о пропитании духовенства, помогали
репрессированным и их семьям, участвовали в массовых крестных ходах. Это
еще более озлобляло большевиков. Только в течение года, до января
1919 г., помимо киевского митрополита погибли 18 архиепископов и
епископов, 102 приходских священника, 154 дьякона и 94
монашествующих; 211 священников и 4 архиерея находились в заключении. В
основном это были жертвы низов. Похоже, большевиков особенно
страшили те служители церкви, которые могли организовать многотысяч-

432 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
ные крестные ходы31. Попытки преодоления «контрреволюционной
строптивости духовенства» давали ограниченный эффект32.
В ряде случаев большевики вынуждены были считаться и с
авторитетом священников, и с мнением верующих. 13 апреля 1918 г.
следственная комиссия Екатеринбургского ревтрибунала освободила
священника Н.Бирюкова, арестованного за распространение анафемы
патриарха Тихона, обязав его не читать «в церкви или где-нибудь в
собраниях брошюр и изданий, не прошедших через цензуру местного
Совета»33. 5 мая в Грозном контролируемая большевиками газета
вышла с набранным красной краской поздравлением «Христос Воскре-
се!» «от рабочих и служащих газеты».34 В Устюжне Вологодской
губернии по этому же случаю исполком постановил: на неделю прекратить
занятия в школах, а также «на устройство тов. красноармейцам
праздника Св. Пасхи купить по 3 яйца на человека, 1 фунт колбасы на 4
человек и У4о (вероятно ведра) на человека водки»35. В целом отношение к
верующим и церкви зависело от местных большевиков, точнее, от их
представлений о прочности своего положения.
В мае 1918 г. белогвардейцами была составлена специальная анкета
о взаимоотношениях большевиков и церкви в Кубанской епархии.
Всего было собрано 174 ответа, из которых выяснилось, что из 33
населенных пунктов только в 10 обошлось без всяких эксцессов — здесь
религиозная жизнь продолжалась как прежде. Было зафиксировано 13
арестов священников (некоторых при этом едва не расстреляли),
имущественно и финансово пострадали священники и
священнослужители в 9 случаях (штрафы, контрибуции и просто грабеж), в 4
случаях дело ограничилось обысками, в одном случае священник был
«отстранен от должности», в другом — у него отобрали метрические
книги36. В станице Голубицкой 54-летнего священника П. А. Зданевича с
января подвергали преследованиям. 19 мая он был арестован по
обвинению в том, что «сигнализировал с помощью погребального
перезвона кадетам»37 — набат всегда страшил большевиков38. В ряде случаев
со священниками расправлялись без излишних проволочек. В июне
1918 г. были убиты четверо священников станиц Барсуковской,
Попутной, Удобной, Спокойной39.
Но чаще происходило нечто трудновообразимое. В селе Казьмин-
ском священнику приказали служить молебны по случаю годовщины
революции, в церковь вносили красные флаги, затем ему и еще одному
священнику было объявлено на митинге о том, что они мобилизованы
в... карательный отряд. Мобилизация позднее все же была отменена,
так как священники оказались «под покровительством» военных
комиссаров Н. С. Гадючки (такая фамилия приводится в документе. —
В. Б.) и X. Н. Яновского — они оказались «членами миссионерского
кружка». Здесь красноармейцы постоянно заходили в храм во время
службы, требуя у ктитора свечей и вина. В августе красноармейцы Ти-
машевского полка устроили кощунственные похороны: двое из них
облачились в одеяния священника и дьякона и взялись отпевать живого
сослуживца, которого пронесли по селу на носилках, накрытых
парчовым покрывалом40. В мае 1918 г. в станице Новопластуновской
священника поначалу арестовали за то, что тот отслужил молебен в честь до-

1. Убийство во имя идеи?
433
бровольческой армии, куда отправил двоих своих сыновей (вскоре оба
были убиты). Но после 11-го допроса начальник отряда Лебедев
неожиданно объявил: «Эти штыки (красноармейцев) вас оправдали,
просим благословить Советскую власть». При этом преподавание Закона
Божьего было запрещено, зато священника принуждали венчать
разведенных41. В станице Турийской большевики пустили слух об
отравлении святого причастия42. В станице Переяславской священника
также вынуждали венчать лиц, разведенных гражданским
(большевистским) браком43. В мае в станице Ахтанизовской «во время погрома»,
как сообщалось, «во многих домах были разбиты иконы»44.
Неудивительно, что в 1919 г. по провинциальным базарам поползли слухи, что
большевики собираются все церкви сжечь, а на их месте построить
бани, в которые православных пускать не будут45.
Иногда власть, считавшая себя «народной», демонстративно
«прислушивалась» к мнению прихожан. В станице Лабинской
арестованный священник был выпущен на свободу «по решению всенародного
митинга»46. В станице Атамановской судили священника за
«контрреволюцию»: он осудил расстрел офицера, который к тому же четыре-
пять дней пролежал без погребения (карательным отрядом командовал
Д. П. Жлоба). Однако суд оправдал священника47. В станице Новопо-
кровской «нарушений церковной жизни не было», но священника
арестовали «по обвинению в хранении пулемета и сокрытии ген.
Деникина»^?). Арест длился три недели, благодаря ходатайству прихожан
священник все же был освобожден48. В станице Имеретинской
священник А. Виноградов был неожиданно оправдан судом, несмотря на то,
что его уже «наметили в "расход"». В августе 1918 г. этого «попа» «два
раза выводили для казни, подвергали издевательствам». Здесь
большевики агитировали за устройство в храме кинематографа, но «встретили
дружное сопротивление населения»49. В станице Новомытастовской 29
июня 1918 г., после того как священник огласил воззвание
епархиального начальства и мирян Ставрополя о восстановлении преподавания
Закона Божьего, прихожане дружно поддержали эти решения50. В
станице Келермесской в сентябре 1918 г. местный совдеп под давлением
прихожан «признал необходимость преподавать Закон Божий в
школе51. Зачастую поведение большевиков по отношению к церкви
объяснялось необходимостью сдерживать рост черносотенных настроений.
Весной 1918 г. в Донецкой области собралась возле только что
закрытых Покровского и Курянского монастырей большая толпа, перед
которой выступил епископ Неофит, прозвучали погромные призывы.
Пришлось вызвать отряд, возглавляемый матросом Самушкиным, который
объяснил, что матросы будут решительно бороться с черносотенной
агитацией, но намерены при этом охранять религиозные чувства
верующих. Лишь после таких заверений толпа разошлась52.
Создается впечатление, что большевики опасались идейных
«конкурентов», способных перехватить у них массу, а потому в 1919 г. стали
даваться разрешения «только на крестные ходы, имеющие
историческое прошлое»53. Особенно заметно это проявило себя во время акции
вскрытия и освидетельствования мощей Сергия Радонежского. После
того как ожидаемой подделки не обнаружилось, толпа — преимуще-

434 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
ственно женщины — разогнала немногих агитаторов-атеистов,
стащила с лошади и поколотила военного коменданта города, затем
ворвалась в Лавру и выстроилась в громадную очередь, чтобы поклониться
мощам. Большевистскому начальству, дабы «сохранить лицо»,
осталось лишь выставить у раки с мощами красноармейца с винтовкой, с
которого верующие тут же стащили буденовку. В этот «почетный
караул» соглашались идти лишь проштрафившиеся красноармейцы54.
«Разоблачение церковников» с треском провалилось. Ясно вместе с тем,
что наиболее активной антицерковной силой в этот период все же
оставалось не государство, а скорее низовые партийные функционеры
и чекисты.
Вместе с тем некоторые местные большевики поначалу часто
выступали не как фанатики-якобинцы, а своего рода юродствующие с
непременным компонентом авторитетофобии (часто по отношению к
петроградским «интеллигентам») — т. е. бессребреники, к мнению которых
толпа всегда прислушивалась особым образом. 16 января 1918 г.
комиссар юстиции Уральского областного Совета И. И. Голощекин (один из
тех, кто позднее решал вопрос о судьбе царской семьи) составил
инструкцию о деятельности ревтрибуналов (в основном копирующую
петроградскую), в которой против всевозможных врагов Советской
власти — от организаторов восстаний до коррупционеров — помимо
«лишения свободы» предлагались такие меры воздействия, как «объявление
общественного порицания», конфискация имущества, «удаление из
столиц», объявление «врагом народа»55. Очень скоро трибуналы —
особенно на местах — стали действовать куда жестче. Так, на Урале Крас-
ноуфимский уездный исполком Совета после введения военного
положения тут же объявил о том, что за организацию «разного рода дебошев
(так в тексте. — В. Б.) и оскорбление должностных лиц Советской
власти виновные подлежат военно-революционному суду вплоть до
расстрела на месте преступления»56. В Севастополе в феврале 1918 г.
заседавший в Морском собрании трибунал либо приговаривал к расстрелу,
либо тут же освобождал арестованных57 — причем исполнители
приговоров (по показаниям свидетелей, скорее всего, преувеличенным, было
расстреляно от 200 до 300 человек58) подчас действовали с садистской
жестокостью. В Таганроге весной 1918 г. была составлена инструкция
для «революционного трибунала», предписывающая следствие
завершать в три дня, в заседании суда участвовать 12 присяжным
заседателям. Военный комиссар объявил город на военном положении «ввиду
участившихся самочинных обысков», а лиц, их производящих,
приравнял к мародерам, которых надлежало расстреливать на месте59.
Впрочем, этот город, где большевики укрепились у власти с Февраля, был
достаточно нетипичен для российской смуты.
Но в целом для революции стало характерно неуклонное падение
авторитета низовых властей и растущая надежда на центр. Поразительно,
что часть обывателей и интеллигенции стали буквально заваливать
петроградских правителей различного рода прожектами, призванными
спасти страну от хозяйственной разрухи. Большевикам предлагалось
уничтожать не винные запасы, а пьяниц, и при этом монополизировать
винную торговлю и поднять цены на спиртное; начать выкачивать день-

1. Убийство во имя идеи?
435
ги из карманов «буржуев-паразитов» с помощью тотализаторов;
отменить продовольственную монополию, реорганизовать комиссариат по
продовольствию и ввести институт торговых комиссаров; учредить
«корпорацию присяжных бухгалтеров» для совершенствования
фискальной системы; разработать пятилетний план развития
производительных сил России60. Любопытно, что при этом граждане всех
сословий постоянно апеллировали к высшей власти и персонально к Ленину
и Свердлову как по поводу личных проблем61 и частных дел, так и с
жалобами на произвол низового начальства. Похоже, что часть
обывателей — вопреки очевидному — никак не связывали насилие на
низовом уровне с действиями верховной власти.
* * *
В значительной степени большевизм успел утвердиться у власти
благодаря растерянности контрреволюции — почти всей, за
исключением взвинченных юнцов. Поначалу в буржуазно-обывательской среде
господствовало убаюкивающее активный протест убеждение, что
большевики продержатся не более двух недель. Потом стали возлагать
надежды на то, что после окончания мировой войны победители —
неважно кто — но непременно займутся ликвидацией «нелепого, но
жестокого и кровавого кошмара», затеянного большевиками62. Среди сил,
противостоящих большевизму, поразительно мало было людей,
готовых сплотиться и действовать.
После того как первые контрреволюционные выступления были
подавлены, масса «контрреволюционных» офицеров двинулась на
Дон. Но здесь обнаружилось, что вставать в ряды вооруженных
спасителей России и они вовсе не спешат: из 5 тыс. скопившихся здесь
офицеров в корниловские части записалось всего около тысячи человек,
причем большей частью студентов, гимназистов, скороспелых
младших офицеров из их же числа, но никак не опытных фронтовиков. Это
было больше похоже на истеричный протест «детей» против безволия
и беспечности «отцов» перед лицом отвратительного и жестокого
противника.
А между тем в столицах снявшие погоны, но оставлявшие на груди
«Георгии» офицеры предпочитали заниматься мелкой торговлей,
работать официантами и т. п.; их «контрреволюционность» не шла дальше
обычных обывательских разговоров. Идейные вожди
антибольшевизма полагали, что им достаточно ограничиться словесным поношением
или бойкотом распоряжений своих противников; вооруженное
сопротивление им организует генералитет. Многие рядовые представители
интеллигенции пребывали в уверенности, что «придут немцы и
прогонят большевиков», а пока надо переждать, не отказывая себя в мелких
житейских радостях63. Другие категорически высказывались против
антибольшевистских акций64, поскольку они только озлобляют новых
властителей. Сказывалась инерция интеллигентского народолюбия:
люди, побывавшие на волосок от смерти, порой отзывались о
комиссарах и красноармейцах как о легковерных, «которые совмещают в себе и
русское добродушие, и невероятную жестокость»65, недоумевая,
почему «в руках этих дикарей оказалась судьба русского народа». То, что

436 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
«комиссары делились наивными мечтами о будущем
социалистическом рае, наивно представляя его в виде огромного... магазина, из
которого каждый может брать все, что хочет», их почему-то умиляло66.
Городские обыватели привычно поругивали большевистскую власть,
но пока им удавалось прокормить себя, о бунтах не помышляли. Лишь
рабочие привычно горланили по поводу отсутствия хлеба, невыдачи
зарплаты и необходимости «шапку ломать» перед большевиками, как
перед «настоящим начальством»67. Шла своеобразная игра вокруг
нового образа власти, в контексте которой люди продолжали упорно
надеяться на «чудо». В январе 1918 г. все готовы были поверить, что образ
Святителя Николая над Никольскими воротами в Кремле сбросил с
себя красные полотна, которыми занавесили его большевистские
пропагандисты68. Может быть, это понималось как символ непременного
«самоочищения» деспотии в будущем? Как бы то ни было, базарные
бабы в 1919 г. готовы были поверить, что Колчак пеняет Ленину на то,
что «жиды-нехристи в Москве царствуют»69.
Взаимоотношения власти и массы в бывшей империи имели свою
особую — архаичную, а потому с трудом улавливаемую — логику и
структуру. Большевистскую революцию вообще бессмысленно
втискивать в прокрустово ложе известного принципа «циркуляции элит».
Октябрь не выдвинул, не создал и не мог создать никакой новой элиты
(последняя формируется десятилетиями, если не столетиями), он
просто задвинул в угол старую интеллигенцию, предоставив ей «выбор»:
либо продолжать службу в учреждениях, вмиг ставших «пролетарски-
советскими», либо подыхать с голоду. В том-то и «хитрость»
большевизма, что он постоянно подманивал к своей власти — как методом рас-
стрельного «кнута», так и с помощью пайкового «пряника». При всей
своей «классовой» нетерпимости и склонности к «народоправству»
большевики и в этом оказывались этатистами, превратив на время часть
старой русской интеллигенции в совбюрократию и служащих (даже
Н. А. Бердяеву довелось поработать ради куска хлеба в советском
архиве). Именно поэтому они переиграли всех — в конечном счете и самих
себя. Надо заметить, что часть интеллигенции с готовностью приняла
предлагаемые «правила игры».
Строго говоря, история большевизма — это вовсе не история
большевистской партии, не случайно так часто менявшей свое название и
столь беспощадно расправлявшейся со своими членами. Большевизм
легче понять за пределами его формальной активности. Сила
большевизма в том, что он постоянно подпитывался извне, причем вовсе не
коммунистическими идеалами.
Были ли большевики единственными «виновниками» Октября? На
предварительном этапе борьбы за захват власти важнейшее условие ее
успеха обычно бывает связано не столько с «заговорщической»
подготовкой боевых сил, как с нейтрализацией общественности. Известно,
что осенью 1917 г. в городах выросли симпатии к кадетам. Вряд ли это
было связано с усвоением их программы: параллельно росли прокор-
ниловские и черносотенные настроения, порой маскируемые под
социализм. В начале октября столичная бульварная газета «Народная
правда», публиковавшая серию статей под рубрикой «Ленин — иезуит

1. Убийство во имя идеи?
437
российский», вместе с тем восклицала: «Пусть придут большевики,
тогда нужен будет Корнилов, чтобы навести порядок!»70
Возможная победа большевизма расценивалась правой прессой как
предварительное условие «оздоровления страны»71. Абсурд, полагали
доктринеры справа, сделавшись в лучах власти очевидным, тут же
исчерпает себя. На деле за подобными рассуждениями таилась
подсознательная готовность подчиниться силе. Наблюдатели отмечают, что к
концу октября «утомленное революцией» население даже
почувствовало какое-то удовлетворение от большевистского переворота72. На
страницах дневника В. И. Вернадского (3, 6,14 ноября 1917 г.)
встречаются такие записи: «Невозможное становится возможным, и
развертывается небывалая в истории катастрофа или, может быть, новое
мировое явление. И в нем чувствуешь себя бессильной былинкой... В
сущности массы за большевиков». В отличие от партийных доктринеров
он признавал, что в условиях смуты «никто ничего не знает». Сам
Вернадский пытался понять «тайну» притягательности большевизма и
предугадать отдаленные последствия его воцарения. «...В
большевистском движении очень много глубокого, народного, — отмечал он. —
Очень смутно и тревожно за будущее. Вместе с тем и очень явно
чувствую силу русской нации. Очень любопытное будет изменение
русской интеллигенции»73. Как видим, люди проницательные, пытаясь
разглядеть будущее, исходили не из партийных программ (сам
Вернадский был членом ЦК кадетской партии), а пытались уловить нечто
более основательное. А между тем в столице распространилось
настроение, которое называли «тоска по городовому». Когда в спектакле
«Живой труп» в Александрийском театре на сцену выходил актер в
полицейской форме, в зале стихийно начиналась овация, «которой не
видел и Шаляпин»74. В сущности, теперь большевикам надо было всего
лишь найти новых, желательно получше прежних, городовых. Но этого
нельзя было устроить в момент.
Среди коммунистического, а равно и антикоммунистического
мифотворчества об Октябре наиболее устойчивыми остаются
представления о том, что большевизм после своей победы представлял из себя
нечто единое и законченное. Разумеется, исследователям известно
несовпадение точек зрения в большевистских верхах буквально по всем
вопросам. Но беда в том, что разноголосица мнений считается чем-то
исключительным, а не обычным состоянием партии на протяжении
многих послеоктябрьских лет. Не принимается во внимание
психологически понятный фактор: революционеры бывают более или менее
едины в отрицании и разрушении, оказавшись у власти, они
переживают состояние крайней растерянности от недоумения по поводу того,
как энергию социального хаоса направить на решение конструктивных
задач. Это последнее, кстати, и порождает первые, пока эпизодические
вспышки террористического неистовства.
В данном случае особый интерес представляет вопрос о том, как
поборники архаичных форм демократии превращались в этатистов и
какой тип государственности из этого вырастал. Как же большевики
представляли пролетарскую государственность, от лица которой они
выступали?

438 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
«Пролетариатофилия» большевиков как марксистов до Октября
носила качественно иные формы, нежели у меньшевиков. Если последние
рассчитывали преимущественно на «сознательную» часть рабочих,
мыслящих рационалистично и способных к решению конструктивных
задач в рамках «правильно» построенной государственности, то
большевики, вопреки прежнему негативному отношению к «стихии тред-
юнионизма», откровенно ориентировались на разрушительный
«антибуржуазный» потенциал пролетарского движения. После Октября
ситуация должна была измениться.
Принято считать, что первым симптомом по сворачиванию
пролетарской инициативы явилась статья Ю. Ларина, опубликованная
18 ноября 1917 г. в «Известиях», где автор выступил с развернутой
программой принудительного трестирования промышленности. Сам
Ларин позднее уверял, что он сделал это по совету Ленина, который уже
25 октября предложил ему заняться вопросами реорганизации
народного хозяйства на германский манер75. К этому времени Ларин вовсе не
был противником рабочей демократии, он искренне полагал, что
рабочий контроль, будучи проявлением пролетарской солидарности,
вместе с тем отвечает интересам как рациональной работы предприятий,
так и задачам всего общества76. Ларин в своей статье исходил из идеи
смешанной экономики, а свои предложения рассматривал лишь как
способ решения конкретных задач выхода из кризиса, ничуть не
настаивая на всеобщей национализации промышленности. Будучи одним из
руководителей ВСНХ, Ларин предлагал план строительства аппарата
управления экономикой посредством активного участия
организованных рабочих. По его мнению, Высший Совет народного хозяйства
должен был полностью сосредоточить в своих руках управление
экономикой, а Совету Народных Комиссаров предстоит ограничиться
только политической сферой. Ларин по существу считал, что
определяющую роль должна была играть экономическая, а не политическая
диктатура пролетариата. Но в условиях Гражданской войны, решения задач
насильственного «выкачивания» хлеба из деревни и, главное,
устремлений к мировой революции это оказалось невозможным. К тому же
аппарат управления стремительно рос, его заполняли «спецы», менее
всего пригодные к выполнению задачи превращения его в канал живой
связи с рабочими коллективами. Политика полностью возобладала над
соображениями экономической целесообразности уже в силу того, что
воплощать последнюю в жизнь оказалось некому. Как ответная реакция
на неудачи оперативного управления началась безудержная
национализация, затем последовало введение трудовой повинности для «класса-
гегемона», а идеи рабочей демократии отошли в область
неосуществимых идеалов, о которых вспоминали лишь в связи с ощущениями
тупика, в который завела невиданная централизация управления.
Нечто подобное происходило и в других сферах общественной жизни.
Стремление к порядку теперь довлело надо всем. Новая власть
пыталась первоначально действовать на основе несколько
видоизмененной старой правовой системы. Между тем стихийно возникающие суды
пробовали выносить приговоры «по совести». Принятый 22 ноября
1917 г. Декрет Совнаркома о суде предписывал выборность судебно-

1. Убийство во имя идеи?
439
следственных учреждений, гласность и состязательность
судопроизводства. В число предусмотренных наказаний входили и такие
курьезные на фоне растущего насилия масс приговоры, как денежные
штрафы, высылки за границу и даже «лишение общественного доверия»77.
Формально власть осуждала несанкционированные аресты, самосуды
над пленными контрреволюционерами78. До странности мягкими, на
первый взгляд, стали приговоры таким убежденным противникам
Советской власти, как генералы П. Н. Краснов и В. Г. Болдырев,
черносотенец В. М. Пуришкевич79. Понятно, что большевики, с одной стороны,
были связаны обязательством об отмене смертной казни, с другой,
«устыдились» кровопролития октябрьско-ноябрьских боев в Москве,
а позднее — расправ над видными кадетами Φ. Ф. Кокошкиным и
А. И. Шингаревым, убийства матросами на глазах у нового главковерха
Н. В. Крыленко генерала H. Н. Духонина80. Но чаще большевики
попросту торговали сановными арестантами, т. е. выпускали их на свободу за
определенную мзду, проходящую по графе «контрибуция», требуя при
этом формального выражения «уважения» к власти81. Несомненно,
сказывались и остаточные элементы революционного идеализма, чисто по-
русски надеявшегося, что основное дело революции сделано. Но
основная причина репрессивной расслабленности лидеров большевизма в то
время была скорее всего связана с марксистской убежденностью, что
люди сами, на практике смогут понять непреложность действия законов
истории. Разумеется, жизнь чаще убеждала в обратном.
Поразительно, но с большевизмом никто не умел бороться
профессионально. Стачечная волна служащих — эта типичная фига в
кармане — стала быстро выдыхаться. В интеллигентской среде
обнаруживались симптомы будущей «смены вех». 27 ноября 1917 г. московский
орган Советов депутатов трудовой интеллигенции «Свобода и жизнь»
опубликовал «открытое письмо» некоего Л. Резцова, сопроводив его
кратким комментарием под названием «Вопль отчаяния». Автор
письма заявлял следующее: «Месяца два тому назад я записался в
студенческую фракцию партии народной свободы (кадетов. — В. Б.)... Во время
октябрьско-ноябрьских событий (кровавых боев в Москве. — В. Б.) я
всей душой стоял на стороне белой гвардии... Теперь... я, будучи
принципиальным противником большевизма, выписываюсь из партии
народной свободы... Россия в тупике, и единственный выход... — в
большевизме». В доказательство правильности своей, казавшейся тогда
фантастичной позиции приводилось довольно популярное сравнение с
мчащимся под гору лишенным тормозов автомобилем — не надо рвать
руль из рук «водителя» в критических ситуациях. Автор попросту
демонстрировал — сознательно или бессознательно — смирение перед
голой силой. При этом, как водится на Руси, из текущего несчастья
выводилась мессианская гордыня: «Может быть, действительно загорится
на Западе великая революция и народ русский исполнит свою
провиденциальную миссию». Комментарии излишни.
Провинциальные интеллигенты иной раз сочиняли и более
изумительные обращения к «трудовой интеллигенции»: «...Политика,
партийность, поскольку они выплеснулись из русла космической жизни,
больше не могут заполнять их требований, а главное объединять... Лишь

440 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
красота спасет мир... Так будем же стремиться к ее уловлению и
достижению всеми нашими силами и разумением»82. В день разгона
Учредительного собрания такая позиция «классовых противников» больше
всего устраивала большевиков.
Мессианская надежда рождалась из апокалиптичного восприятия
происходившего. Своеобразно и основательно она затронула и
«бывших людей». «Да почему вы так грустно смотрите в будущее? —
вопрошал один из них. — Почему не верите в возможность воцарения
коммунизма?». Его собеседнику со временем пришлось вступить с самим
собой в настоящий гамлетовский диалог, дабы логически уверить себя,
что «рай на земле невозможен»83. «Я считаю, что положение, которое
создалось сейчас в России и на всем земном шаре, продолжаться не
может и в самые ближайшие сроки должно вылиться в совсем иную
форму», — полагал К. Бальмонт в начале февраля 1918 г., связывая свои
прогнозы с окончанием мировой войны. Но, полагал он, надо еще
потерпеть, ибо прежде чем начнется «правильная жизнь», в начале весны
придет «полное расстройство всех условий жизни, красный дым и
красный ужас...»84 Другие, не менее эмоциональные «бвышие», рассуждали
иначе. «...С советским режимом я мирюсь откровенней, искренней и
полнее, чем с каким бы то ни было другим, не говоря уже о Распутински-
Штюрмеровски-Протопоповском. Худого лично мне и моей семье
большевики ничего не сделали, а доброго и хорошего много. Враги у нас
общие — эсеры, кадеты и до октябристов включительно.
Демократическим элементам их программы сочувствую, не во всем конечно... а все-
таки даже то, в чем не сочувствую, считаю исторически неизбежным,
как временное бедствие: лес рубят — щепки летят. В активной политике
они с не скудеющей энергиею занимаются самоубийственным для них
разрушением России (одновременно с тем выполняя всю закладку
объединительной политики по нашей, русской патриотической программе...).
Это разрушение исторически неизбежно, необходимо: не оживет, еще не
умрет... Ни лицемерия, ни корысти в этом смысле в них нет: они
поистине орудие исторической неизбежности», — писал в конце
октября - начале ноября 1918 г. профессор историко-филологического и
юридического факультетов Воронежского университета, бывший член Союза
русского народа Б. В. Никольский, флегматично добавляя, что, конечно,
к большевикам «прилипли, как железные опилки к магниту», все
мыслимые мерзавцы прошлого и настоящего85. Трудно сказать, что думал
49-летний профессор о большевиках через каких-то полгода в
Петрограде, когда они же его расстреливали, да еще по обвинению в заговоре
(сыну, прибывшему за трупом отца, было сказано, что его скормили
собакам). Может быть, полуобезумевшие обломки старого строя, дойдя до
апологетики его уничтожения, считали и собственную смерть
историческим благом для России?
Уже по окончании Гражданской войны некогда самый
прославившийся «веховец» М. Гершензон писал: «Не только прежний русский
строй, но и общий европейский строй мысли кажутся мне безбожным,
бесчеловечным, бессмысленным, полным злодейства и лжи, что само
разрушение я уже считаю прогрессом»86. Рафинированный
интеллектуал, отчаянно призвавший в «Вехах» благословлять ту власть, «кото-

1. Убийство во имя идеи?
441
рая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости
народной»87, признал истину за Бакуниным и той смутой, которой ее
провозвестнику так и не суждено было дождаться88. В 1920-е гг. он стал
и вовсе «красным». Впрочем, некоторые литераторы позднее пошли
еще дальше по части историософского обеления стихийного
большевизма. В соответствии с терминологией Г. Уэллса революционные
толпы предстали в виде «черных морлоков», жесткие пальцы которых
сдавили «растленный город», т. е. старую культуру89. Механизм
мазохистского смирения перед революцией, впрочем, был запущен давно, истоки
его — во вполне устоявшейся психологии «кающегося дворянина».
Вероятно, сходное движение «влево с правой ноги» начинали еще
представители малочисленной петроградской партии «социалистов-уни-
версальеров»: объединившись с «Лигой развития народа» и
«христианами-демократами», они после победы большевиков решили отдать
свои голоса на выборах в Учредительное собрание большевикам90.
Разумеется, «приварок» получился ничтожным, но в российской смуте все
решает не формальный электорат, а неформализуемые движения души.
Создается впечатление, что иных представителей культуры старой
России прямо таки тошнило от самих себя — за неспособность
существовать в вечной рефлексии иначе, как за оградой власти. В декабре 1917 г.
широко известный своим эстетизированно-морализующим юродством
В. В. Розанов возопил: «Неужели ни один человек в России не захочет и
не сможет меня спасти? ...Научите, спасите, осветите путь жизни.
Воображение мое еще полно мыслей, ...но я — ничего не умею... Крепостное
право я всегда рассматривал как естественное и не унизительное
положение для таких лиц и субъектов, как я... Мы можем стать только за
спину другого, сказав: "веди, защити, сохрани. Мы будем тебе покорны во
всем..."»91 Люди подобного склада заранее были согласны на любую
власть, согласную терпеть их безответственный конформизм.
Но обнаружилось и другое — куда более симптоматичное — явление:
переход части художников, литераторов и особенно поэтов то ли на
службу, то ли в вольные душеприказчики революции. Фактор
своеобразной эстетизации смуты и даже непосредственно насилия проявил
себя многозначительно рано. 3. Гиппиус со злым изумлением уже 11
января 1918 г. фиксировала «перебежчиков», причем отнюдь не из
категории «пролетарских» писателей. В списке из 22 человек помимо
«мелкоты» оказались и такие фигуры, как Александр Блок (поэт,
«потерянное дитя», внеобщественник, убежденнейший антисемит, сблизился с
большевиками «через левоэсеров»), Андрей Белый («замечательный
человек», но тоже «потерянное дитя», чья «гениальность» также
приобрела левоэсеровский уклон), Корней Чуковский (литературный
критик, «довольно даровитый», из породы «милых, но погибших
созданий», «никаких убеждений органически иметь не может»), Николай
Клюев и Сергей Есенин (оба «из народа», первый, друг Блока, «какой-
то сектант», второй — «молодой парень, глупый, оба не без дарования»),
профессор Рейснер («подозрительная личность, при царе писал
доносы»), Лариса Рейснер («его дочь, поэтизирующая с претензиями,
слабо»), Александр Бенуа («с момента революции стал писать
подозрительные статьи, пятнающие его, водится с Луначарским, при царе вы-

442 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
просил себе орден»), Петров-Водкин («художник, дурак»), Всеволод
Мейерхольд (режиссер, «совсем недавно в союзе писателей громче всех
кричал против большевиков», теперь «надрывается от усердия к
большевикам»), 3. Гиппиус была убеждена, что «просиди большевики год
(?!), почти вся наша хлипкая, особенно литературная, интеллигенция
так или иначе поползет к ним»92. А между тем революционный
Петроград в 1918 г. кишел всевозможными антибольшевистскими
заговорщиками, точнее, молодежью, решившей поиграть в эти игры93.
Принимать их всерьез могли только до предела ожесточенные охранники
перевозбужденной власти.
* * *
По другую сторону линии фронта Гражданской войны складывалась
не менее примечательная ситуация. Вот так описывал белогвардейский
офицер поведение псковских «чиновников, педагогов, врачей и целой
своры адвокатов»: «Интеллигенция... была сплошь заражена...
политической маниловщиной, безволием и мягкотелостью с большой
примесью социализма. Не способная ни к какому практическому делу,
храбрая на словах и трусливая на деле, жадная и критикующая всех и вся,
она при первом намеке на возможность открытой борьбы с
большевиками испуганно окопалась на остатках своего "мещанского счастья" и
только о том и помышляла, чтобы сберечь свои сундуки и комоды и не
быть скомпрометированной в глазах Советов». Дело доходило до
укрывательства проникавших через линию фронта большевиков в видах
«подстраховки». Складывалась впечатление, что интеллигенция
готова подстроиться под любую власть в ожидании того, что кто-то когда-
нибудь установит наиболее удобный для нее политический режим94.
В мае 1918 г. в Новочеркасске М. Г. Дроздовский писал в дневнике, что
наконец-то понял, «как ничтожны, близоруки, бессильны наши
общественные деятели и политики и авторитеты», которые ничего не
понимают и ничему не научились95.
Похоже, подобные характеристики близки к истине. Но что они
отражают: «продажность» или невыносимость ощущения собственной
слабости среди безвластного насилия и смуты? Определенно
установить это вряд ли возможно, но доподлинно известно, что даже
некоторые великие князья в 1918 г. советовали русским интеллигентам
«работать с большевиками, чтобы растворить их, невежд, в
интеллигентном труде». Парадоксально, но аргументировалось это тем, что при
новой власти утверждается то же самое, что при императорском
правительстве, «только у большевиков все выходит в более
карикатурном виде» — «то же держимордство, ...такой же Шемякин суд, такое же
взяточничество»96.
Но не только это облегчало утверждение большевизма. На фоне
нелепых метаний и растущего чувства обреченности среди
интеллигенции усиливалось равнодушие городских низов, порой доходящее до
цинизма. Используя апатию масс, уставших от хаоса, большевики
повели за собой недоумевающий народ, как медведя за продетое в ноздри
кольцо. Росло презрение мещанства к интеллигентным проповедникам
демократии. «Вы полагали, что достаточно одной хорошей системы и

1. Убийство во имя идеи?
443
хороших слов, верили в выборгские кренделя (имеется в виду
знаменитое Выборгское воззвание. — В. Б.), — заявляли анонимные публицисты
из газеты, именовавшей себя "Центральный орган Всероссийского
обывателя", в адрес кадетской публики, — красногвардейцы убеждают вас,
что этого мало. Необходима полицейская сила для защиты хороших
слов, системы и законов». Здесь примечателен злорадствующий
антидемократизм, а вовсе не проболыыевистский настрой. «Вы ждете
спасения от Учредительного собрания, — продолжал далее автор. —
Напрасно. Туда выбраны болтуны, вроде Керенского, способные губить
святых... Что может сделать Учредительное собрание, которому мешает
палец левой ноги товарища Урицкого? Изрыгнуть море хороших слов?
Довольно. Слышали. Собрание ослов не сделается умнее от того, что
его назовут Учредительным». Примечательно, что автор предсказал
судьбу российской конституанты. «Судя по храбрости, героизму и
твердой решимости спасти родину, их не придется разгонять
Смольному, — заявлял он. — Этот пустяк выполнят четверо подростков из-за
Невской заставы по собственному "анархическому" почину»97. Автор
ошибся в одном: «анархический почин», скажем, матроса А. Г. Желез-
някова сочетался с опасливостью по отношению к тем, кто проводил
волю Ленина. Бунтари охотно слушают и подчиняются вожаку, ждут и
надеются на вождя.
Впрочем, даже в Петрограде не переводились идеалисты. Газета
кооператоров (запоздало и неуверенно решившихся на самостоятельную
политическую консолидацию) «Право народа» 17 декабря
констатировала, что между большевиками, эсерами и кадетами выбирать нельзя,
из тупика может вывести только «партия человеческой совести». К
тому времени уже и выборы в российскую конституанту прошли.
Неудивительно, что разгон долгожданного Учредительного
собрания был воспринят массами довольно равнодушно — более того,
находились и такие, кто считал, что «победителей не судят»98. Приходилось
выбирать между привычкой к порядку и инерцией сделанного выбора,
т. е. подспудно надеяться на «красного городового». Запреты
«контрреволюционной» печати вызывали больше шума в самой печати, нежели
протестов общественности. К тому же запреты обходились с завидной
легкостью: газеты тут же выходили под другими названиями. Куда
опаснее для оппозиции были налеты на редакции и изъятия
отпечатанного тиража, но последнего рода действия чаще осуществлялись в
порядке «революционной инициативы» анархиствующими элементами,
нежели санкционировались властью. Похоже, что низовые начальники
предпочитали вести борьбу с «контрреволюционной» прессой более
простым способом: мальчишек-газетчиков нещадно пороли в
комиссариатах". Нельзя не учитывать и того, что «запреты» со временем стали
принимать форму произвольных штрафных санкций, с помощью
которых поклонники безрыночной экономики не только поправляли свои
финансовые дела, но и наносили удар по «эксплуататорам» в полном
соответствии с марксистской доктриной.
В свете этого и альтернативы «однородного социалистического
правительства», и устойчивого блока с левыми эсерами — не более чем
фантазии людей, не понимающих психологии революции. Большевики

444 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
до поры до времени могли блокироваться с кем угодно — при
совпадении политического темперамента, аналогичном подходе к решению
разрушительных задач и одинаковом видении пока отдаленной
перспективы. Ужас изолированного зависания над народом — вот чувство,
которое поражает внезапно победивших революционеров, людей, по
психологии своей привыкших к гонениям, а не к властной
ответственности. Есть свидетельство, что Ленин и Троцкий искренне досадовали,
что 25-26 октября меньшевики не поддержали их100. Имеются
сведения о том, что 13 ноября на Чрезвычайном крестьянском съезде в
предложенной большевиками резолюции говорилось об осуждении всех
политических групп, которые «дезертируют» из Советов, «переходя тем
самым на сторону врагов народа»101. С одной стороны, большевики
явно тяготились политической изоляцией, с другой — их бесили
выступления «буржуазной» печати, с третьей — им нужны были
сверхреволюционные (более левые, чем они сами) пассионарии — все это не имело
ничего общего с привычным типом многопартийности. Факт остается
фактом: на начальном этапе Гражданской войны важнейшую часть
нагрузки по борьбе с контрреволюцией взяли на себя левые эсеры,
максималисты, анархисты (и вообще анархиствующие)102, которых затем не
составляло труда приструнить в видах наведения «революционного
порядка» с помощью хладнокровных латышей, мадьяр и китайцев.
Гражданская война выросла из хаоса и далеко не сразу приобрела черты дву-
полюсности. Есть основания всерьез задуматься: а существовала ли она
в ставшем хрестоматийном виде где-либо вообще, кроме
перевозбужденных «красных» и «белых» голов и написанных под влиянием их
эмоций учебников? Увы, соблазн обрести логическую ясность методом
сведения явлений органических к факторам механическим всегда очень
силен. Не преодолен он и сегодня.
До сих пор некоторые авторы полагают, что Советская власть
исчерпала свой демократический потенциал после разрыва большевиков с
левыми эсерами летом 1918 г.103 В свое время советские историки
извели немало чернил на доказательство того, что Гражданская война была
развязана контрреволюцией летом 1918 г., а большевистское
правительство только и делало, что стремилось к миру104. Большевики еще в 1917 г.
стали настоящей партией гражданской войны, хотя и были озабочены
преимущественно проблемами мировой революции. Со своей стороны,
лидеры белых также были психологически готовы пойти на них войной.
«Нужно вешать направо и налево, но сил для этого нет (выделено мною. —
В. Б.)», — признавался после Октября А. М. Каледин105. Как бы то ни
было, 25 октября 1917 г. одна часть общества поставила другую вне
закона, используя фетиш общероссийской власти. Но тонкость в том, что
начальный этап Гражданской войны, хвастливо названный Лениным
«триумфальным шествием Советской власти», был на деле процессом
беспорядочной расправы анархиствующих масс с
контрреволюционерами — скорее потенциальными106. Поразительно, что даже к
национализации банков их вмиг обнищавшая клиентура отнеслась спокойно, а
затем стала выпрашивать у комиссаров послаблений с такой привычно-
подобострастной готовностью, как будто ждала этого всю жизнь.
Смирение обывателей перед головотяпской силой просто изумляло107.

1. Убийство во имя идеи?
445
Характерно, что первая и самая мощная и реальная угроза для
большевистской власти последовала со стороны поощряемой ими же
самими ранее стихии. 6 декабря 1917 г. Комитет по борьбе с погромами был
вынужден ввести в Петрограде осадное положение. «Попытки
разгромов винных погребов, складов, лавок, магазинов, частных квартир
и проч. и т. п. будут прекращаемы пулеметным огнем без всякого
предупреждения»108, — было заявлено от лица новой власти, успевшей
формально отменить смертную казнь. Погромы сразу же стали для
большевиков олицетворением контрреволюции. «Буржуазия идет на
злейшие преступления, подкупая отбросы общества и опустившиеся
элементы, спаивая их для целей погромов», — писал Ленин Ф. Э.
Дзержинскому 7 декабря 1917 г., требуя скорейшего создания
Всероссийской чрезвычайной комиссии при СНК по борьбе с контрреволюцией и
саботажем. Аргументируя необходимость создания органа
революционного порядка, он пугал тем, что «дело доходит до саботажа
продовольственной работы, грозящего голодом миллионам людей»109. Так
вакханалия пьяных погромов и страхи перед голодом подтолкнули к
первым шагам на пути к красному террору. По некоторым
свидетельствам, Дзержинский, едва встав во главе ВЧК, заявлял, что
победителям нужна сейчас не «революционная юстиция», а «революционная
расправа»110. Только такой язык власти массы могли понять.
На деле борьбу с политическими забастовщиками из числа
служащих, именуемых саботажниками, большевики поначалу вели вяло:
силы были отвлечены на подавление пьяных погромов. Ограничивались
моральным осуждением, пытались объявить забастовщиков, чьи
действия парализовывали инфраструктуру и местное хозяйство, «врагами
народа». Арестовывали руководителей «саботажников» скорее для
того, чтобы «взять на испуг». «Арестов производилось много, но они
были случайными и делались, так сказать, в порядке анархии...», — писал
один из саботажников, избежавших, однако, ареста111. В целом борьба
«власти» и «саботажников» скорее была своего рода взаимной игрой на
публику — та и другая сторона силились показать, что именно она
действует в интересах народа. Отсюда характерное поведение
забастовщиков: уже 7 ноября столичные почтовики по призыву своего
всероссийского союза решили приступить к работам «на пользу гибнущей в руках
большевиков Российской республики», заявив при этом, что «угрозы
солдатчиной» им не страшны. Точно так же повели себя и столичные
конторские служащие — вышли на работу, не оставляя угрозы
всеобщей забастовки в случае «каких-либо посягательств на городское
самоуправление или народное достояние» со стороны большевиков112.
Несомненно, большевистское правительство в своих решениях и
действиях было связано обещанием не применять смертную казнь.
Саботажников, особенно из числа высших чиновников, отправляли на
«общественные работы» — колоть лед, убирать снег. Лишь 22 февраля
1918 г. ВЧК выступила с заявлением, в котором грозила
контрреволюционерам, шпионам, спекулянтам, громилам, хулиганам и
саботажникам «беспощадным уничтожением на месте»113.
Разумеется, в тогдашней действительности нашелся бы не один
предлог для эскалации «красного» насилия. Вопрос в том, откуда в Рос-

446 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
сии столько людей, уверенных, что иного и быть не может? Вероятно,
«несостоявшийся гражданин» в поиске определенности в хаосе
непонятной политики попросту ждал привычно-грубого властного окрика.
«Большевизм не имеет программы — он не партия, — уверял
публицист из уже цитировавшейся «обывательской» газеты. — Он голая
активность, которой социалистические слизняки не дали творческой
формы проявления... Это собрание активных людей. Это народ... который
хочет как-нибудь, по мере своего разумения, выбраться из трясины»114.
«Удивительно, что большевики прекрасно поняли дух русского народа
и оказались более истинно русскими, чем забывшие долг перед царем,
присягой и родиной мятежники Рузский, Алексеев, Каледин, Дутов и
др.», — заявляла в начале декабря 1917 г. правая кишиневская газета115.
А между тем со стороны «активных людей» звучали откровенно
подстрекательские речи. Один матрос в начале декабря 1917 г. на съезде
Советов в Одессе заявлял, что позорно пассивно наблюдать за
контрреволюционерами из Центральной Рады и калединцами — нужно
«действовать силой оружия»116. Если допустить, что подобные
представления и настроения имели широкое хождение, то уместно было ожидать
адекватных жестов со стороны лидеров большевизма.
Первоначально политические репрессии со стороны государства
разворачивались вяло. Объявив кадетов партией «врагов народа»,
после убийства Кокошкина и Шингарева большевики «засмущались»:
сравнения с царскими сатрапами их не устраивали. Начиная с 9 ноября
большевики предпринимали попытки закрытия ряда
социалистических газет за «провокационные» выступления, кое-кого в декабре и
начале января даже арестовывали, но эти акции носили по преимуществу
спонтанно-эмоциональный, предупредительный характер117. К тому
же, имея министром юстиции левого эсера И. 3. Штейнберга,
приходилось соблюдать некоторый политес. Уже в январе со стороны
отдельных большевиков во главе с Каменевым последовало предложение о
ликвидации ВЧК, которое, разумеется, не прошло118. Власть колебалась
в применении кнута и пряника. В особой степени это касалось
социалистической оппозиции, с многими видными представителями которой
большевиков связывало не только революционное прошлое, но и
семейные узы. Если Ленин, запустивший механизм репрессий, был все
же в какой-то степени связан с понятиями «личной чести, долга и
лояльности к своим политическим врагам (Мартов, Плеханов, князь
Кропоткин)»119, то, по мнению Д. Б. Павлова, мстительный Сталин
подобных эмоций был начисто лишен120. Ко всему победителям, даже
оголтело доктринального пошиба, хочется быть щедрыми: отсюда
известный уклон в сторону «перевоспитания», который прослеживается
на всем протяжении 1920-х гг. Для того чтобы карательный механизм
заработал без перебоев, требовалась активная форма сопротивления со
стороны оппозиции, на которую та оказывалась неспособна.
Сказывалась и реакция рабочих Петрограда, Тулы, Саратова,
Нижнего Новгорода121. Большевистские верхи определенно боялись
складывания против них единого оппозиционного фронта. На местах
коммунисты обычно действовали куда более рьяно. В мае 1918 г.
Малому Совнаркому пришлось рассматривать жалобу граждан Череповца в

1. Убийство во имя идеи?
447
связи с непрекращающимися арестами с целью выколачивания денег.
Ходатайство было передано в НКВД «для срочного рассмотрения»122.
В Москве в разгар «красного террора» была пресечена крупная
попытка вымогательства со стороны чекистов денег за «спасение»
арестованного от расстрела123. Но вряд ли подобные случаи означали, что
произвол можно было упорядочить в масштабах всей страны.
Другое дело там, где большевикам было оказано пусть слабое, но
вооруженное сопротивление, в частности при захвате Киева в январе
1918 г. Город был для начала подвергнут массированному обстрелу124,
затем начались расправы и грабежи. В случаях если
красногвардейцам и матросам удавалось чем-нибудь основательно поживиться, они
настраивались добродушно: генерала В. А. Мустафина, застав дома и
удачно «экспроприировав», даже похвалили за русское
происхождение, у «хохлов» же обещали отбить охоту растаскивать по частям
Россию — ее они вновь намеревались сделать «великой». Улицы города
тем временем были усеяны сотнями трупов — преимущественно
русских офицеров и «буржуев». Большинство арестованных было
сосредоточено в Мариинском дворце, где наспех творили суд и расправу.
«По приблизительным подсчетам, здесь было расстреляно до двух
тысяч офицеров, чиновников, именитых буржуев, — свидетельствовал
очевидец. — Угол плаца перед дворцом превращен был в огромную
братскую могилу»125. Здесь готовность к «классовому» убийству снизу
подкреплялась соответствующими указаниями сверху: большевики
вели себя как в неприятельской стране.
Важнейшее значение в связи с этим приобретал вопрос о путях и
способах утверждения монополии на насилие там, где «классовый»
противник был не столь очевиден. Ситуация осложнялась не только
тем, что официально смертная казнь была отменена (она, разумеется,
применялась, хотя и в ничтожных сравнительно с практикой
революционных самосудов масштабах), но и желанием новых верхов предстать
перед внешним миром в цивилизованном обличье. Конец колебаниям
революционных идеалистов могли положить репрессивная
самодеятельность рядовых революционеров и ответное бунтарство. Случаев
последнего становилось все больше и больше. В феврале 1918 г. в г.
Белом Смоленской губернии взбунтовались солдаты. Поводом
послужило решение большевистского Совдепа об отмене в уезде денег.
Восставшие разогнали Совет, арестовали его руководителей, а одного из его
членов, переусердствовавшего с обысками и реквизициями, убили.
Восстание было подавлено прибывшим из Ржева отрядом и
присоединившимися к нему крестьянами126. В том же месяце матросы и
красногвардейцы из отряда Голубова учинили расправу над ранеными
добровольцами (включая 15-16-летних юнцов) — теми, у которых были
обнаружены полученные ранее пулевые ранения127. В этом же месяце
после неудачи экспедиции на Дон развернули репрессии
севастопольские большевики128. На Кубани в июне 1918 г. в одной из станиц в ответ
на антисоветское выступление было зарублено 92 казака129. 1-4
сентября в станице Губской Майкопского отдела было казнено 36 казаков,
некоторых — на глазах родителей, которым запрещали отпевание и
погребение130. В других случаях большевистский террор начинался от

448 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
ощущения безвыходности положения. В мае 1918 г. в Ставрополе
начались аресты офицеров, на население была наложена 5-миллионная
контрибуции, затем было взято 53 заложника. Во второй половине
июня по приговору только что образованного трибунала были
расстреляны местный социалист и бывший предводитель дворянства, а в конце
месяца после подавленного с особой жестокостью офицерского
восстания было убито 96 видных граждан города131.
Именно в связи с разгулом стихийного террора толпы иные
интеллигенты совсем по-иному стали взирать на репрессивность новой
власти. Комментируя газетные известия о бессудных расправах, бывший
эсер-максималист (пока еще не перешедший на сторону большевиков)
в марте 1918 г. так отзывался о происходящем: «Страшны не цифры
(бессудно убитых. — В. Б.), страшна даже не психология этих зверей.
Страшно то, что кроме этой психологии не осталось ничего активного,
общественно активного. Изо всех пор лезет человек-зверь — грязное
насекомое, знающее только свои грязные инстинкты, и иной раз
становится так тошно, что думаешь: пусть большевики, пусть немцы — так
им (Им!) и надо...»132 Страх перед террором массы и подталкивал
обывателя в сторону любой государственно-репрессивной силы. Сами же
большевики пока не были готовы к активному использованию
государственного террора. Весной 1918 г. против февральских расстрелов
высказался сам председатель Петроградской ЧК М. С. Урицкий
(возможно, это было связано с тем, что 13 апреля петроградские большевики
высказались за ликвидацию комиссий Урицкого и Дзержинского).
Совет комиссаров Петроградской трудовой коммуны 25 апреля 1918 г.
заявил: «Ни одно учреждение в гор. Петрограде не имеет права
расстрела»133 — это было связано с тем, что порой расстрелы
производились самодеятельно, под прикрытием районных Советов (наиболее
шумную известность получило убийство семерых молодых людей по
подозрению в контрреволюционном заговоре, осуществленное по
приказу комиссара «первого партизанского рабоче-крестьянского отряда
при ЦИК» В. Л. Панюшкина134). Позднее началась целая серия склок
по поводу того, кто кого имеет право расстреливать. Чекисты,
разумеется, настаивали на своем исключительном праве судить и миловать,
опасаясь, что местные большевистские организации превратят их в
обыкновенных палачей. Тогда и встал, причем весьма остро, вопрос о
ведомственной подчиненности ЧК.
Ситуация осложнялась тем, что все страна была охвачена
стихийными бунтами: деревня была недовольна началом мобилизаций в
Красную армию135, город страдал от голода136. Многие бунты
провоцировались действиями местных большевистских лидеров137 и
красноармейцев138. Порой вспыхивали «бабьи бунты» из-за пособий139.
В известном смысле позднейшее официальное провозглашение
«красного террора» (в ведомство Дзержинского поступали
предложения Ленина о том, чтобы объявить его еще в апреле, но тогда
ограничились акциями против анархистов; в июне ставился вопрос об «изъятии
из обращения» монархистов, кадетов, правых эсеров и меньшевиков)
было вызвано не столько потребностями устрашения
«эксплуататорских классов», как явилось демонстративным актом утверждения госу-

1. Убийство во имя идеи?
449
дарственного порядка через грубо-привычную репрессивность. Не
случайно в постановлении Совнаркома от 5 сентября специально
говорилось о публикации имен всех расстрелянных с указанием, на каком
основании это сделано140.
Обнаруживается, что усиление репрессивности государства
оказалось синхронизовано с социально-демагогической акцией. В августе
1918 г. появился Декрет «Об отмене частной собственности на
недвижимое имущество». Попросту говоря, власть как бы предлагала низам
настучать на буржуев, дабы получить возможность улучшить свое
жилищное положение141.
Восстановление государственной монополии на насилие
происходило постепенно — нельзя забывать, что карателей не хватало: к августу
1918 г. существовало лишь 38 губернских и 75 уездных ЧК, число их
сотрудников составляло всего около 1 000 чел.142 Новая власть всегда
самоидентифицируется методом проб и ошибок, причем подсказки по
части слабостей репрессивности ей может сделать сама человеческая
масса. Примечательно, что 26 июня 1918 г., после убийства В.
Володарского, В. И. Ленин упрекал своих соратников за то, что те не
воспользовались благоприятным случаем и не поддержали предложения рабочих
о массовом терроре против буржуазии143. Что касается тогдашних
террористических инициатив впадавшего в социальную апатию
пролетариата, то они относились скорее к области желаемого, а не
действительного. Зато озверение красноармейцев — людей насильственно и
посулами вовлеченных в Гражданскую войну — заметно росло144. Новая
власть хотела действовать не просто от лица «передового класса», но и
по его подсказкам. Самонастройка новейшей идеократической
системы происходила между тем по древнейшему патерналистскому
принципу. Однако до успокоения деревни — т. е. фактически до
утверждения власти на основной территорией страны — было еще далеко145.
Для всякой власти, особенно неустоявшейся, принципиально важно
превратить агрессивного «человека толпы» из своего возможного
противника в «соучастника» собственной репрессивности. Только так
утверждается монополия на насилие. Очевидно, Ленин это хорошо
понимал. И здесь важнейшее значение приобрел «язык» власти. Западные
исследователи обратили внимание на то, что после Октября местные
большевики стали настаивать на своем праве на репрессивность,
используя образ «осажденной крепости», формируемый с помощью лексики
бинарных оппозиций типа труд/капитал, рабочие/буржуазия, победа/
поражение, свобода/рабство, жизнь/смерть, светлое будущее/проклятое
прошлое. Наряду с этим создавался негативный образ «предателей
рабочего класса» в лице меньшевиков и правых эсеров, именуемых
«фальшивыми» социалистами146. Но нужно учитывать, что и здесь мы имеем дело
поначалу со стихийным процессом, нежели с продуманным
манипулированием общественным сознанием. Лишь после официального
объявления «красного террора» нарком внутренних дел Г. И. Петровский
подписал приказ, где упрекал чекистов в недостаточном количестве
расстрелянных, о необходимости взять побольше заложников147.
На местах между тем порой стихийно складывался несколько иной
подход к осуществлению террора. В Рыбинске, к примеру, акцию было

450 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
решено провести в ночь с 4 на 5 сентября. Накануне утверждался
обширный список подлежавших расстрелу «буржуев». По каждой
фамилии представителями «штаба террора» проводилось голосование —
если один-два человека высказывалось против, кандидат на тот свет
оказывался (чаще на время) спасен148. В Калязине Тверской губернии,
согласно воспоминаниям одного большевика, после объявления
«красного террора» в уезде в течение суток было арестовано около 3 000
человек — вся купеческая и зажиточная часть населения (что выглядит
фантастично). Город был объявлен на осадном положении, «все
превратилось в мрак, всюду тишина и пустота улиц...». В ночь с 7 на 8
сентября решением чрезвычайной комиссии приговорены к расстрелу
семь человек, было казнено шестеро, один сбежал. Среди
расстрелянных были названы дьякон Завьялов, юрист Верещагин, доктор
Никитский, купец Загрязкин, торговец Власов, торговец Козлов. После этого в
уезде «воцарилась мертвая тишина, остальную часть арестованных
отправили в Тверь, после чего снова приступили к изъятию имущества у
зажиточной части населения»149. Новоторжская ЧК непосредственно
«в связи с покушением на товарища Ленина и убийством товарища
Урицкого» расстреляла шестерых — «купца-спекулянта»,
«купца-черносотенника», «контрреволюционера», «бывшего урядника», «бывшего
жандарма» и «провокатора царских времен». Заодно казнили двоих
бандитов. Кроме того, в 1918 г. в Торжке большевики расстреляли двоих
«своих» — естественно, за должностные преступления150.
Ф. Э. Дзержинскому в это время приходилось пояснять, что
необходимы заложники из сановников, крупных помещиков и фабрикантов,
ученых, ибо за «какого-нибудь сельского учителя, лесника или мелкого
лавочника никто не заступится и ничего не даст». В это же время один
из его заместителей стал откровенно требовать, чтобы главным
критерием обвинительных приговоров стали не формальные улики, а
классовое происхождение151. Так предлагалось решить двоякую задачу:
создания образа «настоящего» врага и связывание террористов его кровью,
с одной стороны, получение дополнительных средств — с другой.
На деле попытка «классового» упорядочения террора оборачивалась
на местах отвратительными кровавыми вакханалиями: в сентябре 1918 г.
в упоминавшемся Рыбинске расстрельные команды из четырех-пяти
чекистов в пьяном состоянии являлись на квартиры приговоренных,
грабили, арестовывали хозяина, затем убивали в лесу или каком-нибудь
сарае, делили его вещи между собой, наконец, устраивали пьяную
трапезу152. Среди обывателей поползли слухи о бессудном уничтожении
семей «буржуев», включая малолетних детей. Возмущение
происходящим было столь велико, что против палачей выступили представители
военного комиссариата, в результате чего двое чекистов были убиты153.
Удивляться этому не приходится: считалось, что в ЧК, как и прочих
большевистских учреждениях, служила «неуравновешенная молодежь
с грабительскими инстинктами», а возле нее «группировались разные
пьяницы и продавцы самогонки»154.
Естественно, что на фоне чекистского беспредела центральная
власть могла легко укрепить свои позиции, покарав местных
виновников произвола. В конечном итоге после первой, намеренно демонст-

1. Убийство во имя идеи?
451
ративной волны «красного террора» возникло 365 уездных ЧК, число
их сотрудников выросло до 30 тыс. (включая бойцов специальных
воинских подразделений), т. е. в 30 раз155. Появилась возможность
осуществлять «классовое насилие» более планомерно. В Харькове
поступали просто: «По ночам чекисты окружали какой-нибудь дом в центре
города», выводили из дома всех мужчин и отбирали подходящих «на
рытье окопов», откуда никто не возвращался156.
Как известно, взятие заложников и аресты «подозрительных»
практиковались на всем протяжении Гражданской войны, причем
большевистские власти обычно активизировались в этом отношении, когда
чувствовали себя неуверенно. Довольно часто в летнее время
задержанных размещали посреди рек на баржах (это практиковали также и
белые) с тем, чтобы в случае нужды потопить всех скопом.
Воспоминания одного из арестантов, относящиеся к августу—сентябрю 1919 г.,
указывают на характерные детали одной из подобных акций:
тюремщики для начала старались настроить себя предельно агрессивно по
отношению к сидельцам и запугать их (помимо словесных угроз о
минировании баржи имитировались даже приготовления к расстрелу);
арестованные впадали в истерику, затем успокаивались. Но, пожалуй, более
впечатляющей деталью взаимоотношений победителей и побежденных
явилось то, что арестованные сами располагались в трюме по
«классовому» признаку — в первую категорию попадали бывшие чиновники и
адвокаты, во вторую — купцы и мещане, в третью — офицеры и
полицейские, в четвертую — крестьяне и «случайные» представители
социальных низов157. В данном случае «классовые враги» со временем были
выпущены на свободу, кое-кто из них принял участие в вооруженной
борьбе на стороне белых. Но таковых оказывалось немного.
* * *
Особый интерес представляют взаимоотношения большевиков с
Православной церковью — новая идеократия должна была
самоопределиться перед лицом старой веры. Соответственно корректировались
интенсивность и направление импульсов насилия.
Вопреки устоявшимся представлениям поначалу гонения против
церкви были частью общего стихийно-разнузданного поношения
«старого мира», причем дело дошло до таких эксцессов, как расстрел
«интернационалистами» крещенского крестного хода в Туле, избиение
красногвардейцами богомольцев на Пасху в Вязьме158. В феврале 1918 г.
в Омске большевики арестовали епископа Сильвестра, убили дьякона.
Митинги протеста красногвардейцы разогнали холостыми
выстрелами159. Складывается впечатление, что местные чекисты заранее
готовились к репрессиям против любого крестного хода — такая ситуация, в
частности, сложилась в мае 1918 г. в Тамбове160. И все же основу
государственного наступления на церковь составило не публичное
богохульство в виде вскрытия и оплевывания святых мощей, не репрессии,
а скорее попытки развалить ее экономически и организационно161.
Новой власти нужны были не мученики, а рухнувшие сами собой
идолы162. И надо заметить, что этот курс властей инстинктивно
улавливался и встречал понимание. В декабре 1917 г. анонимные представите-

452 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
ли некой религиозной группы обновленческого типа обратились во
ВЦИК с просьбой распространить их воззвание с призывами против
«официальных государственных церквей», которые представлялись им
орудием «антихриста»163. В июне 1918 г. в Уфимский военный
трибунал поступила жалоба на священника, который за требы «берет хуже
всякого большевика». Большевистский комиссар наложил на эту
двусмысленную жалобу выразительную резолюцию: «Немедленно
расследовать дело, это действительно не священник, а суррогат!»164 В
сентябре 1918 г. в большевистской газете приводилось письмо дьякона, который
между прочим предлагал: «Надо организовать собор белого
духовенства и отделиться от монахов, которые стоят за старую проклятую
власть»165. Разумеется, были и дьяконы совсем иных наклонностей —
один из них в Мелеузе Уфимской губернии, не дожидаясь прихода
белых, совместно с представителями «местной буржуазии» учинил
избиение коммунистов. Сам он при этом «вооружился винтовкой»166.
Очень многие жаждали новой веры. Некоторые граждане полагали,
что для религиозного возрождения надо стать «воинами грядущего
святым духом Христа»167. Отсюда появление все новых и новых новых
«мессий»168. Разумеется, ни политика официальных властей, ни
обновленческая самодеятельность не исключали многочисленных случаев
богохульства красногвардейцев над мощами. Случались столкновения
с прихожанами и в связи с «политикой»169. Поэтому неудивительно,
что большевики при случае арестовывали и «контрреволюционных»
сектантов вроде скопцов170.
Увы, иные высокие церковные чины порой впадали в философские
сомнения относительно исторического значения большевизма. 19
августа в Уфе епископ Уфимский и Мензелинский Андрей (Ухтомский) —
один из немногих подвижников, пытавшихся оживить
православный приход, — произнес на заседании Восточно-русского культурно-
просветительного общества речь, в которой откровенно признал, что
до 1917 г. российские граждане «жили среди величайших
самообманов». В числе первых из них он называл веру в «народ-богоносец». По
его словам, «вся религиозная жизнь русского человека была вполне
бессознательная, ...христианство коснулось души русского народа
очень слабо». Далее он назвал «клеветой на большевиков»
утверждения о том, что они якобы «ввели интернационализм в русский
обиход» — «наш Петербург всегда был интернациональным городом,
рассадником интернационального "товарищества", вся старая власть
была "антирусская"». Поэтому «при всяких реформах справлялись о
том, что скажет и как будет смотреть на эти реформы Европа, и
никогда не спрашивали, как эти реформы отразятся на русском народе».
Все российские реформы — копии с англичан, немцев, французов.
Далее он вопрошал: «Разве наши земские школы вместе с
церковноприходскими не воспитывали из русских детей каких-то уродов без
Родины, без храма Божия, без всяких прикладных знаний; разве наши
большевики не прошли через эти школы? Ленин только использовал
тот горючий материал, который представляла из себя наша молодежь,
а честь воспитания этих негодников, разрушивших наше Отечество,
принадлежит бесспорно нашей народной школе»171.

1. Убийство во имя идеи?
453
Трудно было подыскать лучшие аргументы для исторического
оправдания большевизма. Возможно, поэтому большевики так и не
нашли повода расправиться с епископом, который не упускал случая
напомнить о «нерусском» происхождении марксизма.
Разумеется, появлялись и священники, желающие снять с себя сан.
Так, 27 ноября священник Розов снял с себя крест и обратился к
5-тысячной толпе со словами: «Простите меня, товарищи, я всю жизнь
вас обманывал. Примите меня в ваше царство труда, а все, что я по сие
время высказывал, — все это обман, все ложь, никакой нет загробной
жизни, все это создано с целью угнетать трудовые массы народа»172. Но
таких священников было немного, а с «реакционными церковниками»
местные большевики не церемонились.
Иные антисоветские выступления приобретали выраженно
религиозную окраску. В июне 1918 г. в селе Месягутово Уфимской губернии в
ходе антибольшевистского восстания захваченных коммунистов
расстреливали, некоторых закапывали живьем, других сжигали.
Издевались также над детьми и женами коммунистов. Сообщали, что всего
было убито 300-400 человек (скорее всего, данные преувеличены). На
следующий после расправы день было организовано подобие крестного
хода с иконами под лозунгами «Смерть большевикам, помолимся за
здоровье наших руководителей»173. В начале 1919 г. в с. Большой Азясь
Краснослободского уезда Пензенской губернии вспыхнуло
крестьянское восстание, спровоцированное проповедями лидеров секты
«Новый Иерусалим»174. В начале сентября в Пермской губернии был
расстрелян священник Бояршинов за то, что бил в набат во время
восстания, а на колокольне был устроен «наблюдательный пункт»175.
В декабре 1918 г. волна «красного террора» накрыла в Прикамье
местное духовенство. В ночь на 11 декабря, просунув жердь в
сплетенные на затылке волосы, окунали в прорубь до оледенения
Соликамского епископа Феофана. Это был не единичный акт запредельного
садизма: несколько ранее в Каме были утоплены три пермских протоиерея, а
общее число жертв из лиц духовного звания по Пермской епархии — от
архиереев до псаломщиков и монахов составило, по оценкам
белогвардейцев, 120 человек176. Летом 1918 г. на реке Тобол был утоплен
епископ Гермоген (Долганов)177. В истории революций XX в., скажем, в
далекой Мексике, случались и куда более жестокие расправы над
священниками, пермское же побоище оставалось пока для России актом
исключительным. Но каковы все же оказались масштабы войны
нарождающейся идеократии против носителей старой веры, кто
проводил ее в жизнь, как менялась ее внутренняя динамика, каковы
оказались отдаленные итоги этого, казалось бы, невероятного
социокультурного сдвига? Здесь по-прежнему много неясностей.
Стоит отметить другое примечательное явление. Подъем первой
репрессивной волны «рабоче-крестьянской» власти пришелся на то
время, когда «авангард революции» в ее бывшем столичном
эпицентре оказался в наиболее угрожаемом состоянии, причем перспективы
его физического выживания в силу неясности вопроса с
продовольствием оставались самыми неопределенными: именно на сентябрь и
октябрь 1918 г. приходится наибольшее количество смертей посту-

454 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
пивших в больницы питерских рабочих от истощения178. Можно по-
разному интерпретировать это совпадение, можно вообще отрицать его
наличие, но корректнее всего было бы в качестве гипотезы признать
определенную связь между слабеющим или территориально
«распыляющимся» террором снизу и централизованной государственной
репрессивностью.
Необходимо учитывать и то, что новых правителей не мог не
раздражать тот простой факт, что далеко не все и не сразу восприняли их
всерьез. Архивы хранят немало послеоктябрьских поношений в адрес
Ленина — иные в хлестко-матерной стихотворной форме179. Но следует
учитывать, что русский мат чаще отражает не готовность к агрессии, а
напротив, аффектированное бессилие. Послания иллюстрируют скорее
глумливую разнузданность своего времени, нежели способность к
противостоянию большевистской власти. Последнюю такого рода сигналы
вряд ли беспокоили, во всяком случае, ожесточения в верхах они не
вызывали. Похоже, что большевики весьма неплохо знали психологию
интеллигенции. Если верить некоторым свидетельствам, в то время
как над белыми некоторые интеллигенты-нейтралы подшучивали, над
большевиками никто не шутил — их воспринимали всерьез180.
Слишком впечатляли цели и гипнотизировала уверенность в своей правоте
творцов мировой революции.
В целом российская Гражданская война выросла из мировой войны:
большевики насильственно-революционным путем собирались
искоренить ее в мировом масштабе, белые первоначально намеревались
уничтожить красных с тем, чтобы вместе с союзниками продолжить
борьбу против Четверного союза. На низовом уровне ситуация
смотрелась много проще: для крестьян ближайший внешний мир наполнился
настоящим сонмищем «чужих» — будь то германские оккупанты на
Украине, англичане — на Севере, чехословаки — в Сибири или
всевозможные «интернационалисты» на всей территории России. К этому
инородному ряду естественно добавлялись и «евреи-комиссары».
Подобный раздражитель и провоцировал явления вроде махновщины,
головку которой могли составлять «идейные» анархисты еврейского
происхождения, а осуществлять суд и расправу по своему усмотрению
могли крестьяне-погромщики.
Известно, что германско-австрийские войска, прибыв на Украину по
приглашению Центральной Рады, публично заявили, что намерены
«защищать мирное население» и даже «вернуть ему свободу и
независимость». Но довольно скоро выяснилось, что на таких условиях
стратегическая задача выкачки продовольствия не может быть решена.
Последовали карательные экспедиции. 10 июня 1918 г. австрийским
отрядом в д. Лозоватке «было расстреляно 10 и высечено 9 местных
жителей за участие в грабеже и принадлежности к большевистскому
движению», 17 июня венгерский отряд в с. Владимировка
Верхнеднепровского уезда расстрелял 16 «зачинщиков грабежей и убийц», дома
их были сожжены, 19 июня им же в Гуляй-Поле было расстреляно 14
человек, в Красном Куте 4 человека были наказаны розгами и взыскана
контрибуция в 5 000 руб.181 В сущности, подобные действия и вызвали
к жизни развитие махновщины. В данном случае масштабность кара-

1. Убийство во имя идеи?
455
тельных действий и вопрос о степени виновности репрессированных
отступают на второй план. Важнее то, как воспринималось все это
крестьянской массой. Несомненно, что все реквизиционно-карательные
акции — Временного правительства, большевиков, оккупантов, белых —
со временем слились в сознании крестьян в единый ряд инфернального
насилия «чужих» над деревней. В борьбе против этого сельские
традиционалисты считали естественным использование самых изуверских
«уроков». Всевозможные батьки и атаманы могли с успехом
манипулировать агрессивностью крестьянства, принимавшей едва ли не
зоологический характер.
Озверевшие крестьянские толпы легко находили подходящих
предводителей. Встречались типажи вроде «батьки» Дерменжи,
молдаванина, телеграфиста, участника восстания на «Потемкине»,
постранствовавшего до 1917 г. по Франции, Италии, Швейцарии, Англии. Этот анархо-
коммунист имел обыкновение выплясывать в присядку перед своими
соратниками, распевая антикадетские частушки. Другой махновец,
бывший железнодорожник с привлекательной то ли фамилией, то ли
кличкой Правда, будучи лишен ног, с 1905 по 1917 г. зарабатывал на жизнь
игрой на гармошке, а позднее ублажал свое воинство с помощью
самогонных контрибуций, получаемых с богатых селян. Среди махновцев
был и другой колоритный деятель, в прошлом крестьянин, затем матрос,
оставивший себе память не именем, не фамилией, а одной только
перекрывающей все возможные анкетные данные кличкой — Живодер182. Не
следует думать, что это исключительные случаи — по примеру
махновцев крестьянские дети пытали и казнили своих сверстников183.
Обращает на себя внимание демонстративность поведения
махновцев. В принципе в годы Гражданской войны это было характерно также
для известной части красных (кожаные куртки у комиссаров, буденовки
и т. п.), и белых («цветные» полки), и «самостийников». Но махновцы
словно пытались бросить вызов всем прежним эстетическим
представлениям. Одно время вся свита батьки ходила в красном, затем перешли на
«венгерки». После захвата Екатеринослава махновцы облачились в
шубы, которые носили в любое время года. Любили папахи с
разноцветными верхами, много внимания уделяли прическам. Но больше всего
поражала и ужасала обывателей жуткая пестрота их облика184. Несомненно,
внешность по-своему отражала психологию «борцов за мировую
революцию», сознание которых разрывалось между традицией и утопией185.
Именно из подобной вольницы и складывалась «красная смута»186, для
обуздания которой был необходим человек, подобный Троцкому.
Похоже, что после победы Октября большевики всех уровней на
время ощутили себя не марксистами, а настоящими «магами» мировой
истории. Характерна оперативность внедрения подготовленных ранее
решений — понятно, поначалу в этом был элемент имитации
воплощения в жизнь насущных потребностей. Уже в конце декабря декретом
Наркомпроса было введено в жизнь новое правописание. (Реформа
русской орфографии разрабатывалась с 1904 г., 11 мая 1917 г. проект
был утвержден Академией наук.) На грегорианский календарь
перешли как бы «в память» о годовщине Февральской революции, вскоре
вроде бы к той же дате Урицкий осуществил «перепись» всех великих

456 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
князей187. Затем перестали церемониться с обдумыванием «юбилейно» -
пропагандистской целесообразности любых нововведений и акций.
Как-то позднее А. М. Колонтай проговорилась: придя к власти, многие
руководящие большевики увидели основную свою задачу в том, чтобы
«как можно скорей издать как можно больше принципиальных
революционных декретов, чтобы показать пути пролетарской революции...».
По ее словам, их программа-максимум сводилась теперь к тому, чтобы
продержаться чуть подольше парижских коммунаров, и лишь Ленин
был уверен, что им суждено закрепиться у власти навсегда188. Известно,
однако, что и сам Ленин высказывал подобие изумления, обнаружив,
что «рекорд» Парижской коммуны оказался превзойден.
Страхи политического одиночества и изумление от того, что им все
же удается держаться у власти189, обернулись экзальтированным
ожиданием мировой революции. Но поскольку предстояло пережить
«похабство» Брестского мира, в ночь с 11 на 12 апреля чекисты и
красногвардейцы по приказу Совнаркома учинили разгром анархистских гнезд,
арестовав несколько сот человек190. Вслед за тем была сделана попытка
придать публичному непотребству охлоса характер государственного
карнавала. Празднество 1 Мая, совпавшее со Страстной средой, было
отмечено явлением народу гигантских кукишей, революционных
«драконов» и изготовленных художниками-футуристами плакатов. Помешала,
правда, дурная погода. «Кукиши» и «драконов» собирались возить по
Петрограду, заодно предполагалось поскидывать кое-какие старые
памятники. В Москве попытка затянуть кумачовыми полотнищами иконы
на Спасских воротах Кремля обернулась кровавым столкновением с
верующими191. «Круговая порука лжи, убогое нежелание и неспособность
взглянуть суровой правде в глаза», — так характеризовал поведение
большевистских властей К. Бальмонт, отмечая при этом, что на 1 мая
«такие-то тупоумцы затеивают жалкий маскарад»192. Но обывателей
такие вещи уже не только не смущали, но и вызывали некоторое
одобрение. Московским обывателям определенно понравился устроенный
7 ноября праздничный фейерверк с прожекторами, а также балаганные
сооружения футуристов на Театральной площади и по Тверской — «как
пряники раскрашенные»193. В Харькове большевики соорудили некую
пирамиду из дерева и гипса напротив собора — она была моментально
разнесена вдребезги, как только город заняли добровольцы194.
У простого человека была своя реакция на происходящее — как
негативная, так и завораживающая. В любом случае действия новой
власти ошеломляли. Вводился праздник годовщины Ленского расстрела.
Последовала волна шокирующих переименований: в Москве Пресню
назвали «Красной Пресней», Горбатый мост — «Мостом 1905 года»,
Немецкая улица стала улицей Баумана, Страстная площадь
превратилась в «Площадь декабрьского восстания»; в Ярославле Большую
Федоровскую улицу назвали Пролетарской, Большую Линию — Линией
Социализма, Духовную улицу — Республиканской, а Большую Нете-
чу — улицей Циммервальда; город Николаевск Самарской губернии
был переименован в Пугачевск. Дождались своего и речные пароходы:
«Добрыня Никитич» стал «Вацетисом», «Эрзерум» превратился в
«Ленина». Даже клуб Союза работников водного транспорта в Москве стал

1. Убийство во имя идеи?
457
«Клубом имени Стеньки Разина». К концу 1918 г. вспомнили о старых
вывесках — после их снятия на домах обнажились назакрашенные и
побитые части домов195. И это был не предел революционного
экспериментаторства, словно намеренно порывающего со здравым смыслом.
Декретом Совета комиссаров Петроградской трудовой коммуны 2
июня, в разгар «белых ночей», стрелки часов были передвинуты сразу на
два часа вперед. Удивлялись и москвичи: в полночь было светло196.
Большевиков это не смущало — «новое» время призвано было
опережать «старое». А обыватели стали ко всему привыкать.
Стоит отметить, что нововведения 1918 г. осуществлялись в
обстановке своего рода информационной эсхатологии: горели пароходы,
грабились поезда, взрывались пороховые склады и пылали товарные и
продовольственные склады, свирепствовала холера197. Об
информационных психозах, связанных с большевистскими страхами террора,
контрреволюции и ожиданиями мировой революции, и говорить не
приходится. Создавалась атмосфера всеобщей неустойчивости, в условиях
которой можно было ожидать чего угодно.
Большевизм, подхваченный архаичной стихией, умел
мимикрировать. Учитывая, что голосами поклонников русской общины
неожиданно начинали заговаривать весной 1918 г. даже Н. И. Бухарин с Л. Д.
Троцким198, уместно задуматься не о том, как большевики навязывали свою
волю массе, а как масса заставляла их переходить на ее собственный
язык — язык первобытной «справедливости»199.
Распространенным российским словечком «чудо» в это время стал
грешить прагматичный Ленин, не говоря уже о непривычном ранее для
Троцкого термине «земной рай», употребляемом им в публичных
выступлениях. Именно поэтому большевики не скоро почувствовали вкус
к власти — по инерции они были настроены разрушать и
провозглашать. Вместе с тем была предпринята масштабная попытка
исторического самоутверждения с помощью «монументальной пропаганды».
Поначалу она носила стихийный характер: предложения левых
художников находили отклик у местных большевистских лидеров200. Но уже
12 апреля Совнарком принял решение «О памятниках республики»201.
Похоже, что это указание свыше встретило редкостное понимание у
местных большевиков202. Поскольку установить общее количество
новейших памятников не представляется возможным, уместно
представить хронику монументостроительства так, как она отложилась в
восприятии рядового обывателя. В Пензе уже в апреле начали ставить
«первый в Европе» памятник К. Марксу; в Петрограде перед Зимним
дворцом, а затем и Москве в сентябре—октябре открыли памятники —
А. Н. Радищеву (скульптор Л. В. Шервуд), а заодно и Ф. Лассалю; в
ноябре в Москве появились гипсовые монументы-времянки Т. Г.
Шевченко, И. С. Никитину, А. В. Кольцову, а также М. Робеспьеру и
И. П. Каляеву. Затем в Москве были воздвигнуты и несколько более
основательные монументы — «Человеческая мысль» и памятник
Ф. М. Достоевскому. На Китайгородской стене появилась надпись «Дух
разрушения — есть дух созидающий»203. Сам Ленин 7 ноября 1918 г.
выступал на открытии памятника К. Марксу и Ф. Энгельсу на площади
Революции (скульптор С. А. Мезенцев) и мемориальной доски «Пав-

458 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
шим в борьбе за мир и братство народов» (С. Т. Коненков) на
кремлевской стене. Но более активно развернулось снятие старых памятников —
их было приказано убрать к 1 Мая. Снятие памятника Александру II
даже показывали в кинематографе204 — очевидно, на французский манер.
Людей, принимавших это решение, ничуть не беспокоило то, что все
это находилось в вопиющем противоречии с бытовыми реалиями, —
одержимость революционным идолопоклонством не считалась ни с
чем. Между тем Москва, возвратившая столичный статус и всерьез
претендующая на роль центра мирового Интернационала, превращалась в
нечто странное: деревья на площадях и бульварах вырубались; в порядке
самостоятельного решения топливной проблемы жителями стали
разбираться и растаскиваться ограды и заборы; позднее дошло до выдачи
специальных ордеров на «законную» утилизацию деревянных домов205.
Революционный порыв на глазах оборачивался всеми мерзостями
запустения, включая зловоние от нечистот: канализация в
неотапливаемых домах замерзала, трамвайные стоянки превращались в
импровизированные нужники206. Параллельно проявляли себя акты
«классового» вандализма. После пребывания солдат или крестьян на какой-либо
конференции или съезде можно было быть уверенным, что вазы и
прочие декоративные предметы особняков, в которых проходили
подобные мероприятия, будут использованы совсем по иному назначению.
В 1918 г. в помещении бывшего Английского клуба на Тверской в
Москве, где заседала продовольственная комиссия, милиционеры на
инкрустированных ломберных столиках своими шашками
«хладнокровно, будто именно так и надо... рубили селедку, деля одну рыбешку на
десятерых». Понятно, что грязи в особняке теперь хватало, но
считалось, что в данном случае «озорства особого не было». Правда, в саду с
каменных столбов и перил кто-то почему-то снес многопудовые
каменные вазы. Ясно, что для этого требовались немалые физические
усилия207. Но дурной энергии на акты вандализма у рядовых творцов
революции было больше чем достаточно. Апатии в большевистских верхах
еще не наблюдалось: по их понятиям, «мелким» деталям старого мира
все равно предстояло исчезнуть, дабы не мешать «росткам нового». Что
касается деятелей литературы и искусства, то произошло их
явственное разделение на тех, кто, не принимая большевистской революции,
сконцентрировался на ее поношении, и тех, в ком бытовые мерзости
незаметно вызывали еще большую революционную оголтелость.
Последних власть использовала в своих интересах.
* * *
Противостоящую разрухе и вандализму революционную идолома-
нию большевики попытались перевести летом 1918 г. в режим
планомерности. Особенно неистовствовал на этот счет сам Ленин,
вспомнивший о «Городе Солнца» Т. Кампанеллы. 30 июля 1918 г. СНК утвердил
список лиц, которым суждено было быть увековеченными в камне и
бронзе. Среди них оказались не только Спартак, но и Брут, не только
Маркс и Энгельс, но и Стенька Разин. Понятно, что власти
заторопились: по мысли Ленина, к 1-й годовщине Октябрьской революции не
только Москва и Петроград, но и ряд крупных городов должны были

1. Убийство во имя идеи?
459
стать очагами монументальной пропаганды208. Возникла невероятная
идея сооружения «временных памятников». Площади Москвы и
Петрограда за считанные месяцы были заставлены гипсовыми
скульптурами революционных героев всех времен и народов, которые вскоре
самими же большевиками были признаны «уродливыми истуканами».
Созерцание последних (перемежавшихся к тому же дико
размалеванными футуристическими плакатами) отталкивало боязливых
обывателей и служило объектом злословия интеллигенции, сочинявшей по
этому поводу целые сатирические поэмы. Говорили, что от одного
вида памятников шарахались лошади. В Петрограде «памятник Труду»
представал в виде «огромного грубо сработанного гипсового великана с
большими ногами, молотом и маленькой головой»209. Обыватели
недоумевали. Но следовало ли из этого, что кампания по утверждению
новой власти средствами монументальной пропаганды начисто
провалилась? Вряд ли. Иной раз для того, чтобы показать свою непреклонность,
может помочь именно склонность к антиэстетичному самоуправству.
Первоначальный шок от созерцания уродливого гиганта в
социокультурном измерении куда важнее реальной художественной ценности
произведения — увы, обыденность скоро нейтрализует даже
подлинную красоту.
Но интереснее другое: предполагалось установить также
монументы писателям, поэтам, философам, ученым, художникам и артистам210.
Сравнительно с монументалистским самоутверждением Великой
французской революции, помешавшейся на однообразных статуях свободы,
это был «шаг вперед». К марту 1919 г. относится идея возведения
«Дворца Октябрьского переворота» и «Дворца рабочих»211, странно, на
первый взгляд, соседствовавшая с планами строительства крематория212.
(Возможно, к последнему подтолкнула эпидемия холеры летом 1918 г.
в Петрограде, когда пришлось организовывать «ввиду скопления неза-
рытых гробов на кладбищах особые коммунистические отряды для
рытья могил»213.) А между тем то и другое — помимо разрешения чисто
насущных задач — становилось частью масштабной кампании по
низвержению одних идолов и возведению других. Деятельность по
вскрытию святых мощей с целью разоблачения «религиозных
предрассудков» должна была сопровождаться демонстративными
кремациями — отнюдь не почивших в Бозе, а непременно «павших
жертвой» — революционных лидеров. Крематорий мыслился как
«кафедра безбожия»214 — былые замыслы теоретиков «муниципального
социализма» находили более чем своеобразное революционное
воплощение. Эти проекты в годы Гражданской войны не осуществились, но
зато последовала невиданная в мире кампания по присвоению имен
здравствующих революционных вождей фабрикам, заводам, городам.
Характерно, что иные инициативы такого рода шли снизу: даже в мае
1926 г. предлагалось переименовать Киев в Троцкиев, мотивируя это
необходимостью напоминания «о той великой революционной работе,
которую проделал товарищ Троцкий на Украине»215. В подобных своих
проявлениях русская революция была уникальна. Потребность в
сакрализации хаотической действительности обернулась редкостной формой
идолопоклонства216. Понятно, что многие из «именных» названий удер-

460 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
живались ненадолго. Но сам по себе принцип, унаследованный от
самодержавия, но «очеловеченный», мало кого смущал: ритуалистика хили-
астической смуты предполагала своеобразную ротацию живых божков.
Возрождались архетипы властвования, восходящие к доисторическим
временам. И этому не следует удивляться.
Как бы то ни было, власть нуждалась в собственный пиндарах,
причем объективно для нее важнее были теперь не изначально оголтелые
сторонники, а «перевоспитавшиеся» — особенно из числа старой
творческой интеллигенции. И надо заметить, недостатка в последних (пусть
склонных к колебаниям) не было. В основе «перехода старой
интеллигенции на сторону Советской власти» — всегда преувеличиваемом со
стороны верхов — помимо причин чисто прагматических лежала все та
же потребность обретения хоть какого-то смысла в
обессмысливавшейся взаимной ненавистью жизни. Последняя тенденция усиливалась в
связи с тем, что в период нэпа, как ни странно, невероятно
увеличивались возможности творческого самовыражения для людей
незаурядных. Но этот фактор действовал до тех пор, пока идеократия не стала
всесильной величиной. А сделаться ей таковой в значительной мере
помогла — пусть невольно — все та же старая интеллигенция.
Политике «военного коммунизма» уже в связи с этой мессианской
одержимостью не оставалось альтернативы, по меньшей мере до конца
Гражданской войны. В то время как Троцкий пел гимны мировой
революции, технократичные деятели «рабочего индустриализма» делали
ставку на неизбежность грядущего проникновения американских и
германских капиталов в Россию и полагали, что надо спешить с
централизованным нормированием, дабы выработать новую этику трудовых
отношений217. Бесполезно комментировать это с позиций привычной
морали и здравого смысла. Большевизм в условиях продолжающейся
мировой войны продолжал жить идеями и моралью отрицания всего
старого мира. Народ на фоне мировой утопии казался не более чем
глиной, из которой можно лепить все что угодно. В эпоху агрессии идеи218
у партии мировой революции на счет темпов строительства земного
рая могли быть лишь отдельные колебания, но изменить своей природе
и социально-историческому предназначению она не могла.
Большевиков не смущала ни «смута в головах»219, ни то, что в низах воцарилась
дичайшая анархия, лишенная всех сдерживающих начал, а власть
носила очаговый характер даже в пределах тех территорий, которые
находились под их контролем220. Растущая изоляция от той самой стихии,
которую они сами некогда вызвали к жизни, порождала новые волны
идейной истерии. И это все более отрывающееся от жизни
прожектерство уже не могло остановиться на полпути.
Обнаруживается, правда, что иные современные историки готовы до
бесконечности иронизировать над «наивностью» тех их коллег,
которые считают «идеи самостоятельным основанием для общественного
движения»221, а между тем даже Великая французская революция
признана революцией доктрины и теоретической абстракции, ничего не
давшей для Франции в чисто практическом смысле, но зато
перевернувшей общественную мысль всей Европы. Трудно судить, что лежит в
основе подобной квазиматериалистической самоуверенности наших со-

1. Убийство во имя идеи?
461
временников: то ли отрыжка марксистского метода, усугубленная не-
переваренностью слишком плотной массы эмпирического материала,
то ли обычный азарт поиска «закономерностей» на слишком узком
пятачке исторического пространства. История, однако, продолжает
описывать круги вокруг идей, утопий, хилиастических упований и
психозов, заложниками которых неожиданно оказываются самые замшелые
«кувшиные рыла» или «канцелярские крысы», не говоря уже о
революционерах. Любым доктринерам невозможно понять, что сила идей
(включая их собственные) связана с культурной мощью традиции,
внутри которой они вольно или невольно располагаются. Революционеры
(а равно и их идеи) оказываются в действительности бессильными
заложниками культурных катаклизмов, а равно и инерционных
механизмов человеческой истории, реальных масштабов, а равно и смысла
которых им не дано разглядеть. Спасают же их от позора исторической
нереализованное™ наивные потомки, раздувающие их «подвиги» или
«злодейства» с помощью своих собственных избыточных эмоций.
О ленинских проектах государства-коммуны писалось уже не раз.
Обычно его связывают с феноменом большевистского партийного
тоталитаризма. На деле эти проекты, особенно идеи «всеобщих
кормлений», удивительным образом напоминают соответствующие утопии
российских сектантов. Но если сектанты, формируя тотальные
социумы, думали прежде всего о создании среди их членов соответствующих
психологических зависимостей, то Ленин, вероятно, полагал, что
необходимую «спайку» лидерства и коллективизма создаст крупное
машинное производство. Думать, что «советский строй являлся системой,
скрепленной прежде всего классовым интересом (выделено мною. —
В. Б.) стратифицированного слоя государственного чиновничества»222,
значит, в очередной раз пускаться на поиски «нового класса» —
занятие, ничем не лучше охоты за ведьмами. Новые идеи начинают
незримо, но реально править миром именно тогда, когда люди оказываются
целиком поглощены дракой за кусок хлеба. Чем скорее схлынет
первичный азарт «классового» убийства, тем быстрее люди поверят, что
ими двигал не пещерный инстинкт выживания, а высокий идеал.
«Старое в новом» — это настоящее проклятье любой революции.
Многие это понимали. «Изменить... всю картину можно немедля,
удаливши тех бездельников, лодырей, плутов и недоумков, искажающих
вольно или невольно великую идею Советской Власти», — такие
предложения постоянно поступали наверх223. Это означало, что власть даже
для того, чтобы просто удержаться, должна была периодически
прибегать к репрессиям против своих зарвавшихся адептов.
Ясно, что именно «военный коммунизм» определил лицо советской
системы. Но полагать, что он формировался по указаниям Ленина, во
время редкого досуга набросавшего эскиз государства-коммуны, своего
рода человеческого муравейника, где людям предписывались даже
«совместные кормления», — все равно что считать, что знаменитые «сны
Веры Павловны» из обожаемого Ильичом романа Н. Г. Чернышевского
и вправду материализовались. Еще более нелепым будет сравнение
«военного коммунизма» с пресловутым «тоталитаризмом». Более
головотяпского воплощения ленинских проектов представить невозмож-

462 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
но. В эпоху «военного коммунизма» правая рука не знала, что делает
левая: с одной стороны, государство запрещало свободу торговли, с
другой — выдавало «зарплату» рабочим продуктами их труда для
реализации их на барахолке. В одном уезде коммунистический начальник
с тупым рвением реализовал все противоречивые предписания
различных главков, а в соседнем — скопом игнорировал их, руководствуясь
здравым смыслом и логикой общего выживания. Одни чекисты
старались приурочить репрессивные акты к «историческим событиям»,
другие — тихо предаваться пьянству, забыв обо всем на свете. Но власть со
временем научилась одергивать одних и подстегивать других. Это был
единственный способ дисциплинировать людскую массу массу и — что
еще более важно — самих себя.
В свое время большевистское мифотворчество произвело на свет
образ «партийца со стажем» — своего рода «непоколебимого ленинца».
На деле оказывается, что наиболее рьяные большевики получались из
людей, в прошлом подверженных политическим зигзагам. Попросту
говоря, натуры наиболее эмоциональные становились
функционерами наиболее оголтелыми. Так, возглавивший в 1919 г. тверскую ВЧК
рабочий-металлист Н. А. Долгилев в 1909 г. стал социал-демократом, в
1915 г. переметнулся к эсерам, после Февраля примкнул к анархистам,
затем, будучи левым эсером, участвовал в подавлении левоэсеровского
выступления в Мологе и Рыбинске224. Многие попросту «находили
себя» в революционном насилии. «Я стал большевиком, стало свободнее
от такого решения», — писал в декабре 1918 г. человек,
преодолевавший свой «максимализм», «эстетический анархизм», а затем и «ложь
интеллигентского социализма». По его мнению, сходным путем
прошли многие представители интеллигенции: «одним импонирует сила и
прочность (власти. — В. 2>.), у других проснулось национальное
чувство». В хаосе революции идеи обретали то, чего им раньше не хватало,
— кровь и плоть. Люди, прошедшие через это, заявляли, что принимают
большевизм «целиком, без его искажений, без той грязи, которой
облепили его примазавшиеся прохвосты, но со всей его идеологией и со
всеми вытекающими из нее методами, с террором и "позорным"
(Брестским. — В. Б.) миром и новой войной». Они были убеждены, что
«сейчас особенно нужны большевистские организационные методы —
диктатура немногих над массой, беспощадная война внутри и вовне»225.
Низовые партийные работники задачи такого рода понимали
буквально. Особенностью большевистской пропаганды времен Гражданской
войны (позднее ставшей ее принципиальной отличительной чертой)
было то, что всякая мелкая проблема и самый ничтожный властный акт
всякий раз увязывались с глобальными проблемами пролетарской
революционности. Репрессивность режима колебалась в зависимости от
самых неожиданных факторов. 18 января 1919 г. на 3-м Чрезвычайном
собрании уполномоченных от Белозерского союза кооперативов
представитель уездного совнаркома как ни в чем не бывало заявил: «Ввиду
убийства в Германии К. Либкнехта и Р. Люксембург комитет партии
коммунистов не может допустить продолжения работы собрания
союза, которое носит явно контрреволюционный характер и среди него
группируются заговорщики против Советской власти». Съезд был объ-

1. Убийство во имя идеи?
463
явлен распущенным, его руководители — арестованными. Правда, по
постановлению уездной конференции большевиков и уездного
исполкома Совета съезду кооператоров разрешили продолжить работу226, но
отучить низовых коммунистов от карикатурных форм сакрализации
насилия было невозможно.
Сами большевистские верхи, иной раз не без подсказки пылких
неофитов и соответственной интерпретации хрестоматийного
исторического опыта, после первых побед над белыми оказались поистине
заворожены вселенскими возможностями насилия. В брошюре Борисова
(под этим псевдонимом выступал философ И. А. Давыдов)
патетически провозглашалось: «Нет, не мир, а меч несет в мир диктатура
пролетариата»227. M. Н. Тухачевский, одержимый планом захвата
Варшавы для соединения с германским пролетариатом, заявлял: «Война
может быть закончена лишь с завоеванием всемирной диктатуры
пролетариата»228. Ф. Э. Дзержинский, как всегда, призывал не
считаться ни с чем ради казавшейся близкой цели: «Мы идем завоевывать весь
мир, несмотря на все жертвы, которые еще понесем»229. Пролетарские
поэты сочиняли и вовсе нечто запредельное. Ленин и Троцкий на этом
фоне выглядели всего лишь узкими прагматиками, а вовсе не теми
кровавыми деспотами, какими их изображали осваговские пропагандисты.
Ленин, подобно военачальнику, полагал, что если не расстрелять
нескольких меньшевистских главарей, то со временем придется
расстрелять «десять тысяч рабочих»230. В развитии революции наступил тот
момент, когда террор становится обыденностью231. Этот момент
всячески подчеркивался антибольшевистской пропагандой, что, впрочем,
скоро перестало впечатлять232.
Идеи самоутверждаются через беспощадное насилие и жертвенную
кровь — особенно те, которые считают себя панацеей от всякого
угнетения человека человеком. Один большевистский обер-полицай как-то
сказал Шаляпину, что актеров следовало бы уничтожать, дабы они не
размягчали сердца революционеров, которым надлежит расправляться
с врагами без сантиментов. Этот человек, судя по всему, упорно
выдавливал из себя все человеческое233. В связи с этим встает вопрос о
втягивании революционеров во властное палачество и исторически
протяженных последствиях этого явления. Один из левых эсеров уже в
январе 1918 г. склонен был то ли оправдываться, то ли похваляться тем, что
его считали «палачом, кровопийцей, железным человеком, кровавым
комиссаром»234, — налицо начальная стадия «азарта убийства». Некий
И. М. Горелов, человек отнюдь не из низов, в нэповское время так
описывал свои заслуги перед партией: «...Я безусым 18-летним
мальчишкой с беззаветной преданностью добровольно бросился защищать
завоевания революции... Нужно было во имя революции и партии
производить массовые расстрелы — расстреливал. Нужно было сжигать
целые деревни на Украине и в Тамбовской губ. — сжигал, аж свистело.
Нужно было вести в бой разутых и раздетых красноармейцев — вел,
когда уговорами, а когда и под дулом "нагана"»235. Молодой человек,
скорее всего, преувеличивал масштабы своих террористических
«заслуг», но важно другое. Он подстраивался при этом под сложившийся
образ, почитаемый не только нормальным, но и героическим; его нрав-

464 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
ственные импульсы были полностью подавлены известными
представлениями о «революционной целесообразности».
Впрочем, в реальной жизни встречались совсем иные типажи. По-
своему показательна фигура левого эсера Ю. В. Саблина, только в 1917 г.
перешагнувшего 20-летний жизненный рубеж, в быту известного
любителя сладостей, противника репрессий, умеющего поддерживать
человеческие контакты даже с «классовыми врагами». Тем не менее во
время левоэсеровского мятежа он единственный советовал повесить
плененного Ф. Э. Дзержинского, а позднее поддерживал погромные
действия махновцев. Возможно, это была уникальная для своего
времени фигура. Обычно обращали внимание на более колоритно-кровавые
типажи. Осенью 1918 г. в Новозыбкове по приговору немецкого военно-
полевого суда была повешена 22-летняя Раиса Хавкина. Она
занимала «пост пограничного комиссара Чрезвычайки в Унече и отличалась
1) свирепостью, 2) честностью: она не присваивала себе ограбленных с
проезжающих вещей, но, собрав достаточную их толику, отвезла в
Москву и повергла к стопам Ленина». Внешность ее была примечательной:
«...Хорошенькая, высокая, со странными зелеными, какими-то
пустыми глазами, ...одетая в солдатскую гимнастерку, короткую юбку,
высокие сапоги... на поясе револьвер, в руках плетка». Утверждали, что ее
бывший любовник, человек противоположных взглядов, служил у
добровольцев. Как бы то ни было, говорили, что она лично пытала
арестованных. Среди сторонников Ленина появлялись и совсем иного —
жертвенного типа — люди: В. О. Лихтенштадт, начавший с
максимализма, затем поправевший, он погиб «солдатом большевизма» 15 октября
1919 г. при отражении наступления Юденича на Петроград236. Еще
более любопытны женские левореволюционные типажи. Говаривали, что
едва ли не при каждой губернской ЧК есть своя женщина-палач — чаще
еврейского или латышского происхождения. Скорее всего, это
отголосок архаичного представления о том, что отмщение материализуется в
виде женщины. Как бы то ни было, знаменитая «Маруся» была
фигурой вполне реальной: М. Г. Никифорова, дочь офицера, начинала с
посудомойки на винном заводе, в годы первой русской революции была
приговорена к смертной казни за терроризм, помилована, из Сибири
бежала в Японию, затем жила во Франции, Англии, Германии,
Швейцарии. Занималась, между прочим, живописью и ваянием, считалось, что
свободно владела несколькими европейскими языками. В 1917 г.,
34 лет от роду, вернулась на родину, на Юг России, где уже в мае
«экспроприировала» у местного заводчика миллион рублей, а позднее
занялась организацией «Черной гвардии». Обладала даром внушения: в
июле убедила кронштадтцев выступить против Временного
правительства. Стала известна как идеолог «безмотивного» уничтожения любых
государственных учреждений; о ее зверствах ходили легенды. Воинство
Никифоровой свирепствовало в январе 1918 г. при разоружении
возвращавшихся с фронта казаков. «Рядовые казаки охотно расставались
с оружием, только просили оставить им лошадей и седла, — вспоминал
один из участников этой акции. — А вот офицеры, наоборот, лошадей
отдавали, а погоны и оружие — никак. Что с ними делать? Вначале
просили, церемонились, а потом надоело. Как только кто заупрямится —

1. Убийство во имя идеи?
465
возьмут за руки, за ноги, раскачают и — бултых в Днепр. Сколько их
там было, не пересчитать!»23715 апреля 1918 г. возглавляемый
Никифоровой отряд прибыл в Таганрог, где исполком местного Совета «ввиду
слухов о неблаговидных поступках отряда» арестовал атаманшу. Но
специальная комиссия по расследованию ее деяний, включавшая на
паритетных началах большевиков, анархистов и левых эсеров, через день
постановила освободить ее. Возможно, это было связано с тем, что уже
через десять дней Совет объявил всеобщую мобилизацию, постановил
«очистить город от всякой буржуазии, погрузив часть на суда и
держать в виде заложников, а остальных... заставить грузить снаряды и
рыть окопы... для защиты от вторжения... германских войск»238. В
последующее время Маруся отличилась еще больше. Дело дошло до того,
что в начале 1919 г. она была обвинена в «дискредитации Советской
власти»239, осуждена, затем, как водится, «прощена» и продолжила
«борьбу с буржуазией». Была повешена в 1919 г. то ли в Симферополе,
то ли в Севастополе не менее знаменитым А. Я. Слащевым. Ходили,
впрочем, типичные для того времени легенды, что в действительности
она жива и работает на ГПУ во Франции240.
Были и другие типажи, закончившие свой путь сходным образом.
Салонная анархистка Ксения Ге, «хорошенькая женщина, русская, из
хорошей семьи, дочь генерала»241 и жена лидера петроградских
анархистов Александра Ге была повешена добровольцами А. Г. Шкуро в
Кисловодске. Будучи местным «наркомздрава», она «выработала проект,
что для предотвращения распространения среди Красной армии
венерических болезней необходимо обязать женщин буржуазного класса
трудовой повинностью особого рода: по карточкам делать их
любовницами красноармейцев»*. «Ксения умерла очень мужественно, —
свидетельствовал очевидец. — ...Уже стоя под виселицей на базаре... сказала
конвоирующему ее офицеру: "Я счастлива умереть за мою правду. Вы
ее не знаете, у вас своя, другая правда, но верьте, моя победит вашу"».
Когда ее в «шикарном, синего шелка» платье и «лаковых великолепных
ботинках» вынули из петли, толпа интеллигентных людей, словно
обезумев, ринулась добывать веревку от висельницы-женщины — особо
счастливый талисман. Историческая удача временно сопутствовала,
однако, совсем другим — среди которых были и те, кто во имя идеи не
останавливался перед расстрелами и повешениями женщин и детей,
рассчитывая этим сломить сопротивление восставших казаков242. Так,
через насилие, жертвенность и нерассуждающий террор пробивала
себе путь коммунистическая идея.
Но откуда появлялись рядовые «солдаты революции»?
Существовали ли они вообще? Несомненно, что классовая ненависть — не просто
большевистский миф. В результате казачьих расправ кубанские
крестьяне начинали ощущать себя «революционными пролетариями» —
Слухи о «социализации женщин» имели широкое хождение. Так, в одной
из антибольшевистских газет приводился текст мандата от 16 сентября 1918 г.
Г. Савельеву на поставку в казармы артиллерийского дивизиона «до 60
женщин и девиц, или сколько окажется, из семей буржуазии и кулаков» (см.:
Азербайджан. 1918. 27 октября).

466 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
возможности для социального выживания в прежнем сословном
качестве им теперь иного не оставалось243. Экзекуции белых пробуждали
«бедняцкое сознание» и у части крестьян Поволжья и Юга России;
нечто подобное происходило с белорусскими крестьянами во время
польской оккупации244. Вот в результате всего этого и появлялись
добровольцы «Красной армии» — чаще всего в лице партизан.
Впрочем, на Юге России революция была окрашена в черные
анархистские тона. Им противостояла довольно пестрая контрреволюция.
Из всего этого складывалась поистине невообразимая картина
взаимоистребления. «На станции Розовка толпился какой-то отряд, —
свидетельствовал очевидец событий ноября 1918 г. из окна поезда,
пересекавшего линию фронта. — Судя по одежде, можно было подумать, что
это какие-то артисты отправляются на гастроли. Здесь были
украинские вартовые, старики с красными лампасами с Дона, немцы с
ближайших колоний, государственная стража Деникина и австрийцы».
Оказалось, что это был «смешанный отряд под командой генерала Май-
Маевского», в изобилии оставивший после себя трупы расстрелянных
и повешенных. Махновцы были не менее жестоки: трех захваченных
немецких колонистов «кололи штыками, били прикладами».
Апофеозом «классового» убийства представал карьер, заваленный
человеческими телами числом не менее двухсот, оставленных на съедение
одичавшим собакам. «Враждующие лагеря, истребляя друг друга, истязали
взятых в плен, — сообщал очевидец, склонный оправдывать
анархистский террор. — ...Если это был махновец, его белые поджаривали, то
есть сжигали на кострах или после пыток вешали на столбах. Если это
был белый, махновцы рубили его на мелкие куски саблями или кололи
штыками...»245 Остановить эту вакханалию стихийных расправ могла
только власть, идейно отстоявшая монополию на террор.
Факт остается фактом: «республика», возглавляемая цареубийцами,
с разрушающейся промышленностью и скудеющей деревней, пройдя
путь от разнузданнейшей анархии к железной деспотии, ухитрилась
разгромить почти всех своих противников и не теряла надежды на то,
чтобы навязать свою волю всему миру. Это было подобием
религиозной войны — того, что по-настоящему меняет ход истории
человечества. Изнутри идеократия сама по себе рождала харизматических
деспотов — сначала на внутриклановом уровне. «Для коммуниста вопрос
о так называемых "вождях" неразрывно связан с вопросом о режиме
партийной демократии, — проницательно заметил позднее Троцкий. —
В свою очередь режим партийной демократии неотделим от
политических идей, лозунгов, методов, которым эта демократия служит. Только
на таком фундаменте мыслима железная дисциплина»246. Новая
государственность вырастала из укрепления внутрипартийной
дисциплины, что, разумеется, шло вразрез с любыми представлениями о
демократии, кроме военно-феодальной.
* * *
В историографии «военного коммунизма» большинством авторов
делается упор на проблему и способы выкачки государством
продовольствия из деревни. Но еще одна из хитростей большевистского вла-

1. Убийство во имя идеи?
467
ствования состояла в том, что с середины лета 1918 г. в это оказались
вовлечены непосредственно рабочие, разумеется, государственно
организованные с помощью так называемого Военно-продовольственного
бюро при Московском совете профессиональных союзов. Именно
рабочие внесли свою лепту и в организацию комбедов. И хотя между Во-
енпродбюро и Наркомпродом, стремящимся монопольно решать
продовольственный вопрос, к концу 1918 г. возникли трения, ясно, что
самим рабочим прививалась привычка к планомерному вооруженному
насилию над деревней и соответствующего рода агитации от имени
государства. В конечном счете таким образом в продотряды только через
профсоюзы было вовлечено свыше 80 тыс. рабочих247.
Американский историк П. Кенез, попытавшийся вникнуть в
существо «военного коммунизма», констатировал, что наиболее очевидным
его итогом стало рождение «пропагандистской государственности»248.
Так что же дало силы на ее создание, если не жуть собственного
одичания под флагом «единственно верной» теории? В то время как народ в
городах и селах изнывал под игом «военного коммунизма», а
многочисленные «прорицатели» наживались на доверчивых обывателях,
томящихся в ожидании чуда249, иные красноармейцы посвящали Ленину
целые оды, в которых с детской непосредственностью утверждалось,
«чтоб построить новый храм, ...нужно старый выжечь хлам»,
воздавалась «хвала учителю» — единственному демиургу будущего земного
рая250. Число таких людей множилось, пропаганда набирала обороты.
В связи с этим небезынтересно, как преломлялось происходящее в
умах и творчестве «революционных» поэтов. Известную блоковскую
символику своеобразной «мессионизации» гулящего охлоса можно
даже не упоминать. Любопытнее поэтические фигуры помельче.
Было замечено, что единый литературный стиль эпохи «военного
коммунизма» упорно выступает в двух вариантах — урбанистически-ин-
дустриалистическом и деревенски-мужиковствующем251.
Действительно, перу известного «крестьянского» поэта Н. Клюева принадлежат
такие строки: «Город-дьявол копытами бил, устрашая нас каменным
зевом». Но более примечателен другой его откровенно авторитарист-
ский образ: «Боже, свободу храни Красного государя Коммуны».
Оказалось, что это было сопряжено с более чем своеобразной
апологетикой насилия: «Лениным вихрь и гроза причислены к ангельским
ликам». Извращенная христианская символика оказалась вовсе не
случайной. П.Орешин в поэме о революции, названной «Я, Господи»
(!) самоутверждался следующими строками: «Твердо. С винтовкой в
руках, как в храме, перед Спасом...». В любом случае левацкие поэты,
прославляя революционное насилие, слишком часто возвращались к
христианским образам, разумеется, по-своему интерпретированным.
Революционный порыв в будущее упорно тяготел к традиционной
символике. Разумеется, этого не замечали.
Впрочем, «военно-коммунистический» эксперимент примечателен
совсем в другом отношении — в смысле социокультурного стирания
различий между городом и деревней, заметного и на бытовом уровне.
Это определялось тем, что за полумифической большевистской
революцией на деле стояла вполне реальная опустошительная аграрная ре-

468 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
волюция. В то время как большевистские лидеры были убеждены, что
создают самую совершенную в мире «общественно-государственную»
систему, на деле происходила чудовищная архаизация общественной
жизни252. Столицы пустели: население Москвы уменьшилось вдвое; из
2,5-миллионного населения Петрограда в 1920 г. осталось 700 тыс.
Правда, население Тифлиса, Баку, отдельных городов Юга России
выросло, но обилие беженцев создавало там свои проблемы253. Тем
временем в городах Центральной России заметно увеличилось число
кустарей и ремесленников, более 10 % горожан занялись сельским
хозяйством (огородничеством)254. Власти ассигновали деньги на организацию
при фабрично-заводских предприятиях, а также на городских
пустырях «полевых, огородных и луговых хозяйств»255, некоторые
специалисты видели в этом возможность «двинуть вперед промышленность».
Тем временем пролетарии нищали, а в целом дело доходило до
хозяйственного абсурда. В октябре 1919 г. бывший рабочий-токарь
Орудийного завода в Петрограде с 22-летним трудовым стажем обратился к
М. И. Калинину (а не к Г. Е. Зиновьеву) за разрешением «купить или
вывезти из какой-нибудь губернии по более низкой цене корову и
лошадь, нужные для пропитания семьи, состоящей из шести человек»,
мотивируя это тем, что в пределах так называемой Петроградской
трудовой коммуны сделать это невозможно «по причине страшной
дороговизны»256. С помощью государства «диктатуры пролетариата»
квалифицированные рабочие превращались в полукрестьян, смиренно
выпрашивающих подачки у новых хозяев. Государство тем не менее
ухитрялось делать из любой нужды коммунистическую добродетель.
3 декабря 1919 г. на 1-м Всероссийском съезде коммун и
сельскохозяйственных артелей «всероссийский староста» М. И. Калинин заявил
буквально следующее: «Мы, товарищи, живем в счастливое время... Мы
сейчас, работая каждый в отдельности, укрепляем революцию и
коммунизм... Сейчас нет мертвой работы. В настоящее время 70-летний
старик, если он плетет лапти, если он понимает, что в эти лапти он одевает
солдата (кустарное производство лаптей и валенок действительно
являлось мощнейшим источником обмундирования Красной армии. —
В. Б.), что его лапти служат победе над мировой контрреволюцией, то
он делает коммунистическую работу»257.
В деревне положение было не лучше. Как ни странно,
осуществление крестьянами вожделенного «черного передела» усилило, а не
ослабило здесь внутрисоциальное напряжение. Как отмечалось, в деревню
хлынули бывшие пролетарии, претендующие на свою долю земли.
Получилось, что сам по себе передел усилил дальноземелье,
чересполосицу и мелкополосицу. Прирезки было весьма непросто ввести в
продуктивный и «справедливый» хозяйственный оборот, что усугублялось
новой волной аграрного перенаселения с непременными
внутрисемейными разделами (здесь наиболее активной, естественно, была
молодежь) и соответственным увеличением доли мелкопосевных хозяйств.
Усилилось стремление, с одной стороны, сосредоточить хозяйственную
деятельность на приусадебных участках, с другой — желание части
крестьян выбраться на отруба — отсюда феномен псевдокоммун.
Государство добавило массу новых налогов и повинностей, о всевозможных

1. Убийство во имя идеи?
469
конфискациях и контрибуциях и говорить не приходится. В целом все
это вело к появлению в деревне новых «врагов» — это происходило
даже помимо комбедов, комячеек, коммун, только за счет роста
внутреннего психологического напряжения, связанного с вырождением
хозяйства в систему простого добывания пропитания. Это усугублялось
пьяным произволом сельского и волостного начальства. «Вишь, советские
уже с утра пьяны и глотки свои бесстыжие дерут», — как нечто обычное
отмечали крестьяне258. Не приходится удивляться, что подобные
деревенские лидеры в конце 1918 — начале 1919 г. не стеснялись задавать
вышестоящему начальству наивные вопросы типа «Можно ли
расстреливать за неуплату налогов?»259 — это было связано с тем, что
коммунистические поборы игнорировались даже под угрозой тюремного
заключения260. Деревня погружалась в пучину нового Средневековья,
выдаваемого за строительство нового общества. Оброк и барщину
осуществляла теперь безликая государственность, мобилизовавшая
себе на помощь сельских пауперов и прочий малоуважаемый элемент.
Удивляться не приходится: любая социально-экстремальная ситуация
мобилизует силы выживания, а не развития; это осуществляется за счет
того, что активизируются реликтовые, а вовсе не «передовые» силы
хозяйственной жизнедеятельности. Ясно, что апостолы
коммунистической идеи не замечали или не хотели видеть этого. Менее всего они
задумывались и о том, что само по себе усиление роли государства в сферах,
традиционно ему не свойственных, неминуемо влечет за собой
примитивизацию всей общественной жизни за счет усиления
социально-иждивенческих тенденций и появления новых форм паразитарности261.
Болыпевизированное в результате этого государство, подстегивая
общество, воспитанное на началах патернализма, на деле отбрасывало его
назад; это, в свою очередь, создавало тягу к усилению репрессивности
на всех уровнях.
Вероятно, кое-кто из большевистских террористов сознавал, во что
обращается революция. К известному фотографу М. С. Наппельбауму,
увековечившему самого Ленина, в годы Гражданской войны имели
обыкновение хаживать и другие видные деятели революции. «Только
русский народ, перенесший крепостное право, может нас терпеть, —
заметил один из них. — Сколько бед мы ему принесли: голод, холод,
разруху...». Любопытно, что дочери фотографа пришлось услышать еще
одну фразу: «Расстреливать тяжелее, чем быть расстрелянным»262.
Трудно сказать, насколько искренне произносилось подобное: рядовые
чекисты, под видом поисков оружия у контрреволюционеров занятые
поисками драгоценностей, первое время с легкостью расстреливали
вздумавших пререкаться «буржуев»263.
В марте 1919 г. В. Г. Короленко писал о том, что все больше
утверждается в мысли, что большевизм — это «такая болезнь, которую
приходится пережить органически, ибо массы хотят быть "господами"»264.
Усмирить их могла только их «собственная» власть. Но и она впадала в
растерянность, как только сталкивалась с «мелкими» делами.
Для «военного коммунизма» характерна особого рода
вариативность: одни большевистские лидеры исходили только из утопии;
другие (обычно практики) пытались «органично» совместить ее с реально-

470 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
стью; третьи, наконец, тянули в сторону традиции. В марте 1920 г.,
вскоре после того, как Троцкий предложил отказаться от
милитаристских крайностей в управлении народным хозяйством, Сталин как ни в
чем не бывало обмолвился: «Теперь нам придется выдвинуть своих
хозяйственных офицеров и унтер-офицеров из рабочих»265. Надо
заметить, что само слово «унтер-офицер» не менее чем «офицер» в низах
продолжали ненавидеть. Подтвердилось, однако, что холуй ненавидит
не барство, а конкретного барина; старая парадигма властвования и
управления восстанавливается тем скорее, чем интенсивнее двигаются
наверх «выдвиженцы».
Поразительно, но в центре большевистского «военного лагеря»
среди обывателей формировался весьма специфичный образ властного
насилия. В январе 1920 г. некая С. Ц. Ланцман из Рыбинска
Ярославской губернии удивлялась, что ее муж, «67-летний старик»,
«единственный кормилец», приговоренный к 3 годам принудительных работ
«за развратные действия в отношении 5-летней девочки», не был
амнистирован в связи со второй годовщиной революции. Она явно
апеллировала к «интернационалистскому патернализму», сообщая, что ее муж
был безвинно осужден «на почве антисемитизма поляками, которых
здесь много, они — крайние юдофобы»266. Со своей стороны, поляк
С. С. Бобровский, бывший ярославский почтово-телеграфный
работник, прикидывающийся пролетарием, осужденный 27 июня 1919 г. на
шесть лет лишения свободы «за пьянство, спекуляцию спиртом и
кокаином», ко второй годовщине революции добился снижения срока
вдвое, а в феврале 1920 г. был условно-досрочно освобожден267.
Эпоха «военного коммунизма» — пик постреволюционной идеокра-
тии — была на деле слишком многолика для «тоталитарной» власти.
«Классовое» насилие явно не достигало своей цели.
* * *
Об ужасах «красного террора» в 1990-е гг. было написано столько,
что создается впечатление: исследователи намерены объявить об ин-
фернальности его происхождения. Такая традиция восходит к С. Мель-
гунову, характеризуя которого, менее эмоциональные эмигрантские
авторы ставили вопрос: «Историк или истерик?»268. Исследователи,
как правило, не замечают, что уже со времен красногвардейского,
чекистского, а затем продотрядовского самоуправства «красный террор»
начал приобретать характер социально-провоцирующих действий
власти. Террор был для большевиков сначала средством разжигания так
называемой классовой борьбы, а затем превратился в форму
утверждения особого рода государственности. В этот ряд восстановления
властной репрессивности укладывается и позиция Троцкого, самозабвенно
провозглашавшего насилие не только средством строительства
Красной армии, но и утверждения коммунизма на всеевропейских обломках
старого мира, и рекомендации Ленина к вешанию в показательных
целях. В видах провоцирования насилия снизу и ответных карательных
неистовств белых были истреблены и царская семья, и представители
великокняжеского клана. Отечественные историки, словно
сговорившись, длительное время были озабочены только одним: где найти до-

1. Убийство во имя идеи?
471
кумент, подтверждающий, что приказ о расстреле царской семьи
последовал от Ленина269. Даже серьезные исследователи никак не могут
усвоить, что в это время оголтелые местные большевики смотрели на
свое центральное руководство вовсе не так, как в последующее время:
налицо были подозрения в «недостаточной революционности», даже
предательстве, единственным критерием при этом выступала готовность
решать все насильственным путем270. Что касается событий на Урале, то
проще предположить, что никакого письменного распоряжения не могло
быть в принципе (что не исключало словесных договоренностей*), а
заодно обратить внимание на тот факт, что расправа над великокняжеской
семьей, рассредоточенной по городам Урала, началась с
«самодеятельного» убийства Михаила Романова в Перми в ночь с 12 на 13 июня, причем,
по некоторым данным, эту «революционную инициативу» с
удовлетворением встретили Ленин со Свердловым271. Представляется, правы
публикаторы воспоминаний организатора его убийства Г. И. Мясникова,
писавшие, что не было никакого централизованного тайного заговора
против Романовых: «Все было грязнее, примитивнее и безнравственнее.
Центр не без чувства глубокого удовлетворения наблюдал, как
амбициозные большевистские "удельные княжества" повязывают себя по рукам
и ногам кровью своих жертв... Те же Ленин и Свердлов прекрасно знали,
как на практике соотносятся друг с другом "официальный курс" и
"линия на местах"»272.
Убивать в то время было полно желающих без всякой команды
сверху. Общая атмосфера была такова, что давно ходили слухи о том,
что никого из членов императорской семьи уже нет в живых273,
горожане восприняли весть об убийстве царя «с тупым равнодушием»274, а
крестьяне (по крайней мере зажиточные) с неким изумлением, но без
протеста275. Немонархическая часть интеллигенции реагировала
сходным образом. «Щупленького офицерика (Николая IL — В. Б.) не жаль,
конечно, ...он давно был с мертвечинкой, но отвратительное уродство
всего этого — непереносно», — записала в своем дневнике 3. Гиппиус276.
* Согласно А. Н. Яковлеву, расследовавшего это дело в 1964 г. по
поручению Н. С. Хрущева, письменного приказа из Москвы не было, но военком
Ф. Голощекин, если верить некоторым воспоминаниям, «постоянно
советовался с Москвой о судьбе Романовых». Более того, один из мемуаристов
уверяет, что В. И. Ленин требовал от Я. М. Свердлова проведения публичного
суда над Николаем II (Яковлев А. Н. Сумерки. М., 2003. С. 285-286).
Представляется, что к тому времени все мемуаристы могли так или иначе, сознательно
или бессознательно подыгрывать наиболее «удобной» для тогдашней власти
версии. В отличие от них Л. Д. Троцкий в своих (более ранних!)
воспоминаниях уверял, что Свердлов сам признался ему, что решение о расстреле было
принято им совместно с Лениным. Вряд ли у Троцкого были основания
сознательно искажать картину, но, зная его склонность к красному словцу, можно
предположить, что и он несколько «спрямил» картину произошедшего.
Версия о «самодеятельности» уральских коммунистов вполне реальна. К этому
стоит добавить, что Свердлов длительное время работал на Урале и
прекрасно знал о террористической решительности местных революционеров — те, в
свою очередь, прекрасно понимали, чего именно от них ждут в критических
обстоятельствах.

472 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
В те времена судьба Романовых мало кого интересовала, среди забот о
хлебе насущном они казались частью бесконечно отдалившейся эпохи.
Да и стоило ли вспоминать о них, если за окнами, на петроградских
улицах, происходило нечто более впечатляющее: один интеллигент с
надорванной психикой, «выкрикивая лозунги», вскочил на подножку
проходящего мимо автомобиля, а поскольку в этом авто матросы кого-
то везли расстреливать, то они «за компанию» расстреляли и этого
несчастного277. Так стоило ли ждать «чужих» Романовых?
Менее известно о провоцировании «классовой» этнофобии. В 1918 г.
не столь уверенный в себе и исторической миссии большевизма
Сталин рекомендовал С. Шаумяну быть «особенно беспощадным» по
отношению к «дагестанским и прочим бандам», а с целью «внесения
раскола внутри национальностей» пойти на провозглашение «автономии
татар, армян и пр., конечно, на советских началах»278. Впрочем, на
местах в это время в рекомендациях не нуждались. 11 февраля 1918 г.
в Севастополе в качестве «сепаратистов» были расстреляны муфтий
Ч. Челебиев и солдат А. Юнусов279. 23 февраля среди казненных
оказалось особенно много евреев и караимов — представителей буржуазии и
офицерства280. В сентябре 1919 г. на Урале обнаружилось острое
недовольство башкирами, которые при Колчаке «принимали самые
первобытные жестокие меры»281. Понятно, что это была скорее особая —
вкрадчивая, а не откровенная — форма «интернационалистского»
террора над «буржуазными националистами».
В ряде случае большевики вступали на местах в весьма
сомнительные в идейно-политическом отношении коалиции. Характерная
ситуация сложилась в так называемой Терской Советской республике в 1918 г.
Местный Совет народных комиссаров возглавляли большевики, но им
приходилось сотрудничать с правыми эсерами, а правительственные
кресла делить с представителями армянской партии Дашнакцутюн
(позже объявленной «буржуазной»). Формально власть принадлежала
Терскому Народному Совету, где большевики выступали под видом
левой социалистической фракции. Здесь существовали также чечено-
ингушская, кабардино-балкарская, осетинская, казачье-крестьянская,
городская фракции, а также фракция иногородних.
Фракционная вражда, которую «третейски» использовали
большевики, была лишь бледным отражением перманентной войны между
местным населением, прежде всего — русскими и чеченцами.
Большевики удерживали власть, обещая наделить горцев землей за счет
казаков; интеллигентские верхи чеченцев склонны были поддерживать
большевиков, в то время как абреки при сочувствии местного
населения пускали под откос поезда, убивали и уводили в плен женщин и
детей, поджигали нефтепромыслы. Грозный был окружен окопами, а
интеллигентные чеченцы в городе находились под постоянной угрозой
самосуда. Солдаты старой армии, задержавшиеся в городе, готовы
были перерезать всех чеченцев, казаки постоянно совершали набеги на их
селения, а затем торговали телами убитых. «Политические»
представители не могли сдержать разгула насилия со стороны своих этносов, но
зато готовы были до бесконечности клясться друг другу в стремлении к
миру. Некоторый баланс поддерживался за счет того, что большевики

1. Убийство во имя идеи?
473
пугали угрозой «турецких империалистов» с юга и германо-украинских
войск с севера282. В данной ситуации не имелось сил, да и не было
смысла воздействовать на горцев силой. А между тем в советские времена
существовало убеждение, что большевики занимались своего рода
федералистской благотворительностью по отношению к «ранее
угнетенным» народам.
Считается, что развязывание «красного террора» связано с
покушением на Ленина. На деле большевики давно ждали подходящего случая
для отказа от провозглашенного ими неприятия смертной казни283.
Соотношение террора низов и репрессивных намерений власти долгое
время оставалось весьма сложным, местные большевики обычно были
настроены куда более решительней столичных вождей284. Весной 1918 г.
на ст. Торговой близ Царицына красногвардейцы изрубили четырех
пассажиров пассажирского поезда только за то, что нашли у них
погоны285. Некоторые исследователи считают, что кремлевские верхи
намеренно отдавали инициативу низам, дабы затем авторитетом власти
узаконить происходящее в качестве тотальной репрессивности режима286.
Похоже, что так, в общем, и было287. Но стоило бы специально
обратить внимание на расстрел назначенного большевиками командующим
Балтийским флотом капитана 1 ранга А. М. Щастного, обвиненного
в подготовке «условий для контрреволюционного государственного
переворота»288. Щастный был осужден исключительно на основании
голословных обвинений Троцкого — последнему не понравилась
излишняя независимость военспеца-патриота, который «спас» флот
вместо того, чтобы передать его немцам в соответствии с условиями
Брестского мира. Получалось, что власть отстаивала свое исключительное
право на насилие путем применения его к своим проштрафившимся
товарищам. Большевики, правда, первое время стеснялись расстреливать
эсеров и меньшевиков — за последних порой заступались и рабочие289.
Левоэсеровский мятеж не повлек особых репрессий по отношению к
бывшим партийным союзникам, но он потянул за собой волну убийств
членов великокняжеской фамилии, арестов царских сановников и
священников. Покушение на «вождя» повлекло волну расстрелов
заложников — до 6 тыс. человек. Мельгунов, проверивший эти данные по
официальным газетным сводкам, пришел к выводу, что среди
расстрелянных оказалось 1 286 представителей интеллигенции, 962
крестьянина, 438 бандитов290. Правда, казанский историк А. Л. Литвин,
тяготеющий по привычке «застойных» времен к признанию «равной вины» за
насилие, отмечает, что за 7 последних месяцев 1918 г. на территории
только 13 губерний белогвардейцы расстреляли 22 780 человек291. В
действительности красный террор имел совсем иную природу, нежели
белый, и не случайно со временем принял масштабы, соответствующие
классовой репрессивности государства.
Исторически террор имеет свою собственную этику и даже эстетику.
В Западной Европе он был связан с обоснованием «правомерности»
тираноборчества, начатого еще в XII в. В XVI—XVIII вв. акт «казни»
обставлялся по античному образцу: убийце полагалось оставаться на
месте «восстановления справедливости», ибо он выступал в амплуа
защитника веры, общества или Отечества. В России по подобной схеме

474 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
склонны были действовать не только декабристы, но и народовольцы.
У эсеров наметился отход от «классической» тираномахии, элементы
жертвенности постепенно отходили на второй план. Большевики
осуществляли безликое уничтожение от «лица истории», отождествляемого
с «волей народа» или «передовой партии». Убийцы получили
возможность гордиться только тем, что на их долю выпали высокая честь
«восстановления справедливости» и миссия «расчистки пути» для
всеобщего прогресса. Разумеется, это не исключало случаев персональной
палаческой истерии: в декабре 1918 г. один из чекистов орал на епископа
Никодима перед расстрелом: «Из-за вас, попов и монахов, провалилась
наша революция!»292; в этом же месяце в селе Мерефа Харьковской
губернии комиссары вопили: «Пока жить будут контрреволюционеры,
старорежимники, нам нельзя будет жить, только и будет житье для нас,
когда мы всех их уничтожим»293. Врят ли подобные террористы
успевали намного пережить своих жертв.
Говоря о первой, самой известной волне «красного террора», надо
учитывать еще один момент. Как ни странно, тогдашние репрессивные
действия власти вовсе не привели общество в состояние оцепенения.
К насилию привыкли. «Революция — революция и есть! — писал как ни
в чем ни бывало Ф. И. Шаляпин своим родным 22 сентября 1918 г. из
Петрограда, т. е. в разгар "красного террора". — Конечно, есть масса
невежества, но идеи мне кажутся светлыми и прекрасными, и если их
будут со временем осуществлять хорошим и здоровым способом, то...
человечество заживет... действительно прекрасной жизнью... При всех
нелепостях... я все-таки отдаю должное большевикам. У них есть какая-
то живая сила и масса энергии». Следующие слова великого артиста
еще более примечательны. «Если бы массы были более облагорожены,
то дело пошло бы... и лучше, и целесообразнее, — уверял он. — Беда,
что интеллигентское правительство задавило совсем душу народа, и
теперь... пожинается то, что посеяно за несколько сотен лет». Кажется
невероятным, но даже Г. Е. Зиновьев, считавшийся инициатором
самой жуткой волны террора в Петрограде, произвел на него «очень
хорошее впечатление»294. Увы, не только народ, но и интеллигенция
порой видела в репрессиях «исторических материалистов» своего рода
«бич божий».
На этом фоне особенно впечатляло то, что красные иной раз
демонстрировали милосердие: высокие начальники внимали тем или иным
ходатайствам295. Примечателен и другой момент: люди, так или иначе
втянутые в систему государственного террора, были убеждены, что
иначе и быть не может, но при этом порой «по-человечески» не только
сочувствовали пострадавшим, но даже старались им помочь296.
Учитывались всевозможные личные просьбы. Так, Бежецкой уездной ЧК
(Тверская губерния) в заложники было взято 28 человек «из
буржуазного элемента» и 12 представителей «бывшего офицерства», но скоро
было освобождено 6 «буржуев» и 11 офицеров — за последних
ходатайствовали комиссар 1-й Тверской дивизии и некоторые красноармейцы.
Из 50 взятых в заложники кулаков большая их часть была признана
«не опасной для пролетариата» и сразу же отпущена297. Нижегородская
ЧК расстреливала преимущественно офицеров и полицейских298. Не-

1. Убийство во имя идеи?
475
которое представление о масштабах террора дает деятельность
прифронтовой 4Kb Арзамасе: из 303 арестованных в течение сентября
было расстреляно 38 человек, 15 отправились в тюрьму, остальные — в
концлагеря299. Последнее считалось самой легкой мерой наказания —
туда обычно отправляли «сомнительных» из числа монархистов,
священников, черносотенцев. Но больше изумляет не это, а длинные
списки лиц, которым тюремное заключение было заменено на денежные
штрафы. Штрафовали за «нанесение оскорбления на словах
красноармейцу», за «срывание воззваний и приказов», «подбор фальшивых
монет», «несвоевременную сдачу ружейных гильз», спекуляцию,
«предложенную взятку»300. Арзамасские большевики действовали вполне
прагматично.
Напротив, в районе боевых действий большевистский террор
превращался в нечто безжалостно механистичное. Один из красных
командиров, отличившийся на Дону и Северном Кавказе, в своих
воспоминаниях как о чем-то совершенно обыденном сообщал о том, что были
превращены «в пепел, костер» целые аулы за то, что чеченцы вырезали
красногвардейцев и большевиков-крестьян в селе Ново-Николаевском
и станице Невинномысской. Для него стало естественным, что в одном
из госпиталей «порубили» раненых белогвардейцев, а также «рубили
как капусту» попадавших в плен калмыков. Сам «доблестный воин
III Интернационала», как-то не в меру «разозлившись», взял и
«поставил 60 человек в колонну и расстрелял из пулемета»301.
Особой жестокостью было отмечено столкновение большевиков с
повстанцами из числа немцев-колонистов в Новороссийской губернии.
15 июля Одесский губисполком объявил мобилизацию крестьян 10
возрастов (1891-1900 годов рождения) — в ответ 29 июля в немецкой
колонии Мангейм на призывном пункте взбунтовались новобранцы,
перебившие отряд красноармейцев. В колонии Гросс-Либенталь, ставшей
центром восстания, крестьяне «расстреляли спартаковцев-инструкторов
и 30 китайцев, захватили 4 орудия», а раненых красноармейцев бросили
в заброшенный колодец. Вслед за тем восстание охватило еще пять
волостей, причем к немцам присоединились крестьяне болгарских,
украинских и русских сел из района Тирасполя, Плоское, Малаешты. В
колонии Страсбург на сторону восставших перешел командир одного из
отрядов Красной армии. Попавшего в плен коменданта Одессы П. П. Ми-
зинкевича после зверских пыток полуживым закопали в землю.
Восстание было подавлено к середине августа одесской городской милицией,
курсантами военных училищ и регулярными частями Красной армии —
в ряде случаев отдавались приказы «сметать все села до основания» и
расстреливать каждого пятого жителя302. И сразу же поползли слухи о
большевистских репрессиях — как правило, преувеличенные303.
Несомненно, наиболее жуткие формы приобретал террор по
отношению к «диким» инородцам, осмелившимся встать на сторону
противника. После изгнания большевиков из Новочеркасска в мае 1918 г.
на Круге спасения Дона было создано новое войсковое правительство
во главе с атаманом П. Н. Красновым. Его поддержали представители
калмыцких станиц, причем они добились права на формирование своей
воинской части — Зюнгарского полка304. В создававшуюся Донскую ар-

476 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
мию стали вступать части Астраханской армии, в составе которой
находились приволжские калмыки305. По мере изгнания большевиков и
другие калмыки стали переходить на сторону контрреволюции306. В
результате вся Калмыцкая степь была объявлена местными
большевиками «гнездом контрреволюции»307, прекратилось снабжение
калмыков хлебом, последовали конфискации скота, захваты земельных
участков. В ответ калмыки начали формировать новые части, подчас
довольно многочисленные308. Бесчинства одного из большевистских отрядов
под руководством Л. Татищева, направленного в Калмыцкую степь для
«раскрытия контрреволюционных заговоров», приобрели такие
формы, что командира пришлось расстрелять309. Однако расправы с
калмыками продолжились. А поскольку считалось, что те, будучи
довольно добродушными в обычной жизни, становятся крайне жестокими по
отношению к военному противнику, то появились приказы о
проведении «массового террора» и истребления «контрреволюционного»
калмыцкого населения. В июле 1918 г. во время карательных рейдов
последовали надругательства над священниками, осквернение и
сожжение буддийских храмов, разрушение жилищ, грабеж мирного населения,
избиения и убийства жителей, изнасилования женщин. Один из
храмов был превращен в отхожее место, было казнено 7 человек, включая
15-летнего мальчика. Одного старика разрубили на куски, разбросав их
по полю310. В начале августа в одном из аймаков большевики убили
13 человек (из 290 жителей), а затем в течение 8 дней насиловали
женщин, включая малолетних. В другом аймаке были изнасилованы почти
все женщины, 5 из них умерли. Все это вновь сопровождалось
святотатствами: облачения священников использовались в качестве попон для
лошадей, изображения Будды осквернялись и уничтожались,
священные книги разрывались311. В конце августа подверглись нападению
станицы Манжинкаковская, Бураковская и Матинкиновская
Астраханского казачьего войска. В первой из них сравняли с землей буддийский
хурул, зверски убили священника (он был разрублен на части), статую
Будды искололи штыками, голову статуи разрубили. В станице Бура-
ковской, согласно материалам белогвардейского расследования, был
«частично разобран» деревянный буддийский хурул, в станице Матин-
киновской было зверски убито 42 калмыка, включая женщин и детей.
Женщин вновь насиловали, некоторые из них после этого умерли312.
В сентябре в одном из селений Болыыедербетовского улуса
большевики изрубили шашками, а затем пристрелили душевнобольную
калмычку, тело ее бросили свиньям. Затем изрубили калмыка 51 года;
калмычку 23 лет изнасиловали, потом пристрелили и «вырезали половой член».
Здесь же поголовно «в течение 2 суток» насиловались женщины,
включая малолетних, — некоторые из них умерли313. Следует заметить, что
калмыки-казаки отвечали взаимностью. Так, белогвардейцы называли
«калмыка из группы Секретова», который показал шашку со словами:
«Сто штук порубил»314. Таков был обычный лик начального —
«стихийного» — этапа Гражданской войны.
Впрочем, большевикам приходилось «перезавоевывать» Россию не
только применительно к инородческому населению. Уже после победы
над белыми на окраинах поднялась новая волна крестьянской вольни-

2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
477
цы, дошедшей со временем до бандитизма. Еще в конце ноября 1919 г.
был сформирован крестьянский Комитет освобождения Черноморской
губернии, возглавляемый известным по Уфимской Директории эсером
В. Н. Самариным-Филипповским. Здесь ситуация оказалась настолько
сложной, что в сентябре 1921 г. С. М. Буденный санкционировал
расстрел заложников315. В Сибири в некоторых уездах бандиты
свирепствовали до середины 1923 г.316, на Алтае для борьбы с Сорокиным
также стали брать заложников.
Долговременные последствия террора определялись в первую
очередь его влиянием на молодежь. Очень скоро обнаружилось, что к
концу Гражданской войны преступность заметно «омолодилась»317. С
другой стороны, оказалось, что дети, зачастую независимо от социальной
принадлежности, стали ориентироваться на «сильных» политиков,
сумевших добиваться своих целей. Уже в 1918 г. среди образца для
подражания школьники называли Ленина, Троцкого и Луначарского —
словосочетания «красный командир», «народный комиссар» и т. п.
стали восприниматься положительно318; в 1920 г. к этому ряду добавились
Р. Люксембург, С. Перовская, С. Халтурин, М. Спиридонова, Н. Махно
и др.319 Шла незаметная эстетизация силы и насилия.
В такой обстановке векторы государственно-коммунистического
террора постоянно менялись: ему полагалось быть по-своему
сбалансированным. Понятно, что это происходило внешне спонтанно. Но,
оценивая террор с позиций утверждения новой государственности,
становится понятным, что расправы с тамбовскими крестьянами и
кронштадтскими матросами смотрелись более «убедительно» на фоне
массовых расстрелов врангелевских офицеров в Крыму (поначалу
помилованных), не говоря уже о предыдущей эпопее «расказачивания».
Власть, дабы обуздать смуту, не должна жалеть никого, иначе она не
сможет предстать Властью.
2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
Возможно, понять большевизм легче, вглядываясь в состояние тех
сил, которые наиболее действенно противостояли ему. Правда, для
этого придется отказаться от некоторых новейших предрассудков,
связанных с идеализацией белогвардейцев, — есть сведения, что уже их
первые антибольшевистские выступления были отмечены садистской
жестокостью1. Расправы Гражданской войны тяготеют к «симметрии».
Как бы то ни было, наиболее критичные оценки белого движения
исходили от самих белогвардейцев. Разумеется, здесь не обошлось без
попыток одних их лидеров переложить вину на других, не говоря уже
об элементах самобичевания. Так или иначе, многие свидетельства
заслуживают внимания. Один из наиболее стойких защитников
самодержавия, В. В. Шульгин, приведя массу примеров внутреннего
разложения белогвардейцев, признал, что белое дело погибло от того, что
«начатое "почти святыми", оно попало в руки "почти бандитов"». По его
мнению, белые были обречены, ибо были потеряны «честь и мораль»2.
Чувство обреченности испытали многие лидеры белого дела еще
раньше: М. Г. Дроздовский 11 декабря 1917 г. писал в дневнике, что «Россия

478 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
погибла, наступило время ига, это иго горше татарского»3. Увы,
современные российские авторы в своем большинстве подобных
пессимистических суждений не замечают.
Соблазн «белой альтернативы», захвативший и часть историков,
более чем понятен. Дьяволу должен противостоять Господь. Если он не
сумел показать свою силу, то неудача списывается на незадачливость
архангелов. Пытаясь уверить в реальности торжества белого дела, иные
современные авторы не случайно разошлись с исторической
реальностью, не задумываясь противопоставляя ей чисто умозрительный
идеал. В их изложении белое офицерство предстает порой сплоченной,
организованной и дисциплинированной силой, потерпевшей поражение
от «тоталитаризма» по причинам едва ли не мистическим. Бесчинства
белых опровергаются следующим образом: «Трудно даже
предположить, что рядовые офицеры делали то, что запрещали генералы,
облеченные к тому же диктаторскими полномочиями»4. Увы, ничего
подобного не было — в гражданских войнах высшим «авторитетом» для
подчиненных становится полевой командир. В значительной степени это
объяснялось тем, что офицеры утратили веру во всякую
неавторитарную высшую власть, считая, что она заведомо «испорчена»
социалистами5. Позднее белые мемуаристы писали, что в гражданской войне
офицер «должен быть вождем своих солдат», человеком, создающим спайку
командиров и подчиненных. Это поначалу удавалось в
Добровольческой армии6, где «именные» (они же «цветные») элитные полки
пытались поддержать рыцарский дух, расстреливая порой своих же за
грабеж7, но в целом у белых стали воспроизводиться пороки старой армии8.
Ситуацию обостряло то, что белогвардейцы не были даже в
минимальной степени обеспечены необходимым обмундированием, войскам
фактически приходилось заниматься самоснабжением9. Существовала
и другая сторона медали. «...Озверение не у одних большевиков, —
делился своими наблюдениями В. Г. Короленко. — Мы тут (в Полтаве. —
В. Б.) пережили несколько смен [власти], и при каждой смене — волна
озверения, независимо от того, кто хозяин. ...Против одной утопии
стоит другая»10. «Это не современная армия, а ландскнехты», — так
отзывались о воинах Северо-западной армии H. Н. Юденича командиры,
отмечая их склонность обирать население11. К этому добавлялись
известные по царской армии распри между фронтовым и тыловым
начальством: высшее руководство подозревалось в бездарности, интриганстве,
мотовстве, что хорошо прослеживается по письмам ген. П. Н. Врангеля
жене12, не говоря о массе других воспоминаний13.
К тому же белое офицерство являло собой мстительно-истероидный
тип борьбы, в котором высокое самопожертвование (суицидальное по
своей глубинной природе) соседствовало с разгулом низменных
страстей14. Некоторые современники называли это симбиозом «рыцаря и
разбойника»15. Но важнее другое: идея возмездия за «предательство»
раскалывала лагерь потенциальных противников большевиков.
Достаточно сказать, что приказ Деникина от 18 ноября 1918 г. о том, что
офицеров, находящихся в рядах Красной армии, ждут «проклятие народное
и полевой суд», моментально заставило значительную часть офицеров,
мобилизованных красными, взглянуть на большевиков как на пусть

2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
479
«дурных», но все же «своих». Между тем даже гвардейцы, добровольно
явившиеся к Деникину позже 1 декабря 1918 г., лишались всяких
преимуществ в чинах.
Отдельные мемуаристы попытались дать классификацию
психологических типов белогвардейцев. В наибольшей степени
дискредитировали белое движение так называемые мстители, которые «грабили и
терроризировали гражданское население», расстреливали пленных
красноармейцев, не испытывая никаких угрызений совести. В
противоположность этим бандитствующим пассионариям некоторые офицеры
воевали с механической обреченностью, без всякой веры в победу.
В тылу же окопались самодовольные «чистоплюи», продолжавшие
вести себя так, как будто старая царская армия продолжала существовать.
Командующий Западной добровольческой армией П. Р. Бермондт-
Авалов оставил крайне неприглядные характеристики служивших у
него генералов и офицеров — невозможно представить их
командирами сколь-либо боеспособных частей16. Всем им противостояла
небольшая часть подвижников, готовых идти на жертвы ради любви к
попранной большевиками России17. Трудно сказать, каких типажей было
больше, но запоминались первые, а не последние.
На белогвардейцев, как обычно бывает в России, существенное
влияние оказывало состояние собственных верхов. О политической
консолидации белых после того, как П. Н. Милюков призвался к
«германской ориентации» в борьбе с большевизмом, вряд ли можно было
говорить всерьез18. Деникин всегда тяготился властью, и это
создавало вокруг него несколько мрачноватую ауру, что отнюдь не
поднимало дух подчиненных. Многие откровенно не любили начальника его
штаба генерала Романовского, подозреваемого в масонстве,
политической левизне. Степень его влияния на Деникина, разумеется
переоценивалась19.
Взаимоотношения военных и гражданских властей сразу же не
сложились. «Органы власти не знают своих задач, не имеют в своих
действиях руководящих начал, — докладывали Деникину руководители
гражданской администрации. — Каждый администратор... каждый
начальник контрразведки имеет свое понимание задач, свое разумение и
оценку политического курса. Один считает, что месть и кара есть
разрешение всей сложности политического курса. Другой находит, что
именно теперь при помощи власти нужно вознаградить себя за
потерянное. Развращенные мальчики находят, что власть недостаточно
сильна в центре и что нужно показать, как нужно управлять»20. В
армии тем временем считали, что «за Деникиным сидело невероятное
правительство из всяких дискредитированных политиканов — всяких
социалистов, Милюкова, бывших министров Керенского и всякой
другой швали»21. На деле среди сторонников белых было слишком
много было таких представителей цензового общества, которые
видели единственную свою задачу в простом восстановлении прежних
порядков22. Других добровольцев возмущала разбухшая масса тылового
начальства и юные генералы, способные ходить в атаку с винтовкой в
руке, но совершенно не умеющие управлять войсками23. Со своей
стороны, молодые выдвиженцы побаивались конкуренции прибывающих

480 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
из Советской России заслуженных генералов, а потому требовали к
ним самого строгого отношения24.
В Сибири ситуация вокруг «верховного правителя России» была и
того хуже. Здесь нравственный уровень офицерства также упал (что
связывалось с частыми сменами режимов)25, свирепствовала
контрразведка26, бесчинствовали каратели27. На Дальнем Востоке Колчака не
признавали, считая его человеком «с неровным, чрезмерно
вспыльчивым характером», с темпераментом, «горячность которого многие
сравнивали с безумием»28. В результате против верховного правителя
фактически сложился единый болыыевистско-эсеровский политический
фронт29. Колчака «редко видели разговорчивым, приветливым: чаще
угрюмым и молчаливым», что «чрезвычайно неблагоприятно
отражалось на общем ходе дела». Хуже того, адмирал оказался в полном
смысле изолирован от действительности камарильей30 и бюрократией31 —
все это в совокупности означало, что образ, а следовательно, и судьба
власти оказались полностью зависимы от низовых представлений о
степени политической и прочей развращенности «придворных». В
сущности, воспроизводилась предфевральская ситуация. «Мне казалось,
что в лице Колчака мы имеем честного национального вождя, вокруг
которого группируются демократические элементы... Тогда еще не
было ясно, что мы не имеем диктатора Колчака, а имеем игрушку в руках
целого ряда атаманов, с одной стороны, и с другой стороны — ...Ставки
и военщины. Здесь не создавалось ничего, а развился тот букет жесто-
костей и ужасов, который является признаком бессилия», — заявлял
один из лидеров сибирских кадетов А. К. Клафтон32. Управляющий
внешнеполитическим ведомством И. И. Сукин, со своей стороны,
указывал на постоянные склоки в колчаковских верхах33. Другие авторы
вспоминали, как многие остряки сравнивали адмирала с крыловской
щукой, отправившейся вместе с котом ловить мышей», отмечая при
этом, что «доступа к нему почти не было»34.
Говорили к тому же, что Колчак грешил по части кокаина35. Впрочем,
склонность к наркотизации в стане борцов с большевизмом
заслуживает особого изучения36. Действительно, обычными явлениями среди
белого офицерства стали пьянство, карточная игра, шулерство,
распутство и даже наркомания, которой в мировую войну не наблюдалось37. В
любом случае среди белых во все большей степени распространялись
представления, что «...гонит нас не красная армия, не искусство ее
вождей, а результаты профессиональной безграмотности нашего наштавер-
ха... нас гонит неумение сорганизовать настоящую армию... нас убивает
превалирование честолюбия над подвигом, задора над опытом, авоськи
над расчетом, усмотрения над законом, безвластье и общий
нравственный развал»38. Так рассуждают обреченные.
Среди командиров старой формации встречались типажи,
производящие откровенно курьезное впечатление. Так, генерал М. К. Дитерихс,
«маленький, какого-то серовато-стального цвета, с бегающими глазами
на нервном худом лице», некогда командовавший русским корпусом в
Салониках, а перед Октябрем оказавшийся в России, производил
впечатление человека не в себе. Перед большевистским переворотом он в
соответствии по-своему понятым апокалиптическим пророчеством ре-

2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
481
шил, что Россию «спасет» Михаил Романов (он, как видно, проводил
некую аналогию между Гражданской войной и Смутой XVII в.), затем
уверовал в миссию чехословаков и нацепил их форму, после падения
Колчака вздумал организовать в Приморье «земскую рать»,
руководимую «воеводами», и даже успел созвать нечто вроде Земского собора,
добывая деньги на свои прожекты с помощью организации игорных
домов39. Иные представители старого генералитета, по какой-то иронии
судьбы оказывающиеся у руля белого движения, попросту впадали в
маразм политической безнадежности.
* * *
Исследователи лишь недавно обратили внимание на то, что у
истоков белого движения стояла безусая молодежь — юнкера и гимназисты,
руководствующиеся не политическим расчетом, а чисто
эмоциональным неприятием большевизма40. Кадровые офицеры в центре страны
определенно уклонялись от поездки на Дон41. Некоторые мемуаристы
откровенно признавали, что «только среди учащейся молодежи
агитация за вступление в Добровольческую армию имела успех»42. По-
видимому, удельный вес офицеров в Вооруженных силах Юга
России вплоть до 1920 г. составлял 60-70 %, среди последних абсолютно
(до 95 %) преобладали так называемые офицеры военного времени, т. е.
представители интеллигенции. Это был довольно неустойчивый в
психическом состоянии слой. Чрезвычайно высок среди них был удельный
вес самоубийц43 и дуэлянтов — агрессивно-депрессивный синдром
давал о себе знать. Из ненависти к большевикам они готовы были
выступить против своих «полубольшевиков»: так, еще во время октябрьско-
ноябрьских боев в Москве они собирались расправиться с
«изменником» полковником К. И. Рябцевым — последний нашел свою смерть
летом 1919 г., будучи убит белогвардейскими контрразведчиками «при
попытке к бегству»44. Бывало и похуже: одного офицера расстреляли
только за то, что он не присоединился к Корнилову во время первого
кубанского похода45. Мстительность — не признак силы.
Добровольческое движение казалось средоточием противоречий: так
называемые первопоходники были настроены против остального
офицерского корпуса, «республиканцы» — против «монархистов»,
офицеры военного времени — против кадровых, фронтовики — против
тыловиков, аскеты — против разнузданных46. Рядовых добровольцев
раздражали генералы и казаки, союзники и евреи, казаки и «сепаратисты».
Доходило до драк между офицерами и бывшими студентами: первые
именовали вторых «социалистами»47. Молодежь бесило то, что люди
постарше иной раз заявляли: «...Дайте большевикам достаточно
веревки, сами повесятся»48, — им хотелось мстить49. Антибольшевистской
молодежи нужны были особые авторитеты — скорые на расправу
мстители50. Ходили слухи, что еще во время первого корниловского похода
на Екатеринодар в одном селе белые расстреляли несколько сот
крестьян только за то, что те не встретили их хлебом-солью51. Женщин
постоянно насиловали52. Некоторые психопаты с особым удовольствием
вешали «не понравившихся» гражданских лиц53. Рубить пленных
красноармейцев стало обычным делом. Но иной раз расстреливали из пу-

482 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
леметов, добивали кирками, вешали и закапывали вместе с тушами
павших лошадей. Очевидцы свидетельствовали, что один офицер в июне
1919 г. заставил пленного съесть газету «Московский коммунар», а
затем перерубил ему горло54.
Разумеется, имеющиеся свидетельства тенденциозны: с одной
стороны, они отмечены печатью «саморазоблачительства» проигравших
людей, с другой — в них сконцентрировался ужас гражданского
населения, пострадавшего от насилий. Но характерные черты психологии
добровольчества просматриваются четко.
Среди вожаков белогвардейцев не случайно выделялись такие
типажи, как М. Г. Дроздовский — человек, чья храбрость была отмечена
налетом фаталистичной танатомании55, или В. Л. Покровский — молодой
авантюрист и эстетствующий садист, имевший привычку пороть
женщин и детей и бражничать «с видом на виселицы»56 (причем в петле мог
оказаться случайный человек)57. Покровский, которому в 1918 г. было
28 лет, был спешно произведен Кубанским правительством в генералы
в расчете на то, что это придаст «войсковому атаману» веса в
переговорах с Корниловым, Алексеевым, Деникиным. Покровский отстаивал
тогда идею особой кубанской армии в соответствии с «конституцией
края». Очень скоро «особый» статус его воинства обернулся своей
неприглядной стороной. Добровольцы его отряда и на отдыхе
практиковали бессудные аресты, ограбления граждан, стрельбу в гостиницах,
убийства. Во время одной из попоек офицер-конвоец застрелил
другого офицера58. Дело дошло до того, что в декабре 1919 г. Кубанская
войсковая рада поставила вопрос о разоружении отряда (1-й Кубанской
казачьей дивизии) Покровского59.
Другого известного белогвардейца, атамана Г. М. Семенова,
прославившегося дикими расправами над противниками60, Врангель
характеризовал как «бойкого, толкового», сметливого и храброго, но
«склонного к интриге и неразборчивости в средствах...». Семенов доставлял
немало хлопот Колчаку. Некоторые типажи были явно отягощены
какими-то сложными комплексами. Барон Унгерн фон Штернберг,
выходец из семьи лифляндских помещиков, в детстве явно страдал от
отсутствия внимания матери. Он характеризовался как «необузданный
от природы, вспыльчивый и неуравновешенный, к тому же любящий
запивать и бурный во хмелю». Общепринятой воинской дисциплины
он не признавал, ибо представлял из себя «тип партизана-любителя,
охотника следопыта из романов Майн Рида».
Барон П. П. Врангель (сам не лишенный склонности к позерству)
полагал, что тот состоял из слишком уж заметных противоречий:
«несомненный оригинальный и острый ум» при отсутствии кругозора;
«поразительная застенчивость... и рядом с этим безумный порыв и
необузданная вспыльчивость, не знающая пределов расточительность...».
Как правило, комплексы преодолевались через непривычные способы
идентификации в необычных обстоятельствах. Врангель отмечал, что
«этот тип должен был найти свою стихию в условиях настоящей
русской смуты». Действительно, выдвигались именно такие —
прославленных деникинских генералов К. К. Мамонтова и А. Г. Шкуро
знали как откровенных грабителей. Первый, по утверждению Врангеля,

2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
483
«большей частью болтался в тылу, пьянствовал и грабил», второй
командовал дивизионом партизан, который именовался «волчьим».
Партизаны с волчьими хвостами на бунчуках пьянствовали и наводили
страх на обывателей ночными разгулами61. В молодости «Андрюшку-
скандалиста боялись и гнали из всех полков»62; в зрелом
(относительно) возрасте в условиях Гражданской войны он предстал «добрым
молод цем».
Поскольку разложение коснулось части духовенства,
по-христиански наставлять свою добровольческую паству явно не удавалось63.
Неудивительно, что находились и такие офицеры-добровольцы, которые
считали, что для искоренения большевизма предстоит истребить всех
рабочих старше 16 лет64. Расстрелы пленных стали обычным явлением.
Факты такого рода отмечал уже участник «Ледяного похода» Р. Гуль65.
Вряд ли следует связывать это с неким приказом Л. Г. Корнилова — он,
скорее всего, апокрифичен. Гражданская война велась по своим
собственным правилам. Есть сведения, что белые перестали брать
пленных, заметив, что красные добивают раненых66, пытают и предают
мучительной казни (вплоть до сожжения) офицеров67, но, похоже,
эскалация массового взаимного ожесточения происходила вопреки высшим
командирам. Так, запрещение Троцким расстреливать пленных
офицеров не выполнялось ввиду «сильной противоположной агитации
комиссаров»68, аналогичные приказы Колчака также игнорировались,
причем охотно, без всякого разбирательства расстреливались и
офицеры-перебежчики из РККА69. Деникинцы без промедления
уничтожали чекистов, позднее понятие врага они трактовали более
расширительно, а пленных расстреливали лишь потому, что негде было их
содержать70. Генерал А. П. Кутепов иной раз лично обходил строй
пленных и отбирал для расстрела «неприятные» физиономии71. У белых
порой также применялась своеобразная форма заложничества.
Началось с контрзаложничества72, позднее ситуация ужесточилась. Так,
весной 1919 г. в Красноярске в ответ за зверски растерзанного прапорщика
Васильева в тюрьме было расстреляно десять заключенных, еще
десятерых расстреляли позже в отместку за гибель двоих белогвардейцев.
Имели место и более масштабные расправы: в конце декабря 1919 г. —
начале 1920 г. в г. Троицкосавске в тюрьме было расстреляно и
зарублено 528 человек и еще 101 — в лазарете73.
В значительной степени подобные явления порождались
постоянным ожиданием «удара в спину». Белогвардейцам слишком часто
приходилось выступать в роли усмирителей.
Одна карательная операция была проведена поистине блестяще.
Речь идет об усмирении Чечни в марте—апреле 1919 г. Чеченцы и
другие горцы по наивности решили, что поскольку против их исконных
врагов — казаков выступают красные, то сам Аллах повелевает встать
на сторону последних. Разумеется, отделяться от России в тогдашних
условиях не помышляли, но зато постоянно нападали на станицы
терских казаков. Как бы то ни было, для победоносного похода на Москву
белым надо было иметь надежный тыл. Поскольку чеченцы показали
себя неплохими воинами, способными вести изнурительную
партизанскую войну, было решено усмирить их самым простым способом — по-

484 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
следовательным уничтожением их селений силами артиллерии.
Руководил операцией ген. Д. П. Драценко. Первым был сожжен аул Алхан-
Юрт, затем был уничтожен ряд других селений; после поражения под
Гудермесом чеченцы запросили мира, а затем даже выделили в помощь
белым конный полк74. Случалось, что белогвардейцы сжигали по
нескольку десятков горцев, запиравшихся в мечетях75. Белые победили в
чисто колониальной войне, поставив целый народ перед лицом
геноцида и используя преимущество в вооружении. В 1918 г. большевики
действовали по-другому.
В так называемой Терской Советской республике в 1918 г.
возглавлявшие местный Совет народных комиссаров большевики
сотрудничали и с правыми эсерами, и с представителями армянской партии Даш-
накцутюн (позже объявленной «буржуазной»), а в так называемом
Терском Народном Совете выступали под видом левой социалистической
фракции, делящей кресла с чечено-ингушской, кабардино-балкарской,
осетинской, казачье-крестьянской и прочими мелкими фракциями.
Фактически же большевики удерживали власть, обещая наделить
горцев землей за счет казаков. И хотя политики-интеллигенты готовы
были договориться между собой ради стабилизации обстановки, это не
могло сдержать взаимного этнического насилия в низах76.
Впрочем, симпатии тех или иных горцев к той или другой стороне,
как правило, оказывались непрочными. 22 апреля 1919 г. со стороны
Грозного в сторону Ростова следовал поезд с чеченцами. У станции
Назрань, желая поприветствовать родственное им ингушское население,
чеченцы устроили нечто вроде салюта. Ингуши ответили тем же.
Следовавший за чеченцами бронепоезд белых тут же открыл пулеметный
огонь по близлежащим селениям — сказалась уверенность, что ингуши,
некогда симпатизировавшие красным, ведут огонь на поражение. Было
убито 7 ингушей и перебито много скота. Разъяренные ингуши, в свою
очередь, напали на другой поезд — с казаками и мирными жителями.
Было убито 6 казаков, вскрыто и разграблено 6 товарных вагонов77.
Порядка у белых было не намного больше, чем у красных.
Парадоксально, но внешне белое движение выступало под знаком
жертвенности. Понятно, что у юных добровольцев, по нескольку раз в
день ходивших в атаки, не оставалось иного способа нравственного
самоутверждения на фоне всеобщей деморализации — в 1922 г. М.
Цветаева назвала это «доброй волей к смерти». Но справедливо и то, что
«разложение пошло с хвоста», а юные герои действительно оказались
«окружены ненавистью». В итоге все оказались одержимы лживой
разновидностью отвратительной бравады и гордыни: «Пьяный мародер
бил себя кулаком в грудь и кричал, что он доброволец; взяточник-
контрразведчик], вымогатель, кокаинист, преступник проповедовал
"Единую и Неделимую", начальник государственной стражи, бывший
пристав или становой, от которого стонала вверенная ему округа,
призывал к исполнению долга и принесению всевозможных жертв на
"алтарь отечества"»78. В этой атмосфере романтика самопожертвования
приобрела истероидный характер.
Характерно, что среди добровольцев было немало женщин — от
доблестных казачек и романтичных институток, следовавших за своими

2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
485
женихами, до авантюристичных садисток и беспощадных мстительниц,
расстреливавших пленных. Действия последних, как видно, по-своему
влияли на психику иных мужчин и белого движения в целом. Так,
известны расстрелы офицеров за сотрудничество с социалистами во
времена Керенского, самосуды над служившими у большевиков по
мобилизации военспецами. Все это отравляло атмосферу служения Идее.
Похоже, что иные осваговские пропагандисты со временем перестали
замечать разницу между возмездием и садизмом: так, был отснят
документальный фильм, где вешали пленного китайца и пороли комиссар-
шу, в Ростове поставили спектакль, по ходу действия которого сперва
чекистка истязает героиню, а затем подоспевшие белые вешают
большевиков. Белогвардейский пропагандист, вернувшийся из
агитационной поездки в г. Св. Крест, флегматично жаловался, что «было
довольно затруднительно уверять население, что мы несем правовой порядок,
когда на каждом фонаре болтался висельник»79.
Мстительная озлобленность подавляла все эмоции. «Расстреляли
12 отцов красных партизан», — свидетельствовала о бесчинствах белых
в 1918 г. одна женщина. При ней одной из жертв вогнали штык прямо в
рот80. В Ижевске после победы антибольшевистского восстания по
улицам города стали возить труп изуродованного большевиками
белогвардейца. Реакция не замедлила сказаться: офицерами было зарублено в
больнице 8 раненых большевиков81. Один из свидетелей так описывал
зверства подчиненных ген. Покровского в том же 1918 г. — «рубили без
разбора» и тут же облагали контрибуциями82. В июле 1918 г. на Артин-
ском заводе (Пермская губерния) ждали своей участи 300 человек, из
них 25 было убито после страшных пыток («вывертывание рук, ног»),
других большевики успели освободить83. Один коммунист летом 1919
г. писал с фронта: «Крестьяне всегда очень рады нашему приходу после
того, как у них побывали кадеты», — те «пограбили крестьян, били их,
увели всю скотину и отобрали всю одежду». Здесь помимо всего
белогвардейцы «порвали и побросали всю литературу политическую со
злости»84. Впрочем, порой мирным жителям трудно было разобраться,
кто за что карает. 8-летний мальчик в эмиграции рассказывал: пришли
белые — убили трех человек, затем появилась калмыцкая банда —
убили двоих мужчин и одну женщину85.
Но известно и другое: в ряде случаев (в частности, после победы
антибольшевистского восстания в Ижевске и Воткинске) расправы над
коммунистами провоцировались мирными гражданами, среди которых
встречались и беременные женщины86. Как результат на баржах, где
содержалось до 1 000 арестованных большевиков, контрразведка
практиковала жуткие расправы: пленных раздетыми вытаскивали из
трюмов, затем избивали, расстреливали или топили. Ходили слухи, что
большевиков рубили на куски, закапывали живыми в землю87.
Разумеется, не только гражданские, но и военные власти белогвардейцев
протестовали против самосудов88, но они, как правило, продолжались.
Среди белогвардейских контрразведчиков встречались психически
ненормальные люди89.
Разумеется, любая гражданская война отнюдь не создает той
психологической обстановки, где проявляют себя осмысленность, благоразу-

486 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
мие, трезвый расчет. Это исторический сгусток различных форм
массового насилия, усугубляемого постоянным ощущением того, что в
«чужих» превращаются «свои». Но большевики в конечном счете смогли
использовать насилие для того, чтобы превратить страну в «единый
военный лагерь», точнее, некоторое его подобие — этому способствовали
массовые представления о бесчинствах белых. Насилие белых,
напротив, не просто отталкивало от них население, но и создавало
дополнительные трения между военной и гражданской администрацией, в ходе
которых последняя порой оказывалась в состоянии привычной
оппозиционности, характерной для дореволюционных времен90.
«Идейных» борцов за мировую революцию насилие со стороны
своих противников только взвинчивало. «Товарищи коммунисты, — писал
своим оставшимся в тылу сподвижникам «коммунист с фронта И.
Попов» в 1919 г. — Мы слышим, как Колчак хочет задушить нашу
революцию, но, товарищи, за нами пролетариат всего мира. За нами все наши
старые муки за все наши издевательства буржуазии за нами, плач и
рыдания наших матерей и жен. Товарищи, вспомним все издевательства
буржуазии, вспомним, как на Украине крестьянство наложило
помещикам большие контрибуции*. Вспомним, как в Астрахани во время
восстания... коммунистам резали нос — агенты буржуазии хотят
запугать нас этим. Товарищи коммунисты, мы должны беречь революцию,
как мать своего любимого ребенка, нам не страшен Колчак и вся
буржуазия. Встанем как один на последний бой с буржуазией и водрузим
красное знамя труда во всем мире... Это требует смерть погибших
наших товарищей». Тексты большевистских агиток воплощались в
людскую ненависть и фанатизм. Так в большевистском стане — вовсе не
походившем на «единый революционный лагерь» — зарождалась
психология осажденной крепости91. Это было привычным для России
состоянием. Напротив, антибольшевистские силы лишились и
имперского центра, и центростремительной веры, и — возможно, это главное —
«идеологии насилия».
* * *
Увы, ход событий как будто подтверждал тысячелетнюю «истину»:
на окраинах империи непременно находятся враги. На сей раз в их
роли оказались те, кто на деле выступал под знаменами «единой и
неделимой» России.
Помимо внутренних противоречий у белых не складывались
отношения с местными националистами. На Западе России возник конфликт
между командующим Северо-Западным фронтом H. Н. Юденичем и
командующим Русской Западной добровольческой армией монархистом
П. Бермондт-Аваловым, настроенным прогермански92. На Украине
белогвардейцам противостоял не только С. Петлюра, но и П. Скоропад-
ский. Руководитель Азербайджанской республики М. Э. Расул-заде в
* Так в тексте; имеются в виду распускаемые большевистской пропагандой
слухи о восстановлении в 1918 г. правительством П. П. Скоропадского
помещичьего землевладения. На деле проекты аграрной политики гетманского
правительства была весьма взвешенными и продуманными.

2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
487
конце 1918 г. заявил журналистам: «Если у меня спросят, согласен ли я
вступить в состав России, я не замедлю ответить утвердительно».
Другое дело, продолжал он, как это сделать: ни Учредительное собрание, ни
нынешние антибольшевистские правительства не дают надежд на этот
счет93. Увы, он был прав.
Деникин и Колчак еще менее устраивали вынужденных сецессиони-
стов. Даже в Сибири, где и областники, и «инородцы» старались быть
лояльными А. В. Колчаку, отношения между ними и верховным
правителем испортились. Уже к концу 1918 г. отчетливо обозначилось
стремление правительства Колчака ограничить представительство
инородцев в исполнительных и законодательных органах власти94. Сибирские
областники тем не менее считали децентрализацию «непременным
условием нормального развития единой и неделимой России»95.
Бурятские лидеры жаловались на притеснения. Действительно, дело
дошло до того, что колчаковский министр внутренних дел В. Пепеляев
как-то наложил на смиренную просьбу бурят о самоуправлении
изумляющую своей непосредственностью резолюцию: «Выпороть бы
вас!»96 Руководители «белой Сибири» рассчитывали на иных
этнических союзников: помимо чехословаков на их стороне воевали
несколько тысяч поляков (также из числа военнопленных), сербские и
румынские части, а также небольшие отряды латышей и украинцев. При этом
ни для кого не было секретом, что поляки, охранявшие железную
дорогу в районе Новониколаевска, прославились «неописуемыми
бесчинствами и свирепостью», а чехословаки имели обыкновение брать
заложников из местного населения97. Такая политика, разумеется, не
устраивала местных национальных лидеров. Не случайно на сторону
Красной армии перешли со временем и башкиры-валидовцы98, и
казахские алашордынцы". Известно наряду с этим, какой страх нагоняли на
колчаковцев и чехословацких легионеров сибирские партизаны —
вовсе не из числа коммунистов100. В тылу у белых в Сибири грабежом
занимались военнопленные, дезертиры и беженцы, происходили
отвратительные случаи самосудов, а партизаны иной раз тешились тем, что
топили милиционеров101. Те, в свою очередь, доходили до бессудных
расстрелов. Поскольку обычных карательных органов оказывалось
недостаточно, в мае 1918 г. было решено формировать части милиции
особого назначения102. Изнурительная война против «своих», ставших
«зелеными», еще больше деморализовывала белогвардейцев.
Несомненно, над белогвардейцами довлела ненависть к силам,
«виновным» в распаде империи. Петлюровцы были для них украинским
вариантом общероссийской анархии, инициируемой большевиками103.
Ненависть к самостийникам (даже у генералов) стала поистине
неуправляемой: офицеры контрразведки шли на сомнительные
политические убийства, дело дошло до публичного повешения «за измену
России» известного кубанского политического деятеля священника А. И. Ка-
лабухова104. В Одессе добровольцы как-то изрубили попавших в плен
китайцев — те считались «палачами ЧК»105. Впрочем, белогвардейцы
склонны были мстить всем тем, чье поведение не соответствовало их
имперским и антибольшевистским устремлениям, не считаясь с
политической целесообразностью106. И это было характерно не только для

488
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
собственно русской их части. Командир Дикой дивизии Султан Килеч-
Гирей расправился с адыгами, сочувствующими Советской власти107.
Свидетельств о том, что под влиянием подобных факторов и
явлений вся привычная субординация у белых рушилась и они
превращались в сообщество партизанствующих погромщиков108, на фоне
которых выделялись лишь немногие «идейные» офицеры, тяготевшие
между прочим к созданию заговорщических организаций, призванных
свергнуть своих недостаточно решительных политических лидеров109,
более чем достаточно. Примечательна история капитана H. Н. Орлова,
взбунтовавшегося в январе 1920 г. в Крыму со своим полком против
«предателей генералов» и продажной администрации110. После
прихода красных Орлов переметнулся к ним и даже получил под свое начало
Особый отряд по борьбе с бандитизмом, но в конечном итоге сам попал
под маховик «красного террора». Особенно сильно давали о себе знать
антигенеральские настроения в периоды поражений. Так, в феврале-
марте 1920 г. в Новороссийске возник тайный Союз офицеров фронта и
тыла. Наиболее радикальная часть его членов заявляла, что готова
«перебить генералов Романовского, Драгомирова, Лукомского, а
Деникину затем предъявить ультимативные требования»111. Когда же
положение на фронте бывало стабильным, значительная часть офицерства
втягивалась в погоню за наградами и чинами. Так, на Юге России
появились «африканские» генералы — те, кого излишне щедро отметил
Африкан Богаевский112. Нечто подобное наблюдалось и у иных колча-
ковских командующих.
В пороках контрреволюции десятки раз признавались сами ее
идеологи и высшие командиры. Деникин в частной беседе как-то
пожаловался, что для восстановления дисциплины ему пришлось бы
расстрелять нескольких лучших своих начальников113.
Разумеется, любая война обнаруживает в человеке не столько
лучшие, сколько худшие качества, обнажающие его «затаенное» в мирной
жизни животное естество. В белогвардейских мемуарах можно
встретить описания повального грабежа и мародерства114. Убеждение в том,
что «человек — великая тайна, но и большая сволочь»115, доходило до
сознания даже тех добровольцев, которые признавали, что «были
молоды, немного глупы и вовсе не интересовались политикой»116. Офицеры
могли отсечь голову большевистскому комиссару «без всякой злобы»,
из простого любопытства117, ну а солдаты с удовольствием давили
колесами черепа тяжелораненых красноармейцев и гоготали, когда они
лопались, «как арбуз»118.
У Колчака положение было не лучше: с кровавым самоуправством
Семенова119, Дутова, Анненкова120 он справиться не мог.
«Единственной существенной идеей, владевшей, пожалуй, всеми и объединявшей
нас против советской власти, являлась одна маленькая, нечистая и уж
во всяком случае не святая идейка: это жалкая идейка мести, ненависти
к большевикам, — признавал генерал М. К. Дитерихс. — Но такая
отрицательная идейка не могла создать прочного и национального
братского или государственного объединения, ибо сама по себе несла в себе
как отрицательная элементы разрушения, раздора, зависти и
алчности... Так было на всех фронтах». Характерно, что именно такая стихий-

2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
489
ная ненависть парализовала весь аппарат государственного управления
у Колчака. «Мы были совершенно искренни, когда в своих
политических заявлениях выступали против "всякого рода насилия"... — заявлял
колчаковский премьер П. В. Вологодский. — Но исполнители на местах,
воспитанные на старых навыках обращения с народом, творили
безобразия, пороли без разбора и старых и малых, и виновных и невиновных,
реквизировали крестьянское добро за мизерное вознаграждение... К
тому же гражданская власть в лице Совета министров была парализована
засильем военной власти, которая не считалась с правительством и
творила такое, что у нас волосы на голове становились дыбом»121.
Сибирские партизаны отвечали еще более жестоким образом122.
Впрочем, атаман Семенов выглядит в своих мемуарах вполне
интеллигентным и справедливым «борцом за идею», а Анненков вроде бы
успешно поддерживал среди подчиненных дисциплину, без пощады
расстреливая тех, кто бросал тень на белое дело123. Все дело в
усиливающемся расхождении между тем, чем белые хотели казаться, и тем, во
что они превращались на самом деле.
Добровольцы не только игнорировали распоряжения Деникина о
недопустимости расстрела пленных, но и именовали его самого за глаза
«бабой»124. Но в том-то и дело, что, расстреливая и вешая «чужих»,
белогвардейцы, как правило, с трудом допускали, что во имя
незапятнанности идеи следует применять не менее жесткий террор и против
проштрафившихся «своих»125. Красные, напротив, — сознательно или
бессознательно — следовали правилу «дисциплинирующего насилия»:
уже летом 1918 г. после изгнания большевиков из Екатеринбурга
пришлось хоронить не только 19 расстрелянных ими интеллигентов и
«буржуев», но также и 70 рабочих126. Иные коммунисты без колебаний
отмежевывались от лиц, дискредитирующих систему, — поначалу это
выглядело как идейно-демагогический жест127, но со временем стало
обретать черты жесткой, нерассуждающей государственной
репрессивности. В октябре 1920 г. в знаменитой Первой конной армии было
расстреляно от 110 до 400 погромщиков128. Характерно, что с самого
начала не делалось послабления и для тылового большевистского
начальства. 25 октября 1918 г. за «убийство служащей одного из военных
учреждений» был исключен из партии, арестован и предан суду
военного полевого трибунала председатель Вологодского городского
комитета коммунистов Устинович129. Репрессии против тех, кто так или
иначе «дискредитирует» власть, — необходимый элемент устойчивого
существования российской политической системы. Без «саморепрессий»
в надежность государства, которое пытается подменить собой
социальное пространство, попросту никто не поверит. Во имя
государственного идеала должны быть устрашены все, включая его «несознательных»
или «нерадивых» служителей, — жестко проводить такую политику
белогвардейцы не были готовы.
Наиболее ужасающей стороной «белого террора», как и всех
обоюдных репрессивных акций Гражданской войны, безусловно, являются
еврейские погромы, ставшие, в сущности, обыденным явлением130.
Известно, что противники всячески муссировали слухи о жестокостях
друг друга; и у белых, и у красных создавались особые комиссии по рас-

490 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
следованию «чужих» преступлений. Существовали и «независимые»
обличители террора, собранной ими информацией соответствующим
образом пользовались политики. Сведения о еврейских погромах на
Украине, осуществляемых белыми в 1919 г.131, будь они правдивыми
хотя бы на десятую часть, заставляют думать, что за ними не было
никаких шансов на победу в борьбе за российскую государственность —
жестокости такого рода свидетельствуют о полном моральном
разложении их проводников. В данном случае насилие выступило своего
рода антисемитски сдобренным суррогатом идеологии132, в то время
как было необходимо, чтобы насилие было эстетизировано и сакрали-
зовано идеей. Сделать это белым оказалось невозможно.
Описаны случаи патологически изощренных антисемитских
издевательств. В декабре 1919 г. во время отступления деникинцев в местечке
Смела Киевской губернии два интеллигентного вида офицера (один из
них недоучившийся студент-политехник) с десятком казаков явились в
еще не тронутый погромами дом врача, в котором находилось несколько
еврейских семейств, а также больные тифом. Пообещав
«имущественную неприкосновенность», посидев за самоваром, полюбезничав с
квартирантками-телефонистками (русскими), «просветив»
относительно «разжиревших евреев-спекулянтов», бывший политехник вместо
«спасибо» бросил казакам: «Организуйте!». Начался грабеж, избиение
хозяев, коллективное изнасилование девушек. Экс-политехник, в
кармане у которого было «много золота и серебра», не побрезговал
мелкими безделушками, а на прощание сообщил избитой хозяйке, что он
«много людей уже зарезал, что он прекрасный хирург по ровному
отсечению голов», а потому забирает «все докторские инструменты,
медикаменты, бинты»133. В октябре 1919 г. некий корнет Алехин так подготовил
к встрече «освободителей» население еврейской колонии «Графское» на
Юге России: громадная толпа евреев «приветствовала»
белогвардейскую чеченскую конную дивизию стоя на коленях; от их лица седой
раввин заявил, что приветствует «законную власть, которая их оградит от
произвола и грабежа махновцев». По словам автора-белогвардейца,
корнет устроил этот спектакль «для проявления жидовской покорности».
Деморализующий эффект такой педагогики не замедлил сказаться:
один из чеченцев украл у раввина шубу134. Имели место и чисто
садистские акции. 9 августа 1919 г. в Вел иже белогвардейцы захватили
местного начальника милиции — еврея. Очевидец рассказал, что у него
«вырвали два зуба золотых, потом нагревали шомполы и прокалывали ноги
около пальцев, потом вырезали куски мяса», а после этого «положили
на костер»135.
Описан и другой не менее показательный случай. В начале июля
1920 г., после того как поляки ушли, в местечке Ялтушков появились
петлюровцы в сопровождении небольшого отряда «фроловцев».
«Таких гнусных, утонченных, до мозга костей развращенных мерзавцев,
как эти фроловцы, я еще не видел», — писал ставший очевидцем врач-
наблюдатель. — Почти все они были «интеллигенты» — один из них
сразу же стал наигрывать на рояле Бетховена. Затем они начали
грабить, но главным их увлечением было изнасилование девушек и
девочек-подростков»136. В данном случае речь идет об отколовшемся от

2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
491
деникинцев и, как видно, совершенно разложившемся отряде. Но
поручиться за то, что те же погромные особенности не обнаруживали
другие белогвардейцы, вряд ли можно. Конечно, здесь срабатывала
белогвардейская антисемитская пропаганда137 — либералы не смогли ей
ничего противопоставить138. Правые уверяли, что «стихийное "бей жидов",
охватывающее сейчас массы, имеет под собой желание... наказать
виновника»139. Неудивительно, что в такой атмосфере у некоторых
белогвардейцев созревала мысль о необходимости планомерного
уничтожения сотен евреев. Некоторые «раскаявшиеся» белые генералы
позднее заявляли о «первом проявлении фашизма»140. Не стоит
преувеличивать — налицо всего лишь истероидная реакция на крах привычного
мира. Этому были подвержены не только белогвардейцы. «Образ
врага» стимулировал людские сообщества не меньше, чем утопия.
Наряду с этим белогвардейские лидеры, как «истинно русские
люди», постоянно искали если не поддержки, то денег у внешней силы —
неважно какой. В конце октября 1920 г., когда «Белый Крым» был уже
фактически обречен, В. А. Маклаков предлагал его министру А. В. Кри-
вошеину целую проеврейскую программу удержания у власти: «Если...
сговориться с... заграничными евреями и убедить их в том, что
Врангель не допустит погромов и не будет подстрекать антисемитизма, что
он поймет и необходимость помощи еврейского капитала в будущем
строительстве России... если подобного рода договор (даже не договор,
а просто разговор), не подлежащий никакой огласке, был бы достигнут
и ему бы поверили, то тогда бы мы имели все еврейство, т. е. весь
капитал, на своей стороне»141. Увы, здравым политикам оставалось лишь
лукавить, пытаясь прикрыть позор. Впрочем, в любом случае было бы
неверным отождествлять «белый» террор с «офицерским».
В российской литературе последнего времени весьма много и со
специфическим надрывом писалось об ужасах «расказачивания». Увы,
не только у большевиков, но и у бывших солдат и офицеров было
предостаточно оснований для особой нелюбви и подозрительного
отношения к этому сословию. Бывший сельский учитель, затем офицер и,
наконец, красный командир крайне нелестно отзывался о казачьих
нравах. В 1918 г. он позволил себе некоторые обобщения: «"Славный, тихий
Дон!" Чем же ты славен? Красные лампасы. Сытые морды... Ночевал
однажды в станичном исполкоме... Всю ночь шли разговоры про ведьм,
оборотней и всякую чертовщину. Огромные станицы, богатые дома и
дрянные школы. Видно, царская власть не очень заботилась о
просвещении в этом краю». Доблестное сословие было напичкано
средневековыми предрассудками. Юные его представительницы виртуозно
владели матерной лексикой. Казачки и их дети именовали большевиков
«краснопузыми» и, похоже, принимали это буквально и всерьез
верили, что это совершенно особая порода людей142. Разумеется, далеко не
все казаки и не всегда практиковали жестокое обращение с
«красными». В феврале 1918 г. Большой войсковой круг, пытаясь бороться с
«немецко-большевистскими бандами» на Дону, принял было
постановление о введении смертной казни. Вскоре оно было отменено по
протесту 28 депутатов Круга143. Весной 1918 г., после победы восстания,
донские казаки даже отпускали иной раз своих противников «на пору-

492 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
ки женам». Иные старики были настроены апокалиптически. В августе
1918 г. на Дону один 82-летний старик на выборах в Войсковой круг
высказывался так: «...Нам лишь бы царь-батюшка был и правил нами
по-христиански... А ныне все некрещенные стали!.. Входят в станицу,
первым делом в церковь стреляют... Ох! Видно, антихрист пришел на
землю»144. Позднее отношение казаков к «пришельцам с Севера» стало
меняться: красногвардейцев подолгу избивали нагайками,
расстреливали и вспарывали животы. При этом дети с любопытством глазели на
трупы145. Белогвардейцы также не очень лестно отзывались о казаках:
те слишком охотно расстреливали пленных, плохо относились к
добровольцам, а главное, тешили себя иллюзиями, что красные дадут им
автономию146.
Старые казаки никак «не могли переварить», что их завоевывают
«жиды». Создается впечатление, что именно отсюда и шли дикие
расправы над пленными красноармейцами147, не говоря уже об их
комиссарах и командирах. Китайцев рубили с автоматизмом племенной этно-
фобии, впрочем, отношение к прочим «чужакам» оказывалось не
лучше148. Вероятно, под впечатлением погромных действий буденновцев,
среди которых было немало казаков, И. Бабель писал, что «это не
марксистская революция, это казацкий бунт», которым движет ненависть «к
богатым, к интеллигенции»149. Кстати, оценка казачества со стороны
белогвардейских публицистов в 1919 г. оказалась не лучше:
высмеивались поголовная убежденность в том, что царь жив и скрывается в Ба-
талпашинске, шапкозакидательская готовность идти на Москву «бить
поганцев жидов», восприятие свободы как торжества силы, не говоря
уже о таких экзотичных станичных новшествах, как налоги на
иногородних, проекты дележа мужицких наделов, расклад «бабьих
повинностей» на самогон и т. п.150
О том, что в Гражданскую войну казаки попросту продолжили
традицию «хождения за зипунами», было известно всем. Лидеры белых
откровенно признавали: если запретить грабежи, ничто не заставит
казаков идти вперед151. Ни о какой нормальной дисциплине говорить не
приходилось: казаки иной раз отлучались в станицы только для того,
чтобы свести счеты со своими врагами из местных152. Патриархальные
нравы неуклонно деформировались153. Известный философ И. Ильин
писал, что «не было в старину твердой грани между разбойниками и
казаками» — грань появилась лишь в связи с их «огосударствлением»^*.
Неудивительно, что большевики в соответствии со своими
собственными рецептами решения «государственных» задач делали простой
вывод: «Казаков, по крайней мере огромную их часть, надо будет рано
или поздно истребить, просто уничтожить физически...»155 В связи с
подобными заявлениями надо скорее удивляться тому, что
большевики «деликатничали», в очередной раз доктринально соединяя массовый
террор против «богатых казаков» с переселением на их земли
крестьянской бедноты из потребляющих губерний Центральной России156.
В литературе как-то не замечается, что именно казачьи нравы
наложили свой отпечаток на белое движение — причем несмотря на
растущую взаимную подозрительность. «Союз добровольческой армии с
казачеством представляет собой вообще естественный симбиоз между

2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
493
идеей и интересом»157, — флегматично замечали некоторые
наблюдатели этого явления. Гибрид давал гнилые плоды. Офицеры-добровольцы
обычно просто грабили, иногда выставляя эти акции как
«добровольные пожертвования» освободительному движению (запасаясь
соответствующими справками от еврейских общин), хотя за ними стояли
расстрелы, акты взятия заложников и пытки. И белые, и красные в
определенные периоды начинали грабить, не делая различия между
государственным и частным имуществом. Но если белые грабили и
убивали с целью «самоснабжения» или обыкновенной наживы158, то
красные, особенно из числа анархистов или анархиствующих, иногда
раздавали «реквизированное у буржуев» населению. Этим отличался
не только Махно. Некий Голуб, занявший со своими красноармейцами
какое-то селение, начал реквизировать на станции «все грузы, в чей бы
адрес они ни шли», оставляя наиболее ценное при штабе и щедро
раздавая все остальное определенной части населения159. Ясно, что
«красный террор» на подобном фоне воспринимался несколько иначе, чем
«белый». И рано или поздно предстояло сделать выбор.
В разгар побед Колчака между банкиром В. П. Аничковым и
профессором Г. Ф. Грум-Гржимайло состоялся приватный разговор о
терроре. Профессору довелось несколько месяцев поработать у
большевиков, и он склонен был считать их «глупыми и наивными детьми»,
составлявшими плоть от плоти отмеченного «жестокостью и
злобностью» народа. Банкир, со своей стороны, упирал на зверства красных.
Тогда Грум-Гржимайло рассказал ему о сцене, которой он оказался
невольным очевидцем. На следующий день после захвата белыми лесо-
обделочного завода они устроили на 25-градусном морозе публичную
экзекуцию над полуголыми и обмороженными людьми. «Казнь
состояла в том, что какой-то солдатик из белой армии прокалывал животы
арестантов штыком», — сообщал свидетель, едва в свое время не
потерявший сознание от увиденного. Но больше всего его потрясло то, что
толпа зевак «отнюдь не падала в обморок от ужаса, а неистово
хохотала, глядя на "смешные" ужимки и прыжки прокалываемых людей».
Аничков, в свою очередь, сообщил, как в Перми красноармейцы
расправились со случайными «буржуями», захваченными средь бела дня
во время облавы в городском сквере. «...Их ввели в примитивно
устроенное ретирадное место, с большими дырами в общей доске, приказали
раздеться и броситься в выгребную яму, — рассказывал он. ...Люди,
стоя на коленях, умоляли расстрелять их тут же, лишь бы избегнуть
этой мучительной смерти, но палачи были неумолимы». По мнению
рассказчика, эти тридцать человек приняли такую смерть, перед
которым бледнеет поочередное вспарывание животов на морозе160. Увы, в
те времена восприятие расправ зависело от выделения среди людей
«своих» и «чужих». Интеллигентные люди тогда даже не заметили,
что красные старались унизить и уничтожить, а белые предпочитали
видеть мучения своих жертв. Неведомо им было и то, что их
собственное отношение к террору давно уже ничего не значит, — важно было,
как оно воспринимается массой. Так или иначе красные уловили, что
их противники больше боятся не смерти (у представителей «старого
мира» к ней особое отношение), а унижения: иные из них впадали в

494 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
истерику от одной мысли, что им придется пережить прикосновение
палачей161. Напротив, террор белых воспринимался как жест
бессилия162. За тем и другим видом палачества (а равно и жертвенности),
несмотря на всю их омерзительность, стояли качественно
различающиеся разновидности репрессивности — истерия социально
обреченных и историческое самоутверждение унижаемых в прошлом. Увы, и
это не было пределом взаимного одичания людей в Гражданской
войне — историческом сгустке насилия.
Выплескивалась вся грязь социально-специфичного в людях.
Склонность казаков к грабительским походам перерастала теперь в нечто
непостижимое. «Изнасилование принимает массовый характер,
становится неотъемлемой основной частью погромной программы,
отодвигающей как бы на второй план все остальные части, за исключением
разве грабежа», — считали исследователи. Насиловали и малолетних, и
беременных, и старух, и больных; делалось это демонстративно на
глазах у мужей и родственников, все это сопровождалось садистскими
истязаниями и убийствами. Количество изнасилованных исчислялось
тысячами, порой их число доходило до половины всех местечковых
женщин163. В числе причин погромного озверения назывались:
ненависть к «жидокоммунистам», случаи сотрудничества с красными,
факты организации еврейской самообороны. Убедительнее выглядит
другое пояснение, применимое и к еще более озверевшим петлюровцам:
«Каждый режим, будучи совершенно бессилен перед вооруженной до
зубов деревней, откуда оружия нельзя было выкачать ни дубьем, ни
рублем, усиленно занимался разоружением города»164. Попросту
говоря, насильниками двигал страх, подобный тому, что испытывают
завоеватели в непонятной для них стране. Ощущение собственного
бессилия и вызывало садистские формы самоутверждения. А. Г. Шкуро как-
то похвалялся: «У меня суд длится две минуты»165. Ему хотелось
казаться страшным и бесстрашным.
Но даже описанные ужасы и красного, и белого террора тем не менее
меркнут на фоне этнофобского ожесточения крестьянской массы.
Любые попытки Н. Махно или С. Петлюры пресекать погромы не давали
результата166. В середине лета 1919 г. на Украине евреев «заживо
хоронили, бросали в воду, а если они пробовали всплыть, то их укладывали
прикладами». Возвращались времена Б. Хмельницкого, но жестокости
такого рода некоторые авторы связывают исключительно с местью за
последствия господства большевиков на Украине: «С легкой руки
мужицких батек и казацких атаманов пошло гулять понятие
"коммунистический суп"... Нескольких еврейских коммунистов заживо варили в
большом котле на центральной площади местечка и заставляли
остальных евреев есть его содержимое». Те, кто чудом избегал насилия,
теряли дар речи и рассудок167. Авторы в большинстве своем соглашаются с
тем, что петлюровцы по части жестокости превзошли и белых, и
красных погромщиков168. И похоже, это определялось по преимуществу
степенью разнузданного безначалия169.
Этнофобская направленность насилия обнаруживалась и в других
регионах. В 1920 г. в Уфимской губернии руководители восстания
«Черного орла» не смогли сдержать крестьян, практиковавших бессуд-

2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
495
ные расстрелы. Рассказывали, что татары под черным флагом, играя на
гармошке, кричали: «Уничтожим коммунистов!», а мулла читал Коран
и молил Аллаха о даровании сил «Черному орлу». Татары чуть не
убили одного башкира за то, что тот был крещен. Сообщали, что 14 марта в
одно село привезли 21 арестованного — среди них почти не было
коммунистов, большинство составляли башкиры и татары. Тем не менее
некоторых из них расстреляли, другим отрезали уши, выкалывали
глаза170. В ходе другого восстания, проходившего в той же губернии под
руководством офицера Водолеева, повстанцы (около 3 000 человек),
среди которых преобладали крестьяне-татары, арестовали комиссара и
еще двух коммунистов (все татары): одного из них они закололи
пиками и бросили в реку, другому разбили голову камнями и выкололи
глаза, третьего избили нагайками, бросили в реку и застрелили в воде. Под
руководством муллы здесь было арестовано около 20 человек, многих
из них закололи пиками, некоторым отрубали руки и носы171. В начале
1921 г. чувашские крестьяне одного молодого коммуниста облили
водой в сильный мороз, избили, а затем закололи вилами. Другого
17-летнего коммуниста, раздев догола, зарыли в снег, 16-летнего
комсомольца скальпировали. Помимо 23 коммунистов в ходе восстания,
охватившего 19 волостей, погибли несколько десятков
красноармейцев. В ответ было расстреляно не менее 404 крестьян172.
Ясно, что ни белые, ни красные из числа «идейных» не способны
были на подобную садистскую практику устрашения. В гражданской
войне приходится различать властный террор и психопатологию стадного
стихийного садизма. Жертв последнего было больше. В селении Алхан-
Юрт с населением в 4 тыс. поднялось восстание против белых — в ходе
его подавления чеченцы запирались в мечетях, а белые их сжигали.
Подобные случаи имели место и в Ингушетии173. Среди белого
офицерства все более распространялись ксенофобские настроения174. В
отличие от красных среди них не было мечтателей о мировой
«интернациональной» революции. И тем и другим воздалось по вере.
* * *
Порой создается впечатление, что иные сторонники насилия вообще
не имели ни политического, ни этнического лица, превратившись в
безликих профессиональных террористов. В августе 1918 г. «волнения на
почве сбора хлеба» охватили почти весь Лужский уезд. На их
подавление большевистские лидеры помимо пехоты и артиллерии бросили
конный отряд под командованием С. Н. Булак-Булаховича. Именно
его подчиненные «вырубали шашками» целые селения. В конце
октября 1-й конный полк Булак-Булаховича в пьяном кураже, но
организованно, вместе с матросами флотилии Чудского озера перешел к белым
и позднее «прославился» своими дикими расправами над
коммунистами и теми же крестьянами во время рейдов на советскую территорию175.
Сам Булак-Булахович, «весьма импозантный, ловкий, гибкий молодец,
жгучий брюнет с несколько хищным выражением лица»176, «любил
пожить на широкую ногу»177. Воинство его было этнически пестрым, но
при этом дружно занималось погромами еврейского населения (в этом
помогали также белорусские крестьяне), сохранив о себе память очень

496 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
надолго178. В поведении и облике атамана было нечто буффонадное, но
при этом «батька», несмотря на полное отсутствие в его отряде
дисциплины в привычном смысле слова, всегда поддерживал в своих частях
высокую боеспособность. Среди белого офицерства он отличался
крайней неуживчивостью, но зато рядовое воинство, с которым он был
запанибрата, было в восторге от него. От белых, повздорив с генералами,
Булак-Булахович перешел на службу к эстонцам, от них — к полякам179.
Считал он себя католиком и белорусом и даже как-то провозгласил
себя «начальников Белорусского государства»180, но, похоже, служить
был готов тем, «кто понравится», хотя позднее выдавал себя за «борца
за Россию». Примечательно, что иной раз Булак-Булахович наказывал
собственных погромщиков, что не мешало ему собственноручно
расстреливать жалобщиков из евреев181.
Сходным образом по другую сторону линии фронта «украинец»
Махно, поразительно похожий на него даже внешними повадками,
сражался за «интернациональный коммунизм». Но в целом «зелено-
красные» отличались от «бело-зеленых» тем, что в среде первых было
куда больше «идейных», которые отнюдь не растворялись до конца в
массе ушкуйников (за что последние в них иной раз стреляли).
Применительно к подобным фигурам можно говорить о синдроме
личностного самоутверждения с помощью садистского куража — вовсе
не красного и не белого, а атаманского. Характерно, что позднее тот же
Булак-Булахович без тени смущения (напротив, с элементами
рисовки) называл себя авантюристом, ибо вся борьба с большевизмом
представилась ему в существе своем авантюризмом. В целом в Гражданскую
войну как у белых, так и у красных появилась масса подобных
«атаманов», возглавлявших близкую ему по духу «партизанщину»182.
Фактически это были просто болезненные порождения старого строя, чей
профессионализм вырождался в терроризм, а вовсе не в идейные
борцы с правыми или левыми. К ним примыкали пришельцы извне —
зарубежные «интернационалисты» или, напротив, борцы за
национальную идею183. При этом надо заметить, что первых было намного больше.
Понятно, в условиях разгула атаманщины обыватель мысленно не
делал особой разницы между белыми и красными, предпочитая тем и
другим «правильную» власть — т. е. ту, которая внедрит систему
осмысленной (пусть беспощадной) репрессивности. В связи с этим надо
учитывать, что белым это не удавалось: их террор носил спонтанный
характер и, как признавались они сами, «не был возведен в систему»184.
Можно взглянуть на это и под другим углом зрения. Для людей,
внутренне жаждущих порядка вообще, революция низов представлялась
тем звериным хаосом, который следовало уничтожить, не считаясь ни с
чем. Придать осмысленность вынужденному убийству могла только
новая вера. Но белые ее так и не смогли обрести.
К. Бальмонт, произнесший в 1917 г. и позднее немало злого в адрес
революционных масс, в начале февраля 1918 г. иной раз говорил о том,
что видит в происходящем «не только одни отрицательные черты»,
заявляя, что верит «в преобразующую силу времени и в творческие силы
русского народа»185. Для академика В. И. Вернадского уже в 1919 г.
было ясно, что те силы, которые подтачивали и разваливали старую систе-

2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
497
му (имелись в виду и либералы, и монархисты), восстановить ее в
принципе не могут186. Не случайны оказались постоянные трения деникинцев
с окраинными антибольшевистскими правительствами,
подозревавшими, что белые генералы рано или поздно уничтожат их
самостоятельность187. Имеется и такое свидетельство: «Я знаю многих русских (даже
монархистов), которые так ненавидят украинцев (имелись в виду
петлюровские самостийники. — В. Б.), что предпочитают им
большевиков»188. Главная же слабость белых — неспособность к решению
аграрного вопроса в интересах основной массы населения189, хотя в целом их
аграрная политика эволюционировала в сторону признания
необратимости перемен, происшедших в деревне. Но уже то, что они в этом, как
и других вопросах, боязливо придерживались политики непредрешен-
чества, тайно рассчитывая на сохранение или реанимацию
сложившихся до Октября отношений собственности, и вообще противопоставляли
крестьянской нетерпимости некий хозяйственный «рационализм»,
вызывало подозрения основной массы жителей села, что «баре» вновь их
обманут190. Белые демонстрировали не идеал власти, а невольно
возрождали слабости и пороки старой власти. Сакральной перспективой
обновляющего властеутверждения здесь и не пахло.
Увы, историческая память избирательна, а не научна. Однако тем,
кто по невежеству или из конъюнктурных соображений пытается
представить военную контрреволюцию освободительным движением или
конструктивной альтернативой коммунистическому режиму, лучше
сочинять романы (характерно, что очень многие эмигранты занялись
именно этим). Для белого движения и антибольшевизма в целом была
характерна обычная для России вера в «чудо»: сначала иллюзии о
самоисчезновении большевизма, затем упования на «союзников» — будь
то Антанта, чехословаки, германцы, наконец, японцы. Дело доходило
до того, что к концу Гражданской войны кое-кто из обывателей всерьез
готов был поверить, что Россию спасут от большевиков... бразильские
войска191.
Но что оставалось, если вместо чудодейственной помощи извне иные
деникинские офицеры получали в помощь от союзников «бермудские
шорты»192, и не более того? Как ни в чем ни бывало щеголять в
трофейных «бриджах краскома»193? Или же офицерам рисовать на солдатских
шинелях химическим карандашом звездочки194? К тому же сами белые
даже и не пытались предложить народу чуда, напротив, их
руководители стали упорствовать в своем консерватизме. Если большевики без
колебаний перешли на новый календарь, то их противники,
рассчитывающие на поддержку «цивилизованного Запада», демонстративно
придерживались юлианского летоисчисления; если первые в переходе
на новую орфографию ориентировались на рекомендации
небольшевистской Академии наук, то вторые, напротив, готовы были увидеть и в
этом «еврейские происки». Красные пытались оседлать само
историческое время, для их противников оно, напротив, как бы остановилось
перед Февралем 1917 г. У белых конечный итог — апатия,
растерянность, застольный монархизм195, разочарование и ненависть к
союзникам196, отсутствие конструктивной программы возрождения России,
склоки, наконец, незаметное привыкание к наркотику «сменовехов-

498 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
ства» — более чем логичен. А в целом они не случайно предстали
тенями «проклятого прошлого».
В связи с этим стоит отметить еще один любопытный момент.
Стремительность наступления деникинцев на Москву была такова, что тут
же возникли слухи о скором падении большевиков. Многие даже
уверяли, что их лидеры готовы запросить политического убежища за
границей. Между тем некоторые косвенные данные позволяют
утверждать, что большевики, вполне допуская временное падение советской
власти, вовсе не торопились за границу, ибо понимали, что это будет
означить их политическую смерть, а готовились к переходу на
нелегальное положение. В частности, содержимое личного сейфа — обилие
золотых монет царской чеканки, денежные знаки дореволюционного
времени — Я. М. Свердлова, вскрытого только в 1935 г.197,
свидетельствуют именно об этом. Для психологии большевиков характерна
уверенность, что их миссия органична для России (а если нет, то в запасе
весь остальной мир). Именно поэтому они не умели расслабляться. Тот
же Свердлов, хранивший в уме сведения на всех партийных
работников, по справедливому замечанию С. А. Павлюченкова, «умер не от
инфекции, он перегорел от напряжения, загнав себя насмерть, поскольку
не умел расслабляться»198. Противники большевиков, напротив, даже в
период наибольших своих успехов никак не могли отделаться от
ощущения, что они находятся в завоеванной стране.
Учитывая, что белые в большей степени, чем красные, имели дело с
нерусской периферией империи, особое значение имело их отношение
к национальному вопросу. В данном случае нет смысла подробно
анализировать их национальную политику (но стоит отметить, что даже
левые антибольшевистские силы с самого начала вольно или невольно
делали акцент на то, что им противостоят «нерусские» силы199. Важно
отметить, что в этой области тактика принципиального «непредрешен-
чества» и вынужденных обещаний сыграла особенно пагубную роль.
Белым правителям не верили даже те национальные лидеры, которые
вынуждены были сражаться рядом с ними против большевиков. Они,
как и казаки, время от времени впадали в утопии о возможности
примирения с красными на базе нейтрализма в рамках своей автономии.
Несомненно, в крестьянской империи громадное значение имела
способность белых выдвинуть антибольшевистскую аграрную
альтернативу200. В этой области было предложено немало весьма
продуманных проектов; в целом белые во все большей степени признавали
необратимый характер аграрной революции. Считается, что наиболее
проработанной была «прокрестьянская» политика Врангеля. На деле она
концептуально продолжала аграрный курс Деникина, а последний в
общих своих чертах воспроизводил нечто среднее между
столыпинскими и кадетскими предложениями былых лет. Кстати сказать, в
правительстве Скоропадского выдвигались более «демократичные» проекты
аграрного переустройства. Но в любом случае важна была не
теоретическая проработанность вопроса: большевики выигрывали потому, что
умели обещать все что угодно, чтобы затем забрать еще больше. Белые
не умели обещать, а когда им приходилось забирать относительно
немногое, то это воспринималось как морально ничем не подкрепленный

3. Кто пишет портрет триумфатора?
499
произвол. Здесь, как и во всем остальном, противникам большевизма
оставалось только с изумлением наблюдать, что разрушители империи
шаг за шагом идут к ее восстановлению.
3. Кто пишет портрет триумфатора?
Победителей не только не судят, перед ними преклоняются — в том
числе и побежденные. У большевистской агиографии были свои
стилистические приемы — об этом стоит сказать несколько позже. Для
начала стоит вглядеться в тех, кто этому вольно или невольно помогал.
Считается, что «сменовеховство» связано с поворотом к нэпу.
Некоторые мемуаристы так и пишут1. На деле могучее притяжение воли к
насилию во имя возрождения России многие, особенно политически не
вполне сложившиеся интеллигентные люди, ощутили на себе намного
раньше. Часть интеллигенции стала косить в сторону большевиков уже
в 1917-1918 гг. Даже иные генералы не знали, к кому примкнуть2.
Проще всего связать это с необходимостью «пристраиваться», а затем
делать из нужды добродетель. Стихия властесохранения помогала в этом3.
Следует учитывать, что громадное воздействие на психологию
культурного слоя русского общества оказывало ощущение бытовой
незащищенности — здесь виноватым всегда оказывался ближний, но никак
не власть. Послеоктябрьские антибольшевистские газеты были полны
описаний самосудов в столице. В газетных статьях постоянно
подчеркивалось, что «хамство, убийства, грабительства, наглая ложь; черный,
как сажа, звон вторит красному звону», что «убийство стало главной
частью духовного нашего сознания — его окраской». Постоянно
подчеркивалась связь бывших черносотенцев с большевиками, вовсю
муссировалась тема сбрасывания воров в Фонтанку4. Но, похоже, газеты
скорее смаковали происходящие ужасы, нагоняя тем самым еще
больший страх на обывателей — в том числе и интеллигентных. А из страхов
такого рода в России могло вырасти только ожидание порядка —
безразлично, под какими знаменами.
Безусловно, в «сменовеховском» повороте громадную роль могли
сыграть случайные личные контакты с большевистскими лидерами, в
ходе которых их оголодавшие хулители неожиданно обнаруживали в
них не просто персон образованных, но и «людей дела», находящихся у
власти и потому несущих непомерную ответственность5. Можно
говорить об известном российском феномене фетишизации власти —
неважно какой. Обнаруживается также, что к большевикам потянулись
некоторые крайне правые (причем люди творческих профессий),
которые всегда ненавидели либералов, были уверены в исторической
правоте монархизма, а потому уже в конце 1917 г. уверовавшие в будущее
перерождение новой власти6.
Чем был обусловлен подобный поворот? Существуют источники,
указывающие на целый набор факторов, предопределивших начало
«понимания» интеллигенцией причин «фатальной»
предопределенности утверждения ненавидимой ими большевистской власти — причем
уже с 1918 г. Среди них — представления о том, что большевики
предотвратили анархию, ибо совладали с массами, насадили дисциплину,

500 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
заставили считаться с собой крестьянство, сумели все централизовать,
наконец, создали из ничего армию7. Заметен и фактор иного порядка:
лучше большевистская деспотия, чем возврат к старому или
генеральская диктатура и распад России8. Приводятся соображения
геополитического свойства — от боязни интервенции и нежелания послевоенного
усиления Великобритании до симпатий к масштабности эксперимента
«русской» мировой революции9. Но более всего поражает стремление
углядеть в большевизме силу, «очищающую» Россию и всю европейскую
цивилизацию от скверны прошлого, т. е. его всемирно-историческую
прогрессивность10. В Крыму при правительстве С. С. Крыма вторым
лицом в министерстве иностранных дел, которое возглавлял кадет
M. М. Винавер, был некий Кремер, в прошлом помощник присяжного
поверенного. Он презирал всякие «буржуазные» разговоры о
«гуманности, порядочности и т. д.», полагая, что «только Маркс дал
правильный анализ исторического развития»11. Увы, в лице марксизма мы,
скорее всего, имеем дело широко распространившимся суеверием, которое
рано или поздно, так или иначе настигало очень многих вполне
независимо от их классовой и партийной принадлежности. Впрочем, это
было время, когда любая нерассуждающая и непреклонная вера
казалась новой ортодоксией, способная дать столь необходимую точку
опоры всякому незрелому человеку12.
Иногда уверенность в предопределенности большевизма
приобретала эсхатологический оттенок: «Наша революция покажется детскою
невинною забавою перед тем, что должно разразиться на Западе и
кончиться только в Америке... Заслуг у вождей нашего большевизма нет,
как нет заслуг у бомбы, которая взрывается... Делать то, что они делают,
я по совести не могу... Но я не иду и не пойду против них: они
исполнители воли Божией и правят Россией если не Божиею милостью, то Бо-
жиим гневом и попущением», — писал один из «противников»
большевиков13. Эти строки, напоминающие о смирении христиан гибнущего
Рима перед «бичом Божьим» в лице варваров, относятся к октябрю-
ноябрю 1918 г.
Известный народник Дебогорий-Мокриевич в своих
воспоминаниях указал на еще одну из причин равнодушия части интеллигенции к
творимому большевиками. «Беседуя с меньшевиками, мне не раз
приходилось поражаться их удивительно хладнокровным отношением к
преступлениям, совершаемым большевиками; они словно не замечали,
что творилось по ночам в "Чека", — писал он. — Убийства их мало
тревожили. Но они необыкновенно волновались и спорили с
большевиками за их нарушения известных догм марксизма». Причину такой
реакции на произвол он видел в «доктринерском отношении» меньшевиков
к реальной жизни14. Люди книжной культуры попросту не замечали,
что отстаиваемые ими гуманнейшие из заповедей при реализации в
российском социокультурном пространстве сочатся живой
человеческой кровью. Они невольно работали на большевизм.
Листая провинциальные сибирские газеты 1918 г., не устаешь
поражаться тому, с каким постоянством тамошние социалисты перетирали
демократический опыт прошлого года. Люди заимствованной
ментальное™ просто не умели жить своим настоящим — его у них попросту не

3. Кто пишет портрет триумфатора?
501
было, а потому они вовсе не случайно старались не замечать жестоко-
стей, творящихся у них под носом. Люди такой породы словно
специально были созданы для жизни под властью — только она по-настоящему
стимулировала их политическое творчество. Неудивительно, что в
будущем наиболее «плодотворно» сотрудничали с большевиками самые
индоктринированные из них — меньшевики.
Между тем непосредственные участники вооруженной борьбы с
большевиками были далеки от любой программы обновления России.
«В армии никто политикой не занимался, — утверждал один
мемуарист. — Думали только о том, как раздавить большевиков». При этом
ненависть к политикам была такова, что в офицерской среде всерьез
поговаривали о том, что «конницу от Брянска и Мамонтова от
Рязанской губернии отозвали из-за страха, что они, дойдя до Москвы,
объявят военную диктатуру и бывших политиканов пошлют к черту»15.
Не случайна ненависть офицерства ко всем политикам, независимо от
ориентации. Так, в Крыму при Врангеле схлопотал по физиономии
А. И. Гучков16. В ходе разбирательства выяснилось, что такова была
месть бывшему военному министру за его «революционное» прошлое.
То, что теперь офицерам приходилось думать о вещах прозаических, не
рассчитывая на высшее командование, деморализовало их. На бытовом
уровне в их среде подспудное пораженчество оборачивалось
стремлением припасти кое-что на черный день — как в результате погромов,
так и спекуляцией валютой. Среди нескольких воров, взяточников,
растратчиков из добровольцев, сидевших при белых в ростовской
тюрьме, описан некий полковник Смирнов. Этот нечистый на руку ярый
сторонник белого дела похвалялся тем, что лично расстрелял 500
большевиков17.
В революционном прошлом большевизм был куда более
примитивен и груб, чем любая из политических партий, не исключая
анархистов. В спокойное время эти же качества могут превратить политиков в
безнадежных сектантов или террористов-отщепенцев. Но во времена
смуты люди, подобные большевикам, и только они, могли приобрести
решающее преимущество перед любым вооруженным противником.
К тому же большевики умели подходить к людям. В июне 1919 г.
развеселый К. Е. Ворошилов — опытный политработник и неважный
командир — мог хладнокровно предугадать, какие революционные полки
«останутся дома при бабах», а какие способны зажечься огнем
испепеляющей ненависти18. Кое-кто разглядел эти коммуникативные
преимущества большевизма довольно скоро. 26 апреля 1920 г. В. А.
Вернадский записывал в дневнике, что идейное в большевизме оказывается
органично связано «с восстановлением пыток, форм рабства и введением
смертной казни как систематического способа управления»19.
По-видимому, он чувствовал, что такова важнейшая закономерность смутного
времени: распыленные массы поддержат рано или поздно наиболее
решительных сторонников любой идеи, ибо только с ней оказываются
связаны надежды на порядок и утраченное единство.
Характерно, что кое-кто (а сколько их было?) из либерально-
социалистических интеллигентов попросту использовал «твердую»
власть для реализации тех или иных научных или околонаучных пред-

502 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
ставлений. Оправдывалось это, разумеется, желанием «помочь
России». Дошло до смешного: в июне 1920 г. в Москве профессор Н. А. Гре-
дескул выступил с публичной лекцией, в которой поддержал
милитаризацию труда — у видного представителя Партии народной свободы
получилось, что такой труд не есть труд подневольный, а «труд
почтенный, способный вызвать вспышки трудового энтузиазма и трудового
героизма»20. Получалось, что старая интеллигенция прямо-таки обязана
помочь власти организовать лагерное производство и вдохновить на
подвиги всевозможных трудармейцев. Поразительно, что люди словно не
замечали эстетического уродства большевистской пропаганды. К 1 Мая
1921 г. в Пскове был расклеен плакат следующего содержания:
«Мировой капитализм, чуя свою неминуемую гибель, в предсмертной агонии
тянется окровавленными руками к горлу расцветающей весны
обновленного человечества»21.
Самое удивительное, однако, в том, что поворот к нэпу вызвал у
части интеллигентской публики даже некоторое сожаление — раньше
«была большая мечта, теперь только трупный запах»22. «Вот уже два
года, как со всех сторон слышу: "Коммунизм прекрасен, коммунисты —
ужасны!"»23, — писала М. Цветаева. Те интеллигенты, которые
пережили революцию, испытывали острейший внутренний конфликт. «Жизнь
их проходила между реальностью, подлежащей осуждению, и
принципом, требующим оправдания существующего, — писала Н. Я.
Мандельштам. — Они то закрывали глаза на действительность, чтобы
беспрепятственно подбирать для нее оправдания, то, снова открыв их,
познавали существующее. Многие из них всю жизнь ждали революцию, но,
увидев ее будни, испугались и отвернулись»24. Но, как видно,
находились среди них и такие, которые испытывали подобие мазохистской
ностальгии по «военно-коммунистическому» кнуту, которым гнали
народ в казавшееся близким светлое будущее.
Вероятно, на основе неизжитого социального идеализма и веры в бо-
госпасаемость России и рождались сменовеховские настроения, хотя
основная масса интеллигентов была попросту поглощена проблемой
самого примитивного выживания. А эта задача была непростой: иной
раз вместо денег даже профессуре выдавали спирт, задача превращения
его в хлеб насущный была столь непривычной и ответственной, что
становилось не до политики25. Сама фантасмагоричность революционного
бытия заставляла с надеждой взирать на любое властное начало. Порой
большевикам достаточно было кинуть интеллигенции пайковую
подачку, как она начинала грезить, что власти «идут ей навстречу»26. Из
отчаяния и надежды рождалась вера в то, что через большевизм
рождается «новый мир». Все это вполне корреспондируется с идеями,
появившимися у сменовеховцев Н. В. Устрялова и Ю. В. Ключникова еще
в 1919 г.27 По иронии судьбы первый возглавлял пропагандистский
аппарат, второй — внешнеполитическое ведомство у Колчака.
Получается, что иные идеологи белого дела заранее припасали утешительную
пилюлю на случай поражения.
Красные сумели идейно обезоружить белых в силу того, что взяли
на свое вооружение насилие и мессианизм — то, чем была изначально
пропитана русская история, и от чего ни у кого, даже просвещенных

3. Кто пишет портрет триумфатора?
503
людей, не находилось иммунитета. Белые все больше сходились с
красными в вопросе о единой России, хотя последние видели в ней скорее
строительные леса мировой сверхгосударственности. Тех и других
поневоле объединило то, что возникшие в результате Гражданской войны
государства-лимитрофы испытывали почти одинаковый страх как
перед белогвардейским великодержавием, так и перед коммунистическим
интернационализмом.
Но, возможно, главная и даже единственная слабость белых
заключалась в отсутствии общепризнанного лидера. В их среде не оказалось
ни великого полководца, ни выдающегося армейского организатора.
О том, что ни Деникин, ни Колчак, ни Юденич, ни Врангель при всех
своих достоинствах не способны были вырасти в политическую фигуру
или просто харизматическую величину уровня Троцкого и Ленина, и
говорить не приходится. Возможно, это символично. Русские
генералы — по крайней мере времен последних императоров — были
«служаками», но никак не полководцами. Даже всячески превозносимый
человек-легенда Брусилов, окажись он в стане белых, отнюдь не
потянул бы на подобную роль. А контрреволюция без масштабного лидера в
России победить не могла.
Любопытные штрихи к состоянию и перспективах
антибольшевистских сил содержит переписка Б. А. Бахметева и видного кадета В. А. Ма-
клакова, человека не по-партийному раскованного. Бахметев, не только
способнейший дипломат, но и проницательный политический стратег,
в начале 1920 г. видел причину неудач контрреволюции, с одной
стороны, в отсутствии «субъекта национального
(имперски-государственного. — В. Б.) движения», т. е. равнодушии самого народа к «белой
идее»; с другой — в отсутствии личности или «группы лиц», способных
персонифицировать и генерировать идею будущего возрождения
страны на «крестьянски-купеческих» началах. Носители «белой идеи», по
его мнению, «мало сочувствовали и верили тем целям и задачам,
которые они выставляли», и в результате «народный инстинкт» уловил их
слабость. Бахметев склонялся к тому, чтобы сделать ставку на
вытеснение перерождающегося и «покаянного большевизма» путем
навязывания ему новой программы народоправства, уважающего принципы
собственности и права национальностей. Обновленная власть виделась
ему «высшей силой», максимально отстраненной от вмешательства во
внутреннюю жизнь народа. По его мнению, и Колчак, и Деникин
«грешили необыкновенным пристрастием к писанию законов», и потому
теперь больше следует надеяться на то, что все дела на местах сами
«утрясутся быстрее без вмешательства центральной власти»28.
(Большевики также начали свою деятельность с издания многочисленных
декретов, но они откровенно считали их средством пропаганды, а вовсе
не формальными юридическими актами.)
В принципе это был совершенно новый взгляд на роль
государственности в оседлании революционной смуты, но, видимо, он не случайно
сформировался в Вашингтоне, а не в Крыму и даже не в Париже.
Показательно, что Бахметев менее всего склонен был надеяться на скорое
Учредительное собрание: оно «соберется на пустом месте,
дискредитирует само себя и потонет в бездне болтовни». Он полагал, что «задача

504 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
власти в России заключается не в установлении тех или иных форм
голосования и не той или иной иерархии учреждений, ...а в создании
таких условий, при которых населению хорошо бы жилось, и такой
власти... которую население считало бы своей собственной»29. Если верить
автору, то получается, что прежние российские власти погубили себя
тем, что действовали в противоположном — привычном для
российской интеллигенции доктринерски-бюрократическом направлении.
Характерно, что позднее Бахметев призывал не осуждать тех лиц,
которые пошли на сотрудничество с большевиками, но и не надеяться,
что с их помощью произойдет перерождение Совдепии. «Большевизм
никому ничего не уступает, — писал он в мае 1920 г. — Дело сводится к
факту поступления на службу большевикам лиц, либо отчаявшихся,
либо не видящих себе никакого иного применения»30. Действительно,
сотрудничество с коммунистами интеллигентов оборачивалось не на
пользу последним. Личности эмоциональные в Советской России чаще
кончали трагически. «Под конец он был коммунистом и видным
партийным деятелем не то в Тамбове, не то в Моршанске, — писал о своем
знакомом в январе 1921 г. Ю. В. Готье. — Он начинал с того, что желал
быть священником; долго был фанатичным кадетом, а с 1917 г. сошел с
ума, стал не то народным социалистом, не то с.-р., а кончил
большевиком... Раздерганный неврастеник... почти роковым образом должен
сделаться коммунистом»31. Вероятно, такова тенденция: испытание
«медными трубами» хуже всего выдерживают те, кто в силу происхождения,
воспитания или нервной организации наименее готовы к бремени
власти. Их судьба вряд ли может стать удачной.
Все белое движение пронизывала психология фатальной
обреченности32, частично компенсируемой головокружением от эпизодических
побед33. Вероятно, это учли большевики, сделав рупором «народной»
борьбы с «белопанской» Польшей А. А. Брусилова, в активе которого
был сомнительный ореол былых военных побед, в пассиве —
склонность лебезить перед сильными мира сего. Даже принципиально
антибольшевистские элементы подспудно воспринимали чуждую им власть
как некую роковую самоутверждающуюся величину, а не нечто,
создаваемое снизу34. «Армия не любила большевиков, но, выбирая между
большевиками и социалистами-либералами, предпочитала или, скорее,
имела больше уважения к большевикам»35, — уверял человек,
побывавший в гуще добровольческого офицерства. Люди подспудно тянулись к
нерассуждающей силе. Для России такое обычно.
Стихия психопатологии людской массы находилась в прямой
зависимости от устойчивости властной монополии на насилие36. Иного в
России не могло и быть. В декабре 1919 г. некий «убежденный
монархист Павлов» адресовался «симбирскому дворянину Владимиру
Ильичу Ульянову» с саркастической благодарностью за то, что тот как «маг
и чародей» своими деяниями смог «зажечь сердце русского народа
непримиримой ненавистью к подлому и продажному племени иудеев»,
что помогло «заставить русский народ забыть и простить Николаю
Второму все его прегрешения» и вернуть его в лоно монархизма37.
Любая авторитарная власть того времени вынуждена была действовать по
«правилам игры» людских ожиданий. В январе 1920 г., вскоре после за-

3. Кто пишет портрет триумфатора?
505
нятия Киева красными, толпа на Крещатике радостно гоготала, увидев
в списке из десяти расстрелянных за спекуляцию валютой девять
еврейских фамилий38. «Жиды расстреливают жидов — значит, власть
образумилась» — таков был мысленный комментарий происходившему.
Стоит ли удивляться, что в Сибири противники Колчака выдвигали
лозунг: «Бей жида и чеха, спасай Россию!»39 В рядах красноармейцев
наблюдалось нечто похожее: иные из них воевали под знаменами: «Бей
жидов — спасай коммуну!»40 Большевики, полагая, что разжигают
«классовую» ненависть, на деле дозволили массам самоопределиться с
образом врага — тот должен был предельно «понятен». Порой даже
«интернационалистское» безразличие коммунистов к своим жертвам
оборачивалось на пользу их власти, свирепое самоутверждение
которой готова была приветствовать не только вконец ожесточившаяся
чернь, но и «цивилизованный» обыватель.
Именно стиль террористической самопрезентации, а не абстрактные
лозунги, помогал революционному властеутверждению. Народ
«большевика уважает», рассуждали иные проницательные наблюдатели
происходящего: «Большевик его каждую минуту застрелить может»41.
Действительно, иные большевики всякое препятствие на пути к цели
или выполнению простого приказа воспринимали как намеренное
противодействие «врага», которого уже в силу этого следовало прикончить
на месте42. Но со стороны подобный «человек-выстрел» мог теперь
восприниматься как посланец высшей силы — ему в конечном счете
предстояло решать, кому жить, а кому умирать.
Конечно, даже Красная армия никогда не представляла собой
многократно воспетую «несокрушимую и легендарную» — от партизанщины
не удавалось избавиться, несмотря на лавину угрожающих приказов
Троцкого. Даже прославленная Первая Конная армия не составляла
исключения: политическая работа, несмотря на многочисленную
прослойку коммунистов, была поставлено плохо, положение со
снабжением было и того хуже43. Всадники мировой революции готовы были
побеждать, двигаться вперед, пополняя свой состав добровольцами или
грабить44. А потому, когда в августе 1920 г. им пришлось отступить от
Львова, это было воспринято как поражение со всеми вытекающими
отсюда последствиями — начались дикие погромы и грабежи45.
Случайно или нет, но особенно «прославились» бойцы 6-й дивизии, в
значительной части выходцы из Ставрополья46, где в 1918 г. они могли
отличиться по части расправ над калмыками. Ответом на бесчинства
конармейцев стала беспощадная волна террора, в ходе которой
ревтрибуналом были осуждены командиры дивизии, двух бригад и двух
полков, расстреляны сотни конармейцев47. У белых такие масштабные
репрессии не практиковались.
Ясно, что современные иллюзии «белой альтернативы» подпитыва-
ются искренними или деланными впечатлениями от ужасов «красного
террора». Количество жертв последнего действительно многократно
превосходило число пострадавших от белых. Но это закон любой
революции, сторонники которой, независимо от своих идеалов, рано или
поздно начинают придавать насилию характер публичного социально-
исторического жертвоприношения. После захвата Архангельска, по не-

506 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
которым данным, было сразу же расстреляно 3 тыс. офицеров, а в
последующие полтора года в Холмогорском концлагере погибли 25 640
человек48. С февраля по конец сентября 1920 г. в Одессе только по
официальным данным местной ЧК было привлечено к
ответственности: за антисоветскую агитацию и пропаганду — 233 человека; за выдачу
коммунистов и ответственных работников — 140; за службу в деникин-
ской контрразведке — 221; за службу в Добровольческой армии — 88; за
провокации и хранение оружия — 173; за участие в
контрреволюционных организациях — 451; за подготовку восстаний — 77; за организацию
погромов — 32; за шпионаж — 133 человека. Всего общее количество
арестованных за 1920 г. Одесской ЧК составило 10 225 человек, из
которых расстреляно 1 418, отправлено в концлагерь 1 558, освобождено
6 64449. Гражданская война на Юге России завершилась настоящей
кровавой тризной победителей. В течение зимы 1920-1921 гг. в Крыму
было расстреляно, утоплено в море, прилюдно повешено едва ли не 100
тыс. человек — не только из числа «офицеров, чиновников военного
времени, солдат, работников в учреждениях добрармии», которым
было предписано явиться на регистрацию, но и масса представителей
интеллигенции. Поскольку многие видные местные коммунисты отнюдь
не приветствовали разгул кровавого беспредела, не приходится
сомневаться, что данная акция инспирировалась из большевистского
центра50, хотя сохранялась и инерция низовых инициатив.
В целом же красный террор перешел в стадию последнего
революционного самоочищения. Следы настроенности на это, разумеется,
проявляли себя раньше и весьма неожиданным образом. Известно, что в
1919 г. и белых, и красных сыпняк косил до такой степени, что военные
действия порой затихали. Так, к началу 1919 г. только в Кубанской
армии у красных были больны тифом до 40 тыс., ежедневно в лазареты
поступали около тысячи человек51. В Астрахани в марте 1919 г.
насчитывается около 30 тыс. больных, на них приходилось всего около
30 врачей, из которых каждый день кто-нибудь заболевал. Считалось,
что тиф «принесла 11-я армия с Кавказа»52. Многие красноармейцы
не понимали связи между известной со времен мировой войны вошью
и тифом. «Красные санитары» выступали в связи с этим с
чрезвычайно характерными обращениями. «Вошь — это царский и помещичий
горб на крестьянине и рабочем, — сообщала газета "Беднота" 22
января 1920 г. — Как ненавидит свободный крестьянин и рабочий царя и
помещиков, так он должен ненавидеть их детище — вошь». Далее
предлагалось с такой же яростью, с какой трудящиеся освобождались
от царских погон, сбросить с себя выросшую до вселенских размеров
вошь. Собирательный образ «нечисти» и есть одна из причин террора,
завершившего Гражданскую войну.
По некоторым данным, красный террор в Крыму инициировался
боязнью распространения эпидемий по всей России: в ноябре 1920 г.
Дзержинский в секретной телеграмме потребовал, чтобы из
полуострова не был пропущен на материк не только ни один белогвардеец, но и
никто из местного населения и красноармейцев53. То ли большевики
действительно панически боялись заразы, то ли эпидемия и
контрреволюция трансформировались в их мозгах в нечто однопорядковое, под-

3. Кто пишет портрет триумфатора?
507
лежащее уничтожению простейшим способом. Во всяком случае,
впечатляет, что ранее, в мае 1920 г., в ходе борьбы с махновским
«бандитизмом» чекисты со скрупулезностью борцов с эпидемиями подсчитывали,
что в Мелитопольском уезде сосредоточено «20 % бандитов и 60 %
кулаков», а потому, «если не будут приняты немедленные меры к
ликвидации, то... уезд превратится в заразный барак бандитизма, эпидемия
которого распространится и на другие районы»54. А поскольку в Крыму
пленных белогвардейцев числом около 100 тыс. надо было еще и кормить, то
не исключено, что власть решила: проще социально-хирургическим
способом избавиться от «негодного» человеческого материала. Увы, в своих
массовых репрессивных действиях большевики постоянно воображали
себя санитарами человечества — это нашло воплощение в известном
плакате, где добродушнейший Ленин с помощью метлы «освобождал землю
от нечисти». Образец простецкого «спасителя» завораживал.
Террор революционеров безличностно механистичен, он
понимается ими не столько как средство возмездия, подавления и устрашения,
сколько универсальный инструмент и своего рода санитарное средство
утверждения сверхценностного идеала. Уже в 1918 г. большевики
вовсю стали расстреливать «своих». Так, в августе по постановлению
волостной организации РКП(б) (Боровичский уезд) был расстрелян
коммунист И. Гаврилов за кражу 10 пудов ржи при учете хлеба, причем
решено было казнить его в присутствии представителей от каждого
селения волости. В это же время Новгородский губком РКП(б)
приговорил к расстрелу за грабеж двоих коммунистов55. 6 сентября в порядке
«красного террора» среди 12 человек, расстрелянных Кимрской ЧК
(Тверская губерния), было двое служащих местного Совета за «кражу»
и «вымогательство и шарлатанство»56.27 декабря 1918 г. Новоторжская
ЧК расстреляла «за денежное хищение» заведующего Агитационно-
просветительным отделом местного военного комиссариата Титкова,
причем сделано это было без согласования с вышестоящими
инстанциями57. В ряде случаев расстреливали, чтобы демонстративно
отмежеваться от «бандитов». В феврале 1919 г., в период междувластия в
Киеве, произошел погром, инициированный то ли петлюровцами, то ли
украинско-большевистскими полками. Большевики, не вдаваясь в
выяснение обстоятельств происшедшего, вызвали нерассуждающих
«китайцев» (возможно, это были башкиры или калмыки) и расстреляли
80 человек58. Они были не столько против погромов, сколько за порядок.
В годы «военного коммунизма» карательные красноармейские
отряды ставили к стенке не только за вооруженные выступления,
бандитизм, грабеж, дезертирство, но и самогоноварение59. Действовал
принцип: не жалеем ни себя, ни других. А. Л. Литвин приводит характерные
примеры наказаний большевиками «своих» в Казани — чаще расстрель-
ных60. Впрочем, иной раз чекисты, арестовывая сельских
самогонщиков и любителей пображничать, тут же потребляли недопитое — так
сразу разрешались и «революционные» задачи, и индивидуальные
проблемы61. Такие представители власти также были понятны.
Подобная политика-«симулякр» порождала поистине невероятные
коллизии массового сознания: государственное смешивалось с личным,
даже с интимным. Порой это подавалось под «классовым соусом».

508 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
В апреле 1918 г. один из сельских представителей «бедного
пролетариата», инвалид Русско-японской войны, отец шестерых детей, каялся,
что «по глупости» наварил кумышки (местная разновидность
самогона. — В. Б.) «для личного потребления» и просил изменить ему меру
наказания62. В сентябре 1918 г. В. И. Ленину было направлено
прошение от гражданина Т. М. Каулина из Томска. Он жаловался на жену,
которая после отъезда его из голодной Пензенской губернии в Сибирь,
где он «находился в партизанах», «стала вести разгульную жизнь», а
потом и вовсе вышла замуж и теперь намерена воспользоваться его
имуществом, которое «состоит из домашних вещей, верхнего и
нижнего белья»63. Подобные «партизаны» готовы были доверить
государственности все что угодно.
Но, пожалуй, самое интересное в том, что некоторые
мародерствующие красные вожаки искренне считали, что их бедняцкое прошлое и
нынешние боевые заслуги автоматически превращают их в
«справедливых и честных работников». Именно так рекомендовался в письме
Ленину в октябре 1919 г. некий А. Н. Федоров, командир бронепоезда
«Смерть бандитам» из «сочувствующих». Он полагал, что найденные у
него при обыске деньги (отнюдь не миллионы) — сущая «мелочь»,
которую он вправе был иметь «при такой трудной жизни», «пробивая все
время со своими товарищами грудью дороги против всяких банд»64.
Такие люди, если только им суждено было прожить долгую жизнь,
оставляли в архивах «стерильные» воспоминания, где неподдельная радость
«классового» убийства естественно сочеталась с верой, что им выпала
великая миссия строительства социализма.
Идеализация победителей связана и с тем, что в числе жертв
«классового» террора оказывались люди, кого ненавидели или презирали
все. Любая новая власть дисциплинирует насилием, которое по
прошествии многих лет филистерам, подходящим к революции с мерками
спокойного времени, кажется «избыточным». Один из очевидцев так
характеризовал репрессивность власти: «Вся Россия жила под
страхом... бессмысленной на первый взгляд, но дьявольски продуманной
системы подавления воли при помощи слепого, беспощадного,
непонятного часто для его жертв (выделено мною. — В. Б.) террора»65.
Стихийность революционного «классового» убийства могла исчерпать
себя только после того, как монополия на насилие полностью перешла в
руки государства. Не случайно иные, наиболее пылкие большевистские
лидеры даже объявляли расстрелы «методом выработки
коммунистического человечества»66, подходя к этой процедуре с той же
убежденной непосредственностью, с какой глава патриархального семейства
полагает, что следует регулярно сечь своих чад в их же интересах67.
Совершенно естественным на этом фоне выглядит обращение ВЧК от
6 августа 1920 г. с призывом к тому, чтобы каждый коммунист стал
осведомителем68. Таким стал «воспитательный» стиль новой власти.
Впрочем, существовал целый слой художественно-авангардистских
леваков «скифского» пошиба, которых не приходилось ни
воспитывать, ни переучивать — смута была их собственным внутренним
состоянием. «Антропософа» Андрея Белого не особенно шокировало
убийство Кокошкина и Шингарева, еще меньше расстроил собственный

3. Кто пишет портрет триумфатора?
509
арест (в феврале 1919 г. по ложному обвинению в заговоре левых
эсеров был арестован целый ряд писателей и художников69), ибо он
полагал, что тех, «кто переживет голод, холод, болезни, кто избежит "левых"
или "правых" кар», ждет впереди «вторая молодость» и «новая жизнь»70.
Лихорадочно занимаясь организацией всевозможных художественных
ассоциаций и изданий, он спохватился лишь в декабре 1920 г.:
«...Грустно и тяжело мне сейчас вообще; Москва — мертвый сон, канцелярщина
и все усиливающийся "идиотизм" правительственной власти; "они"
разводят всюду свою отвратительную мертвечину». «Что "они" сделали с
коммунизмом!!»71, — негодовал он.
И разумеется, легче всего соглашались на новую власть те, которые
оставались людьми традиционного общества. Принципу «лучше
ужасный конец, чем ужас без конца» суждено было восторжествовать через
миф. В конце декабря 1918 г. из далекого от большевистского Кремля
Семипалатинска сообщали, что по местным деревням ходят странные
слухи. Согласно одному из них, в степи пролетела зловещая комета,
символизирующая наступление времени, когда «пойдут красная и
черная гвардии, за ними уже гонится белая гвардия», а потом и другие —
«всего семь гвардий, наконец, пролетит на аэроплане сам Ленин со
своей гвардией», после чего наступит «столпотворение Вавилонское и
кончина мира»72. На одном из базаров Самары летом 1919 г. бабы
обменивались информацией о том, что «придумали немцы Вильсона
какого-то: не то зверь, не то человек», — это существо со спрятанным
хвостом они, естественно, собираются «на Рассею напустить»73. Трудно
сказать, с чем были связаны подобные гримасы воображения —
библейской эсхатологией, помноженной на страхи перед «антихристами-
большевиками», или в сознании традиционного человека пропаганда,
предрассудки, кино, бытовой абсурд стали трансформироваться в хи-
лиастическую утопию. Ясно только, что большевикам помогала не
просто сила, а уверенность в своей «справедливой» силе.
Окончание «красной смуты» можно вести с того момента, когда
террор в коммунистической России приобрел форму государственной ри-
туалистики, не допускающей самодеятельности, точнее, допускающей
ее исключительно в форме стукачества. Разумеется, случаев
садистского самоуправства на местах оставалось предостаточно, но центральная
большевистская власть порой жестоко наказывала за покушение на
свою кровавую прерогативу. В любом случае прививка бацилл
«справедливого» социального убийства не проходит бесследно: обществу
навязывается социально-реликтовое отношение к смерти.
На архаичные общества наибольшее впечатление производит не
самый факт лишения человека жизни, а представление о его
«функциональности» или «дисфункциональности». Сакрализация властно-
патерналистского начала началась в коммунистической России тогда,
когда народные низы с изумлением стали обнаруживать, что у власти
теперь нет «своих» и «чужих», что правители готовы жертвовать всем
ради идеала государственности. Дабы русский человек признал власть
«своей», необходима известная доля отчуждения от нее. Только тогда у
него создается впечатление, что цели правителей столь высоки, что их
не понять простому смертному, которому остается одно — смирение.

510 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
Так и осуществляется утверждение незыблемости властного начала на
психологическом уровне. Его следы заметны и сегодня. Не случайно и
в современном массовом сознании всякий человек власти, на совести
которого тысячи жертв, автоматически перемещается из мира
уголовного в сферу исторического величия.
В свое время посткоммунистическая общественность с каким-то
мазохистским азартом громоздила ряды цифр, призванных
заклеймить террористический опыт большевизма. К началу 1923 г. после
полосы войн, революций, голода и болезней на территории СССР
насчитывалось всего 137,5 млн человек вместо ожидаемой численности
населения в 207,5 млн. Из приблизительной общей убыли населения в
70 млн более 2 млн пришлось на невосполнимые потери в годы
мировой войны и 16-18 млн — в годы Гражданской войны. Из последней
цифры 5-6 млн погибли от голода, 3 млн — от болезней, около 3 млн
составили убитые с той и другой стороны74. Точных цифр погибших во
время боевых действий, погромов, карательных операций, разумеется,
уже не назовет никто, хотя желающих приписать их как «красному»,
так и «белому» террору, по-прежнему более чем достаточно75.
В этом море безликих потерь можно тем не менее разыскать некую
очеловеченную логику жертв революции. Одним из авторов
воспоминаний о революции и Гражданской войне во вполне
«среднестатистическом» городе Саратове был составлен своеобразный мартиролог тех,
кого он знал лично, будучи связан с ними родственными и
профессиональными узами. Это были представители интеллигенции, т. е. в массе
чуждые новой власти — 134 человека, закончивших свой путь ранее
биологически отпущенного срока в 1917-1930 гг. Из них 18 человек
было расстреляно (преимущественно в 1919 г.), умерло от истощения
(главным образом в 1920-1921 гг.) — 17, кончили жизнь
самоубийством — 6 (в 1920-е гг.), сошли с ума — 4 (тоже в 1920-е гг.).
Получается, что наибольшее число погибших приходится на болезни
(преимущественно эпидемические)76. Людей косило не прямое насилие, а
всеобщий развал, подобный природному бедствию.
Известна и другая попытка посчитать жертвы, оглядываясь на
ближайшее окружение. Из 18 человек одного класса выпускников
столичной гимназии, считавшейся «левой» и политизированной, пять человек
сражались у Деникина, один — у Колчака. Из юных белогвардейцев
погибли двое. «Из боровшихся на большевистской стороне погиб,
кажется, один, — вспоминал один из немногих, благополучно успевший
эмигрировать. — Несколько человек погибли от голода и тифа», оставшись
«под большевиками»77.
В свое время А. Блок, также умерший от голодных прелестей
«военно-коммунистического» рая, призвал интеллигенцию «всем сердцем
слушать революцию». Эстетизация революционаризма со стороны
прежних культурных элит в России означала, что насилие уже начало
перерастать в культурогенное качество с неизбежным — пусть не
непосредственным — усилением репрессивности победившей власти.
К. Бальмонт в январе 1920 г. предложил в Госиздат «Песню рабочего
молота» и «Революционную поэзию Европы и Америки»78. «Музыке
революции», прогремевшей на весь ошарашенный мир, суждено было

3. Кто пишет портрет триумфатора?
511
не только перевернуть Россию, но и до основания потрясти всех
живущих на грешной земле.
Русская церковная традиция некогда считала музыкальные
инструменты «бесовским» орудием — к Господу душа человека обязана была
обращаться посредством живого голоса. Прежде чем пережить в XIX в.
невероятный расцвет инструментального симфонизма, Россия уже
познала и приобщилась к мощи военных оркестров. С началом мировой
войны ритмика маршей стала менять весь эмоциональный строй миро-
боговосприятия россиянина, включая профессиональных
революционеров, постепенно забывающих о взывающей энергетике хорового
пения политкаторжан. В годы Гражданской войны оркестровая медь и
вокал окончательно породнились в сожительстве: характерно, что
белые и красные даже «обменивались» мелодиями, меняя лишь слова.
Последующий ярчайший феномен «советской» песни, взывавшей в
маршевом ритме к свободе и труду на общее благо, незаметно помог
поднять обновленное социалистической идеей рабство и насилие на
уровень планетарного мессианства.
Люди слагали и пели гимны в честь победы над врагом всеобщего
счастья, дичая при этом на бытовом уровне. Кое-где уже в 1918 г.
местные «сверхреволюционеры» пытались вытеснить институт брака и
семьи с помощью «бюро свободной любви», где-то, обычно анархисты,
приступали к «социализации» женщин, нимало не задумываясь, что
тем самым наносят удар не по ценностям старого мира, а по
нравственным нормам вообще79. А потому не приходится удивляться, что в
революционный Наркомюст поступали «наивные» запросы: может ли брак
быть расторгнуть милиционером, законным ли будет брак,
заключенный одной стороной»80. Строго говоря, большевики поступали по
рецептам Петра I с его «всепьянейшим собором» — чтобы укрепить
традиционную власть, надо прежде заставить людей содрогнуться,
нарушив все «старые» нормы морали.
Революция помимо и сверх всего потрясла старую культуру
чудовищным новоязом. Строго говоря, уродливые аббревиатуры стали
обычным явлением еще в годы мировой войны. Деформированное
информационное пространство стало заполняться агрессивной лексикой
чужеродных слов-штампов, язык стал терять естественный образно-
логический строй, вся смысловая структура — особенно в митинговых
речах — уступала место крикливой тарабарщине. При этом
обнаруживалось, что в России всякое непонятное слово в начальственных устах
приобретает авторитарно-командный оттенок: полуграмотный
председатель волостного исполнительного комитета не случайно именовал
собственную персону предельно просто — «исполком». Но только
эпоха Гражданской войны могла одарить русский язык термином «помпо-
морде» (помощник по морским делам) и только из сиротских
хозяйственных нужд мог родиться пресловутый Чеквалап (Чрезвычайная
комиссия по заготовке валенок и лаптей). Старая эстетика уходила в
прошлое, вульгаризмов не замечали, информационное пространство
превращалось в пространство магического.
Деформация прежних языковых структур, как правило, требует
включения компенсаторных механизмов социальной эстетики друго-

512 IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
го — более архаичного — уровня. Проза революционной лексики
сохранялась не столь долго, ее место заняла эстетизация «советского образа
жизни», осуществлявшаяся поначалу с помощью частушек, а затем
песенного жанра.
Шагая «с песней по жизни», советский «простой» человек так и не
заметил того, что он окончательно пал ниц перед идолом репрессивной
государственности. Но это очень хорошо углядел кое-кто со стороны:
подступило время, когда революционные российские мелодии стали
утилизовываться в видах приобщения масс совсем в другой стране к
национал-социализму. Магическое, а не логическое по-прежнему
определяло ход истории.
«Вожди» революции, возомнившие себя хозяевами исторического
времени, не замечали, что история творит с ними злую шутку.
«Знаковые подсказки» между тем можно было различить уже весной 1918 г.,
когда специальная комиссия для создания нового обмундирования
Красной армии (все, что внешне ассоциировалось со старой армией,
казалось неприемлемым) утвердила в качестве головного убора
разработанный еще в царское время «шлем» — в будущем получивший
название буденовки. Армии «мировой революции» предстояло нести идеи
коммунизма по всему миру в униформе, восходящей своей
стилистикой к допетровским временам. Но в годы Гражданской войны никто,
казалось, не замечал этого знакового намека Клио.
Люди перестали различать вопиющее несоответствие между
лозунгами и реальностью. Утопия входила в быт через новую ритуалистику и
общий дух агрессии. «Борьба есть сладость жизни» — такие лозунги
малевались на стенах домов81. 27 июня 1920 г., еще до окончания
Гражданской войны, на Красной площади была организована грандиозная
демонстрация «в честь III Интернационала». «В течение 6 часов под
ярким солнцем и синим небом бесконечной лентой в стройном боевом
порядке маршировали красноармейские полки, коммунистические
батальоны, вооруженные отряды Всевобуча, колонны допризывников,
тысячи рабочих, — писал наблюдатель, отнюдь не из
революционеров. — ...Перед зрителями проходила масса, организованная в железные
рамки боевой государственности... Это был мощный и красивый
апофеоз коммунистической государственности...»82 Разумеется, этот парад
был совсем иным «изнутри»: демонстранты шли «ободранные,
голодные, невидимо подгоняемые чрезвычайщиками», среди них были и
бывшие контрреволюционеры, получившие «купоны на праздничный
обед». Восторженные гости на трибунах, разумеется, не подозревали об
этом83; со временем «проза жизни», стоящая за ритуалом, стала как бы
преходящей — ее призвана была вытеснить новая «реальность».
Подобными ритуалами и брали обывателя большевики: ощущение
собственной ничтожности перед величием государственного идеала, уже
увлекшего миллионы, т. е. творящего новую реальность, порождало смирение
перед властью у одних, религиозную экзальтацию — у других.
Последних становилось все больше и больше. «Святые Революционные
Знамена Пролетарской Правды добра и справедливости, свобода,
равенство и братство между всеми трудящимися все больше и больше
покрывают мир, и скоро весь он превратится в одну сплошную необъятную

3. Кто пишет портрет триумфатора?
513
мировую коммуну, трудящиеся найдут свое вечное пролетарское
революционное счастье»84, — гласила антирелигиозная большевистская
листовка, изданная в конце 1919 г. на Урале. «Я хочу, чтобы в России была
преображающая заря, — писал в самом конце 1920 г. К. Бальмонт из
Парижа. — ...Духа нет в Европе. Он только в мученической России»85.
Чуть позже бывший анархист художник П. Филонов создаст полотно
«Вселенский сдвиг через русскую революцию и мировой расцвет».
Но что оставалось людям «красной смуты», кроме веры в «рождение
нового мира»?
Самое жуткое в том, что в революционную эпоху склонны к
подобным заблуждениям почти все. В России это столь же неизбежно, как
периодические наплывы смуты — именно потому столь трудно бывает
понять происшедшее тогда сегодня. «...Так думали все, бывают времена,
когда истина и вера сплавляются нерасторжимо... трудно разобраться,
где что...», — так закончил свой роман о подверженных самообману
творцах-жертвах «красной смуты» Ю. Трифонов. Непреложным
законом смуты остается однако и то, что рано или поздно каждому
воздается по его вере.

V. ИСТОЩЕНИЕ ЭНЕРГИИ ХАОСА
И ВТОРИЧНЫЕ ВОЛНЫ НАСИЛИЯ
Общеизвестно, гражданские войны не кончаются тем моментом,
когда один из противников оказывается повержен. Последнюю точку в
описании хода смуты можно ставить лишь в связи с подобием
реставрации, под покровом которой стабилизируются взаимоотношения
социумов и власти между собой. Но и из этого не следует, что смута
навсегда ушла из жизни империи. На протяжении Гражданской войны
революционные террористы упорно навязывали и свою волю
периферии; теперь разворачивался обратный процесс — невидимый «реванш»
регионов, да и всей людской массы, навалившейся на выдохшийся от
доктринальных сверхусилий центр.
Центробежные тенденции в империи всегда коварнее
центростремительных. Чтобы возродиться или хотя бы не развалиться окончательно,
империям приходится искать modus vivendi с величинами, которые
раньше практически не принимались во внимание. Революционеры
вынуждены «платить по счетам», осваивая «правила игры», к которым
они не подготовлены ни доктринально, ни практически. Ироничная
Клио провозгласила: «Горе победителям» — мировая революция
отложена на неопределенное время; большевики оказались заложниками
совсем не той победы, к которой стремились.
Нет ничего проще объяснения постреволюционных событий
эскалацией доктринальной репрессивности — лежащих на поверхности
источников наберется предостаточно. В основе подобного подхода старое
как мир суеверие — «злая» власть всесильна. Не учитывается
«сопротивление материала» — в данном случае способность человеческой массы
не только «поглощать удары», но и выдавливать все непривычное.
Реальный «успех» революции связан не столько с террором «сверху»,
сколько со степенью вовлеченности в него самих масс и особенно с
умением власти использовать их энергию в собственных интересах.
В свое время Ш. Фицпатрик1 постаралась показать, что
революционная политика была лишь внешним фасадом, за которым скрывалось
нечто куда более сложное. Для понимания долговременных
последствий событий 1917 г. на историю постреволюционного времени имеет
смысл взглянуть «снизу». Контуры советской государственности
определились в экстремальных условиях Гражданской войны. Но
закрепиться они могли лишь с незримого согласия масс.
1. Вера, власть и смирение
Революции можно представить как свого рода взрывную
самонастройку культуры, «истерику» цивилизации или способ кризисного
самовыживания сложноорганизованной системы. Именно это заставляет

1. Вера, власть и смирение
515
постоянно обманываться людей, находящихся «внутри» нее. Каждая
переломная эпоха впечатывается в культурно-историческое
пространство определенным набором неожиданных символов; прежде чем они
сформируются и станут радующими своей знаковой неординарностью
экспонатами, на их производство будет работать целая череда людских
навязчивых состояний. Культура — это то, что формируется и
эволюционирует под влиянием социальных психозов, проявляющих себя не
только через утопии, но и «патологию» насилия.
Меняющееся соотношение «социального» и «государственного»
насилия, а равно и самый процесс трансформации людской социопатии в
террористическую монополию государства легко прослеживается
статистически (при всей относительности цифр того времени). На 1
января 1918 г. в России было 606 тюрем, к октябрю 1918 г. (разгар «красного
террора») — 304, в 1919 г. — 2171. Зато к началу 1920 г. существовало
34 концлагеря с 8 660 заключенными, к концу 1920 г. — 84 (25 336 чел.),
к 1922 г. — 120 лагерей с 40 тыс. сидельцев. При этом поменялся
«классовый» состав узников — место «буржуев» заняли крестьяне (39 %) и
рабочие (34 %)2. Постепенно численность заключенных приблизилась
к дореволюционному уровню. Однако в репрессивности системы,
запечатленной в Уголовном кодексе 1921 г., обозначились характерные
новации: подразделение преступлений на
классово-антигосударственные и личностные; связь уголовного деяния с имущественным
фактором (материальная нужда как мотив преступления). Так государство
закрепило выгодный для него поворот к «классовому» патернализму.
Если ставить вопрос о долговременных последствиях русской
революции, следует прежде всего заняться выявлением ее «духа» или
«энергии» в жизни последующих поколений. Историю всего XX в.
придется протестировать на наличие особых бацилл революционаризма,
включающих утопическое доктринерство, выдаваемое за научность, и
готовность — как власти, так и низов — к чисто силовому решению
возникающих проблем. Существующая литература вряд ли поможет —
привычные обличения «красного тоталитаризма» в познавательном
отношении стоят немногого. А в целом историки обнаруживают
редкостное непонимание природы «вторичных волн» насилия3.
Между тем уловить механику перехода от стихийного и
полустихийного террора к партийно-государственной репрессивности
нетрудно. Ранее большевистское руководство не случайно настаивало, что
каждый коммунист должен поработать в ЧК, — власть помогала людям
научиться «стучать» в их собственных и, одновременно, своих
интересах4. Так государственность начинала дозировать «доверительное»
насилие, хотя его планомерности мешал крайне низкий уровень общей
правовой культуры. Тем не менее для власти открывалась возможность
ситуационно идеологизировать социальное недовольство, направляя
его в «классовое» русло и скрывая свои собственные просчеты.
Феномен нэпа вызывает непреходящую растерянность
исследователей. Было время, когда в нем усматривали некий оптимум, в рамках
которого могла развиваться вся советско-коммунистическая система.
Это поветрие постепенно изжило себя еще до развала СССР.
Современные авторы пытаются свести причины его свертывания либо к хо-

516 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
зяйственно-политической необходимости5, либо вновь подменяют их
пресловутым макиавеллизмом большевиков6. При этом желание
оценить и переоценить нэп с позиций экономики (в соответствии с
самоназванием), а не постреволюционной (и поствоенной) психологии по-
прежнему еще преобладает. Отсюда невероятный разнобой в оценках и
подозрительное отношение авторов друг к другу, не случайно нэп и
возрождение империи разводятся в разные плоскости исследования.
Прежде чем «новая» экономическая политика большевиков
трансформировалась в короткую, непонятную, а потому обнадеживающую
аббревиатуру — НЭП, страну потрясли мощные крестьянские
восстания, которые, как многим показалось, поставили большевиков на
колени. На деле большевики всего лишь — пусть всерьез — испугались,
причем решающую роль в этом сыграло то, что угроза исходила из
исторических центров революции — Петрограда и Кронштадта. В опасности
оказались лишь некоторые приемы их властвования, а вовсе не
общегосударственные установки.
Некогда большевики считали питерский пролетариат оплотом
революции, матросов — ее «красой и гордостью». Теперь же рабочих в
бывшей столице осталось всего около 90 тыс.; кронштадцы-«клешники»,
казалось, должны были довольствоваться своими повышенными
пайками. И тем не менее взбунтовались и те и другие.
Начиная с января 1921 г. последовало уменьшение хлебных норм,
возникли трудности с отовариванием пайка. Людей стали раздражать
многочисленные «классовые» категории распределения при общей
нехватке товаров первой необходимости. Повсеместно рабочие требовали
отмены системы заградотрядов; те из них, которые мобилизовывались
в трудармии, настаивали на возвращении в родные места. Волнения
достигли пика 24 февраля, когда на улицы Петрограда вышли
демонстранты, для разгона которых пришлось прибегнуть к помощи
курсантов. Дело запахло новым «Февралем», а потому на следующий день в
городе было объявлено военное положение, был организован Комитет
обороны Петрограда, провозгласивший характерное — «Смерть
шпионам!». Власти не на шутку обеспокоились — должно быть, из опасений
того, что рабочих «возглавит» Антанта. Последовали стандартные
репрессивные меры: часть зачинщиков была арестована, отдельные
предприятия закрыты. Оперативно улучшить снабжение, однако, как и в
прошлом, оказалось затруднительно. Тогда последовали новшества:
«несознательных» рабочих и мобилизованных по трудовой повинности
начали распихивать по другим предприятиям или вовсе распускать по
домам, забастовщикам пообещали выплатить деньги, заградотряды по
губернии решили снять. К началу марта напряжение в городе спало7.
В дальнейшем рабочие повели себя более пассивно, что можно
объяснить несколько возросшим спросом на рабочую силу и весьма
основательными — сравнительно со средней зарплатой — выплатами и
льготами безработным8. «Классовое» опекунство обернулось тем, что подчас
пролетариям даже не имело смысла выходить на работу.
Тем временем 28 февраля поднялись кронштадтские матросы. Они
повторили требования петроградцев и выбросили лозунг «Власть
Советам, а не партиям!». Восставшие хотели при этом уравнения крестьян

1. Вера, власть и смирение
517
в правах с рабочими и даже предлагали «пересоздание казенных
профсоюзов в вольные объединения рабочих, крестьян и трудовой
интеллигенции». Увы, питерские рабочие восприняли все это пассивно.
Сводки и доклады об их настроениях свидетельствовали, что в массе
своей они были мыслили опасливо, сочувствовали кронштадцам
немногие, преобладающая их часть думала только о собственных
интересах. Некоторые рабочие боялась буйств «клешников» образца 1917—
1918 гг. Но самое примечательно в другом: рабочих оттолкнули от
кронштадтцев известия, что ими руководит «царский генерал
Козловский», при этом на стороне мятежников может выступить Финляндия,
что приведет к новой войне9. Теперь большевикам помогали
удержаться у власти негативные воспоминания о той самой анархии, которая
расчистила им путь к власти. Правда, известия о бомбардировке
крепости породили впечатления об очередном витке «братоубийства», а
потому, когда Кронштадт пал, рабочие Петрограда восприняли это скорее со
вздохом облегчения10. Всерьез бороться с властью они не собирались.
Итак, фактором укрепления власти теперь стала голодная апатия
масс. К этому остается добавить, что со временем среди беднейшего
крестьянства получило распространение представление, что в
Кронштадте пришлось «выкуривать буржуазию»11.
Арьергардное бунтарство, как ни парадоксально, помогло власти
мобилизоваться. Шок от «антоновщины» и Кронштадтского восстания
оказался столь велик, что большевики стали срочно искать виновных
не только в стане своих политических противников, но и среди
«своих». Основания для этого были. Весной 1921 г. на Анджеро-Судженских
копях, всегда бывших «бунтарским» местом, была раскрыта
организация из числа старых коммунистов и бывших партизан, поставившая
себе целью единовременное физическое уничтожение в ходе
празднования 1 Мая бюрократов и контрреволюционеров-«спецов»12. Весной-
летом 1921 г. проявил себя еще один невиданный доселе тип
заговорщической организации — не где-нибудь, а в Красной армии. Оказалось,
что ряд красных командиров из числа молодых коммунистов,
обучавшихся в Академии Генерального штаба, вознамерился организовать
«Донскую повстанческую армию»: осенью она призвала готовиться к
восстанию против «расточительной и безумной власти», дабы сбросить
«ненавистное иго коммунистов, евреев и прочей своры»13. Трудно
сказать, насколько опасны были сибирские заговорщики и как велики
были силы подобной «армии», но не приходится сомневаться, что эта
информация не относились к числу обычных чекистских провокаций, т. е.
партийным верхам было от чего встревожиться. Вдобавок ко всему
некоторые старые члены партии осенью 1921 г. готовы были «вычистить»
за поворот к нэпу самого Ленина14. Надо было что-то и кого-то срочно
«искоренять» — разумеется, под предлогом защиты партийных рядов
от всевозможной в них нечисти.
В 1920-е гг. найти «врага» было проще простого — были бы
желающие этим заняться. Так, среди интеллигенции возникло множество
всевозможных неофициальных, полуофициальных, «кружковых»,
квазипартийных организаций. Бывшие офицеры встречались по
«полковому» принципу15. Удивляться этому не приходится: «атомизированное»

518 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
социальное пространство просто воссоздавало разрушенные
революционным насилием, но необходимые для своего естественного
существования человеческие связи и привычные иерархии16. Это было тем
более неизбежно, что переструктурировать общество по марксистским
параметрам не удалось. Постреволюционная стратификация отражала
степень «потрясенности» и растерянности общества — склонность к
мистицизму среди интеллигенции17 смотрелась при этом столь же
естественно, как всплеск суеверий в народных низах. Понятно, что в
воображении возбужденных верхов все это приобретало антисоветский и
контрреволюционный характер18.
Надо заметить, что инициативы превентивных репрессий против
былых политических противников с дальним прицелом на
перерастание их в «чистки» собственных рядов последовали от Ленина еще в
апреле. 4 июня 1921 г. Политбюро ЦК РКП(б) под его давлением дало
указание ВЧК усилить борьбу против меньшевиков «ввиду
активизации их контрреволюционной деятельности»19. Начало было положено
«делом Таганцева».
В июле 1921 г. последовало пространное сообщение ВЧК о раскрытии
крупного контрреволюционного заговора во главе с профессором
географии В. Н. Таганцевым, 1 сентября на листовках, расклеенных в
Петрограде, был обнародован список 61 расстрелянного по этому делу.
Количество жертв впечатляло — тем более что среди них были фамилии
слишком узнаваемые. По иронии судьбы во главе «заговора» оказался человек
из семьи потомственных юристов — его отец Н. С. Таганцев, сенатор и
почетный член Российской Академии наук, был одним из
основоположников отечественного уголовного права, противником смертной казни,
некогда защищавшим народовольцев. Среди заговорщиков числились
не только супруга профессора и поэт Н. С. Гумилев, но и скульптор князь
Ухтомский, художник Акимов-Перетц с беременной женой пианисткой
Стебловой-Федяй, правовед Н. И. Лазаревский, ученые, служащие,
военные, рабочие. «Контрреволюционером» В. Н. Таганцев стал по
причинам не только политическим*. На следствии он заявил, что одной из
причин его вступления на путь борьбы с режимом явилась «картина развала
и нравственного упадка среди разных слоев населения» — ее он поставил
в некоторую зависимость от коммунистической диктатуры20.
Естественно, не обошлось без воздействия на сознание профессора восстания
кронштадтцев21. Наиболее заметным деянием «контрреволюционеров»
стал взрыв 15 мая памятника Володарскому на Конногвардейском
бульваре. Разумеется, разоблачили «организацию» с помощью
провокаторов22 — методика их использования была уже отработана.
Расстрел участников «организации» Таганцева стал лишь одним из
арьергардных залпов «красного террора», предпринятым, с одной сто-
* Его программа, весьма эклектичная и наивная, включала положения об
уравнении всех политических партий, отказе от займов и долгов России,
передаче земли крестьянам. Предусматривались деполитизация и вместе с тем
усиление Красной армии, активное использование торгового и банковского
капитала и т. п. На деле такая программа в это время вряд ли кого-либо могла
объединить.

1. Вера, власть и смирение
519
роны, для острастки беспартийной интеллигенции, с другой — для
публичного маркирования «классового» врага. Примечательно, что
теперь готовы были расстрелять «буржуев» люди вполне буржуазного
происхождения: 20-летняя Надежда Оцуп, в 1917 г. гимназисткой
подавшаяся к большевикам «по зову сердца», так и заявила об этом при
случайной встрече своему брату23. «Партийный» террор, однако, стал
разворачиваться совсем по другому сценарию.
10 мая 1921 г. в записке В. М. Молотову В. И. Ленин предложил
разработать план «доликвидации» эсеров и меньшевиков24. 28 декабря
1921 г. по докладу Ф. Э. Дзержинского ЦК партии постановил предать
суду социалистов-революционеров25. Примечательно, что Ленин, по-
прежнему настаивая на том, чтобы провинившиеся коммунисты
карались строже, чем беспартийные, в мае 1922 г. стал требовать срочного
внесения в Уголовный кодекс поправок о расширении применения
расстрела в отношении политических противников26. Это было уже нечто
новое в сложившейся системе репрессивности. Дело не только в том, что
большевистская власть к концу Гражданской войны стала «жиреть»27, а
люди «наверху», почувствовав вкус к хорошей жизни, невольно
склонялись к самоуспокоению. Идея «внутреннего врага» к концу
Гражданской войны исчерпала себя, требовалось скорее упрочить образ
враждебного окружения. Использование поднадоевшего классового раскола
для консолидации массы вокруг «очистившейся» власти также не
сулило политических дивидендов. Ленин попытался «исправить»
положение. Принято считать, что после того как в Поволжье разразился
голод, он решил одним выстрелом убить двух зайцев: расправиться с
«крепостниками-церковниками» и помочь голодающим, распродав
церковные ценности. На деле большевики растерялись перед лицом
голода настолько, что делегировали М. Горького к патриарху, дабы тот
уговорил его обратиться с посланиями о помощи к Папе римскому и
представителям других западных церквей28. Горький свою миссию
выполнил.
Из дальнейшего развития событий видно, что большевистские
правители настолько перепугались усиления авторитета церкви, что
решили показать, «кто в доме хозяин», — по-петровски распорядиться ее
«несметными богатствами». И здесь нашла коса на камень. Несмотря
на содействие проболыыевистских священников-обновленцев,
сдержанную позицию патриарха, основная масса духовенства и мирян
воспротивилась изъятию святынь. По некоторым сведениям, в целом по
России произошло свыше тысячи кровавых эксцессов29. Первый
процесс над «контрреволюционерами в рясах» проходил 26 апреля — 7 мая
1922 г. в Москве. Из 48 подсудимых 11 приговорили к расстрелу
(расстреляли 5). Патриарх Тихон был арестован30, но уже 27 июня 1923 г.
после «раскаяния» освобожден31. В Петрограде судили группу
священников и мирян, якобы инициировавших беспорядки в марте—апреле
1922 г. во время изъятия церковных ценностей. Хотя вина подсудимых
доказана не была, 4 «активиста» во главе с митрополитом Вениамином
(В. Казанским) было расстреляно, свыше 50 подсудимых получили
различные сроки тюремного заключения и принудительных работ,
более двух десятков оправдано32. Выяснилось, что большевики намерены

520 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
скорее натравливать своих противников друг на друга, нежели
проливать кровь самим. Но наиболее показательна тенденция к «прощению»
раскаявшихся террористов.
Приговор по делу так называемых «правых эсеров», последовавший
в августе 1922 г., оказался скорее демонстративным, нежели свирепым:
3 человека было оправдано, 12 — приговорено к расстрелу, но с
отсрочкой его исполнения — в зависимости от намерений руководства
эсеровской партии продолжать свою террористическую деятельность33. И
дело было не просто в продолжении практики заложничества — теперь
«исправительного». Власть меняла свой революционно-наступательный
имидж на образ обороняющейся и всепрощающей — последнее куда
более импонировало традиционному народному сознанию. Результат не
замедлил сказаться: к концу 1922 г. из 24 членов меньшевистского ЦК
10 человек вышли из партии34, затем последовал организационный
развал эсеров — как правых, так и левых.
Доктрины складывали свои знамена к ногам расчетливой власти.
Большевикам также пришлось платить по идейным счетам — правда,
пока это было не столь заметно. Доктрина мировой революции далеко
не иссякла. Соответственно настаивать на «строительстве социализма»
в одной, отдельно взятой стране следовало осторожно.
* * *
Среди причин образования СССР — этого важнейшего и символич-
нейшего акта конвульсивного воссоздания империи — до сих пор
принято выделять политически-централизаторские усилия большевиков
и так называемую экономическую целесообразность. Действительно,
одержимость большевиков идеей не исключала расчета (правда,
последний носил характер параноидальной предусмотрительности). Но
здесь мы сталкиваемся вовсе не с идеологией и практикой
«пролетарского интернационализма» (хотя соответствующей риторики и эмоций
хватало), а с постреволюционным интеграционизмом. Последний не
был механическим воссозданием тела империи, как пытаются
представить некоторые авторы (не без основания подозреваемые не только в
антикоммунизме, но и русофобии), а попыткой возрождения духа
империи через постреволюционную психологию людских масс, включая и
тех, кто не принадлежал к ее титульному державному этносу. В целом
она оказалась успешной.
Для большевистского квазиимперского центра создание
«независимых» советских республик было своеобразным полигоном
строительства «Всемирной республики Советов». Но в эти мессианские замыслы
властно вмешалась проза жизни. Не следует полагать, что
взаимоотношения между советскими республиками строились на новой
«равноправной» основе или по старой схеме центр—регионы. Общая
интернационалистская фразеология сочеталась со взаимным недоверием,
каждый тянул одеяло на себя: «сепаратистов» оказалось в избытке даже
среди местных партийных начальников.
Интеграционистские процессы в большевистских верхах носили
характер не уверенного диктата центра, а «принципиальной» склоки,
усугубляемой не только личными амбициями, но и межведомственными

1. Вера, власть и смирение
521
противоречиями. Конечный успех этого процесса зависел от масс.
Последние действительно могли склониться к объединению, ибо
инстинктивно бежали от трудностей досоветской и советской
«независимости». Ясно, с другой стороны, что в бывшей империи, построенной по
асимметричному принципу, интеграционистские процессы (как и
предшествующие им сецессионистские) проходили в разных регионах
с неодинаковой интенсивностью. При этом в условиях инертности
основной массы населения все большее значение стали приобретать
конкретные установки, темперамент, эмоции и ситуативные акции
«национал-коммунистических» (т. е. квазинациональных и
псевдосоветских) лидеров. Все они рано или поздно оказывались в трудных
ситуациях. Так, на Украине и в Белоруссии неутихающие склоки
коммунистов из евреев, местных выдвиженцев и посланцев центра грозили
дестабилизировать общеполитическую ситуацию. В Закавказье
после советизации Азербайджана, Армении, Грузии (силовым путем при
весьма отличающемся друг от друга отношении к этому коренного
населения) груз этнических противоречий мог обернуться очередными
междоусобицами.
Мусульманское население вообще не понимало и не принимало
Советскую власть. При этом их положение между «красными» и «белыми»
становилось настолько мучительным, что его левые лидеры
присоединялись к большевикам в надежде, что взамен на военную поддержку те
гарантируют невмешательство в их внутренние дела35. Ничуть не бывало:
центр стал методично, используя противоречия среди мусульман,
разрушать следы их былой самостоятельности36. Даже в официально
независимых и пока не «советизированных» Хиве и Бухаре происходили
совершенно дикие вещи. Коммунистические эмиссары, занявшие места
представителей Временного правительства, вовсю хозяйничали здесь
еще до формального принятия решения о вводе советских войск осенью
1920 г. Однажды дело дошло до того, что полномочный представитель
«Страны Советов» собственноручно застрелил хивинского военного
министра, а затем, по его словам, «извинился перед ханом», на что
последний якобы ответствовал, что «это очень хорошо и что у хивинской
аристократии слишком повыветрилось все из головы». Здесь самоуправство
кремлевских посланцев доходило до того, что они выдавали
красноармейцам записки с «разрешением» расстрелять тех или иных лиц37.
Понятно, что желанной альтернативой беспределу для людей, мыслящих
прагматично или либерально, становилось скорейшее введение в Хиву и
Бухару советских войск с целью строительства «правильной» власти.
Хивинская и бухарская «революции» обернулись для местного
населения подобием набега жестоких завоевателей: рядовые бойцы
«мировой революции» вмиг превратились в орду грабителей и мародеров.
Да и власти оценивали происходящее вовсе не с позиций
пролетарского интернационализма38. Так проявил себя забытый
коммунистическими вождями закон фронтального столкновения гетерогенных культур:
в той из них, которая считает себя не только сильнее, но и «выше»,
разом происходит внутренняя варваризация.
В ряде случаев интеграция требовалась в связи с экстремальными
обстоятельствами. Так, в Средней Азии никак не удавалось наладить

522 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
снабжение голодающего со времен Временного правительства
населения продовольствием по причине отсутствия нужного количества
специалистов39. Весной 1922 г. страшный голод разразился в Крыму. Здесь
не хватало бензина не только для подвозки продовольствия, но и
вывоза трупов с улиц городов40.
Как правило, с помощью внутреннего объединительного движения
центр тужился решать глобальные задачи. Странностей и тут
обнаруживалось предостаточно: в 1919-1920 гг. иные коммунисты откровенно
ставили задачу выкачки ресурсов из Средней Азии для нужд
российского центра в видах мировой революции41, в Ташкенте они же доказывали
необходимость «экспроприации экспроприаторов» ссылками на
Коран42 и тут же прикидывали возможности использования местного
купечества для российского коммунистического проникновения на
Ближний Восток43. В Закавказье, где ко времени его «советизации»
существовала своя финансово-экономическая система, коммунисты центра под
предлогом «интернационалистского» устранения преимуществ Грузии
перед Азербайджаном и Арменией навязали общероссийские
таможенные тарифы, а затем и российский рубль, хотя курс последнего по
отношению к грузинской валюте неуклонно падал44. Существует масса
примеров экономического абсурда, который всякий раз оборачивал себе
на пользу российский неоимперский центр. В жизненном цикле слож-
ноорганизованной системы бывают времена, когда любая, даже самая
нелепая акция начинает работать на ее самосовершенствование. В
данном случае происходила «сборка» того, что разметала «красная смута».
Самое поразительное в том, что обновляющаяся империя
ухитрялась самые искренние порывы взаимопомощи народов использовать
для укрепления собственных патерналистских позиций. Так, чтобы
осуществить помощь голодающим, центр постоянно «прикреплял»
одни республики к другим, а когда бартер, организованный
общественностью или местными властями, не удавался, дело брала в свои руки
московская бюрократия45; чтобы довести до конца, скажем, передачу в дар
Армении ткацкой фабрики из российской глубинки, отмена
«мешающих» железнодорожных тарифов широким царственным жестом
осуществлялась на самой вершине коммунистической власти46. Первые
годы нэпа вообще были отмечены колоссальным усилением роли
центра в деле оказания помощи так называемым национальным
республикам (особенно северокавказским и среднеазиатским) продовольствием,
медицинским обслуживанием, а также в сфере пропаганды и
просвещения, причем требования с мест о различного рода
вспомоществованиях порой приобретали чуть ли не ультимативный характер47.
Коммунистическая бюрократия чаще укрепляла свои позиции на базе
людских восторгов по поводу ее магической способности творить благо,
нежели с помощью пропагандистских акций или голых законов
экономики. Таков естественный результат рекреационных интенций
постреволюционного имперского пространства.
Революция, которая считала себя прообразом рационального
устройства мира, между тем всего лишь восстанавливала империю на
квазифеодальных организационных основаниях. Образование СССР было
первым символичным шагом на пути возрождения традиционалист-

1. Вера, власть и смирение
523
ского имперства. Поразительно, что и с этим связывались некоторые
наивные надежды.
Большевистская государственность с 1918 по 1924 г. издала целую
серию актов о равноправии языков, на местах стихийно шло культурно-
автономистское строительство (главным образом в виде
«национализации» школы). Но эта деятельность с самого начала приобрела
внутренне противоречивый характер в силу того, что большевикам, с одной
стороны, приходилось ориентироваться на
«пролетарски-интернационалистскую» экстерриториальность, с другой — догматически оценивая
нацию как явление территориального порядка и проводя «национально-
государственное» размежевание по этническому принципу,
страшиться возрождения «буржуазно-националистической интеллигенции» или,
хуже того, реставрации «эксплуататорских» отношений. Ситуация
усугублялась тем, что коммунисты-европейцы не представляли, как
приучить «нацменов» к социализму европейского образца, в то время
как коммунисты «ранее угнетенных наций», особенно поалейциони-
сты и мусульмане, склонны были выступать с собственными
левацкими проектами «сокрушения мирового империализма» через
Палестину или восточную колониальную периферию. Н. И. Ежов, в будущем
главный проводник политики «Большого террора», в сентябре 1925 г.,
будучи партфункционером среднего уровня в Казахстане, сетовал на
трудности работы с «национальными кадрами». Оказывается, вся беда
была в том, что последние группируются вовсе «не по тем уклонам»,
на которые указывал Сталин. Соответственно, вместо политически
выверенной опоры на одну из них приходится «искать опору во всех
этих группировках», изыскивая в них «здоровый элемент». Попросту
говоря, Ежов с наивностью оболваненного марксизмом неуча
рекомендовал политику провоцирования склок и расколов внутри элит
«коренной национальности» в видах успешного проведения
партийной линии48.
Понятно, что все эти начинания должны были быть поставлены на
службу партийно-просветительной деятельности. Наделе приходилось
констатировать наличие на местах «чехарды группировок», наносящих
ущерб «партийно-воспитательной работе»49. Поскольку последняя
никак не приносила нужных результатов, подозрения центра
относительно так называемого национал-уклонизма, а затем и «буржуазного
национализма» еще более усилились50. Действительно, опыт так
называемой коренизации управления приносил странные плоды: в 1931 г. в
Чечне среди партработников процветало многоженство, а
единственным успехом коммунистического культуртрегерства здесь считалось
примирение полутора сотен «кровников»51. Последнее может
рассматриваться как шаг к переформированию клановых отношений —
возможно, в соответствии с партийно-стратификационным принципом.
Что лежало в основе этого процесса на психосоциальном уровне?
Вывод может быть элементарен, хотя и непривычен: революция,
представляющаяся себе самой как попытка вырваться от «безграничного
деспотизма» к «безграничной свободе», в действительности оказалась
опытом ухода от прежних, обессмыслившихся форм подчинения к
направляющему и дисциплинирующему диктату в привычных, но внеш-

524 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
не обновленных формах. Не имеет значения, в какой цвет
перекрашивается имперское тело — оно в любом случае останется таковым. Это
хорошо почувствовали в низах, где стали популярны анекдоты, в
которых Советская власть сравнивалась с редиской, красной только
снаружи. И этот процесс был необратим.
Обращаясь к анализу природы большевизма и институционных
подвижек, облегчивших его победу, следует поставить вопрос о
психосоциальной составляющей «партии социалистического пролетариата».
Представляется, что это была вовсе не политическая партия, а
своеобразный генератор нетерпения масс, способный использовать их
энергию для собственной подпитки. С другой стороны, большевизм
воплощал в себе то привычное для масс государственно-идеократическое
начало, которое только и способно обуздать российскую смуту.
Сомнительно, однако, чтобы эта мысль пришлась ко двору современному
общественному сознанию, пристрастившемуся глотать дилетантский
вздор о «демонах революции».
Непонимание природы явления порождает суеверия. Они стали
накапливаться в массовом сознании сразу после Февральской
революции, дав о себе знать прежде всего выплеском антисемитизма,
захватившим не только социальные низы, но и «космополитичную» часть
русской интеллигенции: газеты принялись публиковать «наивные»
вопросы читателей о фамилиях людей, скрывающихся за партийными
псевдонимами. Через год после Февральской революции, некоторые
интеллигенты заявляли: «Я все больше уверяюсь (самостоятельно),
что еврейское начало сыграло трагическую роль в судьбах дорогой мне
по Февралю — русской революции». Аргументация была не особо
оригинальной: «Национальный быт еврейского народа — Интернационал»,
а мы, русские, «с нашей безмерной восприимчивостью, подпали этому
богу и ставим памятник Карлу Марксу»52. В годы «военного
коммунизма» даже в глазах людей проницательного ума, высокой культуры и
исторического кругозора большевистская Россия представала «ожидо-
вевшей Азией»53.
Спокойная постановка вопроса об этнопсихологической природе
российской смуты давно назрела. Революции делают маргиналы, чей
экстремизм естественно связан с потребностью в самоидентификации.
В полиэтничных империях это оказывается связано с
противоестественной, казалось бы, активизацией этномаргиналов. В Австро-Венгрии
в начале века среди австрофилов был известен человек по фамилии
Свобода, среди чешских националистов — деятель по фамилии Немец.
В русской революции наблюдались не менее примечательные этнопо-
литические мутации: вполне русский писатель-модернист В. Винни-
ченко стал идеологом украинских социал-демократов, сын раввина
С. Франк — русским кадетом, а затем и православным
экзистенциалистом. И этот список можно продолжить.
Активнейшее участие еврейской молодежи в революции — факт
несомненный; понятна и природа антисемитских психозов: резкое
изменение поведенческого стереотипа, а затем и социального статуса
некогда наиболее гонимого слоя автоматически навязало ему имидж
«всесильного» и «злокозненного». В действительности, как показывает

1. Вера, власть и смирение
525
нехитрый анализ личных дел членов Общества старых большевиков,
наиболее активными в революционном движении оказались поляки и
прибалты (даже учитывая, что за соответствующими фамилиями
порой скрывалось еврейское происхождение)54). Разумеется, подобные
данные далеко не адекватно отражали реальность: трудно ожидать,
чтобы полуграмотные русские пассионарии спешили приписать себя к
этому обществу, в то время как представители более образованных,
практичных и вынужденно консолидированных этносов вступали в
него семьями в расчете на известные казенные льготы. Для
революционной политики, с одной стороны, массового сознания — с другой,
определяющее значение имели не статистика, а восприятие через «этно-
функционеров» образа той или иной партии в качестве «своей» или
«чужой» по духу. Несомненно, что к революции активнее всего
примыкали этносы и слои, ощущавшие себя в силу тех или иных
приобретенных в детстве острых впечатлений наиболее «обойденными» всей
старой системой. Это явление обычно для России, тем более что ее
системообразующий этнос в силу понятных причин наиболее подвержен
патерналистским иллюзиям. Но этномаргиналы остаются
заложниками системы. «Не инородцы-революционеры правят русской
революцией, а русская революция правит инородцами-революционерами,
внешне и внутренне приобщившимися к русскому духу»55, — заметил
некогда Н. В. Устрялов. Позднее, в 1925 г., в догитлеровский период своей
деятельности, нечто сходное высказал Й. Геббельс. «Русская советская
система не интернациональна, она носит чисто национальный русский
характер, — писал он в статье с характерным названием "Беседы с
другом-коммунистом". — Ни один царь не понял душу русского народа,
как Ленин. Даже еврей-большевик понял железную необходимость
русского национального государства»56. Нацисты подошли к опыту
русской смуты с немецкой педантичностью.
Сходный принцип приложим и к общепсихологической
характеристике большевизма: это было сообщество социальных изгоев,
действовавших не только в соответствии с доктриной и страстью разрушения,
но и руководствуясь инстинктом социального выживания,
обостренным кризисностью эпохи. Выясняется, в частности, что по тем или
иным показателям ущемленности и ущербности (трудное детство,
физические недостатки, возможные комплексы и т. п.) лидеры
большевиков многократно превосходят даже меньшевиков и эсеров57 (хотя
такого рода данные не следует абсолютизировать). Именно такие качества,
а не одна лишь доходчивость примитивизированной доктрины, и
обеспечивали им в 1917 г. связь с массой «униженных и оскорбленных».
Это чаще замечалось наблюдателями со стороны, неожиданно
приходивших (в отличие от слепо политизированных «знатоков» России) к
выводу, что большевистский переворот есть «явление, близко
соответствующее душевному состоянию народа»58.
Свое видение «еврейского вопроса в революции» предложил
С. А. Павлюченков, почему-то скромно увязав его только с «причинами
поражения большевиков на Украине в 1919 г.». Он исходил из простого
факта: Украина «советизировалась» с помощью еврейской местечковой
молодежи, ибо украинские парубки (в отличие от русских парней) ни-

526 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
как не соблазнялись возможностью возглавить сельсоветы и
всевозможные ревкомы59. Что было — то было, и петлюровские погромные
деяния оказались связаны именно с этим фактом. Но автор почему-то с
особой силой обрушивается на известного сиониста Д. С. Пасманика,
якобы напрочь отрицавшего погромные акции белогвардейцев (и
добавим, клеймившего «Троцких, Каменевых, Зиновьевых и Лариных» —
евреев по рождению, но не имеющих «ничего общего со своей
народностью»).
Пасманик, однако, не лукавил — иначе бы ему не удостоиться
однажды публичных лобызаний самого В. М. Пуришкевича. Он со слепой
искренностью пытался выдать желаемое за действительное (что
обычно в революционное время), в чем легко мог бы убедиться сам Павлю-
ченков, возьмись он цитировать этого автора не по вырезкам из
газетных статей, отложившихся в большевистских архивах, а по более
поздним работам. Экс-кадет и сионист исходил из того, что восстановление
единой России будет наименьшим злом для евреев. При этом
Пасманик вполне точно сравнил революцию с русской Смутой начала XVII в.,
которая обошлась вовсе без евреев; указал, что «корни большевизма —
не социологические, а психологические»; констатировал, что «не
"сознательный" пролетариат, а бессознательная вооруженная масса из
бывших крестьян и городского мещанства выдвинула и укрепила
русский большевизм»; сравнил погромное движение времен русской
Гражданской войны с избиением евреев как мнимых виновников чумы в
Европе XIV в.; наконец, предсказал «тихий погром», который большевизм
«обязательно учинит над всем еврейством»60. Он оказался прав:
русский бунт должен был обернуться уничтожением всех «чужаков»,
евреи лучше других подходили на эту роль61. Действительно, подавляющее
большинство евреев из числа «руководителей Октября» пали
жертвами той власти, которую они создавали62. Революцию провоцировали не
только евреи, но и антисемитизм; последний не случайно явился одним
из незримых, но реальных победителей «красной смуты».
В России, с ее невысокой плотностью населения и размытыми
отношениями собственности, «настоящий» антисемитизм в прошлом
процветал лишь в черте оседлости. В центральной части империи и в
Сибири имел место своеобразный феномен «антисемитизма без
евреев». Это подсказывает, что традиционализм, отталкивающий от себя
любую иную культуру, по отношению к евреям во времена смуты
начинал вести себя как горячечный алкоголик к мерещащимся ему
чертям. Ясно, что установить все это на основании отложившейся в
архивах бюрократической переписки невозможно; исследователю остается
только благодарить тех авторов, которые, пользуясь особого рода эт-
ноинтуицией, умеют угадывать скрытую суть незримого хода русской
смуты.
Традиционное сознание нуждается в образе врага не меньше, чем в
утопии. Более того, в нем закрепляется представление о «вечном» враге
«рода человеческого», за пределами которого, естественно,
оказываются те, кто не поддается социокультурной ассимиляции.
Взбесившийся традиционализм, прежде чем признать большевизм
«своим», должен был очистить его лик от этнопассионарных довесков.

1. Вера, власть и смирение
527
Большевизм, со своей стороны, без допинга еврейской, как и иной
инородческой маргинальное™, оказался слабоват на роль все
сокрушающей неистовой силы. (Известные демонстративно-карательные
предложения Ленина навеяны именно осознанием чрезмерной «мягкости»
революции в свете предстоящей — перевернуть, а не просто потрясти
старый мир.) Неистовствующие «инородцы» вовсе не случайны для
русской революции. Но они — лишь кратковременный ее эпизод.
Любые маргиналы — всегда «убивающие самоубийцы». Их «классовые»
бои за «светлое будущее» не могли не вызвать ответной пещерной эт-
нофобии. Большевизм сумел использовать и это.
Уже в 1920-е гг. перед большевистской властью встал вполне
традиционный для Российской империи вопрос: куда девать евреев?
Сторонникам доктрины, согласно которой нация без территории — это не
нация, в еврейском вопросе пришлось действовать примерно так же, как
по отношению к кочевникам — попытаться приучить их к земледелию.
Но теперь это было вовсе не простое продолжение эксперимента,
начатого еще во времена Николая II. «Аграризация» еврейского
населения была призвана решить несколько задач: «разгрузить» местечковую
скученность на Украине и в Белоруссии, где, с одной стороны,
оказалось как громадное число «лишенцев» из числа торговцев и
ремесленников, так и нищенствующих, живущих на подачки состоятельных
сородичей; ослабить рост антисемитизма, оборачивающегося фактами
диких спонтанных насилий63; добиться по возможности некоторого
укрепления отечественного аграрного сектора за счет средств,
полученных от зарубежных еврейских организаций; составить конкуренцию
сионистскому переселенческому движению. Но образованный в 1924 г.
Комитет по землеустройству трудящихся евреев скоро обнаружил, что
свободных земель в европейской части страны катастрофически мало,
обустройство евреев на неорошаемых землях Северного Крыма
требует колоссальных средств. Так постепенно родился проект создания
еврейской автономии на Дальнем Востоке. В 1928 г. туда уже
переселилось несколько сот семей. В общем, это было продолжением
традиционной российской колонизационной политики. Принципиально новым
оказалось лишь то, что старый этнопатернализм приобрел теперь
«интернационалистскую» окраску, а среди еврейского населения оказалось
немало энтузиастов, искренне откликнувшихся на инициативы
большевистской власти по созданию «национально-территориальной
государственности», якобы облегчавшей представительство «трудового»
еврейского населения в федеральных органах власти. Как бы то ни было, даже
последствия революционного насилия в этнической сфере нашли свое
применение в процессе перевоссоздания имперского комплекса.
Кто бы ни затеял смуту, ее окончание связано скорее с
конформистскими интенциями молчаливого большинства, нежели с превращением
революционеров в государственников.
* * *
Сакраментальный вопрос о долговременных последствиях
революции, о присутствии в последующих поколениях «духа Октября», т. е.
прививки доктринерства и насилия хотя бы в обращенных формах, во-

528 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
преки распространенным представлениям выглядит весьма
сложным, даже парадоксальным, т. е. провоцирующим на упрощенное
перетолкование. Не случайно квазимарксистская историография жи-
вописаласоветскую действительность каксплошную цепь достижений
социализма и его славных побед над врагами,
антикоммунистическая — как эскалацию террора и последовательных неудач
партии-государства. Почти все авторы представляли систему стабильной.
Нэп на этом фоне выглядит как своеобразная провокация «красной
империи», затеянная с целью подловить наивно высунувшуюся
«буржуазию», и можно было бы согласиться с Р. Пайпсом, назвавшим его
«фальшивым Термидором»64, если бы он не свел сей феномен к
привычной злокозненности большевиков. Практика изгнания бесов
революции вдохновляет многих современных российских авторов.
Наиболее крикливые из них даже попытались утверждать, что во времена
нэпа большевистский режим усилил масштабы своей политической
репрессивности. Между тем существует ряд фактов, заставляющих
усомниться в этом. В январе 1921 г. — за полгода до расстрелов по «делу
Таганцева» — ВЧК официально отвергла «устаревшие методы работы»
(т. е. нерассуждающее насилие) и занялась пересмотром дел ранее
осужденных на специальных комиссиях из представителей служб
безопасности, ревтрибуналов и Наркомюста65. Патерналистской власти не
прощают грубости и цинизма — большевики изобразили раскаяние.
Псковская губчека, к примеру, даже издала в связи с этим специальное
распоряжение, в котором говорилось, что ни один гражданин не должен
страдать за прошлые «грехи», если он в настоящее время отказался от
подобных действий66.
Возможно, за подобным «размягчением» власти стояли вполне
прозаичные соображения. В августе 1923 г. в Политбюро ЦК РКП(б)
обратился Ф. Э. Дзержинский. Главный чекист был искренне расстроен и
озабочен тем, что «мы очень бедны спецами», причем самые лучшие из
них — «это полученные нами и почему-то не расстрелянные — от Колчака,
Деникина и Врангеля». Предложение его было простым: завлечь в
индивидуальном порядке прощенных «спецов» из эмигрантской среды67.
Всякая власть должна уметь не только карать, но и миловать.
Последнее обычно совпадает с общественной усталостью от насилия.
Разумеется, реликты прежней нерассуждающей репрессивности могли
сохраниться (в частности в местах заключения), но теперь они относились к
области расстрельной самодеятельности откровенных выродков68, а не
были лицом системы, решившей «отдохнуть» от крови. Пресловутый
нэп можно рассматривать всего лишь как проявление естественной
усталости от тупого доктринального насилия.
В этом смысле так называемый нэп — это фиговый листок, которым
были вынуждены прикрыться большевики. Строго говоря, в
«нэповский» период революционная «Советская» власть трансформировалась
в российскую традиционную. Главной ее задачей стало самосохранение.
Удивительно, что до сих пор в это мало кто отваживается поверить.
Интересно, что в 1920-е гг. в искренности большевиков сомневались.
Тем временем в стране наблюдалось неуклонное снижение числа
осужденных за политические преступления, происходящее, правда, на фоне

1. Вера, власть и смирение
529
демонстративного процесса над правыми эсерами, преследований
меньшевиков (своего рода арьергардно-превентивный террор), гонений на
официальное православие69. Наступление на церковь велось поначалу
в форме «просветительства»: вскрытия мощей предписывалось
осуществлять в присутствии специалистов и духовенства для
разоблачения «обмана70. Последующий, более активный этап погрома церкви
стал возможен в связи с нарастанием общей деморализации
населения71. Голод 1922 г., с одной стороны, действительно побудил часть
коммунистов к разнузданным антицерковным действиям, с другой —
вызвал ответные действия со стороны духовенства72. В основе
последующего наступления на церковь лежала попытка опереться на часть
обновленцев, отпавших со временем от официального православия73, и
на распространение антипоповских и богохульских хулиганских
действий74. Так или иначе революционные доктринеры устали от
собственного неистовства. В это время, несмотря на рост уголовной
преступности, предельный срок тюремного заключения не превышал десяти лет
(в 1922 г. он даже снижался до пяти лет), пенитенциарная система была
мягкой и бестолковой75, новые тюрьмы не строились, а руководители
«пролетарской» юстиции сетовали, что «товарищам» в карательных
органах «не хочется стрелять»76. Вялость системы, до сих пор
почитаемой за «тоталитарную», в годы нэпа проявила себя и в том, что с 1924 г.
стало заметно снижаться число приговоренных к высшей мере
наказания: в 1924 г. — 1 748 чел., в 1926 г. — всего 880, причем едва ли не
половина из этого числа после всевозможных амнистий была
помилована77. Характерен, впрочем, рост числа репрессированных за финансово-
хозяйственные преступления, но и это можно оценивать с точки зрения
смягчения революционных нравов78.
Чем была обусловлена «либерализация» режима? Представляется,
что вновь сыграло свою роль незаметное давление снизу. Известное
объяснение дает позиция Г. И. Мясникова, некогда прославившегося
организацией «самодеятельного» расстрела Михаила Романова и
ставшего идолом пермских молодых коммунистов и комсомольцев. В мае
1921 г. он неожиданно направил в ЦК докладную записку, где в целях
повышения авторитета партии рекомендовал отменить смертную казнь
и «провозгласить свободу слова, которую в мире не видел еще никто, от
монархистов до анархистов включительно»79. Очевидно, многие
низовые большевики понимали революцию как террористы махаевского
толка: единожды физически уничтожить все «чуждые пролетариату»
элементы (от членов царской семьи до интеллигентов), а затем
наслаждаться плодами безграничных свобод. Таково было общее
постреволюционное настроение, а потому большевистским лидерам теперь
приходилось отказываться от практики «расстрела рабочих», которую
инкриминировал им в свое время Мясников. Впрочем, уже в начале 1922 г.,
очевидно, в связи с решениями большевистских верхов об временном
ограничении применения расстрелов80, местные чекисты подчас стали
проявлять удивительную мягкость по отношению к людям,
обвинявшимся в антисоветской деятельности. Так, Тверская ЧК накануне
своего упразднения из 55 рассмотренных дел постановила прекратить за
отсутствием состава преступления и недоказанностью обвинения 22 де-

530 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
ла, включая антисоветскую агитацию и принадлежность к партии
правых эсеров81. Все это казалось странным: в феврале 1922 г. в связи с «4-й
годовщиной революции» чекисты освобождали бывших дезертиров,
«распространителей ложных слухов» и даже «организаторов
восстания», но дело уполномоченного Бежецкого политбюро А. Симонова
«по обвинению его в пьянстве и стрельбе без всякого законного
повода» было передано в суд82. Такие «странности» были связаны не просто
со сменой вывески — с ЧК на ГПУ — главного большевистского
карательного органа. В России власть, рассчитывающая на общественное
признание, всегда умела не только карать, но и миловать. Это не
помешало принятию в апреле 1922 г. Политбюро РКП(б) решения о
предоставлении ГПУ права непосредственного расстрела на месте
бандитских элементов. Поневоле вспоминаются давние слова 3. Фрейда о том,
что для русских «покаяние становилось техническим приемом,
расчищавшим путь к новым убийствам»83.
Впрочем, дело не в формальных масштабах применения насилия.
Власть к тому времени попросту лишилась класса или классов, во имя
которых и руками которых можно было применять насилие в широком
масштабе. Сказывалась к тому же депрограммированность всех без
исключения социумов. Весьма показательно, что убедившиеся в
нерентабельности созданных ранее совхозов большевики стали всерьез
подумывать о том, чтобы использовать опыт сектантов. Дело дошло до того,
что некоторые из них, опираясь на соответственно интерпретированные
«ленинские заветы», стали соглашаться с сектантскими лидерами, что к
коммунизму можно прийти «разными» путями. Такое изменение
тактики было даже закреплено соответствующими решениями XIII съезда
РКП(б)84. Власть нуждалась в восстановлении связи с массой. Но здесь
все основательнее мешала церковь.
Большинство исследователей полагает, что в первой половине 1920-х гг.,
расправившись с интеллигентской оппозицией, большевистская власть
едва ли не все свои карательные усилия целеустремленно направила на
духовенство. Действительно, попытка такого рода была сделана85. Но
забывается при этом, что она носила отчаянно-бессильный характер, в
результате этого столкновения одинаково проиграли и власть,
пытавшаяся упрочиться в качестве идеократии, и официальная церковь86,
опиравшаяся на наиболее консервативную часть народа, способную
лишь на кратковременные бунтарские вспышки.
Между прочим, у большевиков к этому времени появилось
потенциальное подспорье в лице нового слоя городских маргиналов. Речь идет
о накоплении в столицах и крупных городах безработных и сельских
отходников87. Часто вели они себя по образцу 1917 г.: бунтовали вполне
стихийно и без ведома обюрократившегося руководства профсоюзов88.
Ясно, что существующим типом коммунистической власти они не
могли быть довольны, но очевидно и другое: в города хлынула очередная
волна общинной психологии с ее характерными поведенческими
компонентами — бунтом и смирением.
Скоро обнаружилось, что и в толще народных масс произошли такие
психосоциальные изменения, что сама большевистская власть, упорно
прививавшая им идеи классового насилия, застыла в недоумении. В ию-

1. Вера, власть и смирение
531
не 1927 г. начала свою работу Комиссия Совнаркома РСФСР и ВЦИК
по карательной политике. Формально поводом была всего лишь
нехватка тюремных помещений (новые тюрьмы не строились из
принципиальных соображений, старые приходили в негодность) и неэффективность
работы судебных и пенитенциарных учреждений. Фактически же
обнаружилось, что через десятилетие после победы Октября во всей
общественной жизни возникли такие негативные тенденции, которые
обуздать с помощью сложившейся системы дисциплинарного
перевоспитания никак не удастся.
Обнаружилось, что Советская власть фактически победила
контрреволюцию — число соответствующих преступлений неуклонно падало,
но вот хулиганство по пьяному делу (особенно среди рабочих) и
половые преступления (особенно в сельской местности) грозили выйти из-
под контроля. Фигура «белобандита» ушла в прошлое, но ее место
занял крупный растратчик, часто с партбилетом (таковых было 13 % от
общего их числа). При этом именно экономические преступления
постоянно «застревали» на следствии89. Между тем тюрьмы постоянно
приходилось разгружать, в результате чего на свободе почему-то
оказывалось мало рабочих и много — «нетрудового элемента».
Заключенные имели право на отпуск, как результат в «увольнение» ходили до
29 % контрреволюционеров, 23 % растратчиков и 44 % убийц, а тем
временем тюремщики вовсю резались в карты с заключенными90.
Выяснилось, что крестьяне не понимают мягкости судов по отношению к
конокрадам и еще больше изумляются тому, что участники самосудов над
ними оказываются в одной кутузке с уголовниками91. Поразительно
высоким оказывался удельный вес условного лишения свободы по
таким преступлениям, как растрата (25 %) и хозяйственным (30 %).
Система принудительных работ в целом сворачивалась (23 % вердиктов в
1922 г., 13 % — в 1926 г.), к тому же организовались они, как правило,
крайне неудовлетворительно. Что до системы высылки, то она
превратилась в форму перекачивания преступности из одной губернии в
другую92. Российские власти, осуществляя в прошлом практику
перемещения населения, не забывали и о том, чтобы имперское социальное
пространство оставалось управляемым. Теперь же получалось, что власть
сама создавала хаотичную социальную среду.
Выявилась еще одна любопытная деталь. Сохранялось уголовное
наказание за бесхозяйственность — понять практику ее конкретного
применения не мог никто93. В 1920-е гг. еще не получила всеобщего
распространения «универсальная» формулировка «вредитель», которая
мигом превращала абстрактное правовое пространство в знакомую по
детским кошмарам пугающую иерархию нежити, для борьбы с которой
все средства казались хороши.
Характерно, что для преодоления негативных социальных явлений
власть не спешила обращаться за помощью к общественности —
последняя сама приходила «выручку». В годы нэпа как никогда активно
проявила себя принципиально важная для системы форма общения
народа и власти. Наиболее заметную часть «писем во власть» составили
доносы на «бывших», не говоря уже об обывательском сутяжничестве
по мелочам. Вместе с тем заметную часть «слезниц» составили письма

532 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
так называемых лишенцев, т. е. людей, пораженных в гражданских
правах по «классовому» принципу94. Свидетели тех времен вспоминали о
«ненависти, упорно насаждаемой сверху». Лишение избирательных
прав казалось «страшным орудием, карающим людей, не совершивших
никаких преступлений, более того, карающих их детей...»95 Все было не
столь просто: классовый апартеид был не столько орудием наказания,
как средством самосохранения власти. В этом ей помогали не только
стукачи, но и приспособленцы.
В восстановлении традиционного диалога власти и народа
громадную роль сыграла печать, особенно такие органы, как «Крестьянская
газета» и «Беднота», в которых откликались на запросы читателей
сами «вожди». Это и помогло создать иллюзию доверительного общения
с массой, независимо от того, соглашались правители с поступающими
к ним предложениями или нет. В целом власть сумела вновь навязать
народу язык патерналистского подобострастия — другого, впрочем,
если не считать бунта, он не знал. Писали во власть люди самые разные:
от бывших министров Временного правительства до священников96.
Часто проявляли себя те же самые люди, которые усердно «стучали»
во времена царизма. Каждая очередная инициатива власти порождала
новую волну доносов — часто в форме жалоб и пожеланий. И здесь
обнаружился растущий заряд ненависти в низах — как правило, по
отношению к низовому начальству. Но независимо от конкретного
содержания переписки видно, что в 1920-е гг. высшая власть уже
наладила «взаимопонимание» со своими подданными. Та «демократия»,
которую может дать империя, — это «участие во власти» через поддержку
и корректирование насилия. И как знать, возможно, подобный
«кусочек власти» является для человека особо лакомым — как тайный грех
или порок.
У крестьян были свои причины для активизации «хождения во
власть». Довольно скоро выяснилось, что былая чернопередельческая
стихия ничуть не приблизила крестьян хотя бы к ощущению близости
«правды», а сельское хозяйство в целом — ни к производственной
рационализации изнутри, ни тем более к органической стыковке с народо-
хозяйственным целым. Несомненно, революция дала кое-что в дележке
земли «по едокам». Но проведение в жизнь примитивной
«справедливости» в целом лишь усугубило хозяйственные проблемы,
накопленные за десятилетия, если не столетия: чересполосица, пожирающая
пахоту крохоборским межеванием, стала настоящим бичом и без того
малотоварных в продовольственном отношении (потребляющих)
губерний; так называемое дальноземелье приняло совсем уже
абсурдные формы в губерниях производящих — зафиксированы случаи, когда
усадьбы от ничтожных участков надела отстояли на несколько
десятков верст97. Никакая землеустроительная сверхактивность не могла
соединить воедино начала рационального и «справедливого»
хозяйствования в условиях диктата единого сельхозналога —
«уравнительного» ограбления крестьян соответственно размеру посевных
площадей. Но главное было даже не в этом. Внутриобщинное напряжение в
целом не снизилось, к массе обиженных оборотистыми «кулаками»
безропотных бедняков старой закваски добавились относительно гра-

1. Вера, власть и смирение
533
мотные и воинствующие «переделыцики» из числа красноармейцев и
коммунистов. «Беднейшее крестьянство ожидало социализации как
манны небесной», но оказалось «вновь у разбитого корыта», —
констатировали одни98; «Октябрьская революция крестьянам-середнякам
ничего хорошего не дала», — заявляли другие".
Естественно, крестьяне обращались за «советом» в государственные
инстанции, подобно тому, как некогда ожидали третейского суждения
барина. Наиболее ярко это сказалось на потоке писем, направляемых в
«Крестьянскую газету». Уже в 1924 г. количество посланий,
пришедших в редакцию, составило 243 тыс., а за десять лет (1923-1933 гг.)
газета получила более 5 млн писем. Поначалу крестьяне активно
обсуждали проблемы построения «рая на земле», превозносили отдельных
«хороших» коммунистов и разоблачали «дурных», с 1928 г. появляется
больше критических оценок, а в 1929 г. письма крестьян в основном
отражают недовольство Советской властью100, причем иные
корреспонденты выставляют большевикам своеобразный счет за невыполнение
обещанного. Это походило на своевременную подсказку.
Получается, что сталинский поворот к коллективизации на
психосоциальном уровне носил упреждающий характер. Причем Сталину
теперь было на кого опереться. Дело не только в бедноте,
многочисленных красноармейцах, вернувшихся домой и оказавшихся не в
состоянии возродить свое разоренное хозяйство, или тех обозленных старых
членах партии, которые по неграмотности продолжали влачить
существование чернорабочих101. Подрастало поколение, которое ненавидело
крестьянский быт. Нельзя забывать, что большевистская школа могла
сыграть свою очень существенную роль в связи с возрастанием
удельного веса в населении безотцовствующей молодежи. Сегодня очень
многие склонны высокомерно поносить «образованщину». Но она —
естественное социокультурное явление постреволюционной эпохи, и
роль ее чрезвычайно важна до формирования собственно элиты — слоя,
способного мыслить за пределами навязываемых кем бы то ни было
идеологем. И дело вовсе не в том, что большевики провозгласили
«Знание — сила», имея в виду прежде всего марксизм. После полосы
революционной депрограммированности, воспоминаний об ужасе безверия,
инстинктивного страха перед отсутствием направляющей идеи,
неуверенности в новой официальной идеологеме очень многие полагались
на образование, ибо подсознательно нуждались в добытой не без
собственных усилий новой «истине». Некоторые исследователи
характеризуют это явление как гностицизм — попытку уложить хилиастиче-
скую утопию в систему наукообразной аргументации102.
Действительно, коммунистическая идеократия базировалась именно на этом. К
знанию, книгам тянулась в первую очередь обездоленная молодежь. При
этом добытые из учебников банальности теперь вполне могли сыграть
роль монолитных «устоев» сознания.
Некоторые исследователи не без оснований констатируют, что в
целом культурная революция провалилась. С формальной стороны это
так: не удалось достичь не только тотальной обработки населения в
коммунистическом духе, но и даже элементарной поголовной
грамотности103. Есть, однако, совсем иное — качественное — измерение этого

534 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
процесса: можно ставить вопрос о перенесении старого социального
конфликта в идеологическую плоскость, что было совершенно новым
для российской деревни.
С другой стороны, исследователи забывают, что в результате войн и
революций произошли и другие важные половозрастные подвижки в
массе населения. Крестьянка-одиночка, ведущая хозяйство без
мужчин, теперь была привычной фигурой для деревни. К 1929 г. до 3 млн
крестьянских хозяйств (15 %) все еще возглавлялись женщинами104.
Ставшая объектом особого патронажа со стороны государства,
женщина не могла не активизироваться на общественном поприще при
соответствующем поощрении со стороны властей. С сентября 1919 г. по
всей стране начинает складываться сеть так называемых женотделов,
просуществовавшая до 1929 г. К этому времени через делегатские
собрания прошло около 2,5 млн тружениц105. Стандартная схема
вовлечения женщин в общественную жизнь была такова: созывалась «безпар-
тийная конференция», посвященная женской тематике, с
непременными лозунгами «Да здравствует Всемирная революция!», «Ленина нет,
но Ленин жив», «Да здравствует мировой Октябрь, раскрепостивший
женщину!» и т. п., на них представители партии, комсомола,
профсоюзов и даже пионерской организации выступали с докладами о
международном и внутреннем положении, в которых непременно говорилось об
угнетении женщин и детей при царизме и в странах современного
империализма, а далее выдвигались задачи организации женского и
пионерского движения, а также охраны детства и материнства и борьбы с
неграмотностью. Судя по всему, подобные конференции в отличие от
обычных сельских собраний, посвященных, как правило, всевозможным
«перевыборам», имели определенный успех106. Разумеется,
большевистская партия использовала женское движение в своих политических
интересах107. Но независимо от этого произошла временная «феминизация»
общества с некоторым смягчением форм власти-подчинения — это не
только не исключало, но и предполагало их будущее ужесточение.
Нас, однако, больше интересуют предпосылки последующей волны
насилия, формировавшиеся в нэповский период. Безусловно, в первую
очередь их следует связывать с попытками бывших фронтовиков,
носителей радикального образа действий, укрепить свои позиции в
деревне, а также специфической активизации молодежи. И здесь
обнаруживаются весьма любопытные моменты.
Оказывается, что к середине 1920-х гг. в деревне произошел
заметный рост авторитета центральной власти в лице «всероссийского
старосты» М. И. Калинина. К нему обращались порой как к «отцу земли
Русской»; фигура это приобрела черты всевидящей доверительности, с
которой можно было «побеседовать». Вот ему-то и адресовались не
только многочисленные сетования на тяготы «неправильной»
налоговой системы, но и постоянные жалобы на низовое начальство.
Претензии к последнему сводились главным образом к тому, что они
представляют собой «чужую» молодежь с «портфелями», которая постоянно
заседает за закрытыми дверями, от сельской жизни оказывается
оторвана, а на собраниях занимается исключительно пустой демагогией на
отвлеченные темы. По мнению жителей деревни, это были «бездельни-

1. Вера, власть и смирение
535
ки», которых следовало заменить деловыми людьми из своей среды,
действующими «по справедливости» и способными обеспечить
деревню всем необходимым — от мануфактуры до сельхозорудий108. По-
видимому, путь хозяйственного укоренения в новых условиях оказался
для низовых большевиков невозможен. Оставалось надеяться на власть,
ибо активизироваться самостоятельно они не могли, тем более что их
прослойка на деревне становилась все тоньше и тоньше. Но здесь им
«помогла» молодежь. И это было естественно: революция победила не
столько за счет беднейших классов, сколько молодого поколения в
целом. И государство смогло развить свой успех именно на этом участке
противостояния псевдомодернизации и традиционализма.
* * *
Внешне нэп поражает размахом педагогического (как и прочего)
культуртрегерского экспериментаторства: даже деятельные учителя
прежней закваски искренне хотели и пытались воспитать более
«совершенную» во всех отношениях молодежь109. Государство, однако,
ставило перед педагогами более простые задачи. Дело вовсе не сводилось к
тотальной идеологизации и политизации подрастающего поколения
(эту задачу решали «пионерия» и комсомол, педагоги в любом случае
оказывались для этого слишком консервативными) или военизации
молодежи (здесь наблюдался весьма мощный встречный детский
интерес)110. Речь шла о полном отрыве детей от семьи с помощью
детдомовской системы, охватывающей вовсе не одних лишь детей-сирот и
беспризорников. Ясно, что пролетарская мать-одиночка вынуждена
была волей обстоятельств рассчитывать на детский дом; последний
был предпочтительнее широко распространившегося уличного
«воспитания». И хотя детдомовскую практику за недостатком средств
внедрить оказалось невозможно, в результате школьных новаций старая
патерналистская система дала трещины в самом своем основании. Дело
в том, что старые педагоги, пытавшиеся «сеять разумное, доброе,
вечное», в глазах властей вмиг превратились в «шкрабов» (школьных
работников) и даже «уков» (учительских кадров). Ясно, что презрение к
самому многочисленному слою интеллигенции передавалось и детям.
А это создавало простор для возрастания карательно-патерналистских
функций усиливающегося государства.
Особенно заметно это проявляло себя в деревне, где между прочим
невероятно выросла тяга детей к образованию, что оказалось связано с
давнишним стремлением порвать с опостылевшим сельским бытом и
нравами111. Этому же способствовала масштабная кампания по борьбе
с неграмотностью, которая была не столько культурной, сколько
идеологической акцией: буквари заканчивались текстом «Интернационала»
для чтения, заучивания наизусть и последующего хорового
исполнения, тексты содержали ряд фраз-лозунгов типа «союз рабочих и
крестьян непобедим», «коммунизм — наш факел победный» и т. п.,
выстраивающихся в целый ряд магических заклинаний. И хотя количество
учителей в деревне неуклонно уменьшалось, школы закрывались,
росло число изб-читален, где велась активная политическая обработка
молодежи с помощью коллективного чтения специальных газет для кре-

536 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
стьян. И если навыки чтения у значительной части учащихся скоро
забывались, то лозунги-призывы надолго могли закрепиться в сознании112.
Социологический опрос, проведенный через десять лет после Октября
среди детей, выявил весьма характерные тенденции. На вопрос: «Что
следует изменить в теперешних порядках?» дети рабочих уверенно
отвечали: «построить крупные фабрики и заводы», «уничтожить
нэпманов» и «в церквах сделать клубы». Дети крестьян предлагали
«уничтожить кулаков-эксплуататоров», снизить налоги и цены на фабричные
продукты. Были, правда, и предложения противоположной
направленности: снизить налоги с торговцев, прекратить преследовать религию113.
Весьма показательно заявление 11-летнего школьника: уничтожить все
церкви, а из высвободившихся кирпичей построить фабрики и
клубы114. Город отдалялся от деревни, при этом деревня оставалась
расколотой, но теперь это оказалось связано еще и с идейным становлением
юного поколения: в молодежной среде становилось неизбежным
усиление влияния большевистской пропаганды. Этот процесс ускорялся и
тем, что вследствие значительной убыли взрослого населения
руководящая роль молодежи в деревне заметно возросла. При этом она была
представлена поколением оголтелой безотцовщины. И здесь следует
оценить и переоценить роль комсомола — прежде всего для
советизации деревни115.
Создается впечатление, что тот самый российский пролетариат,
которому пели панегирики социалисты ранее, отважился на
эксплицитные формы самопрезентации только сейчас — причем устами нового,
соответственно идеологизированного поколения. Прежде чем
историки стали лепить канонический образ «пролетарского Октября», он уже
сложился в неокрепших умах подрастающего поколения.
Понятно, что идеологизированная часть юношества, соединившись
духовно с уцелевшей частью фронтовиков (в значительной степени
физически и психически травмированных войной и последующими
хозяйственными неудачами) и неприкаянной и обозленной частью
рядовых старых партийцев116, оказалась наиболее подвержена
революционному левачеству. (Не случайно в свое время это поветрие приходилось
сдерживать самому Ленину.) Троцкий увидел в этом не столько фактор
охлократического бескультурья, сколько возможность создания
социокультурной ситуации, противостоящей бюрократии и более адекватной
задачам грядущей мировой революции. Исходя из этого, он и выдвигал
задачу создания «революционной бытовой обрядности» с целью
противопоставления ее церковной ритуалистике. Идея коммунистической
секуляризации быта дала ядовитые плоды.
Некоторые исследователи полагают, что в 1920-е гг. произошло
усиление религиозных настроений среди крестьянства, правда,
преимущественно среди женщин и пожилых людей. Вряд ли следует
преувеличивать эту тенденцию: крестьяне просто сочувствовали гонимым
попам, их раздражали «живоцерковники», которых считали
«большевистскими слугами»117. К тому же, восстановив полновластие общины,
крестьяне ощутили потребность и в привычной идейной подпорке. В
таких условиях гонимые батюшки становились ближе. Отношение
крестьян к религии оставалось сложным. В деревне назревал раскол и

1. Вера, власть и смирение
537
по этому вопросу, что было отражением усиливающегося
противостояния поколений.
Разумеется, проводником атеистических (богоборческих) идей
партии, точнее, ее троцкистской части, стал комсомол. Но он играл
преимущественно разрушительную роль по отношению к старым формам
патернализма (репрессии против комсомольских вождей в 1930-е гг.
подтверждают это), не успевая создавать взамен новых ценностных
установок. Именно комсомольцы, одержимые строительством
социализма в кратчайшие сроки, наиболее активно ломали теперь вековой
уклад деревни. Особенно заметно это в ходе кампании по борьбе с
церковью. Она носила характер официально поощряемой разнузданности:
церковь отождествлялась с белогвардейщиной, практиковались
пародии на церковные обряды, устраивались выставки карикатур на
богов и т. п.118 Между тем среди комсомольцев, по общему убеждению,
процветало пьянство119, демонстративная сексуальная распущенность,
возникалидаже«либертарианские»поветриятипа«долойневинность»120.
Соответственно и борьба с религией приняла хулиганско-богохульские
формы. «Дело дошло до того, что комсомолка, бывшая в числе
разорявших монастырь, задрала все свои юбки и села на престол»121, — так
описывал особенности молодежной борьбы с религией один из церковных
экзархов. Понятно, что явления такого рода были не столь частыми, но
они отражают нарастание новой волны постреволюционного
«иконоборчества», которое в 1930-е гг. оказалось направлено против всех
«чужих», включая «слишком умных» или не в меру инициативных
выскочек из своей собственной среды.
«Революция лишила нас накопленной веками морали, — признавал
один из очевидцев происходящего. — Этим объясняются нигилизм и
цинизм нэповских времен... Только любовь к Ленину, абсолютное
доверие к нему помогало примириться с нэпом — партия все знает, надо
идти вместе с ней»122. В этом смысле так называемая борьба с
оппозицией в партии весьма помогла репрессивной государственности.
«Нужно споры регулировать, как их регулировал Ильич!», — уверенно
заявлял в письмах в партотдел газеты «Беднота» один крестьянин123. Люди
мечтали о «высшем» судье. Самый факт склоки в верхах раздражал и
потому вызывал массу домыслов. Что касается общей реакции, то,
возможно, ее наиболее точно сформулировал в своеобразном послании-
доносе белорусский крестьянин: «Порядок только тогда будет, когда
один будет правитель. Некому будет спорить»124. Ситуация
усугублялась тем, что истощение энергии революционного насилия и «военно-
коммунистического» пафоса сопровождалось растущей потребностью
в едином культе: сами коммунисты больше рассчитывали теперь на
воспитание и даже «перевоспитание», а никак не на искоренение. Но
это было чревато новыми социальными неувязками: крестьянин,
укравший курицу, мог отсидеть не меньше, чем рецидивист-убийца с
дореволюционным стажем и «пролетарским» происхождением, ставший
объектом всевозможных амнистий. Сказывалась и коррумпированность
местных должностных лиц и судебных органов125. А там, где теряется
понятная для народа зависимость между тяжестью преступления и
суровостью наказания, жди самосуда и террора. Тяга к этому росла в ни-

538 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
зах, как всегда, незаметно; трудно разглядеть ее статистически,
перевести в убедительный источниковый ряд еще сложнее. Но это
угадывается через другие — малоразличимые глазами последующих поколений и
трудноуловимые социологически явления общественной жизни.
К началу 1922 г. в полной мере сказались последствия «военного
коммунизма» в аграрной сфере. Неурожай привел к страшному голоду.
Для спасения от него страны, долженствующей быть эпицентром
мировой революции, пришлось прибегнуть к помощи империалистов: до
середины 1923 г. в стране Советов действовал и ряд международных
благотворительных организаций126. Считалось, что голод свирепствовал
почти на 40 % территории страны, причем голодали не только
Поволжье, но и Украина, Крым, Урал. С мест передавали об ужасах
каннибализма: дело дошло не только до убийств, но и воровства трупов127.
Считать, что голод был организован большевиками сознательно, дабы
«отомстить» упрямому крестьянству, разумеется, не следует — для действий
такого рода власть была слишком неповоротлива. Похоже, однако, что
в ряде случаев помощь голодающим осуществлялась выборочно —
соблюдался (скорее инстинктивно, в порядке инициативы низовых
начальников) «классовый» принцип.
Тень смерти по-прежнему витала над страной — но уже в
совершенно новом, ранее невиданном качестве. Речь идет не только о
крестьянском голоде, с которым оказались связаны начальный этап и исход
нэпа, а о явлениях, менее масштабных, но куда более многозначительных.
Поворот к нэпу крестьяне отпраздновали всероссийским запоем,
захватившим низовое большевистское начальство. Кое-где на этой почве
даже рождалось своеобразное единение коммунистов и беспартийных.
Хуже того, случалось, что первые вырученные от успешных продаж
общинной собственности деньги селяне почему-то с восторгом
коллективно пропивали, вместо того чтобы направить их на восстановление
пошатнувшегося хозяйства. Впрочем, иной раз последнее не имело
смысла: размер продналога оказавался выше разверстки; беднякам
давались такие послабления, что крепким крестьянам выгодно было
прикидываться малоимущими; в любом случае налог кое-где пришлось
«взимать» с помощью военных команд, порой арестовывавших целые
деревни128. Как итог росло чувство безнадежности.
Фантастический пик самогоноварения и пьянства осенью 1922 —
зимой 1923 г.129 наводит на особые размышления. Складывается
впечатление, что общечеловеческая склонность к социальной наркотизации,
этой обращенной форме суицидальности, которая на Руси исстари
проявляла себя с окончанием полевых работ, приобрела некое ритуально-
историческое качество отчаянного празднества окончания «красной
смуты». Крестьяне привычно, но более масштабно отреагировали на
«подарок судьбы» — на сей раз патерналистские щедроты природы и
власти были восприняты как нечто равноценное. Впрочем, за
недостаточностью сравнительных статистических данных говорить о природе
этого явления трудно. Нельзя забывать, что самогоноварение имело и
экономическую подоплеку: для уплаты денежного налога намного
выгоднее было продавать хлебный хмельной суррогат, нежели чистое
зерно. Как водится, остается неясным: то ли командная экономика подпи-

1. Вера, власть и смирение
539
тывала нарастающий социальный психоз, то ли сама оказалась
зависима от накопления его элементов на нижних ступенях социальной
лестницы130. Во всяком случае восстановление продажи «русской
горькой» в качестве антипода самогоноварению создало для государства
новые социальные проблемы.
Впрочем, как ни парадоксально, до известной степени в борьбе с
пьянством власти помогали дети: разрыв поколений в известной мере
обернулся неприятием школьниками отцовского пьянства, вполне
уживающегося и с религиозностью, и мордобоем131. Но на антиалкогольном
фронте Советская власть окончательно «сдалась» как раз ко времени
окончания нэпа132. Есть сведения, что это вызвало к жизни очередную
вспышку пьянства и хулиганства в общественных местах133.
Антиалкогольную общественную самодеятельность тогда насильственно
свернули — возможно, в порядке пресечения любых излишних
низовых инициатив. Коммунистическая система со временем приобрела
черты неуклонной, хотя и волнообразной алкоголизации населения,
что было связано как с причинами экономическими, так и социально-
релаксирующими. При этом надо отметить существенную деталь: если
в прошлом обычной картиной на сельских праздниках была процессия
подвыпивших, ведомая священником, который считал своим долгом
при всяком удобном случае предложить «выпить во славу Господа»134,
то теперь крестьяне получили возможность проявлять алкогольную
самодеятельность по случаю советских праздников.
* * *
Новая ритуалистика складывалась, впрочем, вполне
традиционным путем — вокруг представлений о «великой жертве» и «победе над
смертью».
В 1924 г. умер Ленин; в течение двух дней партийные публицисты
H. Н. Попов и Я. А. Яковлев написали более чем 100-страничную
брошюру «Жизнь Ленина и ленинизм», отпечатанную рабочими
типографии «Красный пролетарий» и выпущенную 50-тысячным тиражом
издательством «Красная новь» за одни сутки. Две фотографии открывали
эту публикацию: Ленин в пресловутой кепке посреди площади в
Кремле и он же — не менее торжественный и одинокий — на смертном одре.
Вполне созвучно этой ноте тело Ленина скоро оказалось
утилизировано для своего рода публичной демонстрации революционного
стирания грани между жизнью и смертью.
Похоже, что кончина Ленина потрясла скорее массу простых
людей135, нежели большевистских функционеров и вообще людей
образованных. Непосредственная реакция на его смерть людей творческих
поражает неуемной безвкусицей, выдаваемый за скорбно-агрессивный
пафос. Поэт Н. Асеев в своем «Реквиеме», которым открывался
специальный номер молодежного журнала «Молодая гвардия», твердил:
«С горем на перевес, зубы бедой сжав...» В. Маяковский сходным
образом к ставшему знаменитым «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет
жить!» добавлял заклинания типа «Смерть — не сметь!» или «Ленин
жив шаганием Кремля». Пролетарски-крестьянский поэт И. Доронин
вложил тоскливый крик «Был Ильич, — не стало Ильича» в уста «зи-

540 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
мовальных грачей» и печалился о том, что «смычки гения не стало».
А. Жаров сокрушался, что «от горящей домны революций отошел
Великий Кочегар!», а М. Светлов тоскливо сообщал: «У нас, на нашей
стройке заводской, упала самая большая домна».
Разумеется, встречалось и кое-что похлеще. Все это напоминало
репетиционную спевку плакальщиц-стажерок, еще не научившихся
отделять профессионализм от искреннего испуга перед надвинувшимся
таинством «большой» смерти, несущей всеобщее сиротство. В толпе
завывал, безусловно, выделялся писатель Илья Лин, который в книге
«Ленин и дети» попытался воспроизвести все мыслимые оттенки
детского горя. Его «ребята-татарчата» из Вятки выдавали такие скорбные
монологи на таком неподдельно ломаном русском языке, что ряды
«плачущих большевиков», казалось, сами собой должны были
разрастись до планетарного масштаба136.
Но непосредственность впечатлений проходит; время вытачивает
законченный ритуал из какой угодно искренней нелепицы. «История
живет мифом, — писал по этому поводу Р. Иванов-Разумник. — Чем
был в жизни Ленин — все равно. История будет жить легендой о
Ленине»137. Конечно, сотворение легенды началось много раньше, и
пожалуй, всего удивительнее то, что выдающиеся поэты (И. Северянин,
Н. Клюев, С. Есенин), пытаясь осилить масштабность личности, легко
впадали в корявую безвкусицу. Большевистские акафисты, призванные
к сакрализации традиционного типа государственности, тем более не
могли сформироваться сразу.
Уже через 13 лет поминальная самодеятельность сделалась
совершенно невозможной: цензоры решительно пресекали ее138 во имя
создания казенного образа «отца народов». Исторически меняющиеся
образы вождей — это уплотненные отражения «духа времени». А потому
сегодня столь трудно поверить, что гигантская революционная волна, в
которой соединились интеллигентская «рациональная» утопия и
иррациональное «восстание масс», в конечном счете падет жертвой двух
традиций — привычки к «по-отечески» насилующей власти и стадному
инстинкту подчинения. А тогда, в январе 1924 г., мало кто мог поверить,
что систему, у истоков которой стоял Ленин, ожидает точно такая же
участь беспомощного угасания.
В отличие от интеллигентов натурам, менее творческим, но также не
лишенным эмоций, не было нужды имитировать непосредственность
своих реакций на столь неординарное событие. Со времени похорон
«жертв революции» на Марсовом поле Россия не видела столь
массовой погребальной процессии (приводятся цифры в 900 тыс. человек,
пришедших в Колонный зал Дома Союзов в составе делегаций;
вероятно, помимо них было много любопытствующих, не удостоившихся
такой чести), но теперь траурная ритуалистика стала наполняться неким
новым смыслом. Для коммунистов могила Ленина всерьез предстала
колыбелью мировой революции. Ю. М. Стеклов, редактор «Известий»,
сравнил Ленина с Кромвелем, Робеспьером и Наполеоном и сделал
вывод: «Те, другие, это холмы на исторической равнине. Ленин — это
Монблан»139. Еще более примечательную характеристику он дал в
статье «Могила Ленина»: «Ленин и мертвый продолжает стоять на посту и

1. Вера, власть и смирение
541
вечно будет из-за своей могилы говорить с людьми, призывая их к
великому подвигу и борьбе... Уже сейчас имя Ленина занесено в
революционные святцы как имя величайшего народного вождя, когда-либо
выдвигавшегося историей»140. Вполне созвучно М. Булгаков сравнивал
прощание масс с Лениным с поклонением людей Христу: «К этому
гробу будут ходить четыре дня по лютому морозу в Москве, а потом в
течение веков — по дальним караванным дорогам желтых пустынь земного
шара, там, где некогда, еще при рождении человечества, над его
колыбелью ходила бессменная звезда»141.
Что касается масс, то в их сознании в образе умершего вождя как бы
соединились два символа: общей жертвы (лишения Гражданской
войны) и общего предка (человека, под руководством которого свершилась
революция). Смерть словно приобрела смысл в ускорении движения
вперед. Для страны начинался как бы новый отсчет времени, в котором
не находилось места «проклятому прошлому» в силу всеобщей осле-
пленности призраком будущего. Символично, что даже идея
электрификации получила свое интимно-персонифицированное выражение в
виде «лампочки Ильича»; при этом впервые загораться ей в каждом
новом селении почему-то полагалось в день смерти вождя142. Усопшему
Ленину полагалось не только «жить», но и «светить».
Интересно, что в 1924 г. мало кто интересовался обстоятельствами
смерти вождя: заключение врачей казалось исчерпывающим. Много
позднее в качестве причин или ускорителя смерти стали называться и
сифилис, и ранение, нанесенное «отравленными» пулями Ф. Каплан.
Между тем у Ленина оказался заурядный атеросклероз, распознать143
который на конечной его стадии оказалось затруднительно в силу
того, что его организм поразительно быстро восстанавливался после
инсульта. Существует еще одно, довольно оригинальное объяснение
причин смерти от природы весьма жизнеспособного человека, не
достигшего 54-летнего возраста. Германский исследователь Г. фон Раух
обратил внимание на своеобразный ритм жизни Ленина до
революции: колебание между подъемами агрессивности и расслабления, что
стало для него как бы естественным. У главы государства
сверхнапряжение приобрело постоянный характер, что и предопределило
быстрый конец. Версия заслуживает внимания. Придя к власти, Ленин
действительно лишился и привычного типа врагов, и былого ритма
схваток и побед, и прежнего представления о достигнутых
промежуточных целях. Тот тип борца, который персонифицировал Ленин,
попросту исторически исчерпал себя в России.
Обстоятельства принятия решения о мумификации тела «вождя
мирового пролетариата» неясны, но идея упорно приписывается
Сталину144. Учитывая, что в дни траура Троцкого не было в Москве, можно
предположить, что действительно Сталин, единственный человек в
большевистских верхах с церковным полуобразованием, смог навязать
идею своеобразной канонизации Ленина по квазирелигиозному
обряду. Удивительно другое: еще до его смерти ходили слухи, что он давно
уже мертв, а тело его то ли заморожено, то ли заменено восковой
фигурой145; среди красноармейцев, стоявших в оцеплении и принимавших
участие в организации похорон, раздавались голоса, что Ленина нельзя

542 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
хоронить как обыкновенного человека и надо сделать склеп, чтобы
люди могли видеть мумию146. В архаичных обществах вождь выступает
гарантом неизменности существующего порядка вещей, которому
всегда отдается предпочтение перед любыми изменениями. Его послежиз-
ненное существование (труп) тем самым почти автоматически может
обрести неожиданно важную функциональную нагрузку. Получается,
что Сталин со своим нелепым для рационалистически мыслящих
коммунистических лидеров предложением (если оно действительно имело
место) был по-своему прав. Впрочем, среди большевистских лидеров
отчетливо обнаружился реальный разработчик длительного
сохранения тела вождя — Л. Б. Красин, инженер по образованию и
выраженный технократ. Но он предложил всего лишь глубокое
замораживание трупа; идею мумификации пришлось отстаивать врачам через
Ф. Э. Дзержинского147. Так или иначе, случайно или закономерно
страна получила невиданный предмет культового поклонения — протесты
Н. К. Крупской, разумеется, во внимание не принимались148.
Впрочем, Ленин давно превратился в культовую величину
(срабатывал стереотип: царь — хороший, бояре — плохие), и этот момент надо
было использовать для укрепления государственности. После
потрясений Гражданской войны, которая казалась не иначе как
братоубийственной, Ленин стал «своим». Потому вовсе неудивительно
распространение слухов-опасений о том, что теперь его заменят «отравившие
его евреи»149. Можно сколь угодно сомневаться в объективности
подборки спецсводок ОГПУ о различного рода домыслах и слухах в связи
со смертью Ленина, но одно не оставляет сомнения: среди крестьян
складывалось убеждение, что именно он оставался их последним
«защитником». Теперь предстояло найти ему замену — а процедура
«выбора» на Руси издавна состояла из публичного предъявления массам
пробных кандидатов, большинству из которых предстояло быть не
только отвергнутыми, но и низвергнутыми.
Очевидно, народные представления о власти даже в большей
степени, чем прежде, формировались на основе культово-реликтовой формы
мировосприятия. Не случайно в 1924 г. некоторыми предлагалась
своеобразная кровавая тризна по случаю смерти вождя: расстрел всех
эсеров150. (Власти почему-то предпочли в первой половине марта
осуществить аресты меньшевиков — судя по докладной записке Г. Г. Ягоды
Сталину, в Москве, Нижнем Новгороде, Одессе их было выловлено
109 человек; заодно в Одессе арестовали 23 левых эсеров151.)
Но поразительнее другое: большинство народа, включая ту его часть,
которая никогда не жаловала Ленина при жизни, искренне было
опечалено его смертью. В некоторых церквах были даже отслужены
панихиды за упокой его души152. Были, разумеется, и прямо противоположные,
даже кощунственные высказывания в его адрес, но общий настрой, по-
видимому, определялся тем, что Ленин казался теперь пострадавшим и
покаявшимся (за «военный коммунизм»). Есть данные, что во многих
крестьянских избах еще при жизни вождя его портреты помещались в
«красном углу», т. е. рядом с иконами. Кое-кто из крестьян недоумевал,
что Ленин не удосужился объявить себя царем153. Но наиболее
примечательно, возможно, поверье, что по ночам Ленин вставал из гроба и

1. Вера, власть и смирение
543
прогуливался по Кремлю154. Впрочем, были и слухи-надежды вполне
прагматичного содержания: говорили, что появился декрет о скидке
5 % с оклада сельхозналога155. Понятно, что все это не нарушало
привычного ритма народной жизни, не избавляло от случаев проклятий в
адрес покойного, которые следовали практически из всех слоев
общества. Но все же несомненно, что народ начал сплачиваться вокруг
нового суеверия.
Эта тенденция своеобразно преломилась в глазах иных коммунистов.
П. Н. Лепешинский, старейший большевик, писал, к примеру,
следующее: «Ильич умер, но жизнь его этим не закончилась. Многие народы
востока веруют в переселение душ. Наивная вера взрослых детей!
Но есть все-таки что-то красивое в их религиозной мысли. Хочется
думать, что душа Ильича осталась жива в виде тех его идей и настроений,
которые ныне рассеяны в миллионах голов и в миллионах сердец. В ком
из нас нет частички души Ильича? Один из товарищей при горестном
известии о смерти Ильича с гримасой страдания на лице воскликнул:
"Да как же мне реагировать на эту весть всеми своими нервами, если моя
душа на три четверти состоит из того, что дал ей Ильич!"»156 Люди
попроще, в частности красноармейцы, реагировали на неожиданность
ленинской смерти более непосредственно: «Неужели нельзя было сделать
омоложение? Ведь говорил наш политрук, что Клемансо — наш враг —
омолодился»157. Создается впечатление, что бренные останки Ленина,
размещенные странным образом между небом и землей на площади,
ставшей сакральным центром «красной империи», словно притягивали
людей: в головах многих они как бы символизировали бесконечность
революционной энтропии его души во все стороны света.
Совершенно не случайно коммунистическая пропаганда сразу же стала
насаждать всевозможные «уголки Ленина» (аналогия с «красными
углами» в деревенских избах несомненна) в рабочих и комсомольских клубах,
где, между прочим, из 13 тематических разделов два последних
рекомендовалось отвести «болезни Ленина» (включая смерть и похороны) и
«заветам Ильича»158. Складывается впечатление, что идея «великой жертвы»
стала настолько важным компонентом революционной коммеморации,
что люди, имевшие несчастье родиться в день кончины Ленина,
вынуждены были переносить застолье на следующий день — иначе на них
доносили, что они устраивают попойки в день смерти вождя159.
В любом случае можно предположить, что именно способ
«захоронения» вождя стал знаковой величиной «красной смуты». Опущенное
ниже земного уровня выпотрошенное тело было подвергнуто «мягкой»
мумификации: его ткани поддерживались в эластичном состоянии с
помощью специальных инъекций, надрезов и периодических
промываний; время от времени труп опускали поплавать в ванну, наполненную
особым раствором160. Самое поразительное в том, что поддержание
покойного в такой форме и постоянное освидетельствование его в
качестве «вечно живого» толпами людей воспринималось как нечто
естественное. Все это складывается в нечто большее, нежели культ
человека, — налицо такое изменение общих представлений о соотношении
телесного и духовного, жизни и смерти, прошлого и будущего, при
котором настоящему отказывалось в праве на самоценность.

544 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
Обращает на себя внимание и еще один момент. Простых людей
беспокоил вопрос: может ли кто-нибудь заменить Ленина161? Народ не
представлял жизни без лидера совершенно особого (незримо
царствующего) типа. Что касается его «соратников», то низы полагали, что они
теперь непременно начнут ссориться между собой. Народный инстинкт
упреждал политическое развитие событий, причем, как показывает
всплеск антисемитизма в середине 1920-х гг.162, придавал ему характер
некой очередной грозящей напасти. Именно в этой сфере таятся
реальные доказательства того, насколько архаичны оставались отношения
власти-подчинения в России. Столь же очевидно, что начало
возрождения имперской власти могло последовать за выдвижением фигуры
заведомо серой, чей культовый нимб начинал светиться лишь
постепенно — от отраженного света внешне торжествующей универсалистской
идеи, воплощенной в имени Ленина. Сталину оставалось только
произнести клятву на верность делу усопшего вождя (что, разумеется, никак
не предусматривалось марксизмом) — он тут же это проделал.
В среде тех, кто стоял у истоков большевизма, происходили
странности иного рода. Людей, считавших себя «солдатами партии»,
относительно мало заботило, кто ее персонально возглавит: в их отношении к
Сталину смесь недоумения и недовольства подавлялась чувством
дисциплинированного подобострастия. В 1924 г. М. С. Ольминский,
старейший и «принципиальнейший» большевик (развелся в свое время с
женой-меньшевичкой в силу идейной несовместимости; нэп объявил
внутренней победой большевистской партии над собственной
мелкобуржуазностью; позднее выступил против празднования 100-летия
восстания декабристов из-за их барского происхождения — сам будучи
дворянином; к новому большевистскому начальству относился в
соответствии с заповедями «демократического централизма», как и
требовал «вечно живой» Ленин, а потому всякий новый поворот в
«генеральной линии партии» мог оценить лишь как ее очередную «победу»), уже
навсегда прикованный к постели, предложил возглавляемому им
Обществу старых большевиков идею отказа от похоронной
«расточительности» в виде гробов и венков (за исключением случаев
пропагандистской необходимости) и полной утилизации трупов коммунистов,
обязанных без остатка отдать себя строительству нового общества в самом
буквальном, физическом смысле слова. Предложение было принято
почти единогласно163. Все это похоже на последнюю дань
самопожертвования со стороны ни на что уже не годных революционных
пассионариев идущему на смену молодому поколению, призванному
реализовать уже совсем иную цель. Можно назвать это агонией духа Октября.
(В 1933 г. Ольминский был похоронен достаточно скромно, но на
государственном уровне, разумеется, без упоминаний о его неординарных
инициативах.) А тем временем похороны «вождей» превращались в
ритуал торжественного общения партии и народа под сенью грядущего
идеала. Пародия «воскрешения мертвых» обернулась обрядом
неосознанной танатомании.
Ленин, человек громадного ума, чудовищно деформированного
мировой утопией, скрытно угас беспомощным полуидиотом, в которого
его превратило отчаяние. И люди, искренне оплакивающие его земную

1. Вера, власть и смирение
545
смерть, не могли представить, что процесс прижизненного и послежиз-
ненного превращения его тела в бесполезную мумию мог бы
символизировать медленную, ставшую заметной нескоро, но столь же
выразительную агонию созданный им системы. Так бывает часто; другое дело,
что образы будущего, которые вечно загадочная Клио размещает в
настоящем, мы не умеем распознать.
Разумеется, некоторых анархиствующих и троцкистствующих
романтиков революции возмущало «перерождение» партийных верхов164.
Но таковых становилось все меньше и меньше — одних убирали
сверхбдительные чекисты, другие сами незаметно уходили в небытие гибели
и забвения.
* * *
Увы, молодежь и особенно дети в середине 1920-х гг. склонны были
воспринимать ситуацию совсем по-другому. В их детсадовские игры
уже в 1925 г. оказались внедрены не только «рабочие» и «буржуи», но и
Ленин (пока еще вкупе с Троцким). При этом периодически
устраивались символические похороны вождя, а в «уголки Ленина» упорно
сносились детские «подарки»165. Налицо феномен так называемого
языческого оптимизма, в котором «условный» уход в небытие избранных
знаменовал не бренность, а непрерывность человеческого
существования. Ритуализованная смерть как бы теряла личностный характер и
подчеркивала жизнеутверждающую стадность людского бытия.
Похороны людей искусства превратились в символический ритуал
соединения творчества с властью. В октябре 1924 г. умер В. Я. Брюсов.
Траурный кортеж проделал длинный путь, останавливаясь для
произнесения соответствующих речей: у памятника Пушкину, у Моссовета
(с балкона которого выступил Н. И. Бухарин), у Московского
университета (здесь выступал О. Ю. Шмидт), у здания Российской Академии
художественных наук (речь произнес А. В. Луначарский)166. В конце
февраля 1925 г. умер знаменитый «веховец» М. О. Гершензон, вполне
примирившийся с советской действительностью, — и новая власть
обошлась с ним вполне деликатно. Над гробом кричал раввин, но хоронили
«гражданским порядком», т. е. с непременным «Вы жертвою пали» и
постоянными остановками процессии для произнесения траурных речей167.
В среде образованных людей старшего поколения между тем
назревало представление, что революция оказалась бессмысленным
кровопролитием. «Разрушено все, что было нужно, — и все, что было
можно», — так характеризовал это настроение Е. Замятин в 1923 г., назвав
его horror vacui — ужас пустоты168. Как результат, в 1924-1925 гг.
достигла своего пика начавшаяся еще в 1922 г.169 волна самоубийств среди
партийных работников, на порядок превзошедшая также необычайно
возросшую суицидальность всего населения170.
В любое поствоенное время люди «хотят жить», но теперь они «не
умели» делать это естественным образом. Отсюда и повышенный
интерес к «омоложению организма» или «продлению жизни», с одной
стороны, и рост суицидальности — с другой. Обычно последнюю
тенденцию оценивают преимущественно как избыточную агрессивность,
направленную «вовнутрь». При этом не учитывается очень простой мо-

546 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
мент: даже обостренная «воля к жизни» в человеческой истории может
принять суицидальные формы — последние суть не что иное, как
экстремальная форма видового самосохранения.
Существует несколько версий суицидальности тех лет: «обычный»,
отмечаемый всеми исследователями послевоенный синдром (четко
канализированная агрессивность упирается в запрет и потому
направляется на самого его носителя); самоубийства, связанные с неврастенией,
получившей особое распространение среди коммунистов в связи с их
непомерными, часто «общественными» нагрузками, политически «про-
тестный» суицид как реакция на нэп. Безусловно, все эти факторы
играли свою роль. Но применительно к «коммунистическому суициду»,
возможно, причина была куда более простой (хотя и наиболее
скрытой): революционеры были настроены на «упрощение жизни» в связи с
победой мировой революции, на деле они получили то ее «усложнение»
на бытовом уровне, к которому оказались совершенно не подготовлены.
Налицо была выбраковка революционного поколения,
рассчитывающего переделать весь мир и потому лишившегося способности
приспособления к «обычной» социальной среде. Те, которые
«приспособились», не случайно пали жертвой репрессий 1930-х годов: суицидаль-
ность отражала социально-видовую обреченность революционного
поколения. В 1926 г. неожиданно скончался Ф. Э. Дзержинский —
человек, не без своеобразного революционного жеманства считавший
себя образцом коммунистической принципиальности и
неподкупности. (Официальная пропаганда тут же дала понять, что именно такой
человек надорвался на фронте борьбы с «оппозицией», хотя
остаточному революционному идеализму Дзержинского одинаково претили и
«правые», и «левые»; кое-кто в народе решил, что его, как и Ленина и
Фрунзе, отравили агенты империализма)171.
«Карающий меч революции» заметно притупился и без
Дзержинского. В определенной степени это было связано с общим кризисом
судебной системы — с непродуманной попыткой ликвидировать сельские
суды — этот вполне функциональный реликт обычного права. Для
исправления ошибки в 1924 г. последовало изъятие из ведения судов и
передача на рассмотрение административных органов мелких
правонарушений. С 1925 г. резко снизилось число приговоренных к высшей
мере наказания и тут же увеличилось число массовых крестьянских
самосудов, причем иные из них приобретали
антисоветски-антисемитскую окраску172. Возможно, это оказалось связано с тем, что в 1926 г. в
4,5 раза сравнительно с 1923 г. выросло число не характерных ранее для
деревни преступлений против личности173. Удивляться не приходится:
там, где теряется привычная соразмерность преступления и наказания,
жди самосуда. Как ни парадоксально, власть, дабы возродиться в глазах
масс в качестве сакральной величины, должна была показать свою
способность на скорую расправу. Согласно одному свидетельству, С.
Есенин незадолго до самоубийства в ответ на предложение отдохнуть в
деревне неожиданно разразился гневной филиппикой: «В деревне мне
все бы напоминало о том, что мне омерзительно опротивело. О, ...какая
это дикая и тупая, чисто звериная гадость, эти крестьяне... О, как я
ненавижу тупые и жадные морды. Как прав Ленин, когда он всю эту мразь

1. Вера, власть и смирение
547
мужицкую согнул в бараний рог, как я люблю за это Ленина и
преклоняюсь перед ним»174. В деревне, как сообщал, к примеру, один бывший
красноармеец-доброволец, а ныне секретарь комсомольской ячейки,
на масленицу «дрались 3 дня до упаду — пьяные, одурманенные
самогоном, который здесь в изобилии»175. Тем, кто повидал иную жизнь,
деревня казалась более чем неприглядной. Получается, что
«крестьянский» поэт-суицидал Есенин, некогда по-своему причастившийся к
«красному террору» (есть сведения, что, пользуясь знакомствами
среди чекистов, он наблюдал в подвалах Лубянки за расстрелами),
внутренне одобрял большевистскую расправу над крестьянской
архаикой. Как знать, возможно, суицидальность 1920-х гг. оказалась
связана именно с «усталостью от убийства». Но напрашивается более
простой вывод: революционный хаос тихо отступал перед
первозданным течением жизни — впереди его ждала агония «последнего
вздоха».
Между тем в социальных низах накапливались весьма своеобразные
настроения. В марте 1925 г. М. И. Калинину адресовался некий Н.
Тихонов из деревни Сыроквашино Смоленской губернии, «военруке 1918 г.»,
назвавший себя «покорный слуга СССР.». Он предлагал всех
представителей старого строя «сгруппировать и отправить» в Соловки,
предварительно очищенные от монахов, дабы те перестали «бить
баклуши» и занялись производительным трудом под присмотром
надзирателей из числа тщательно подобранных «шпионов из партийцев».
Другую оставшуюся от прошлого «погань», по отношению к которой
«не может быть никакой гуманности», предлагалось прямиком
отправить в Петропавловскую крепость. Заодно рекомендовалось
избавиться и от некоторых партийцев и комсомольцев176. Как показывают все
«письма во власть», недовольство низовыми руководителями было
чрезвычайно распространено; наряду с этим предлагалось также
произвести своего рода селекцию среди кулаков, репрессировав «пауков» и
поддержав «кулаков-производственников»177. Но с другой стороны,
некоторые корреспонденты возражали против преследований низовых
партийных руководителей за взятки, мотивируя это тем, что им
приходилось работать в настолько сложных условиях, что «предъявлять
им требования о соблюдении строгой законности и планомерности в
работах прямо грешно»178. Как бы то ни было, в 1920-е гг. большевистское
руководство могло иметь достаточно точную картину не только
объективного положения дел на местах, но и массовой психологии. В
последнем помогала целая армия рабкоров и особенно селькоров, постоянно
писавших не только в «Рабочую газету» и «Крестьянскую газету», но и
в официальные инстанции. Их помимо прочего волновали не только
случаи персональных безобразий начальства, но и громадные
ножницы в зарплате между обладателями «партмаксимума» в 192 рубля и
20-рублевыми окладами низовых работников179. Можно сказать, что
послания такого рода стимулировали репрессивность власти. В
известном смысле у нее не оставалось выбора — недовольство самоуправством
низового начальства было слишком велико.
Вопреки распространенным представлениям оппозиция не могла
противопоставить этой тенденции ничего конструктивного. Она была

548 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
поражена организационной немощью, раздиралась внутренними
противоречиями, не имела массовой поддержки в провинции, наконец,
просто не понимала природы переживаемого политического
момента180. Можно согласиться, что в ее лице оказались не у дел все былые
идеалы большевизма. Изменился «цвет времени».
Как обычно, репрессивность власти стабилизирует примитивное
общество, напротив, отказ от нее или резкое ослабление приводят к
таким формам депрограммирования социумов, которые расшатывают
прежние ценностные основы. Постреволюционный хаос может иметь
даже более далеко идущие последствия, нежели смута насилия. В
верхах по-своему отреагировали на это. В частности, в работе уже
упоминавшейся Комиссии Совнаркома РСФСР и ВЦИК по карательной
политике выявились две полярные точки зрения на пути искоренения
преступности. А. В. Луначарский, человек не только сладкоголосый, но
и мягкий, полагал, что врагов надо «стрелять в 100 раз строже», но
основную массу преступников все же следует перевоспитывать —
рецидивистов сажать, другим «давать острастку»: «Нужно относиться к
преступнику — больному члену нашего общества, как к вывихнутому
пальцу, который надо лечить и исправить»181. Ясно, что налицо была
остаточная форма революционного идеализма или доктринального
прекраснодушия.
Другую крайность представил Г. Г. Ягода. Он заявил, что в стране
«существует полное отсутствие карательной политики»: среди
милиционеров процветает «взяточничество, пьянство, дебоширство», а
среди судей, несмотря на «чистки», полно «белых офицеров, старых
чиновников». Задача момента, полагал он, «не карать и не сажать, а
произвести тот или иной эффект, чтобы других преступлений не было».
В этих условиях уголовно-процессуальный кодекс —
непозволительная роскошь, ибо рабочий от станка не в состоянии разобраться с
юридическими тонкостями. УКП следует заменить «краткой
инструкцией». Для начала надо попросту уничтожить рецидивистов182.
Вольно или невольно Ягода указал, что формальное право само по
себе отрицает принципы патерналистской репрессивности. Люди
почувствовали, что система не выдерживает испытания законом и может
рухнуть. Показательно, что в мае 1928 г. на заседании Коллегии Нарко-
мюста Н. В. Крыленко призвал отказаться от «аптекарского
отмеривания репрессии» за преступления против пролетарского государства.
Предлагалось даже отправлять «вредителей» в концлагерь без
определения срока «перевоспитания». В основе подобных новаций лежала
общая мысль — «постоянное и гибкое приспособление права к очередным
задачам социалистического строительства»183. Такая идея находила
своих адептов в низах еще ранее. Некий следователь И. Орлов,
крестьянин, бывший маляр Мытищенского вагоностроительного завода, писал
Сталину в сентябре 1926 г.: «СССР., мы говорим, держится на
сознании широких масс, но масса в большинстве чересчур разношерстна,
темна и несознательна, и безразлична. Этими качествами пользуются
на каждом шагу наши враги». Под врагами он имел в виду «спецов»
(«бывшие попы» и «различная свора царского правительства»), в том
числе и тех, которые «сумели примазаться в нашу монолитную пар-

1. Вера, власть и смирение
549
тию». Он предлагал «с сознательными растратчиками покончить
окончательно» и «всегда их расстреливать», организовав для этого
«чрезвычайные тройки из представителей прокуратуры, ГПУ и Р.К.И.». В
принципе власть имела достаточно подсказок снизу о том, какой ей надлежит
быть и как решать задачу «локализации» диффузного социального
пространства в своих интересах.
Но репрессивность власти могла приобрести вид сакральной
оправданности только при условии соответствующих психосоциальных
импульсов снизу. «Вы хотите устроить социализм, т. е. царство божье на
земле, — доверительно писал "дяде Мише" (М. И. Калинину) один
сибирский крестьянин. — Разве с вином может быть социализм, также и с
деньгами. Это все зло, его нужно уничтожить»184. В сущности, при
реализации столь радикальных предложений система «преступления и
наказания» должна была превратиться в упреждающий карательный
инструмент власти, ставящей перед собой очередные «сверхзадачи»,
ориентированные на локализованные социумы. Для этого требовалось
время.
Отличительной чертой 1920-х гг. стало помимо прочего все более
расширяющийся социокультурный раскол города и деревни. По
некоторым данным, к 1927 г. членство в партии стало использоваться
многими для того, чтобы поменять свой социальный статус на более
«возвышенный». В партии к тому времени было 55,7 % рабочих, 19 % крестьян
и 25,3 % служащих. Выясняется, что среди первых указали на
«владение профессией» (сохранение старых трудовых навыков) 30 %,
вторых — лишь 9,9 %, но зато профессией служащего овладели 42,8 %
партийцев185. Отход от старой социальной среды расширил возможности
социокультурного экспериментаторства. Легче всего это проследить на
необычном примере. В конце десятилетия завершилась начатая еще в
1918-1919 гг.186, но теперь ставшая громкой и даже по-своему
«воинствующе-оптимистичной» и неожиданно успешной кампания по
внедрению кремации умерших горожан (шутливым штрихом отмеченная
в знаменитом романе Ильфа и Петрова) — и это в стране с
преобладающим православным населением. Широко известна и история с
организацией А. А. Богдановым института переливания крови с целью
«обмена крови между людьми, укрепляющего каждый организм по линиям
его слабости»187, — это была вовсе не чисто медицинская, а своего рода
социально-биологическая акция. Теперь подобные «безбожные»
явления стали чем-то само собой разумеющимся.
В других сферах публичной жизни также обнаружились
непривычные явления. Пышным цветом расцвели фрейдистские188 и
педологические исследования, призванные произвести переворот в воспитании
молодого поколения, что вроде бы корреспондировалось с резко
возросшей тягой деревенской молодежи к образованию и городской
жизни при соответствующем неприятии сельского быта и нравов189.
Характерна воинственность так называемой биомарксистской школы
рефлексологии во главе с В. М. Бехтеревым, настаивавшим на том, что вся
человеческая активность — простая совокупность рефлексов.
Показательно, что рефлексологи, получившие эмпирическое подкрепление от
экспериментов с собаками И. Павлова (отнюдь не марксиста), рассма-

550 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
тривали свою концепцию как своеобразную помощь государству в
формировании утраченного телеологизма. Ими считалось, что в данный
момент важно преодолеть военный психоневроз «дезертирства»
(усталости от насилия) путем создания общественной установки на
необходимость войны190.
Между тем вдали от СССР, на противоположной части земного
шара, обнаружилось сходное явление, связанное со становлением
бихевиористской школы в социологии, активно аппелирующей к трудам
Бехтерева и Павлова. Бихевиоризм в оценке социального поведения
человека основную роль отводил его реакциям на те или иные
подвижки во внешней среде — это означало, что социологическая мысль стала
отказываться от творчески-антропоморфных представлений о
прогрессе. Что сыграло в этом определяющую роль в СССР и США — шок от
европейской войны или процесс становления гражданского
общества — сказать трудно. Так или иначе, по обе стороны от Западной
Европы стали распространяться представления об «одномерном»
человеке — «социальном животном», управляемом либо давлением обще-
ственности,сдерживающимнепомерныеегозапросы,либоавторитарной
властью, признающей его полезность в той мере, в какой оно
«сознательно» работает на государственность. Во всяком случае пресловутая
павловская собачка может считаться идеалом homo soveticus'a, который
вольно или невольно формировался в постреволюционную эпоху. Но
прежде чем он стал существом «общественно полезным», надо было
заставить его хоть чем-то проявить себя.
* * *
В нэповской России обнаружились и совершенно непривычные
попытки неореволюционной активизации общества, приносившие
неожиданные плоды. А. М. Коллонтай, на сей раз не ко времени, но, как
всегда, пылко высказала предложения по эротизации общественной
жизни, исходя из убеждения, что партийцы имеют право на любовь191.
Они были, однако, быстро отвергнуты не столько властью, как
общественностью192, — возможно, в связи с ростом половых преступлений —
как зафиксированных официальной статистикой, так и описанных в
прессе — среди молодежи, особенно деревенской (групповые
изнасилования)193. Последняя тенденция относится к числу по-своему
спровоцированных — «мужчины» как бы мстили «феминисткам». Власть, со
своей стороны, превращала тот или иной судебный прецедент
наказания насильников в ритуал сакрализации собственной репрессивности.
Дело в том, что в 1920-е гг. под внешним покровом нравственной
вседозволенности скрывалась необычайно высокая степень
сексуальной подавленности молодежи. За высоким уровнем ранних браков,
разводов и количеством абортов, почти вдвое превышающих количество
рождений, таились явления иного порядка. По данным
социологических опросов, три четверти одесских студентов считали, что нуждаются
в более интенсивной половой жизни, а 41 %, напротив, жаловались на
половую слабость. При этом одни высказывались в пользу открытия
бесплатных государственных публичных домов, другие (до 80 %) по
крайней мере раз в жизни пытались навсегда отказаться от половой

1. Вера, власть и смирение
551
жизни и выступали за полное переключение социальной энергии в
творческую социальную активность. При этом оказывалось, что более
половины студенток Москвы, Одессы и Омска оставались
девственны до 30 лет. В это время основательно пошатнулся институт брака:
женщины-активистки совершенно по-новому стали смотреть на семью,
меньше половины студенток мечтали о браке, четверть юных особ
выступали за «свободную любовь». Мастурбация, однако, категорически
осуждалась194. Общество как бы застряло на полпути как от
традиционных форм пуризма, так и от поднадоевшей революционной
вседозволенности к идейной аскезе и политической сублимированности.
Понятно, что сама по себе напряженность в половой сфере порождала
скрытую агрессивность. В молодежном насилии давала себя знать и
реакция на эмансипацию женщин. Групповые изнасилования принимали
иной раз характер запредельного стадного садизма. Власть вынуждена
была даже в ответ применять смертную казнь195; здесь сказывалось не
оформленное пока стремление вернуться к силовому равновесию в
обществе времен Гражданской войны.
В среде формирующихся элит, со своей стороны, получали свое
дальнейшее развитие совершенно новые веяния: возникла, в частности,
настоящая мания «омоложения организма» (в том числе и с помощью
мочи беременных женщин) — это поветрие по-своему отразил в своих
произведениях М. Булгаков196.
Если попытаться определить вектор этих взаимоисключающих, на
первый взгляд, явлений, то придется сделать вывод, что в обществе так
или иначе стал утверждаться взгляд на человека, как на существо
механическое, который, не будучи подкреплен адекватной моралью,
провоцировал выплеск коллективного бессознательного. Это стало одним из
незримых источников будущих террористических напастей. В этих
условиях для реализации «дисциплинирующей» задачи власти
требовалось разделить людскую массу на «чистых» и «нечистых» с тем,
чтобы канализировать ее растущую агрессивность.
Вместе с тем следует учитывать, что в 1920-е гг. в связи с
внутрипартийными склоками в обществе могла произойти очередная частичная
десакрализация власти как идеи. Логичным ответным шагом должно
было стать усиление государственной репрессивности. Если же
сопоставить это с оголтелым воспеванием тогдашними поэтами-авангардистами
социалистической «мегамашины», уверенно отсекающей мешающий
ей в работе над строительством «светлого будущего» человеческий
материал, то уместно заключить, что упростившиеся представления о
соотношении жизни и смерти становились органической частью
рождающейся новой, неизвестной прежде большинству населения прогрес-
систской ментальности, по-своему сочетавшейся с архаикой низовых
представлений о власти. Марксизм, как и всякая нарождающаяся
квазирелигия, обретал в России не только классовую, но и
«онтологическую» нагрузку. Отсюда рост его популярности среди новых или
«перевоспитывающихся» элит. Ее подпирала идея расправы, идущая
снизу — прежде всего от крестьянского общинного населения, которое
власть пыталась облагодетельствовать совершенно неэффективным в
его глазах формальным «городским» правом.

552 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
Относительно благополучный нэп был отмечен весьма
своеобразной формой борьбы с «нэпманами»197. Власти сделали все, чтобы
окарикатурить образ новых предпринимателей в глазах народа. Эта
пропагандистская акция имела несомненный успех, тем более что с конца
ноября 1923 г. ОГПУ прибегло к административной высылке из
Москвы и крупных городов валютчиков и спекулянтов, объявленных
«социально опасными личностями», их дети были безжалостно
изгнаны из школ и вузов, а в феврале 1924 г. тысячи нэпманов были
сосланы на север. Поскольку при этом было закрыто до 300 тыс. частных
предприятий, иностранные обозреватели заговорили о «второй
революции»198. Неудивительно, что в таких условиях нелепая фигура
толстого человека во фраке и котелке скоро сделалась непременным
атрибутом многочисленных театрализованных шествий. Подобные
демонстрации, отрицающие все наследие старого, составляли
необходимую часть воинственно-балаганной культуры, в отрицательные
персонажи которой стали со временем включаться и такие деятели
революции, как Троцкий. Примечательно, что при этом некоторые хотели,
чтобы охлократические представления о «свободе только для
трудящихся» получали своеобразное нравственно-правовое закрепление на
государственном уровне. «Серп и молот на престоле, ликует пахарь и
кузнец, свободно дышится на воле, а буржуям всем конец», — такие
вирши, к примеру, присылали в 1924 г. в Наркомюст199. Общество с
такой складывающейся философией жизнедеятельности могло незримо
подталкивать власть к шагам вроде коллективизации и массового
террора, ибо так называемая духовность (в России сакрализация власти
как идеального начала) исторически чаще обретается или
возрождается через страх и трепет. Но это же общество могло взвыть голосом
обиженной деревенской бабы, не способной взять в толк, за что ей
достались побои «большака».
Понятно, что новые, более сложные взаимоотношения власти и
народа складывались не сразу. Для того чтобы неореволюционные
импульсы обратной связи материализовались, требовалось новое
поколение наследников Октября, которое могло бы потеснить размякшую,
духовно и физически изношенную ленинскую гвардию. Следы
присутствия «племени младого, незнакомого» стали заметны в те же 1920-е гг.
в связи с ростом «пролетарского хулиганства», проституции и общей
распущенности. Считается, что уже в 1921 г. начался стремительный
подъем заработной платы рабочих, к началу 1923 г. бюджет рабочих
утратил чисто продовольственный характер200. Но тут же выяснилось,
что молодежь значительную часть заработка стала тратить на спиртное.
Параллельно росла ее агрессивность. К 1924 г. относятся, к примеру,
такие образцы «народного» творчества: «Я любому богачу нос и рыло
сворочу». В других рифмованных опусах предлагалось «снести голову»
кулакам и прочим «угнетателям богатым»201.
Традиционная мораль рушилась, а число членов большевистской
партии неуклонно росло. В образованных слоях также менялись
ценностные ориентиры. Последовала настоящая эпидемия
«сменовеховства» — акций мазохистского смирения интеллигенции перед «партией-
государством». «Вполне осмысленное приятие совершившейся рево-

1. Вера, власть и смирение
553
люции как возмездия я должен отнести к началу лета 1924 года», — заявил
неокантианец М. И. Каган, тут же поступивший на работу в ВСНХ, а
затем переквалифицировавшийся на изучение энергетических
ресурсов202. Так думали многие.
Естественно, что представители культуры из числа «попутчиков» в
нэповские годы реагировали на происходящее неоднозначно. Для этого
времени характерны не только художественные произведения,
созвучные антиутопии Е. Замятина «Мы», но и очерки вроде «России в
полете» Б. Пильняка, где образ болыыевизированной страны
ассоциировался с направленным полетом аэроплана, который приветствовали
восторженные толпы, увидевшие в нем символ «братства рабочих всего
мира, революции во всем мире, воли к культуре, к знаниям, к
победам, — к победам всюду»203. Творческие люди явно устали от хаоса, а
потому с наивной готовностью поэтизировали направляемое
государством движение «вперед».
В начале 1925 г. на сцене МХАТа М. Чехов сыграл Гамлета
(надорвав при этом свое здоровье, но будучи тут же обласкан властью204), и
А. Белый разразился восторгами по поводу того, что он показан «в
перегорающем страдании века», «как революционер, как
"активно-волевой" тт\ вместо интеллигентного "нытика"»205. А. Белый скоро
спелся со «сменовеховцем» Г. Лежневым — они сошлись на том, что
«...разрушимся, онемеем, умрем, чтоб... воскреснуть: "русскими
интеллигентами"]»206 Власть могла только радоваться.
Впрочем, что говорить об авангардистах, «сменовеховцах»,
творческих «попутчиках», когда такой ненавистник совдепии, как И. А.
Бунин, воззвал в эмиграции к памяти Петра I — державной фигуры,
способной избавить от «хляби, хаоса», «слепой стихии». Власть, однако, не
чувствовала себя достаточно уверенной, чтобы отважится на
применение петровских средств.
Чрезвычайно тонкую психосоциальную характеристику всех
возможных видов социального экспериментаторства в России, а равно их
внеисторического культурогенного смысла оставил М. А. Булгаков в
«Собачьем сердце». Повесть эту чаще понимают как гротескно
антипролетарское и антиреволюционное произведение, хотя на деле в
отличие от его же «Дьяволиады» в данном случае и фантастика, и сатира
оказываются смикшированы доминирующей нотой философского
лиризма. Получается, что в годы нэпа основные импульсы
разрушительного экспериментаторства исходили не только от власти и класса-
гегемона. Милейший профессор Преображенский (его вполне
традиционная для известной среды фамилия в данном контексте приобретала
знаковый оттенок), должно быть, решил, что социально-исторические
условия для его масштабнейшего, поистине фаустовского научного
эксперимента являются вполне подходящими — власти он не только не
мешает, но и помогает; конечный результат может быть обращен на
пользу даже тем стадам одуревших от собственной беспомощности
революционеров, которые ему постоянно досаждают. Но и итог
профессорского эксперимента оказался устрашающим: из некогда вполне
безобидного, заброшенного, но тянущегося к домашнему теплу животного
получилась самодостаточно-агрессивная социальная скотина, с кото-

554 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
рой совладать обычными способами было невозможно.
Усовершенствованный «друг человека» стал тварью, способной только к
расширенному воспроизводству себе подобных и физическому вытеснению из
жизненного пространства собственных создателей. Оказалось, что его
появление на свет легко узаконить, напротив, его устранение
превращалось в акт уголовный. На повестку дня было поставлена задача
превращения социально-очистительных акций в благое дело. Этому
последнему по-своему помог и сам незадачливый творец человекопса.
Автор вольно или невольно показал, что следует отбросить
сменовеховские иллюзии: созданное революцией противоестественное
социальное пространство может быть выправлено только жесткой силой
хирургического вмешательства. Порядок в этом деле могла навести только
государственность, а никак не интеллигент-экспериментатор.
Разумеется, этому, как всегда, помогли импульсы снизу. В 1928 г.
развернулась кампания «критики и самокритики», призванная сделать
социальное пространство прозрачным (на манер сельской общины»).
Поразительно, что именно в это время многие представители старой
интеллигенции окончательно уверовали в возможность торжества
социализма207. Все это и инспирировало последующую волну доносов, по
преимуществу огульных, использованных, однако, властью в своих
собственных интересах208.
В постреволюционный период «боги хаоса никуда не исчезают, а
лишь возвращаются на свое привычное место — на нижние этажи и в
подвалы человеческой психики, откуда, настанет время, вновь
ворвутся в социальную жизнь ее полновластными хозяевами»209. Этот образ
нэповской эпохи был бы вполне точным, если на место «богов хаоса»
поставить психику обычного человека, разрушительные интенции
которой обычно достаточно легко редуцируются и диссимилируются
«абсолютной» властью с помощью хорошо известных приманок
порядка и стабильности. Но в постреволюционной государственности,
объятой страхами непредсказуемости и при этом ориентированной
революцией «на прогресс», простое и быстрое возвращение к привычному
застою было невозможно. А потому импульсам «неудовлетворенности
революцией» — не менее разрушительным, но куда более коварным,
чем энергия самой революции, — было придано интровертное качество
борьбы с «врагами народа». Система готовилась к их встрече.
Для характеристики возрождения имперской власти примечателен
еще один момент. ЧК, а затем и ОГПУ поразительно легко (как в свое
время царская охранка) проникали буквально во все эмигрантские
организации, включая военные. Масштабы этого явления (до сих пор
скрываемые архивами) были таковы, что приписывать их одной лишь
особой изворотливости чекистов не приходится. Подсознательно
русская интеллигенция — и левая, и правая — по-прежнему пресмыкалась
перед любой общероссийской властью, даже ненавидимой. Очевидно,
им она вовсе не казалась олицетворением голой тирании. Как всегда,
власть в России путали с Отечеством.
Сложность положения, как ни странно, была связана с отсутствием
культово-уравновешивающей фигуры вождя. Сталин пока «не тянул»
на роль общепризнанного лидера. Вместе с тем 1929 г. ознаменовался,

2. Государство и террор
555
помимо прочего, грандиозным празднованием его юбилея, затеянного
вопреки сопротивлению (достаточно вялому) «старых партийцев». Но
мало было благословить претендента на новый культ; его утверждение
должно было сопровождаться общим изменением знаковой символики
соответственно задаче противодействия нарастанию элементов
социального хаоса. Видимо, вовсе не случайно в это время развернулась
подготовка к сносу храма Христа Спасителя — сия акция сестрой
Ленина М. И. Ульяновой была оценена как «неразумная»210.
Преобладающее настроение в партийной среде становилось, однако, иным: снести
всю старую Москву и построить на ее месте своего рода столицу
«красной империи» — происходило возвращение к градостроительному
прожектерству екатерининских просветительски-безбожных времен211.
И в то же время, как свидетельствовал академик В. И. Вернадский,
выросло число людей, уверовавших, что «в пять лет будет достигнут
"рай" — перегоним Америку» (и это при отмеченном им росте
ненависти к большевикам «без малейшего проявления симпатий к старому»)212.
Волна очередного революционного сумасшествия на сей раз
вздымалась незаметно, как цунами.
Несомненно, колоссальную роль в активизации революционная
насилия сыграла «барабанная эстетика» нэповских времен.
Квазиреволюционные ритуалы и празднества совершенствовались. Цель этих
мероприятий по мысли их организаторов была предельно конкретна —
должна была «действовать вся революционная масса»213. Находило ли
это отклик? «По Волхонке мимо окон третий уже час идут на парад
войска, отряды рабочих, дети, — писал 1 Мая 1929 г. Б. Пастернак. —
Надо быть совершенным ничтожеством, чтобы догадаться назвать это
помехой...»214 Поэт не сомневался в том, что за окном происходит нечто
более значимое, нежели его творчество, — и это был не первый и не
последний случай периодического смирения интеллигенции то перед
стихией, то перед обуздывающей ее властью.
2. Государство и террор
О том, что империя помимо всего скрепляется и страхом перед
внешними врагами, напоминать не приходится. Этот фактор вновь проявил
себя в конце 1920-х гг.
Как ни странно, возможности репрессивного маневра
большевистской власти облегчил вынужденный общий переход от психологии
мировой революции к психозу осажденной крепости. Он начался уже в
связи с революцией в Китае, когда победы коммунистов сменили го-
миньдановские перевороты. Ухудшение отношений с
Великобританией, которая считалась в те времена оплотом империализма, породило
настоящую панику и в верхах, и среди простого народа. К этому
добавилось и убийство в Польше юным белогвардейцем посла П. Л. Войкова.
Разумеется, ни о какой реальной угрозе СССР в то время и речи
быть не могло1. Тем не менее в руководстве страны стала нарастать
паника. Как результат в отместку без суда было расстреляно 20 видных
«контрреволюционеров», в списке которых первым числился
нелегально приехавший в Россию видный кадет 60-летний князь П. Д. Долго-

556 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
руков. Эмигрантская печать расценила это как проявление слабости
системы2. В России массы, скорее всего, восприняли это как акт
отмщения и готовность всеми способами противостоять любым «проискам»
извне. В конечном счете все это обернулось официальным признанием
неизбежности войны капиталистического окружения с СССР в
ближайшем будущем3, распространением нелепейших слухов о войне с
Китаем4 и Великобританией, вплоть до домыслов о том, что в Одессе
уже находятся английские войска5. Последовала истерия
шпиономании, которая со временем переросла в длительную кампанию «борьбы
с вредителями». В целом общественность колебалась от признаний
разумности действий Советского правительства, не объявившего войну
«подлейшим народностям мира»6, до заявлений отдельных рабочих о
том, что «жестокая война должна быть объявлена, чтоб поднять
настроение масс, ибо оно очень упадочное»7. Все это облегчило поворот к
коллективизации, успехи которой оказались более чем сомнительными.
Судьбы примитивных систем связаны с психикой подданных.
С легкой руки теоретиков, мыслящих поверхностными аналогиями,
да к тому же в рамках марксистской парадигмы, сталинский переворот
принято рассматривать в рамках Термидора. При том подразумевается,
что будущий «вождь всех народов» упорно готовился к этому загодя,
проявив редкостное «коварство». Если во времена Ленина
большевистская партия управлялась ЦК, а затем Политбюро, то Сталин сделал
ставку на Оргбюро и Секретариат, с помощью которых долго
воспитывал послушную себе номенклатуру. В любом случае Сталину,
управляющему «новым классом» почти 4-миллионного (1926 г.)
чиновничества8, приписывается немыслимое могущество, которое и было
использовано в наиболее подходящий момент.
На деле в постреволюционные годы власть встала перед задачей
самосохранения в качестве эффективной управляющей силы. Для этого
требовался слой решительных и преданных управленцев, способных
частично заменить «старую гвардию», привыкшую решать по
преимуществу разрушительные задачи. Поэтому появление сталинского
выражения «орден меченосцев» не случайно — это был синоним номенклатуры,
сформированной в 1923-1925 гг. под руководством В. М. Молотова и
Л. М. Кагановича9. С другой стороны, номенклатура выполняла те же
«служилые» функции, что в свое время последовательно выполняли
бояре и дворяне.
Между тем советские управленцы представляли собой невероятно
инертную массу: с одной стороны, она механически принималась
выполнять любое задание, с другой — качество исполнения было
совершенно негодным для полновесного «переворота» на пути к
социализму. К тому же, как видно из исследования венгерского историка
Т. Крауса, Сталин принял окончательное решение едва ли не стихийно,
под влиянием обстоятельств — история «подталкивает» деспотов на
решения достаточно неожиданно10, причем навязывает эту роль отнюдь
не отпетым властолюбцам и честолюбцам.
Тем не менее принято стало считать, что коллективизация — дело
рук едва ли не одного лишь Сталина, причем проводилась она на
редкость целенаправленно. На деле на решительные меры Сталина под-

2. Государство и террор
557
талкивало смятение среди части партийных ригористов. Еще в апреле
1927 г. некий коммунист с 1917 г. направил «срочно» и «секретно»
«всем членам Политбюро» письмо, в котором доказывал, что целый ряд
факторов (приток крестьян в города и рост безработицы, слабое
развитие сельскохозяйственного и промышленного производства,
расслоение деревни и рост антисоветских настроений) требуют решительных
мер в деревне. Он отнюдь не предлагал той модели коллективизации,
которая позднее была осуществлена11, но подобные письма смущали
власть: ясно было, что оголтелостью вконец перепуганных активистов
может воспользоваться оппозиция. Именно в ситуации навязанного
выбора оказался и Сталин — человек невероятно опасливый. Поэтому
неудивительно, что на низовом уровне коллективизация приобрела
весьма хаотичный характер и встретила не менее беспорядочное
сопротивление крестьянства12. Разумеется, пропагандисты не забывали и об
угрозах со стороны мирового империализма, и о внутренних врагах, и о
прорыве в строительстве социализма — но эта риторика уже успела
стать стандартной13. Со стороны местных начальников наблюдались
случаи разнузданного самоуправства. Один из них, к примеру, заявлял:
«Если не идете в колхоз, нам ничего не стоит расстрелять 10 человек из
сотни или поджечь вас с четырех сторон...». Находились у них и
«помощники». Так, в Тюменском округе пьяные коммунары убили одного
единоличника, грозились перерезать остальных. Наблюдались даже
стычки детей единоличников и колхозников14. Коллективизация
может рассматриваться как пародия на «красную смуту» 1917 г.,
сочиненную крайне неумело, но повлекшую за собой разрушительнейшие
последствия.
Деревня оказалась расколотой: одни заявляли, что колхозы — это
«вздор и чепуха», другие готовы были обобществить и личные вещи15.
Все это напоминало гротескные сюжеты из «Котлована» А. Платонова,
язык которого удивительно напоминает о вербальных потугах масс.
Историки практически отказались от оценки того, как наиболее
забитая часть деревни отнеслась к идее коллективизации. В одном
недавнем исследовании приводятся интереснейшие высказывания крестьян
Европейского Севера на этот счет. Помимо выражения лояльности
власти путем воспроизведения пропагандистских клише прозвучали и
высказывания о том, что «хорошую вещь придумали большевики», «теперь
чувствую себя спокойно... партия и правительство худого нам не
пожелают». Некоторые старики заявляли: «Хотел помирать, но жизнь
впереди предвидится хорошая, объявляю смерти борьбу»16. Последнее
заявление звучит нелепо только на первый взгляд: в действительности оно
напоминает о последней надежде измученного человека, что хотя бы
один из экспериментов власти окажется удачным.
Сталин, похоже, приглядывался к происходящему, при случае был
готов даже трубить отбой. Но власть сумела не только инициировать в
городах движение так называемых двадцатипятитысячников, но
зарегистрировать около 700 тыс. рабочих, выразивших желание выехать на
фронт «колхозного развертывания»17. Город «помог» сталинскому
походу против крестьянства. Власть, манипулируя людской массой,
смогла выиграть и на сей раз.

558 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
Существовала ли реальная альтернатива коллективизации? Имела
ли она под собой логическое основание? Как ни странно, да. Но при
этом оценивать спонтанно формируемую оппозиционерами
альтернативу следует не по внешним лозунгам, риторике и аргументации, а в
связи с возможностью перехода общества в качественно иное — в том
числе и политическое — состояние. Необходимо учитывать, что
альтернатива складывалась стихийно на фоне идейно и теоретически
разнородных меньшевистских и сменовеховских прогнозов, что придавало
ей дополнительную убедительность. Если ход мысли оппозиционеров
отделить от доктринерской фразеологии, то выходит, что возможность
дружного принятия ими антисталинских и даже антимарксистских
решений была блокирована только одним — боязнью возврата к
отношениям частной собственности18. Именно это и обусловило поведение
диктатора, который решился на «свой» поворот едва ли не с испугу.
Учитывая, что Сталин в вопросах теории был полный невежда,
достаточно было серьезного натиска на него со стороны его же, куда более
интеллектуально продвинутого окружения, как СССР двинулся бы по
пути, сходному с денсяопиновским. В то время этот поворот был бы
поддержан и рабочими, и крестьянами, не говоря уже о массе
интеллигенции. Этот момент следует иметь в виду, учитывая, что только он мог
противостоять лживому соитию утопии с традицией на долгие годы.
В связи с этим так называемый сталинский Термидор стоило бы
рассмотреть в системе качественно иных координат, но не в рамках борьбы
за власть19, а в системе многомерного столкновения традиционализма и
модернизаторства. Идеи и доктрины играют в реальной жизни не
детально-указующий, а сакрализующий характер.
В истории их «чистота» более чем относительна. На протяжении
всей своей истории коммунистический режим только и делал, что
приспосабливал старые, неуклонно вульгаризуемые марксистские догмы к
своим тактическим шагам. Массы взирали на это вполне равнодушно.
Насколько недеспотичный Термидор был в СССР реален? Из
новейших исследований настроений рабочих и особенно крестьян того
времени видно, что массы (тогда отнюдь не миролюбивые) охотнее
приняли бы именно его. Другое дело, что нетеррористический вариант
предполагал бы отказ от идеократии. А этому власть в России не
научилась до сих пор.
Не следует забывать и о том, что в условиях, когда власть ощущает
свою неудачливость в реализации стратегического курса, на
целенаправленный произвол ей решиться сложно. Для этого требуется к тому
же эффективный репрессивный аппарат.
А тем временем народные низы по-своему реагировали на
большевистские действия. В июле 1930 г. на Украине муссировались слухи о
том, что председателями колхозов станут бывшие помещики (Сталин,
надо заметить, связывал решение аграрного вопроса с появлением
деловых «красных помещиков»). Там же со ссылками на Библию ходили
пророчества о том, что через 42 дня после перехода к коммуне грядет
полномасштабный конец света. Помимо слухов-ужасов о порядках в
грядущих колхозах судачили о том, что «от каждой женщины будут
брать по 5 пудов волоса» неизвестно на какие нужды, «четырехпудовых

2. Государство и террор
559
девушек будут отправлять в Китай», «коней заберут для евреев
обрабатывать их землю». Кое-кто уверял, что красивых мужчин и женщин
начнут насильственно спаривать в видах выведения улучшенной
породы людей, но больше всего было разговоров о ширине (до 100 м) одного
единственного одеяла, которым предстоит накрываться всем
участникам свально-колхозного греха. В одной из местностей Средней Волги
был пущен слух, что рабочие-двадцатипятитысячники направляются в
деревню в видах женитьбы на дочерях крестьян. Как результат в одном
селе к прибытию секс-посланцев дружественного класса-гегемона
было за один день спешно выдано замуж 13 девиц20. Чем более «высокие»
цели ставили большевистские доктринеры, тем шире разливались
волны абсурдных слухов, предрассудков и иррационального озлобления в
традиционалистской среде. Даже немногие бедняки, для которых
единоличное хозяйствование было бесперспективным, впадали в «распри
и междоусобицы» на артельных собраниях «из-за недовольства
условиями труда и своими неавторитетными руководителями»21. Масса в
очередной раз утрачивала привычные социально-нравственные
ориентиры, это порождало новые коллективные психозы.
Новейшие исследования вместе с тем обнаруживают, что часть
деревни была настроена резко антикулацки, рабочие также склонны были
приветствовать репрессии, но не против кулачества в целом, а лишь
против самых «дурных» его представителей. Более того, и те и другие стали
откровенно жалеть членов семей раскулаченных, особенно детей22.
Психологически повторялись ситуация борьбы против помещиков 1917 г. и
некоторые персональные левацкие выверты времен «военного
коммунизма». Раскулачивание сопровождалось гонениями против сельских
священников, хотя кое-где они спешили объявить себя сторонниками
коллективизации. Подобным образом поступали даже муллы, порой
заявлявшие, что «Магомет был первым коммунистом»23. Разнузданность
низовых властей порой принимала совершенно дикие формы. Так, в
марте 1930 г. на Урале руководитель коммуны «III Интернационал»
инициировал стрижку волос у женщин, было насильственно острижено
100 представительниц прекрасного пола. Но, с другой стороны, в ряде
мест население весьма активно воспротивилось закрытию церквей24.
Власть не могла не реагировать на все это. Но теперь, сделав шаг
вперед, она ориентировалась на тех, кто психологически упреждал ее
планы. А таких хватало, причем среди образованных представителей
нового поколения. «В какое чудесное время мы живем! — искренне заявлял
один молодой человек в октябре 1931 г., изливая свои восторги на
фигуру Сталина. — И эта огромная личность, руководящая этим
строительством! Такие родятся разве в тысячи лет раз. Что перед ним Ленин.
Предтеча. И что сравнительно с нашей революцией (должно быть,
коллективизацией — В. Б.) — Октябрьская? Преддверье...»25 Так в
сознании целого поколения вырастала исполинская фигура непогрешимого
вождя, всякое деяние которого было заранее оправдано. Но в том-то и
дело, что этот вождь вынужден был оставаться «марксистом», пусть и
весьма своеобразным — иначе он терял точку опоры внутри партии.
Всякий вождь — одновременно и вершитель судеб людей, и заложник
собственной исторической судьбы.

560 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
О коллективизации и ужасах раскулачивания в последнее время
написано много. Остались незамеченными, однако, некоторые весьма
существенные детали. Во-первых, большевики наносили удар не только
по крестьянству, а по собственности как таковой. Во-вторых, видимым
антиподом тому и другому выдвигались пролетариат и
индустриализация. В-третьих, эти акции объективно были рассчитаны на
активизацию деревенской молодежи, частично уже одураченной
коммунистической образованщиной. Наконец, коллективизация ударяла по церкви
(символично, что высылаемые кулаки часто размещались в церковных
зданиях), причем находились вконец одуревшие люди,
симпатизирующие всему этому. Еще более показательно, что высшая власть
ухитрилась снять с себя ответственность за всевозможные «перегибы»,
вовремя открестившись от творимых насилий и безобразий с помощью
известной сталинской статьи «Головокружение от успехов». Итак,
сакральные основания власти не слабели, а получали новые подпорки —
пусть в форме молодежной истерии.
Хотя афишированной целью коллективизации было «наступление
социализма по всему фронту», обнаружилось, что государство не
только не нуждается ни в каких естественно возникших примерах для
подражания, но и стремится само спускать бюрократические образцы.
Поражает в связи с этим, как злобно в ходе коллективизации партфунк-
ционеры набросились на коммуны безобидных толстовцев26. Тем не
менее традиционализм не только уцелел, но и стал переливаться в
новые формы. В сущности, для Сталина коллективизация была не более
чем попыткой насадить несколько десятков тысяч «красных»
помещичьих латифундий под вывеской обобществления и движения к
социализму. Строго говоря, он всего-навсего возрождал крепостничество.
Ему попросту нужны были «социалистические помещики», умеющие
управляться с крестьянами лучше, чем праздные «баре». Вероятно, ему
казалось, что формальное разрушение общины и церкви усилит
сравнительно с эпохой «военного коммунизма» мобилизационный эффект
и несколько приблизит сельскохозяйственное производство к
фабричному, отнюдь не лишившись при этом преимуществ страдного
характера крестьянской жизнедеятельности. На деле был включен еще один
механизм хозяйственного развращения деревни.
Нечто подобное коллективизации предлагалось в карательной
сфере. 12 апреля 1930 г. Г. Г. Ягода подготовил внутриведомственную
записку, в которой предлагал «в условиях заключения сделать труд более
добровольным», «превратить лагеря в колонизационные поселки
(выделено в документе. — В. Б.)» и вообще стремиться к уничтожению
тюрем, дабы «быстрейшим темпом колонизировать Север». Поселки
«колонистов» должны были управляться комендантами — вот, собственно,
вся разница между «малой» и «большой» зонами. Ягода мечтал, что
«пройдут годы», и из поселков расконвоированных «вырастут
пролетарские городки горняков». Следовательно, «надо найти людей,
которые увлекутся этой идеей и поставят на голову всю тюремную систему,
которая прогнила до корней»27. Можно вообразить, что главный
тогдашний каратель был своего рода «идеалистом от насилия»,
стремящимся искоренить «буржуазные» его пережитки. Но нельзя не заме-

2. Государство и террор
561
тить, что он в сущности предлагал то, что уже практиковалось
империями прошлого.
Характерно, что скоро наметилась тенденция к «социалистическому
пуританству». Нэповские вольности стали по-отечески, но планомерно
пресекаться уже в начале 1930-х гг. С другой стороны, в лагерях
последовало неожиданное уничтожение прежних начальников-садистов,
временное смягчение режима, доходящее до заигрывания карателей с
сидельцами28. Но это была лишь одна сторона медали. В сфере
общегражданской последовали введение «гражданской» цензуры, «чистка»
библиотек и даже запреты на однополую любовь и аборты (нечто
подобное развернулось в Германии после 1933 г.). Семья предстала
«оплотом социализма» вопреки всем предыдущим либертерианским
заскокам29. В августе 1932 г. был принят закон об охране социалистической
собственности, по которому за хищение и порчу госимущества можно
было запросто схлопотать «вышку». В сентябре того же года появились
трудовые книжки, в декабре — введен паспортный режим.
Поразительно, но в глазах многих людей настоящий и будущий
террор получал фантастичное объяснение. В дневнике педагога (причем
женщины) 1 января 1932 г., т. е. задолго до Большого террора,
появилась следующая поразительная запись: «...Пачками в центре и на
местах снимаются... и арестовываются те, кто раньше арестовывал и
допрашивал других... Боюсь, что за всем этим скрывается организованная
мировая контрреволюция в лице все более наглеющего фашизма»30.
Люди, в чьем сознании произошла столь невероятная инверсия
понимания истоков насилия, могли согласиться на любые эксперименты
над собой во имя «светлого будущего». В массах стало формироваться
квазимарксистское представление о том, что в СССР стандарты
личной жизни задаются самой историей и чем больше они подчинены
интересам общества, тем интереснее становится сама жизнь31. В условиях,
когда в сознании людей творилось подобное, у власти оказались
развязаны руки. И в данном случае надо поражаться не количеству
«ошибок», совершенных ею, а радоваться тому, что она не наделала еще
более трагичных глупостей.
В «антисталинской» литературе принято считать, что голод 1933 г.
был организован едва ли не сознательно, как месть за сопротивление
крестьян коллективизации. При этом цифры жертв голода
многократно преувеличиваются — до 20 млн. Новейшие исследования
показывают, что на деле все было куда более нелепо: коммунистическая
статистика преувеличивала размеры «скрытых» хлебных запасов у
крестьянства, с одной стороны, не имела реальных представлений о
катастрофичности неурожая 1932 г. — с другой. Крестьянство в России,
учитывая, что один урожайный год компенсирует потери нескольких
неурожайных, в прошлом действительно предпочитало придерживать
зерно у себя, не торопясь продавать его (в этом одна из скрытых причин
его «антирыночной» ментальности). Патерналистская практика
помещиков, а затем и государства, наконец, политика «военного
коммунизма» отучили крестьян подстраховывать себя от неурожая
собственными запасами. Государство коммунистических доктринеров, со своей
стороны, этого не учитывало, ибо склонно было преувеличивать «хи-

562 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
трость» крестьян. Последние, в свою очередь, привыкли на все
аграрные эксперименты и фискальные чрезмерности власти реагировать
однозначно — резать скот и сокращать производство. В результате
случилось так, что и государство, и сельские труженики «обманули» друг
друга и самих себя: первое осталось без предназначавшегося на экспорт
зерна, вторые — без средств к существованию вообще32.
Налицо один из типичных для XX в. случаев нестыковки менталь-
ностей, приводящих к катастрофическим последствиям. Что касается
представлений о сознательной организации голода, то они порождены
архаичными предрассудками о целенаправленности и изощренности
злого начала: до организации столь масштабной изуверской акции
тогдашние правители попросту бы не додумались, этому препятствовала
и российская патерналистская традиция. Можно, разумеется,
предполагать, что кое-кто из большевистских лидеров воспринял
случившееся как утверждение «правоты истории» и почувствовал подобие
злорадного удовлетворение по поводу мести «классу мелкой буржуазии».
Но рассуждать о «геноциде против собственного народа» может лишь
больной человек или бессовестный политикан, ибо патерналистская
власть ощущала себя более уверенно, опираясь на импульсы насилия,
идущие снизу, нежели на собственный карательно-репрессивный
аппарат.
Власть, выросшая из хаоса, теперь пробовала дозированно
использовать его для достижения социального контроля. Возможно, это
наиболее примечательная особенность сталинского «большевизма».
* * *
Для коммунистических правителей всякий раз важно было
убедиться в правильности «генеральной линии», человеческие издержки
отступлений от которой скорее радовали, нежели пугали. И вновь им
помогли массы, хорошо понимающие мимику власти.
Современникам, особенно россиянам, запоздало вкусившим этати-
зированной идеологии Просвещения, довольно трудно поверить, что в
родном Отечестве могут разыгрываться спектакли средневековых
времен со своими инквизиторами и еретиками. При этом последние
готовы каяться добровольно.
В 1933 г. страна торжественно отмечала 50-летие смерти К. Маркса.
Это вовсе не было рядовой юбилейной датой — праздновали «маркси-
зацию» российской науки. Дело в том, что в Российской академии наук
никогда не было философов — последние считались «вольными
мыслителями», не подлежащими ограничению административными
рамками. Теперь положение изменилось. 17 марта на общем собрании
Академии наук СССР новоиспеченный академик Н. И. Бухарин в
трехчасовом докладе «К. Маркс и его историческое значение» прославил
«овладевшую массами» теорию «красного доктора», но при этом отверг
попытки «приклеить марксизму ярлык нового вероучения, вроде
христианства, магометанства и т. д.». Возможно, он, как всегда, поступил
не очень осмотрительно. Другой новоиспеченный академик, А. М. Де-
борин, в докладе «К. Маркс и классовая идеология современности»,
обругав фашизм и социал-фашизм, заявил, что «наша эпоха есть эпоха

2. Государство и террор
563
реализации гениальных прогнозов Маркса, Ленина, Сталина о
конечных судьбах капитализма». В общем, получалось, что, отсекая всякие
аналогии, новые элиты возрождали религиозные тропосы для
утверждения коммунистической идеократии.
На следующий день в Отделении общественных наук среди прочих
прозвучал и доклад академика А. С. Орлова «Переписка Маркса и
Энгельса по поводу "Слова о полку Игореве"». В Отделении
математических и естественных наук наряду с докладом В. Л. Комарова «Биология
и марксизм», где ученый уверял, сколь плодотворное воздействие на
его изыскания оказало знакомство с «Капиталом», прозвучал и доклад
академика А. А. Чернышева «Основоположники марксизма о значении
электроэнергии для развития новых общественных отношений».
Оказалось, что и по части электрификации Маркс и Энгельс «предвидели
основные контуры нашего времени»33.
Ученые уровня академиков не упустили возможности творческого
самоутверждения — не без показного смирения — перед лицом
идеократии. Академик А. Н. Бах, в прошлом народник, почему-то счел
необходимым выступить со статьей «Как и когда я стал марксистом», из
которой, впрочем, невозможно было понять, стал ли он таковым вообще34.
Представители творческих профессий в связи со смертью мнимого
«учителя» явно старались пропеть осанну новой власти. Истинная
победа варваров над одряхлевшей старой культурой наступает тогда,
когда их воинственные ритуальные танцы удостаиваются академического
статуса. С другой стороны, люди старой культуры получают шанс
преодоления творческой (и личной) смерти через включение в общее
магическое движение — как казалось, вперед.
Что касается «рядовых строителей социализма», то в их головах
творилось нечто невообразимое. Партийные пропагандисты ученостью не
блистали никогда, но теперь они, похоже, просто одурели. Одни из них
заявляли, что «наша партия вывернула II Интернационал наизнанку,
он получил удар от большевиков и потерпел крах», другие поясняли,
что «при империализме высоко развит труд, а денежки получает один».
Неудивительно, что слушатели, со своей стороны, на вопрос «Что такое
империализм?» отвечали: «...Это есть царь-император. Царь — высший
капиталист, т. е. высшая стадия капитализма». Деятельность Ленина
характеризовалась ими так: «Ленин шел по верхам, которые наметили
Маркс и Энгельс»35. Естественно, что подобные «помощники» не
могли не бесить главных «теоретиков».
Террористичность режима между тем отнюдь не обрела характера
механической эскалации. Правители дозировали собственный револю-
ционаризм, ибо ощутили себя властью. Коллективизация,
раскулачивание, карточная система сменились «неонэпом» — своего рода
передышкой или собиранием сил перед Большим террором. В 1934-1935 гг.
началось постепенное восстановление в гражданских правах
раскулаченных, их детей стали принимать в вузы. Знаменитая фраза Сталина
«Жить стало лучше, жить стало веселее» вовсе не относится ни к числу
издевательских, ни натужно-оптимистичных. Под ней таилось
известное облегчение власти от ощущения того, что самое трудное позади — к
конкретным жизненным реалиям она никакого отношения не имела.

564 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
Более того, поскольку коммунистическим правителям и в дальнейшем
суждено было жить в тяжелой атмосфере постоянного ожидания
худшего, они с некоторым облегчением отдали «долг народу». Поводов для
этого оказывалось более чем достаточно. Соответственно ситуации и
представлениям о собственной свободе маневра власть применяла то
кнут, то пряник.
Но существовала еще одна проблема: надо было придать
коллективизации вид классовой борьбы, в которую активно включилось юное
поколение. Так родилась легенда о пионере Павлике Морозове, якобы
из идейных соображений не пожалевшего родного отца. Все было куда
проще — сбивчивых показаний мальчика для следователя оказалось
достаточно, чтобы осудить его отца, запутавшегося и в хозяйственных,
и в личных делах. Убийство братьев Морозовых носило чисто
уголовный характер, как и расправы на Урале с еще несколькими пионерами,
что и было признано местными прокурорами. Этому не приходится
удивляться: таковы были жуткие нравы в тогдашней среде
раскулаченных и ссыльнопоселенцев. Между тем рьяные уральские
комсомольские руководители нуждались в образе «классового врага» — как
результат, погибшие дети были объявлены жертвами «кулацкой мести»36.
Образ оказался настолько устойчивым, что во времена перестройки
несчастный Павлик Морозов усилиями новых публицистов, столь же
бесцеремонных, как комсомольцы прошлых лет, был превращен в
сознательного стукача и коммунистического отцеубийцу. Власть,
стремящаяся стать абсолютной, нуждается во врагах инфернального
пошиба — особенно когда она сама постоянно совершает нелепые деяния.
Уже в 1936-1937 гг. сельское хозяйство вновь поразил недород,
возникли перебои с продовольствием. В народе стали ходить легенды о
бесхозном мешке с хлебом на дороге, который, однако, «никак нельзя
взять», о луже крови и «женщине в белом», символизирующим войну и
смерть. С конца осени 1936 г. и до уборки урожая 1937 г. отдельные
районы страны посетил голод, отмечались факты поедания суррогатов,
дохлятины, смертные случаи составили не один десяток. В
перлюстрированных письмах встречались антисоветские и антисталинские
высказывания, кое-кто считал, что «царь Николай был дурак, но зато хлеб
был пятак», кто-то заявлял, что, «если руководил бы Троцкий, то он
руководил бы лучше Сталина»37. К сожалению, Е. А. Осокина, приведя
эти высказывания, даже не попыталась выяснить, как они соотносятся
с господствующими в то время представлениями народа о власти. Ш. Фиц-
патрик, со своей стороны, склонна преувеличивать масштабы
недовольства крестьян Сталиным38. Очевидно, что люди на сей раз не бунтовали,
а жаловались и просили о помощи. А поскольку в народе
циркулировали слухи о том, что хлеб вывозят то в Испанию, то в Китай, власти надо
было найти подходящих виновников. Исследователи, к сожалению, не
обращают внимания на настоящую истерию поиска «вредителей»,
которая поразила в это время верхи. Власть боялась народа, а потому в
очередной раз пыталась навязать ему «внутреннего врага».
В России всегда трудно установить формальную связь между
инициативами низов и теми или иными шагами властителей. В любом
случае система обратной связи действовала. Следует помнить, что пред-

2. Государство и террор
565
репрессивный период был временем стахановского движения,
«преобразования природы», женщин-общественниц, пуска лучшего в мире
метро, челюскинской эпопеи, полетов в стратосферу и через Северный
полюс в Америку, непременных «рекордов» и «соревнований»
буквально во всех областях жизни под лозунгом «догнать и перегнать!».
Некоторые исследователи резонно считают, что именно через стахановское
движение шла незаметная сталинизация всего общества39. Разумеется,
стахановцев и ударников простые «работяги» невзлюбили, но это лишь
подхлестывало новых пассионариев, с помощью которых и стали
меняться общесоциальные представления о времени, пространстве и
совокупных человеческих возможностях.
Отголоском данной тенденции стало поветрие новых имен — не
только Трактор, Индустрии или Пятвчет (Пятилетку в четыре года),
но и Октябрина, Сталина или Лентрош (Ленин, Троцкий, Шаумян), а
в порядке крайностей, игнорирующих элементарное благозвучие,
даже Винун (Владимир Ильич не умрет никогда), Дележ (Дело Ленина
живет), Лелюд (Ленин любит детей), Статор (Сталин торжествует) и
Оюшминальд (Отто Юльевич Шмидт на льдине). Хватало,
разумеется, и «иностранных» — «красивых» и «интернационалистских» имен.
По некоторым данным, число революционно-обновленческих имен
составляло около 5 % от новорожденных, что как будто не столь
много. Но важно заметить, что подобные инициации, естественно
продолжавшие большевизированные переименования городов, фабрик,
заводов и т. п., захватывали преимущественно семьи интеллигентов
первого поколения40, т. е. можно говорить о достаточно устойчивой
тенденции к ритуализации идейных импульсов Октября. Правда, в
это же время пышным цветом расцвел политический анекдот, но он,
по-видимому, играл компенсаторную роль, являя собой часть
известного рода «богохульства» истово верующих и неофитов. Широко
практиковалось также идущее из 1917 г. награждение знаменами
целых производственных коллективов и присвоение им
(коллективному человеку) революционных имен, среди которых были и те, что
давались в честь групп расстрелянных и повешенных белогвардейцами
коммунистов и простых рабочих и крестьян. Но наибольшее
распространение получили митинги и массовые шествия (демонстрации),
приуроченные к тем или иным революционным датам. Новейшие
исследования подтверждают, что в ритуальной своей части они
воспроизводили структуру крестных ходов41. В сущности, ценностная
иерархия традиционной культуры не столько менялась, сколько
наполнялась новой лексикой. Вместе с тем в ней оживали
подвижнические компоненты.
Народу упорно навязывалась психология жертвы во имя будущего,
и он это принимал. Более того, обнаружился и вовсе невиданный
феномен: отдельные представители молодого поколения (в том числе и из
семей репрессированных) ощутили свою своеобразную нравственную
недостаточность сравнительно с тем «идеальным» новым человеком,
которому суждено было строить будущее. Иные граждане
активнейшим образом «работали над собой», дабы совершенствовать себя, а не
власть, перед вратами коммунистического рая42. Их личная жизнь не-

566 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
произвольно стала подгоняться под тот ритм (от пятидневок до
пятилеток), который небезуспешно навязывала им вожди.
Авторы, до сих пор мучающиеся изжогой материалистического
метода и потому готовые виться ужом ради доказательства
«вынужденного» характера российского насилия, явно или скрыто пытаются
убедить, что сталинский «социализм» мог быть «лучше». Пожалуй,
наиболее «хитрый» из используемых при этом приемов связан с идеей
«чрезвычайщины» — использование особой, патерналистской формы
российской репрессивности редуцируется до вынужденного
применения властью крайних — разумеется, временных — мер. Понятно, что
при этом изыскиваются самые неожиданные факторы, в силу
обнаружения которых у власти якобы не оставалось ни выбора, ни времени на
размышление. Так, в одной из работ известный популяризатор
перестроечных времен утверждал, что в связи с приходом Гитлера к власти
в Германии «и во внутренней (не говоря уже о внешней. — В. Б.)
политике сталинского руководства намечаются попытки упрочения
политического режима, как это ни парадоксально, путем освобождения его
от тех крайностей, которые затрудняли обретение нового положения в
Европе...»43 Попросту говоря, усатый тиран, убоявшись «бесноватого
ефрейтора», принялся кокетничать с западными демократами. Слов
нет, сталинский режим был весьма заинтересован в благопристойности
собственного имиджа. Но в связи с приходом Гитлера к власти ему
беспокоиться на этот счет не приходилось — в глазах западных политиков
он автоматически становился «лучше». Отступление от крайностей
коллективизации было генетически заложено в советской системе.
Последняя оставалась патерналистской даже в крайностях своей
репрессивности — «вынужденная» суровость тех или иных акций должна
была постоянно подтверждаться умением миловать. К тому же
государственные органы оказались к 1933 г. до такой степени завалены
жалобами на крайности массовой коллективизации и голодные
последствия введения карточной системы, что власть просто не могла не
отреагировать на это так называемым неонэпом.
Революция обретает свое конечное лицо не в связи с политическими
переворотами и идеологиями, а в ходе самоутверждения поколения,
наиболее остро испытавшего ее бытовое протекание на своей
неокрепшей психике. Проще говоря, финальный акт революции наступает
тогда, когда подросшие дети воспроизводят на ином социальном уровне те
образцы поведения, которые они некогда подсмотрели у разъяренных
предков в годы «красной смуты».
Парадоксально, что в обыденной жизни люди 1930-х гг. жили вовсе
не террористическими реалиями. Люди образованные, полагая, что в
мире существуют только две силы, которые противостоят друг другу, —
фашизм и коммунизм, изыскивали в последнем положительные
черты. Их вдохновлял не только проект новой Конституции, но и
«перерождение преступников на работах Беломоро-Балтийского канала»
или «замечательная» книга Макаренко «Педагогическая поэма». При
широком обсуждении книги один рабочий даже высказался, что, читая
поэму, завидуешь воспитанникам Макаренко и сожалеешь, что сам не
беспризорник»44. Люди ощущали себя не в «большой тюрьме», а в есте-

2. Государство и террор
567
ственной социальной среде, где личность для ее же блага растворяется
в коллективе. В принципе эта психосоциальная ситуация обычна для
доисторических обществ, где худшим из наказаний является изгнание
из племени. Сегодня кажется невероятным, но в те времена само
государство порой сдерживало столь архаичные формы социализации: в
середине 1930-х гг. был утвержден план реконструкции Москвы,
согласно которому на Юго-Западе столицы планировалось строительство
жилого массива — прообраза коммунистического города будущего, где
каждой семье полагалось по отдельной квартире, а ее члену — по
комнате. Удивительно, но сталинским крепостникам хотелось, чтобы их
рабы походили на западных людей.
Но для витализации «мертвящей» командной системы этого было
мало — она нуждалась в основательной доле животного оптимизма.
Поэтому неудивителен и «культ тела», который в свое время столь
впечатлял западных интеллектуалов, и всевозможные празднества и
торжества — от мессиански-революционных до ситуационных,
посвященных то спасению челюскинцев, то чкаловскому перелету в Америку45.
И «простому советскому человеку» никогда не приходило в голову, что
участие в «праздничных» ритуалах — это всего лишь оборотная
сторона все такого же искреннего «всенародного» осуждения «врагов
народа», пугающий образ которых помогал власти оставаться Властью.
Совершенно не случайно то, что «всенародное» обсуждение
сталинской Конституции 1936 г. выявило два основных компонента
социальных ожиданий: всевозможные послабления людям лояльным, которых
становилось все больше; значительное расширение круга гражданских
обязанностей перед государством. Но требовалось и другое: зачистить
социальное пространство от тех, кто не вписывался в него или
«мешал».
* * *
В настоящее время литература, посвященная Большому террору,
насчитывает десятки названий. В общем, приходится поражаться, до
какой степени плаксивость, недоумение, озлобленность определяют ее
облик. Среди них преобладает гулаговская статистика46, системного
анализа явления не просматривается, региональные исследования
появляются только в последнее время47. При этом исследователи, похоже,
ни в чем так не единодушны, как в приписывании инициативы террора
1930-х гг. исключительно злой воле Сталина48. Среди многих
объяснений причин террора, включая самые экзотические, рассчитанные на
обывателя, вроде «обиды» диктатора на оппозицию, разлучившую его с
женой-самоубийцей49, выделяется попытка связать ее с борьбой против
«бюрократической клановости»50. В истолковании феномена ныне
преобладает хозяйственный аспект51.
Даже зарубежные исследователи, пытавшиеся выявить
«объективные» предпосылки террора52, не рискнули сделать вывод, что террор
оказался органически связан с агрессивным утверждением новой
(точнее, возрождением старой) патерналистской парадигмы власти, в
котором ему косвенно помогли и сами большевики, озверело
набрасывающиеся друг на друга в связи с отступлениями от (неведомо какой) «ге-

568 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
неральной линии партии», и особенно народ, которому психологически
необходим был ритуал наказания тех, кто, по его представлению,
допустил «перегибы» коллективизации и карточной системы.
«Сталинский» террор в своих психосоциальных основах стар, как мир; все дело
лишь в масштабах, они же вполне соответствуют грандиозности
«красной смуты». Для его осуществления Сталину вовсе не обязательно
было персонально являться параноиком; достаточно было массовой
социальной паранойи, которую в состоянии был теперь направлять и более
слабый харизматик. Тем не менее современное общественное сознание
все еще пробавляется обсуждениями неосталинистских версий о
всевозможных «заговорах» против «вождя», даже не задумываясь о том,
что в те годы взаимная подозрительность ставила в ряды
злоумышленников всякого, кто прямо или косвенно бросал тень на сакральность
власти или нарушал ее новую орденскую иерархию. Всякий, кто
рискнет заговорить сегодня о психосоциальной неизбежности усиления
репрессивности режима, рискует оказаться невольным защитником
«палача». Террор — это своеобразное зеркало социально-исторического
подсознания, вглядываться в отвратительный лик которого не желает
никто. Между тем общество, не признающее своей собственной
косвенной ответственности за случившееся, лишается естественного
противоядия против его рецидивов.
Во всей своей деятельности Сталин исходил из тех или иных
исторических «стандартных ситуаций», скажем, борьбы Ивана Грозного
против «изменников-бояр», как «марксист» полагая, что на новой фор-
мационной ступени он производит аналогичную «революционную»
работу. Но все это преломлялось в его сознании сквозь призму
межпартийной и внутрипартийной борьбы времен Ленина. При этом Сталин,
вполне не понимавший смысла прошлой борьбы или спускавший ее на
обыденный уровень, склонен был решать все проблемы, опираясь на
исторически мифологизированный террористический опыт
Гражданской войны — время своего властного возвышения. Не случайно одним
из ключевых слов из обвинительно-репрессивного жаргона тех лет
стало слово «троцкист». Если «вредитель» и «враг народа» выступали как
термины инфернально-безличного ряда, то «троцкисты» и другие
«предатели» представали персонифицированными воплощениями
исторически известных фигур раскольников и изменников53. Троцкий,
безусловно, лучше всех годился на роль нового Курбского.
Другое дело, что общий замысел Большого террора был доведен до
поистине инфернального абсурда его исполнителями — в очередной
раз «бюрократический радикализм», соединившись с глупостью и
озлоблением чиновничества, породил не просто трагические, но и
разрушительные для системы последствия.
Новейшие исследования Большого террора помогают кое-что
прояснить и в его внутренних закономерностях. Считается, что за два года
было уничтожено 70 % состава ЦК ВКП(б), 87 % высшего командно-
политического состава РККА, почти половина командного и
начальствующего состава армии, от командира полка и выше, практически все
старое «доежовское» НКВД54. Кого уничтожал Сталин? Тех, кто таил в
себе потенциальную угрозу для системы — «идейную» и «силовую».

2. Государство и террор
569
Полностью застрахованными от репрессий оказались только люди из
ближайшего окружения Сталина, слепо преданные ему. Таковых
оказалось в конечном счете немного: К. Е. Ворошилов, В. М. Молотов,
Л. М. Каганович, Л. П. Берия, А. А. Жданов. Даже
«проштрафившимся» Н. И. Ежовым, считавшимся в народе «неуязвимым», пришлось
пожертвовать.
С жертвами террористической волны против «классово чуждых
элементов» ситуация была сложнее. Возникает вопрос: кого охотнее
отправляли на расстрел? И тут выясняется, что, если в среднем
«тройками» приговаривалось к высшей мере наказания почти 50 %
арестованных, то по «национальным» делам — 71,3 %. При этом процент
расстрелянных по «польской линии» (самой крупной) был много выше
этой цифры. Оказывается, что из массы всех осужденных поляков в
период с 25 августа 1937 г. по 15 ноября 1938 г. было расстреляно 79,4 %
всех осужденных. Обнаруживается при этом, что суды и трибуналы
выносили «польским шпионам» смертные приговоры даже более охотно,
чем «тройки». По греческой, финской и эстонской линиям ставили к
стенке с еще большей легкостью55.
Наиболее масштабной оказалась так называемая кулацкая операция,
начатая по приказу № 00447 летом 1937 г. Причина ее очевидна:
введение всеобщего избирательного права согласно новой Конституции
СССР требовало тотальной зачистки социального пространства,
устрашения общества и переструктурирования управленческой системы.
Отличительной чертой террора 1937-1938 гг. был его плановый
характер — начальные импульсы исходили из центра, доносы сыграли
относительно небольшую роль, зато низовые карательные и партийные
органы получили возможность превзойти лимиты и тем самым
продемонстрировать свою преданность системе56. Репрессии этого времени
получили название Большого террора, что вряд ли вполне справедливо:
акции 1929 г. и 1940-х гг. были масштабнее, приговоры по так
называемым национальным операциям были более жесткими. В глазах
участников репрессий карательные действия против 1 % населения также
вряд ли казались значительными. «Большим» террор мог показаться в
связи с «открытыми» процессами, вызвавшими шок у политической
элиты страны. А между тем для власти куда важнее было избавиться от
кулаков, уголовников и «социально опасных и вредных» элементов —
за спиной «открытых» процессов стояла действительно масштабная
зачистка социального пространства.
В целом выполнение приказа № 00447 приобрело черты типичного
для того времени соцсоревнования, в ходе которого местные органы
усердно демонстрировали свое рвение, поспешно выбирая всех
«лишних». При этом сравнительно с репрессивными акциями предыдущего
периода доказательство вины приобрело формальный характер, еще
более заметным стало стремление к раскрытию всевозможных
«заговорщических групп», «контрреволюционных» и «шпионских»
организаций. Повсеместно появились «встречные планы» — готовность
местных чекистов и партийных руководителей превысить спущенные
сверху «лимиты». Обнаружились и настоящие «стахановцы»,
происходило неуклонное втягивание в террор с помощью различного рода по-

570 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
ощрений широкого круга служащих карательных органов. Поскольку
террор осуществлялся крайне поспешно, на местах, несмотря на угрозу
наказания, шла повальная фальсификация социального состава
репрессированных — он должен был максимально соответствовать указаниям
вышестоящих организаций. В ряде случаев террор оборачивался против
самих чекистов: их могли расстрелять как за «саботаж» (недостаточное
усердие), так и за нарушения «социалистической законности».
Поскольку «раскулаченным» было трудно предъявить новое
убедительное обвинение, им на сей раз инкриминировался широкий круг
преступлений — от контрреволюционности до шпионажа. Разумеется,
была масса нарушений тогдашней «законности» — под видом кулаков
расстреливали лиц, просто неугодных местным властям, или портящих
облик «социализма» «бомжей». В общем, наиболее рьяно уничтожали
«белогвардейцев» (практически 100 % обвиняемых), на втором месте,
как ни странно, оказались «церковники». Побочные последствия
Большого террора оказались неожиданными: немилицейская форма борьбы
с преступностью оказалась крайне неэффективной, в число
арестованных попала масса осведомителей. Если до 1937 г. мелких преступников
отпускали для того, чтобы сберечь рабочую силу на производстве, то
теперь на ряде предприятий попросту некому оказалось работать. Как
итог, преступность стала более скрытной и изощренной, но ее
масштабы отнюдь не уменьшились.
В общем, в выполнении приказа № 00447 обнаружились элементы
явного «вредительства». Поскольку в результате деятельности палачей-
стахановцев планы «раскулачивания» оказались бессмысленно
превышены, в 1939 г. репрессии пришлось сворачивать — в этом году было
арестовано «всего» 44 731 человек, т. е. в 15 раз меньше, чем в
предыдущем57. И в связи с этим тоже рождались легенды.
Как известно, в свое время с понятной целью была запущена
пропагандистская утка — от «сталинских» репрессий больше всех
пострадали сами чекисты. Действительно, ключевой фигурой насилия стал
теперь не заурядный насильник-садист, а иной типаж — нечто вроде
«полуслепого» карателя-жертвы. Правда, среди палачей оказывались
«ударники», самолично расстрелявшие по тысяче человек, но
истинным палачом была система, карательная машина которой нуждалась в
кровавой смазке внутренних частей своего механизма. Внутричекист-
ский террор был совершенно изоморфен общему репрессивному
процессу: НКВД последовательно очищался от представителей «чуждых
классов», «враждебных партий», представителей «иностранных
национальностей» (поляков, немцев, латышей). Столь же естественно, что
их сменили лояльные и малообразованные «рабочие» и «крестьяне»
весьма юных лет — русские, украинцы и, естественно, грузины. Но
оказывается при этом, что среди руководителей НКВД непомерно возрос в
1938 г. удельный вес чекистов с «неблагополучным детством» — из
неполных семей, беспризорников, детдомовцев и т. п.
Известного рода представления о тех «неисчислимых потерях»,
которые понесли от сталинского террора «доблестные» чекисты, сильно
преувеличены. Чистки в НКВД были не столь жесткими —
сравнительно с «качеством» его кадров. О собственно внутриведомственном тер-

2. Государство и террор
571
pope можно говорить лишь применительно к 1937-1939 гг., причем пик
его связан с четырьмя месяцами 1938 г. и первым месяцем 1939 г.58 Из
общей массы чекистов в это время аресту подверглись около 14 %, что
ниже удельного веса репрессированных среди военных и партийных
работников того же уровня.
Кого же из чекистов арестовывали в это время? Оказывается,
половину составляли русские и украинцы, почти треть — евреи, среди
остальных — одиночные представители армян, белорусов, латышей, поляков,
немцев. В общем, можно сказать, что здесь проявляли себя те же
тенденции, что и в иных особо важных для системы ведомственных сферах.
Поражает невероятно низкий образовательный уровень чекистского
начальства. Оказывается также, что непропорционально велик был
удельный вес лиц, пришедших в ВЧК—НКВД из армии — как
дореволюционной, так и Красной. Они и делали поистине
головокружительную карьеру в большевистских спецслужбах. Встречаются
удивительные судьбы. Так, человек по фамилии Марсельский был родом из
чувашской деревни. Он, впрочем, окончил еще до революции городское высшее
начальное училище, в 1917 г. — школу прапорщиков, а в 1920 г. —
высшую школу РККА и курсы марксизма-ленинизма. Начинал он
чекистскую деятельность в Чувашии, затем работал в экономических, дорожно-
транспортных и контрразведывательных подразделениях НКВД
Восточной Сибири, Казахстана, Урала и Крыма. С 1943 г. — генерал-майор,
был награжден семью орденами (включая два Красного Знамени, два —
Отечественной войны 1 степени, один — орден Ленина). Был уволен в
запас из МГБ в 1948 г., с 1951 г. — пенсионер, окончил свой жизненный
путь в 1972 г. в Ялте59.
Также дослужившийся до генеральского звания другой орденоносец
М. И. Маркеев хотя и отличился в деле «советизации» западных
областей Украины и Белоруссии в 1939 г., был уволен из МВД в 1954 г. «по
служебному несоответствию». И это несмотря на то, что, по некоторым
данным, его еще ранее увольняли «за провал порученного дела и
необоснованные аресты граждан»60.
Е. И. Кашкетин (Скоморовский) в 1936 г. был отстранен от работы в
НКВД в связи с диагнозом «шизоидный психоневроз». Несколько
позднее он тем не менее «прославился» как организатор операции по
усмирению зэков на Воркуте и Печоре. В 1938 г. в результате «кашке-
тинских расстрелов» погибли более 6 тыс. протестующих зеков. Сам
палач был приговорен к смертной казни 8 марта 1940 г.61
Какие социальные слои оказались слабо представлены в
руководстве НКВД? Обнаруживается, что практически отсутствуют выходцы
из дворянского и духовного сословия. Ясно, что ни то ни другое не
афишировалось — в противном случае появлялись дополнительные шансы
на то, чтобы, скажем, разделить судьбу дворянина и анархо-коммуниста
В. А. Кишкина, расстрелянного в феврале 1938 г. в качестве
«троцкиста», или сына чиновника и недоучившегося студента физико-
математического факультета МГУ В. М. Сперанского, приговоренного
к высшей мере наказания в апреле 1940 г.62
Наряду с этим при всем «интернационализме» чекистов среди них
практически не было мусульман (за исключением немногих азербайд-

572
V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
жанцев), а также представителей народов Поволжья (лишь один
упоминавшийся). Отнюдь не всех представителей «иностранных
национальностей» ожидала участь агентов «вражеских разведок». Так, Ф. Д. Уль-
рик, в годы Первой мировой войны эвакуировавшийся с семьей в
Петроград, где в 1917 г. числился безработным и членом партии
анархо-коммунистов, в июне 1936 г. был приговорен к пяти годам
лагерей «за систематическое пьянство, хищения, растраты и подлоги»63.
Правда, последующая его судьба неизвестна.
Лиц, подходящих под хрестоматийные параметры основателя
ведомства Ф. Э. Дзержинского, в НКВД 1930-х гг. нет. О чем это говорит?
Вывод может быть только один: в 1930-е гг. вольно или невольно
происходил отбор такого кадрового состава, который был лишен
традиционных нравственно-психологических сдержек для грязной работы.
НКВД, особенно его гулаговская часть, пополнялась настоящими
подонками общества. Так, в 1937 г. сами руководящие работники ГУЛАГа
публично заявляли, что их кадровый состав пополняется за счет людей
«спившихся», в августе 1938 г. это связывалось с действиями
«вредителей». В начале 1938 г. на руководящие должности в лагеря было
направлено свыше 3 тыс. коммунистов и более 1 200 выпускников вузов.
В 1939 г. из оперативного состава НКВД было уволено 7 372 чел., в
том числе из центрального аппарата — 695. Пополнение за это же время
составило 14 500 чел. На работу в центральный аппарат поступило
3 460 чел.6а Но вряд ли это принципиально исправило положение.
Гулаговская система также представляла собой если не воплощение
первобытных страхов, то перманентного недоумения. Особенностью ее
было то, что в отличие от гитлеровских концлагерей большинство его
узников не могли понять, за что они страдают. Более того, от них
хотели, чтобы они радовались65. К тому же в них смерть была как бы
побочным или даже «случайным» продуктом наказания, но вовсе не его
целью. Неясность вины и неопределенность конечной кары — это знак не
только ГУЛАГа, но и всей советской системы, так или иначе
мистифицировавшей соотношение преступления и наказания66.
Не приходится удивляться, что «порядок» ГУЛАГа для многих
сидельцев оказывался предпочтительнее колхозной «воли». Даже в
1950-е гг. некоторые лагерницы-крестьянки сожалели, что не могут
отправить хлеб, который «каждый день дают», своим голодающим, но
«свободным» (по-колхозному) детям67. В целом колючая проволока не
просто разгородила социальное пространство СССР на «свободных» и
«заключенных». Следовало бы подумать, какой след нравы гулаговцев
оставили в социально-исторической психологии подданных
коммунистической империи. Известно, что официальная пропаганда писала о
том, как «счастливы (в лагерях. — В. Б.) наши чудесные дети»68, а тем
временем выяснялось, что выжившие юные узники ГУЛАГа
безнадежно отставали в своем развитии и уже не понимали, что такое дом и
семья69. Часть из них превращались в маленьких монстров, пополняющих
взрослое преступное сообщество70.
ГУЛАГ был органической частью советского строя. Вряд ли простые
люди видели в лагерной системе что-то нарушающее «естественные»
для СССР человеческие права. Лагерники, в свою очередь, привыкали

2. Государство и террор
573
к перманентному унижению и такой принудительной трудовой
деятельности, когда понятие обязательности (вполне совместимое с
христианской этикой) оказывалось неуловимо размыто принципом
подневольности. Ну а советские руководители, разумеется, были убеждены,
что они всего-навсего выполняли и перевыполняли «начертанные
партией» грандиозные народохозяйственные планы71, ибо даже в
специальных детских лагерях широко пропагандировали труд «стахановцев»72.
Революционный террор закономерно обернулся советским вариантом
крепостничества.
Реальную историческую загадку представляет, однако, не проблема
сталинского террора, а феномен отечественной «солидарности с
террором» в советском воплощении. А это касается уже особенностей
коммунистической харизматики. Дело в том, что до поры до времени в образе
Сталина нельзя было рассмотреть ничего возвышающе-героического.
Некий анонимный член партии, «рабочий от станка», в 1927 г. писал
Сталину: «Троцкий борец, он сила и честный член партии... При таком
гнилом ленинизме, занятом Вами, мы скоро свалимся»73. И вот этот
самый человек поразительно быстро стал превращаться в нечто
противоположное. Очевидно, Сталину приходилось изначально учитывать
инерцию негативных представлений о себе самом, преодолеть их в
одночасье было невозможно. Здесь, как и во всем, он действовал как
заурядный эпигон, умеющий, однако, своеобразным «верхним чутьем»
выдрессированного революцией животного улавливать общественные
настроения и предрассудки. Так или иначе, он понял, что жажда равенства
и гипноз новизны связаны с деспотизмом незримыми узами, ибо
бывшего раба к непривычной свободе непременно кто-то должен вести.
Исследователи до сих пор не принимают во внимание эти особенности
примитивной, едва ли не животной, но в данной исторической ситуации
вполне функционально действующей психики Сталина.
Социализм стал строиться средневековыми методами. Ничего
удивительного: в бездну прошлого люди проваливаются именно тогда,
когда нерасчетливо пытаются запрыгнуть в будущее.
* * *
Любопытно в связи с этим превалирующее отношение к самой
личности Сталина: никто не усомнится в его воле и уме. Это типичный
отголосок фетишизации власти, похоже, ничуть не изжитый. Критические
эпохи выдвигают людей вовсе не по их лучшим качествам, тем более не
тех из них, которые импонируют интеллигентным обывателям
(эгоистично требующим покровительственного отношения к ним самим и
подавления тех, кто их чем-то не устраивает), а напротив, по девиант-
ным личностным параметрам, выпадающим из общепринятой нормы.
Похоже, что Сталин в полной мере смог использовать этот архаичный
феномен. Но как ему это удалось? По своим интеллектуальным
качествам «вождь» был более чем зауряден; обычной полемики людей
образованных он не переносил (отсюда привычка отвечать на
схоластические вопросы специалистов объемистыми письмами-статьями); многих
элементарных вещей он попросту не понимал, а потому предпочитал до
поры до времени помалкивать или «мудро» популяризовать банально-

574 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
сти. Сталина постоянно преследовал страх от сознания собственной
неполноценности: ранее он подавлялся близостью людей, не знающих
сомнений, теперь он усугублялся тяготами свалившейся на него
ответственности. Поэтому он действовал не соответственно авантюристичному
и наглому меньшинству, а следуя пассивному и осторожному
большинству, что, разумеется, выдавалось за мудрость.
Как ни странно, Сталину помогла его собственная
закомплексованность. Человек, сызмальства ощущавший собственную ублюдочность,
способен был только подражать людям, которые интеллектуально
стояли выше его. Определяющей чертой его характера было стремление
преодолеть неуверенность в себе, что было изоморфно общественному
умонастроению 1920-1930-х гг. Не случайно он постоянно
заимствовал (пусть невпопад) предложения своих политических противников —
особенно Троцкого. Но Сталин вслед за тем не просто стремился к
уничтожению своих «учителей». Ему важно было «заклеймить» их до
такой степени, чтобы самая мысль о подобном заимствовании никому не
могла прийти в голову. Вместе с тем Сталин упорно учился на
«ошибках» других революционных вождей. Довольно быстро он разглядел,
что основная их слабость (как всей русской интеллигенции) — в
неумении быть понятными народу, особенно в условиях усталости последнего.
И потому он избрал для себя беспроигрышное амплуа «медиума» —
посредника между идеей и толпой. Вовсе не случайно то, что он
постоянно читал все учебники и питал особую слабость к беллетристике74.
Собственно, именно русская художественная литература подсказывала
ему, как себя вести и какая социальная среда является для него
выигрышной. В принципе как человек, якобы не знающий сомнений, он
определенно «выигрывал» на фоне российского хаоса.
Сталин, подверженный ксенофобии, был органически
противоположен революционно-интернационалистской миссии — отсюда и его
установка на строительство социализма «в одной, отдельно взятой
стране», и его особые взаимоотношения с Гитлером. Он панически
боялся войны (хотя убеждение, что очередной виток мировой революции
начнется именно с нее, имело устойчивое хождение в большевистских
кругах), опасаясь, что она враз откроет его человеческие слабости —
отсюда желание оттянуть ее начало. Он почти физически ощущал
собственное убожество — с этим связано почти навязчивое стремление уйти
в тень Ленина. Понятно, что трудно смириться с мыслью, что человек с
ущербной психикой бастарда оказался столь же изоморфен ходу
возрождения имперства снизу, как некогда проницательный до цинизма,
жесткий до аморализма Ленин — разрушительной стадии его кризиса.
Характерно, что Ленин никогда не заискивал перед толпой, он никогда
не произнес бы сталинское «Дорогие братья и сестры!», хотя искренне
мог призывать «учиться у масс». Сталин, напротив, всегда хотел
нравиться — в том числе и низам. Но как ему удалось добиться не только
эстетизации насилия, но и закрепления его в качестве важнейшей
доминанты обновленной российской деспотии на долгие десятилетия?
Вероятно, психоанализ всегда будет казаться навязчивым и потому
сомнительным «научным» методом. Возникает и другое
предубеждение против него: не пытается ли «железный» век покрыть свой револю-

2. Государство и террор
575
ционный «грех», выворачивая мятущуюся душу человека ее
вульгарной изнанкой? Как бы то ни было, в данном случае без психоанализа не
обойтись. Это естественный исследовательский императив тех, кто
ощущает недостаток «простого» фактического материала для
постижения духа революционного сокрушения.
О личности Сталина написано много вздорного — иного и быть не
может при попытках понять скрытые причины его невероятного
возвышения. Представляется, что на этом фоне заслуживает
первостепенного внимания версия Ф. Помпера, несмотря на то, что американскому
автору сей субъект представляется куда менее интересным, нежели
Ленин и Троцкий. В отличие от Ленина, являвшего собой наиболее
чистый тип гиперкомпенсации (спонтанного восполнения младенческой
малоподвижности), и Троцкого, чья детская ущемленность и
этническая второсортность трансформировались в афишируемое чувство
личностного превосходства, Сталин, по мнению этого
проницательного автора, так и не преодолел своего комплекса неполноценности. Он
вынужден был по-своему восполнять недостаток боязливого обожания
со стороны, удовлетворяя уродливо изломанные порывы души в
рамках «большой семьи». Нацмен низкого происхождения с
сомнительным папашей и несомненными дефектами физического развития
просто не мог в отличие от учителя-Ленина и антипода-Троцкого
самореализоваться в нормальной социальной среде, а потому прилепился к
революции — сначала подобием благородного разбойника, затем
скромного ее организатора. Он вкрадчиво утвердился у власти, искусно играя
на чужих слабостях75 — явление вовсе не столь необычное вообще, в
России — в особенности.
Похоже, что Сталин не мог успокоиться даже в лоне счастливой
семьи, ибо и тут его постоянно подстерегал страх предательства со
стороны ближних (в форме боязни, что они не оправдают его высоких
надежд или окажутся слишком самостоятельными). Вовсе не случайно
Сталин терпел длительное время возле себя лишь тех, кто органически
не способен был его превзойти, не смел перечить, но зато самим фактом
своего существования каждый раз подтверждал его правоту. Но еще
любопытнее другое: Сталин умел производить впечатление на людей
разных — актерство — непременный спутник диктаторства.
Как правило, коммунистические вожди, сознавая сакральную
ущербность своего властвования, охотно (как Троцкий) или с деланной
скромностью (как Ленин) позировали перед фотографами, художниками,
ваятелями. В 1926 г. Сталин позировал скульптору М. Д. Рындзюн-
ской, женщине, как видно, с воображением, хотя и не очень догадливой.
Она сделала его бюст — откровенно «нерусский», идолоподобный,
оставшийся, разумеется, невостребованным. Но куда более известной
малоудачливая ваятельница стала своими многочисленными
выступлениями с воспоминаниями о Сталине среди молодежи. То, что вождь
показался ей «исключительно скромным, мягким, деликатным», столь
же понятно, как и былое стремление соорудить ему «волевой»
подбородок. Но интереснее всего другое: Сталин показался ей «человеком
среднего роста и очень широкими плечами» (ни тем ни другим «вождь»
никогда не обладал, чтобы не сказать больше). Перед ней якобы пред-

576 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
стал человек, «обладающий исключительной внутренней силой, в
спокойной до невероятия позе без малейшего движения», способный, ко
всему, глядеть «только прямо и только вперед»76. Похоже, Сталин либо
намеренно изображал перед скульптором нечто величественное, либо
сам по себе сработал фактор фетишизации и эстетизации властного
начала с непременной аберрацией восприятия физического облика его
носителя77. Облик вождя должен соответствовать людским ожиданиям.
Врач И. А. Валединский, пользовавший «гения» с 1926 по 1940 г.,
также был несколько старше своего клиента летами, что не мешало и
ему смотреть на него снизу вверх. Диктатор был существом
болезненным: страдал ангинами и невралгическими болями в конечностях (т. е.
чувствовал себя уязвимым). В быту же он оказался «душкой» —
любителем «коньячку», игры с детьми в солдатики и даже умел изображать
курицу. Но при этом «вождь» не забывал просветить лекаря, что он
«мелочами не занимается», в прогнозах своих никогда не ошибается78.
Как видно, Сталину недоставало живого контакта с массами; избегая в
отличие от Троцкого частых публичных выступлений, он в душе
предпочитал «индивидуальную работу» с кадрами.
В литературе — даже научной — давно принято считать Сталина
искуснейшим лицедеем. Разумеется, власть приучает людей
определенного склада и к этому — даже без штатных имиджмейкеров. Но не
следует ли допустить, что помимо властного актерства извечная
фетишизация власти, особенно абсолютной, заставляет — всех людей, включая
самых раскованных и проницательных, видеть живых «вождей» словно
в совершенно особом, сюрреалистическом освещении? Иначе неясно,
что заставляет даже образованных людей с замиранием сердца внимать
человеку, все актерство которого заключалось в том, что он научился
лишь многозначительно растягивать свою неизживаемую базарную
скороговорку?
В ноябре 1930 г. случилось невиданное: нелюдимый Сталин дал
интервью иностранцу, корреспонденту «Юнайтед пресс». Впечатления
таковы: крепко сложенный человек, среднего роста, в «черных» (!?)
волосах «проблескивает седина», и «хотя, по-видимому, состояние
здоровья Сталина прекрасно, лицо его показывает следы тяжелого труда».
Можно предположить, что эта первая встреча с иностранным
журналистом далась «вождю» нелегко, но с задачей он справился — главным
образом потому, что корреспондент заранее представлял его
совершенно иным человеком. Для того чтобы развеять зыбкий, основанный на
стандартных предположениях другой политической культуры образ,
оказалось достаточно прикинуться все тем же «душкой» — человеком
запросто узнаваемым. «...Он не оправдывает общего представления о
«стальном человеке», он очень человечен, легко улыбается, одарен
острым умом, но приятным юмором, — уверял корреспондент. — Во
время нашей беседы запросто вошел Ворошилов и по моему
приглашению (!) остался с нами...». У становящегося легендарным
военачальника как нельзя кстати также оказался «юношеский, здоровый вид».
Понятно, что журналист мгновенно оттаял. Его не стоило труда убедить,
что слухи о «восстаниях, бунтах, арестах» — полнейшая чепуха,
которую даже не стоит опровергать, что Сталин вовсе не диктатор, ибо, «ее-

2. Государство и террор
577
ли когда-либо партийные массы разойдутся с ним во мнениях, то его
лидерство закончится и будут выбраны другие руководители»79. Дело
было сделано, лихое вранье показалось подкупающей искренностью,
Сталин предстал таким, каким хотел. И в этом ему помогло то, что в нем
готовились увидеть, во-первых, олицетворение кровавого диктаторства,
во-вторых — мрачного и непреклонного догматика от марксизма. Как
«пролетарско-крестьянские», проникнутые сиротской тоской по
«отеческой» власти массы, так и зарубежный репортер, неожиданно
приближенный к таинственному правителю, инстинктивно боялись убедиться
в своих мрачных ожиданиях. Им не хотелось видеть ни тирана, ни
сухого доктринера, и потому они легко поверили безыскусному лицедею.
В любом случае и в действительности трудно было найти человека,
более далекого от марксизма в любом истолковании последнего, чем
Сталин. Политэкономию он понимал в лучшем случае на уровне I тома
«Капитала» (как, впрочем, и Ленин), делая из нее — если не чисто
бюрократический, то по-российски «государственный» вывод, что
прибавочную стоимость лучше изымать не тем, кто стремится к индивидуальному
обогащению, а кто способен «справедливо» ее распределять. Идея
естественной связи между производством и рынком казалась, должно быть,
ему такой вздорной, как отцу большого семейства мысль о
самоуправлении внутри него с помощью денег. Не случайно Сталин до конца жизни
не признавал политэкономии социализма (впрочем, для его системы
хозяйства она действительно была излишней). Как бы пытаясь
компенсировать свое невежество в областях, непосредственно затрагивающих
жизненные интересы масс, Сталин позднее инициировал дискуссии на
более отвлеченные темы — в частности в языкознании. Каким профаном
он бы ни был в действительности, правила игры во власть требовали
того, чтобы ее возглавлял человек, сведущий абсолютно во всем. Сталин по
мере сил и талантов лицедейства пытался поддерживать эту иллюзию.
Похоже, что массы, со своей стороны, ценили в Сталине не только
революционную легенду, но и «своего». Увы, в годы, когда
свирепствовал террор, раскулачивание добралось до чукотских оленеводов,
среди которых в невероятном изобилии обнаруживались «классово-
враждебные» элементы (тут же с истинно марксистской находчивостью
названные «феодальными»), а колхозники могли лишь заваливать
инстанции слезными просьбами о снижении спущенных сверху норм
урожайности и налоговых ставок, усердно разоблачая при этом
всевозможных «вредителей» из числа «замаскированных кулаков»80, не говоря
уже об офицерах, буржуях и прочих «царских прихвостнях» и
«пробравшихся в партию» евреях, новый слой трудящихся «Страны
Советов» дружно писал письма наверх с предложениями о переименовании
столицы «всего прогрессивного человечества» в Сталинодар81, а
городские самоучки плодили бесчисленные прожекты безбрежного
обобществления всего и вся на благо державы и коммунистического
будущего. Архивы хранят целые пласты документов такого рода. И этому не
приходится удивляться: в основе российских крестьянских утопий
лежало общемирское представление о власти.
Поразительно, но люди стали нетерпимы к любым отступлениям от
навязываемых «норм» — даже толстовские коммуны стали именовать-

578 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
ся «кулацкими»82. В одной заводской многотиражке «врагами народа»
пытались объявить скопом заурядных несунов — бдительная цензура
пресекла, однако, и невольную попытку превращения тружеников
«пищевого гиганта» в воровское сословие, и стихийное стремление
поднять их «несознательность» на уровень политического зла83.
Агрессивность низов надо было не только правильно канализировать, но и
дозировать. Приоритет социально-воспитательного почина безоговорочно
отдавался теперь государству, было признано, что социализм следует
строить по единому, «спущенному сверху» шаблону.
Механизм восстановления абсолютной власти через террор имел в
России еще одну любопытную особенность. Исследователи, как ни
странно, не задались вопросом: почему Большому террору
предшествовали «открытые» процессы? Ясно, что в данном случае открытость —
естественная в правовом обществе — могла нести на себе
принципиально иную нагрузку. Если так, то в чем она состояла?
Методом «открытых» процессов система, построенная на
номенклатурном принципе «подбора и расстановки кадров», избавлялась от
элементов, объективно ставших для нее «лишними». К тому времени
высшие партруководители могли выйти из системы только вперед ногами:
естественным, суицидальным и расстрельным путем. Увы,
большинство здравствовавших к тому времени «пламенных революционеров»
было все же слишком молодо для того, чтобы вовремя освобождать
номенклатурное пространство своевременным уходом в лучший мир.
Второй способ в 1930-е гг. теперь (в отличие от 1920-х гг.) считался
«антипартийным»: не случайно некоторых высокопоставленных
самоубийц объявляли жертвами — болезней или «врагов». Оказывается,
из когорты революционных вождей все же можно было выйти «с
честью» — признав себя «полезным» для партии ее внутренним врагом.
Понять возникшую ситуацию человеку иного исторического
времени довольно трудно, если возможно вообще. Похоже, что некоторые
«вожди Октября» из изолированного революционно-утопического
пространства переместились в замкнутую клановую среду, в которой
попросту не могли «найти себя». А поскольку иной среды обитания
они не знали, им оставалось исполнить последний «революционный»
долг — своей недостойной смертью подтвердить святость идеалов и са-
кральность новой государственности. Но если сами вожди признавали
свою вину перед государством, то что могли ощущать все остальные
его подданные?
«Открытые» процессы как бы связывали социальное пространство
чувством перманентной вины «несовершенных» людей перед
«совершенным» государством, для которого теперь не существовало
«неприкасаемых». Это следовало усвоить всем. Вероятно, хорошо поняли это и
подсудимые, с готовностью — словно исполняя свой последний партийный
долг — публично, на глазах всего изумленного мира, признавшиеся во
всех мыслимых и немыслимых грехах. Тогдашняя «открытость»
становилась способом уравнять всех подданных коммунистического Левиафана
в служении целям, понять «величие» которых им самим было не дано.
Имелся еще один аспект, превращавший «открытые» процессы в
функциональную величину укрепления власти. Для русского крестьян-

2. Государство и террор
579
ства формальное право оставалось «закрытым» — люди, привыкшие
судить «по правде», т. е. карать за якобы очевидное, а не доказанное
преступление, попросту тяготились навязанным им в 1920-е гг.
соотношением преступления и наказания. А поскольку в 1930-е гг.
крестьянская ментальность стала господствовать в городской среде, власть не
могла утвердиться без демонстрации «общинной» формы
репрессивности. В сущности, «открытые» процессы, где подсудимые с помощью
соответствующей обработки умов представали заведомо виновными,
были не чем иным, как гигантской театральной сценой, где
«номенклатурный суицид» символически соединялся с «народным» самосудом,
представленным массой «горячо одобряющих» наблюдателей.
Государство вовремя подсовывало удовлетворявшую людскую массу
жертву, а само выступало безотказным орудием мести. О лучшем приеме
расправы идеократически-патерналистской государственности с
заведомо опасными «чужаками» не приходилось и мечтать. Именно
«открытые» процессы как бы связали власть и массу круговой порукой
террора, но при этом правители не только не потеряли своей
независимости от народа, а напротив, упрочили ее.
Массы, созерцая искреннее раскаяние коммунистических еретиков,
тем более могли ощутить нечто вроде собственной врожденной
виновности перед Властью. «Открытые» процессы скрадывали
масштабность Большого террора. Да и был ли он большим, если от него
пострадал в 1930-е гг. «всего» 1 % населения? Как ни парадоксально, в 1937—
1938 гг. террор действительно не выглядел столь устрашающим — он
стал казаться таковым лишь с приходом поколения, отказавшегося
понимать его логику. В конце концов заговорили о 1937 г. потомки тех,
кто пострадал от «открытых» процессов, а не по приказу № 00447. А
потому до сих пор столь трудно бывает отделить собственно механику
террора от исторической памяти о нем. Но не стоило бы забывать и о
том, что иные жертвы «открытых» процессов вели себя так, как будто
получали удовольствие от того, что являются актерами в грандиозном
спектакле, призванном возвысить то, без чего они не мыслили своей
жизни — партии. Это вовсе не столь странно — просто случаются
явления, которые трудно понять кому-либо, кроме историка. Людей
Средневековья ход процессов над коммунистическими богоотступниками
ничуть бы не удивил.
Ничто так не провоцирует иллюзии, как «чудо» возрождения власти.
Естественными стали инициативы запредельного технократизма: кое-
кто, развивая послеоктябрьские замыслы обобществления женщин,
предлагал теперь социализировать самый человеческий организм,
обязав его обладателей нести ответственность перед государством за его
качественное содержание и особенно способность к расширенному
воспроизводству84. Ничего удивительного, если вспомнить, что один из героев
А. Платонова умер от истощения, так и не закончив свой
«общечеловечески значимый» труд «Принципы обезличения человека с целью
перерождения его в абсолютного гражданина с законно упорядоченными
поступками на каждый миг бытия». Увы, это не литературный гротеск, а
реальность эпохи. Пресловутая «шигалевщина» из «Бесов» Ф. М.
Достоевского оказалась поставлена на поток низовой самодеятельности.

580 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
Государство, со своей стороны, вновь откликнулось монументальной
и другими видами пропаганды. Среди последних особенно пышно
расцвело «важнейшее из искусств», сдобренное жизнеутверждающей
музыкой. Некогда Троцкий мечтал использовать кинематограф в качестве
важнейшего средства отвлечения народа от «церкви и кабака». Теперь
же сталинское Политбюро и лично вождь по-своему утилизировали
идею своего главного врага: совмещая приятное с полезным, усердно
обсуждали и цензурировали всю кинопродукцию, бдительно следя за
поддержанием в ней оптимального баланса между пуританской
благостностью, производственной тематикой и большевистской
непримиримостью. Кино действительно стало важнейшим средством формирования
«нового человека» — не по причине естественного раскрытия талантов
(а их хватало), не благодаря мудрости партийного руководства (хотя его
преимущественно поощрительный характер заметно выигрывал на
фоне тупых запретов последующих десятилетий), а в силу того, что
иллюзорность его жанра соответствовала призрачности тогдашних
мироощущений. К тому же творческая интеллигенция стала нутром понимать
как выгоды, так и опасности своего положения придворных
иллюзионистов. Стрессовое ожидание рождало истероидные порывы и прорывы.
Возникали новые «величественные» образы. Символизировать
«новую» духовность предстояло гигантскому зданию Дворца Советов с
указующей в неведомую даль статуей Ленина наверху85.
Искусство 1930-х гг. не было ни «социалистическим реализмом», ни
сталинско-имперским «классицизмом», хотя коммунистические
вожди и уверяли, что «классики» марксизма-ленинизма ценили именно
классическое искусство86. Проще сравнивать его мобилизационную
направленность с нацистским зодчеством, хотя нельзя забывать, что
взаимозаимствованная стилистика скрывала подчас сущностные
расхождения. Это искусство действительно должно было «принадлежать
народу», а не элитам, ибо только с помощью эмоционально взвинченных
масс можно было представить народные бедствия социальной
добродетелью, а слабости человеческого существа использовать во благо
бесчеловечной государственности. Народ и партия могли быть едины
только через истовое служение идолу.
Подобно тому, как проблему нацизма давно рассматривают как
проблему масс, а не проблему Гитлера, так и сталинизм — это вовсе не
производное от личности «вождя» — существа более чем заурядного.
В так называемой эпохе сталинского террора на деле самым
поразительным являются не масштабы репрессий со стороны государства, а
степень зараженности его подданных своего рода социальной
вивисекцией. Кампания «чисток» в правящей партии, развернувшаяся с 1929 г.,
не только не привела к снижению ее численности, но, напротив,
увеличила количество коммунистов вдвое. Новобранцы моментально
проявили себя по части всевозможных — порой фантастичных — поклепов
на «спецов», инкриминируя последним, как правило,
дворянски-белогвардейское, меныпевистско-эсеровское или купеческо-кулацкое
прошлое. Раздражало то, что эти люди не мыслят ни как они сами, ни за
них — последним нарушался важнейший патерналистский принцип.
Понятно, что особым раздражителем становилось и еврейское проис-

2. Государство и террор
581
хождение. Но характерно, что для власти поначалу самым серьезным
прегрешением становилось утаивание того или иного факта
биографии, а вовсе не само «непролетарское» прошлое. Это напоминало
некое чистилище в «коммунистический рай». Донос (отнюдь не новость
для России) стал чем-то вроде естественной формы проявления
гражданственности и главным каналом обратной связи народа и власти,
ибо теперь правители могли почти рефлекторно использовать в
качестве «сигнала» самую отчаянную слезницу. Вряд ли случайно Сталин
в начале 1937 г. публично вспомнил ленинское «учиться у масс»,
относящееся к 1917 г. Но речь шла вовсе не о примитивном поощрении
насилия снизу или простом воспроизведении прежнего
государственного патернализма. По замыслу все должны были решить те
пресловутые «кадры», которые, выражаясь языком А. Платонова, способны
были «беспощадно разложить действительность по классовому
признаку». Делался «великий расчет» на «максимального человека массы»,
способного по образцу 1917 г. осуществить «новый технический
большевизм». Требовался дикарь, способный выполнять команды.
Подобные установки вовсе не были чем-то необычным. Кн. Д. И.
Шаховской, внук декабриста, один из основателей кадетской партии,
бывший министр государственного призрения Временного правительства,
работник кооперации и почитатель П. Я. Чаадаева, еще в 1926-1928 гг.
носился с идеей борьбы за воссоздание «единства русской культуры и
за сознательное вовлечение в эту борьбу народных масс». Он надеялся
на «надлежащую постановку краеведения как средства вовлечения в
науку массы, оздоровление национальной мысли» и полагал, что
обновленные университеты и Академия наук способны сыграть в этом
решающую роль87. В 1934 г. он, изыскивая источники внутреннего
пафоса, писал: «Всякая старая идеология и всякое старомодное
христианство мне еще менее по нутру, чем все это новое — тупое, одичалое,
оголтелое — но все же к чему-то новому ведущее»88. Это уже походило на
сверхмазохистское самодовольство зажариваемого карася,
вдохновляющего себя тем, что коллективное поедание его со сметаной способно
облагородить помыслы революционных чревоугодников.
Люди русской культуры всегда, включая и периоды смуты, почему-
то считали, что власть не забывает и их — вероятно, подразумевалось,
что государство осуществляет вместе с ними часть общей великой
культуртрегерской миссии. По иронии судьбы незадолго до ареста и
расстрела в 1939 г. престарелый князь стал все чаще задумываться о
смысле революции: «...Есть ли она просто бунт... Беспощадны бывают и
бунты, и революции. Но бессмысленны бывают лишь бунты.
Революция всегда исполнена смысла. Но каков же смысл русской?». Он
полагал, что уже пройденный революцией этап — вовсе не «есть
окончательный подвиг народа». Все происшедшее он сравнивал с «жестом
Самсона, доведенного до отчаяния», который отнюдь не погиб, он «вышел на
волю, израненный, но живой», а потому «только теперь начинается его
великая творческая мировая работа»89. Созвучие с некоторыми
высказываниями Ленина 1917-1918 гг. налицо. Представители старой
русской культуры почему-то никак не могли взять в толк, что «новый этап»
революции призван окончательно избавиться от них самих, ибо воз-

582 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
рождение империи не нуждалось ни в оправданиях, ни в сдержках,
рождаемых извечной интеллигентской рефлексией.
И все же СССР не стал ни механическим продолжением «дела
Октября», ни простым воспроизведением прежней имперской системы.
Строго говоря, это и не восточный деспотизм, опирающийся на этати-
зацию основных средств производства, ни западный «тоталитаризм»,
ориентированный на овладение средствами массовой информации.
Сталинская система — своего рода новое издание крепостничества —
была более архаичной в своих психоментальных основаниях, а потому
ее можно представить как наложение на них того и другого, связывая
это с традициями деспотизма Петра I. Одно это, как и любая
неорганичность развития, таило в себе опасность для будущего. Имманентно
интровертный и застойный характер российского патернализма
оказался совмещен с идеей механического движения вперед, автаркия
стала противоестественно сожительствовать с интернационалистским
гегемонизмом90. Это противоречие могло бы разрешиться путем ритуа-
лизации революционаризма через систему символов, близких
традиционной культуре. Но возникло еще одно отличие от старого
патернализма, усложняющее решение подобной задачи: идеократическое начало
приобрело обнаженно-агрессивный характер, при этом его служители
из подвижников превращались сначала в невольных карателей, а затем,
в процессе самоликвидации, — в догматически мыслящих бюрократов.
Власть была изначально химеричной; теперь, базируясь на внутренне
противоречивых основаниях, она в принципе могла существовать
только в режиме оголтелого коллективизма, спускаемой сверху
чрезвычайщины и периодически нагнетаемых психосоциальных стрессов.
Последнее пока удавалось легко, тем более что при государственной
монополии на информацию любая геополитическая подвижка внутри такой
системы чуть ли не автоматически гипертрофированно
воспринималась как угроза и ее существованию, и ее всемирно-исторической
миссии. Но генетически система была обречена — разумеется, если бы не
удалось сакрализовать ее через «идеологию самодостаточного застоя»
(типа «развитого социализма»), подкрепленную иллюзией
самоликвидации или самоистощения враждебного окружения.
Самым уязвимым в системе было то, что ее базовым элементом
оставалась «экономика отвлеченных целей». Последняя составляла
настоящее проклятье всей русской истории. Построенное на таких основах
народное хозяйство оставалось относительно стабильным лишь до тех
пор, пока народ разделял уверенность, что его жертвы не напрасны.
Уже тяготы мировой войны показали, что терпению есть свой предел.
Революция была связана с мировой войной, а потому возникшей как
ее последствие «красной империи» суждено было до конца своих дней
надрываться в непосильной гонке вооружений — таким способом власть
смогла убедить массы, что их ближайший интерес связан с задачей ее
самовыживания. Возможно, именно это последнее стало основным
долговременным итогом русской революции. При этом тех
революционных лидеров, которые вовремя не поняли происхождения и
меняющейся природы системы, неуклонно истощаемой допингом
революционаризма, рано или поздно ждал сокрушительный провал. Обновлен-

2. Государство и террор
583
ная имперско-патерналистская система, баланс внутри которой зависел
от тонкого понимания «гармонии» порыва и смирения, не могла
существовать без дисциплинирования «слепцов». Увы, большинство
обществоведов все еще оказывается не в состоянии оценить значение этой
простой истины для судеб России в XX в.
Известно, насколько велико сегодня тяготение к упрощенному
«тоталитаристскому» истолкованию советской истории, как заметен
соблазн поставить в один ряд бесноватого ефрейтора и вкрадчивого
генералиссимуса. Связь гитлеризма и сталинизма несомненна — то и
другое — причудливо преломившиеся через этнонациональную психологию
последствия Первой мировой войны. Но не более. Полагать, что
именно большевизм спровоцировал германский нацизм91, нет никаких
оснований, хотя послевоенный шок и породил в Германии склонность к
экстремистскому подражательству. В основе нацизма лежала социально-
параноидальная форма складывания обычного типа нации-государства
из некогда неоправданно разрозненных германских земель и
несостоявшейся колониальной империи. Сталинизм, напротив, имел куда
более глубокие и архаичные имперско-патерналистские, а не этногосу-
дарственные корни. При всей неприглядности общего умопомрачения
постреволюционной эпохи он был воплощением новой волны
российского культурогенеза, ориентированного на продолжение европейской
традиции, а не отрицание ее.
Сталинизм и гитлеризм чаще сравнивают по
формально-статистическим показателям92, реже — по левацкой и антикапиталистической
общности происхождения. В том и другом случае это напоминает
заклинания против химер воображения: западная цивилизация
воспринимает то и другое в контексте общего террористического отклонения
от собственных идеалов, по-своему замаливая грех былых восхищений
перед грандиозностью «социалистического строительства». Рано или
поздно придется признать, что сталинизм вовсе не задавался
специальной целью ввести в дьявольское заблуждение западных
интеллектуалов, он решал чисто российские задачи, хотя ставил глобальные цели и
формально выступал наследником европейской традиции. Он хотел
быть «русским», но при этом нравиться всем.
Совершенно не случайно новая полоса — на сей раз не просто
масштабного, но и истероидного — «ежовского» террора ознаменовалась
не только принятием «конституции победившего социализма», но и
появлением нового коммунистического священного писания —
«Краткого курса» истории ВКП(б). Сей опус создавался вроде бы без прямых
подсказок вождя: на многочисленных обсуждениях очередных макетов
будущего коммунистического талмуда он обычно скромно, но
внимательно помалкивал, а авторы тем временем лихорадочно соображали,
чего он от них добивается. Окончательная правка текста вождем
обнаруживает, что Сталин ограничился почти исключительно добавлением
ругательных и глумливых характеристик своих былых
сподвижников — что могут на этот счет подумать на Западе, его не интересовало.
Характерно и то, что позднее, при 2-м издании собственной биографии,
он продолжал настаивать на своем «ученическом» отношении к
Ленину (хотя в глубине души считал себя учеником Ивана Грозного), хотел

584 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
отметить собственную «личную скромность» и требовал
подчеркивания своих особых заслуг в деле сокрушения «врагов народа»93. Человек
с неизжитой психологией ублюдка инстинктивно опасался слишком
пронзительного высвечивания своей личности в России, а не во
внешнем мире; ему больше импонировал принцип непритязательного
«духовного» наследования, обернувшийся позднее принципом
квазидинастической преемственности в партии-государстве.
О сталинском терроре уже написаны горы литературы —
преимущественно публицистической. В годы «перестройки», равно и в
постперестроечный период литераторы — как излишне эмоциональные, так и
конъюнктурщики — словно соревновались в том, кто выдаст «на гора»
наибольшее число жертв репрессий. Никто не замечал, что статистический вал
живых существ, убиенных системой, подобно «основным показателям»
эпохи «развитого социализма», скрадывает и камуфлирует ее природную
суть. Забывается о том, что гулаговский «архипелаг» вовсе не был
островками террора в море социалистического и коммунистического
строительства, а составлял костяк системы. Коммунистическая пенитенциарная
система изначально базировалась на двух одинаково утопичных принципах:
экономический рационализм и пере/воспитание. В сущности, это было
реанимацией крепостничества и попыткой сделать его двигателем
прогресса. Отсюда и вполне архаичные формы бунтарства, начавшиеся после
смерти Сталина с лагерей, заканчивающиеся уже в постсоветское время
«акциями протеста» против невыплаты зарплаты.
В сущности, причина российской смуты одна — психоз бунта,
вызванный крайней болезненностью бытовых ощущений несовершенства власти.
Теперь методом жутких проб и ошибок отыскивался идеал, точнее, его
видимость. Вступив на этот путь, Сталин в отличие от Петра I не рискнул
затевать устрашающе-мистифицирующих игр с сакральными понятиями,
напротив, его действия были призваны фетишизировать данную
революцией идеократию с помощью насилия против ее мнимых «идейных»
противников. При этом принять желаемое за действительное было тем легче,
чем ощутимее были жертвы.
Сегодня довольно трудно (если вообще возможно) вообразить, что
исторический водоворот «красной смуты» рано или поздно сужается до
четко очерченного «красного круга», где палачам и жертвам предстоит на
равных предстать перед тупым идолом «абсолютной» государственности.
Со временем на вершине властной пирамиды главное значение
приобрело незримое противостояние начал революционаризма и патернализма,
самоограничительного мессианства и замешанного на примитивном
опекунстве традиционализма. Примечательно, что когда в середине 1930-х гг.
была задумана серия фильмов из «жизни замечательных большевиков»,
из этого ничего не вышло: так и не удалось найти устраивающие власть
художественные формы, которые позволили бы превратить «пламенных
революционеров» в людей, обслуживающих перелицованное
самодержавие94. Сталинский период был отмечен двойственностью именно такого
рода; похоже, что вождь к концу жизни окончательно отдал приоритет
традиции с ее непременным антисемитизмом95 (здесь срабатывал тот
инстинкт первобытного деспота, который никак не постижим для нынешних
высоколобых интеллектуалов). В 1939 г. иные большевистские деятели

2. Государство и террор
585
изумлялись, что «Сталин не терпит умных людей, подбирает
ограниченных, послушных олухов», среди которых «тугодум Молотов, карьеристы
Каганович, Микоян, Берия и еще Мехлис, недалекий Маленков, дурак
Хрущев и подобные им подхалимы и хвалители»96. Подобные
рассуждения отражали полное непонимание людьми, не утратившими привычных
интеллигентских иллюзий и квазиученого чистоплюйства, природы
имперской власти. Вся советская система была попросту марксистски
раскрашенным «латентным» черносотенством, базовым основанием которого
было пресловутое единение партии (того же царя) с народом. В этом
контексте окружению «вождя» подобало быть «дураками» или тупыми
исполнителями (в лучшем случае толмачами) по должности, не говоря о непре-
менности фигур, олицетворяющей лишь отдельные стороны «славного»
прошлого и настоящего (должности типа придворного шута также вполне
функциональны). Нельзя забывать, что сам Сталин вырос из «серой
кляксы» в «вождя всех народов» в силу сакральной значимости в глазах масс
занимаемого им верховного поста; для поддержания его власти «дураков-
бояр» следовало периодически наказывать. Система в принципе могла
спокойно эволюционировать лишь в ходе превращения тиранического «отца»
в благостного «дедушку», наподобие Брежнева последних лет. В этом
драма и трагедия как лидеров, так и народов, попавших в «ловушку» системы.
Но взбалмошный «реформатор» Хрущев, напротив, освободившись от
опеки «хозяина», двинулся по пути Октября. Если представить русскую
революцию как попытку искоренения «архаики» с помощью
«прогрессивных» форм собственности, то под покровом «оттепели» можно разглядеть
очередную волну раскрестьянивания и нелепой борьбы с православной
верой в стране, давно живущей атеистическими суевериями. Даже указуя
художникам и писателям, что и как им надлежит изображать, Хрущев
поступал на манер русского народника второй половины XIX в.,
полагавшего, что сапоги важнее, чем Шекспир, хотя по натуре он ближе к типажу
раздобревшего махновца. В прошлом начиная с 1930 г. Хрущев проявил
себя как активный участник всевозможных репрессий. Этот человек, с
наивностью необразованного деревенского парня, «подглядевшего»
революцию, полагал, что для «благого дела» все средства хороши. Со временем
он решил, что в видах приближения коммунизма уместно от репрессий
перейти к реабилитациям (разумеется, покойников — новое поколение
«врагов народа» в лице «валютчиков», напротив, нежданно удостоилось
«вышки»). Миловал он с той же деспотической непринужденностью, с
какой и наказывал. (К этому примешивался и инстинкт самосохранения —
себя и системы.) Впрочем, дело вовсе не в масштабах репрессивности, а в
изменении ее форм. Только новое, взлелеянное «отцом народов»
поколение служилой «творческой» интеллигенции могло поверить, что
сменивший диктатора-оппортуниста суетный самодур проводит некие реформы в
интересах общества, а не пытается наивно реанимировать революционное
движение к коммунизму с помощью двух символичных «костылей» —
кукурузы и ракет. Вовсе не случайно в его время к 40-летию революции иные
научно-популярные журналы нарисовали радужные картины
утверждения коммунизма через 40 лет (в 1997 г.) в последнем бастионе
капитализма—в США (где последнему оставшемуся не у дел финансовому магнату,
органически не приемлющему торжествующего коллективизма, не оста-

586 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
лось ничего иного, как смиренно испросить разрешение на ведение
единоличного хозяйства, дабы хоть чем-то занять себя). Факт, сегодня
кажущийся почти символичным.
Эра Брежнева дала новые формы устранения неудобных для системы
лиц. Речь идет даже не о способах расправы с так называемыми
диссидентами — это достаточно хорошо известно, хотя и отнюдь не столь
показательно в смысле «усовершенствования» системы дисциплинирующего
насилия. Исследователи до сих пор не обратили внимания на судьбы тех
невольных и искренних «подрывателей» системы, которые на деле мечтали
ее усовершенствовать. Они не отправлялись в ГУЛАГ после официальных
партийных проработок, но это вовсе не было свидетельством гуманизации
системы. «Бездействие» власти по отношению к этой части общества
весьма показательна: циничные правители, хорошо понимая, насколько
психически ранимы ее непрошенные доброжелатели, резонно полагали, что
после соответствующих проработок эти люди либо получат инфаркт, либо
сопьются. Часто так и случалось. От эпохи «красного террора»
патерналистская государственность проделала большой и показательный путь.
Это была не «карцериальная», по терминологии М. Фуко, социально-
правовая система. Здесь платить приходилось не за содеянное, а за
природное несоответствие бюрократически навязываемому «идеалу».
Всякая подвижка в обществе такого типа провоцировала неприятие
снизу, начиная с появления «параллельного» языка, являвшегося в
сущности базовой основой бунтарски-рабской метакультуры. В этом всякий
раз помогали «ошибки» власти. Тон задал Хрущев, «отменивший» ГУЛАГ,
но не забывший об увеличении расстрельных статей Уголовного кодекса.
Народ, соблазненный призраком казавшегося, как никогда, близким
коммунизма, нежданно испытал на себе произвольное (пусть экономически
неизбежное) повышение цен на предметы первой необходимости. Общие
установки общества и власти стали все более решительно расходиться.
«Революционер» Хрущев напомнил об эпохе «барства дикого», тогда как
массы надеялись на «цивилизованные» формы его воплощения типа
«шарашек». Именно поэтому, а не в силу усилий кремлевских заговорщиков
его ждал столь ничтожный финал.
Русский народ может вынести очень многое — но не бессмысленные
понукания мятущейся, теперь уже непонятно к чему стремящейся власти.
Известно, что в годы так называемого застоя революционность
превратилась в нечто вроде безобидной и привычно-умилительной культовой ри-
туалистики. Не случайно всякий новый высокий номенклатурный
назначенец при вступлении в должность обязан был публично (в «Правде», с
трибуны партийного съезда или пленума и т. п.) обосновать свою
программу действий с «марксистско-ленинских» позиций; в узком кругу «ради
интересов дела» ему могли прощать те или иные «человеческие» грешки,
но в случае недееспособности он слетал с работы с нейтральной
формулировкой («по состоянию здоровья») или отправлялся послом в
захолустную страну. Жреца квазиреволюционности нельзя было простить
политически — это бросало тень на миссию служения идее.
К концу 1970-х гг. красная империя достигла пика своего величия.
Наследница революционного насилия могла физически уничтожить весь
мир, но преобразить его она не могла. Да и что можно было ожидать от

2. Государство и террор
587
поднятой ею культурной волны, в границах которой талантливые
фигуристы пародировали на льду то ли ружейные артикулы времен Петра I, то
ли монументальных «Рабочего и колхозницу».
Финал СССР смотрится вполне закономерно. Но особая
поучительность истории состояла в том, что последыши «красной смуты» созрели
только для того, чтобы отказаться от своей генетической основы — а это
означало подспудное согласие уничтожить самих себя. Генсеки не
случайно стали дохнуть, как мухи в осеннюю пору. Идеи, во имя которой можно
было бы направить энергию насилия, больше не оставалось: всем — от
«главных коммунистов» до простых работяг — хотелось просто жить, хотя
теперь уже мало кто представлял, что это значит.
СССР оказался несостоятельным должником собственных народов.
Они не желали больше служить идее. Хуже того, они почувствовали
трудновыразимое, но устойчивое отвращение к своему крепостническому
состоянию. И тут в очередной раз нарушил правила игры идеократически-
патерналистской системы Горбачев, заговоривший об «общечеловеческих
ценностях». Как коммунист он действовал вполне логично, как повелитель
У6 суши совершил нелепейший шаг: сработала психология исторического
отставника служилого сословия, которому опостылела его нескончаемая
работа. Принимая эстафету от хрущевизма, и Горбачев не случайно
попробовал вяло кокетничать с революцией — уже вполне мифической, а не
реальной — вознамерившись придать ускорение катафалку «военного
коммунизма» с помощью «человеческого фактора». Большей издевки над
уставшим «обгонять прогресс» с помощью «шарашек» народом трудно было
придумать. Любая идеократия рано или поздно предстает онтологическим
абсурдом.
Как и Хрущеву, последнему главному коммунисту-ловкачу пришлось
пережить взлет популярности и пасть в бездну публичных поношений.
Конечно, в русской истории такое случалось. Горбачева еще в 1980-е гг.
сравнивали и продолжают сравнивать с Керенским. На деле феномен
несколько сложнее: «президент СССР» ухитрился совместить в себе черты
Николая II и Керенского, а по своим «ораторским» манерам больше
походил на В. Чернова. Строго говоря, памятуя о судьбе Николая II, с
Горбачевым произошло не худшее, что могло случиться: незадачливые
российские властители всегда рискуют быть принесенными в жертву при
равнодушии или плохо скрываемом злорадстве народного большинства. И если
они оказались всего лишь в роли заурядных козлов отпущения, то им
остается радоваться и стараться поумнеть.
Впрочем, любую смуту можно окончательно преодолеть, лишь
осознав тщетность своих упований на власть.

VI. ПРОИСХОЖДЕНИЕ РЕВОЛЮЦИОННЫХ
МИФОВ И ИХ СЕГОДНЯШНЯЯ СУДЬБА
Описание смуты ментальной, вызванной смутой социальной, может
стать не менее поучительным, чем конкретно-историческое
рассмотрение случившегося, — революция живет в истории не только как
прошлый катаклизм, но и как живой миф, под который подстраивается
сознание современников1. Попытки оценить написанное по истории
Октября предпринимались неоднократно. В данном случае на первый
план выдвигается анализ общего течения исторической мысли,
которая, увы, до сих пор скорее мифологична, нежели аналитична. И это не
недостаток, а обычное следствие революционного умопомешательства,
от которого еще только предстоит излечиться.
Несомненно, что «каждое поколение пишет свою историю».
Прекрасно, если современная российская историография «красной смуты»
и всей советской истории практикует многообразие подходов и
использует возможность диалога исследователей разных направлений2. На
деле применительно к историографии Октября известная формулировка
таит под собой слишком буквальный, едва ли не вульгарный смысл:
каждое поколение вольных или невольных «наследников Октября»
выбирало из него то, что могло принять, разглядеть и освоить в силу
своих собственных качеств, способностей и давления исторической
памяти. Историю «Великого Октября», или «большевистского
переворота», не просто писали, а пытались и пытаются психологически и
нравственно «осилить». Историография «красной смуты» измеряется не
просто степенью ее дурной идеологизированности и
политизированности, а по критерию способности тех или иных поколений
исследователей преодолеть то и другое.
В целом коммеморативный характер историографии абсолютно
преобладает до сих пор. Единственной новацией является, пожалуй, лишь
то, что многими российскими авторами движет вульгарное стремление
«заработать» — причем не только политический капитал.
В известном смысле всех историографов революции можно
разделить на тех, кто наблюдал ее со стороны, и тех, кто так или иначе, даже
через смену поколений ощутил на себе ее обжигающее дыхание. Еще до
1905 г. В. Брюсов приветствовал «грядущих гуннов», способных
уничтожить его самого, дабы «оживить одряхлевшее тело» России «волной
пылающей крови». Л. Андреев признавал, что до прихода революции
он восторгался ею, как восторгаются бурей, сидя на берегу; позднее,
оказавшись в ее эпицентре, почувствовал, что ее первозданная стихия
соткана из «Глупости, Жестокости, Хамства»3. Еще более
впечатляющая трансформация произошла в восприятии революции ее
«буревестником» — М. Горьким. «В этом взрыве зоологических инстинктов я не
вижу ярко выраженных элементов социальной революции, — совер-

589
шенно искренне заявлял он в «Несвоевременных мыслях», сводя все к
«русскому бунту», начисто лишенному «социалистической
психологии»4. Не менее показательно, что со временем он, как многие
интеллигенты, признал «правду революции». В этом нет ничего необычного.
Увы, вся наличная «историософия» революции до сих пор
определяется по преимуществу эмоциями.
По окончании Гражданской войны все мыслящие люди ощутили
потребность увидеть «смысл в хаосе». Это означало ту или иную
степень примирения с прошлым. Власть, со своей стороны, имела
основания опасаться, что у той части интеллигенции, на которую она
рассчитывала, сложится представление, что революция оказалась
бессмысленным кровопролитием. Основания для подобных опасений
были. «Разрушено все, что было нужно, — и все, что было можно», —
так характеризовал это настроение Е. Замятин в 1923 г., назвав его
horror vacui — ужасом пустоты5. Но проявила себя и прямо
противоположная, психокомпенсаторная тенденция — заполнение пространства
безверия мифом. И. Эренбург так пытался передать происходящее в
умах интеллигенции: «Самое главное было понять значение страстей
и страданий людей в том, что мы называем "историей", убедиться, что
происходящее — не страшный, кровавый бунт, не гигантская
пугачевщина, а рождение нового мира с другими понятиями человеческих
ценностей»6. В первичном осмыслении революции пришлось
выбирать между эмоциями и метафорами, с одной стороны, логикой и
очевидностью — с другой. Это было отнюдь не просто. Некогда А. А.
Богданов, рассуждая о «военном коммунизме», бросил примечательное
замечание о том, что использование его методов создает «атмосферу
миража», когда «смутные прообразы социализма принимаются за его
осуществление»7. Послеоктябрьский историографический процесс
начинался именно с этого.
Вскоре после Гражданской войны Л. Д. Троцкий в порядке
революционного самоутверждения с помощью нового эстетства произвел
своеобразную инвентаризацию советской художественной литературы. В
целом пришлось разделить ее на «мужиковствующую», «футуризм» и
«пролетарское искусство». Основная масса писателей безоговорочно
была причислена к хлыстовствующим «попутчикам революции».
Троцкий обладал, однако, тонким художественным чутьем и потому
безошибочно распознал выдающиеся достоинства именно «попутчиков» и
более чем пренебрежительно отозвался о «пролетку л ьтовцах», вроде
своего приятеля Д. Бедного8. Получалось, что у революции не
оказалось своих достойных пиндаров. Над скучной догмой «пролетарской
революции» навис мощный образ крестьянской смуты; случившееся
представало в виде «смерти-рождения» государственности9, что никак
не соответствовало принципам материалистически-прогрессистского
движения «все выше и выше». Если всерьез говорить о ходе
становления советской историографии Октябрьской революции, то начать
придется с проблемы вытеснения живого — даже героизированного —
образа революции марксистскообразной догмой.
Но когда и как человек начал прикрываться щитом веры от
невыносимой сложности пережитой «смуты»? Какие приемы самообмана он

590 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
при этом использовал? Эти вопросы можно считать главными во всей
историографии Октябрьской революции.
В недавнем прошлом принято было считать, что основные рубежи
советской историографии Октябрьской революции, как и всей
советской истории, более или менее соответствуют важнейшим этапам
в жизни коммунистической государственности. Историографы
выделяют 1920-е гг. (нэповский период), характеризуя их как время
относительно свободного и творческого становления марксистского метода
(разумеется, не без издержек этого процесса); отмечают 1930-е гг. в
качестве периода утверждения «сталинского догматизма»,
завершившегося появлением «Краткого курса истории ВКП(б)» и
продолжавшегося до середины 1950-х гг.; характеризуют этап до конца 1960-х гг. как
процесс «возвращения к ленинской концепции Великого Октября»10.
«Брежневский» период отождествлялся с разгромом «нового
направления» в изучении революции и последующим «застоем» исторической
мысли; по отношению к «горбачевскому» и «ельцинскому» периодам
среди исследователей нет единомыслия, преобладает, однако, желание
кричать о «кризисе исторической науки»11.
Формально эта схема выглядит убедительно. Следует, однако,
добавить, что «нэповский», «хрущевский» и «ельцинский» периоды были
отмечены настоящими взрывами публикаций источников. Что же
касается современности, то рождение (точнее было бы сказать: попытка
создания) новой российской историографии действительно совпала с
общим кризисом исторической науки12. Но стоит ли связывать
доморощенные болячки с экзотическими источниками заразы?
Существует и более радикальный взгляд на «феномен советской
историографии», сводящий его к цепной реакции фальсификаторства13,
обусловленного, с одной стороны, репрессированностью научной
мысли, с другой — лакировкой того, во что она превратилась14.
Действительно, перелицовка облика «красной смуты» была произведена
революционными победителями в первое десятилетие после 1917 г., причем
преимущественно визуальными, а не нарративными средствами15, хотя
подталкивание историков к официозу активно осуществлялось и
сверху16. По этой логике получается, что «советскую историографию в
целом характеризует сращивание с политикой и идеологией и
превращение в органическую составную часть тоталитарной системы»17. Но
так можно договориться до того, что всякий флюгер воплощает в себе
смысл существования башни, которую он венчает. Даже до предела
идеологизированная террористическая система не является
законченно «тоталитарной» — иначе откуда бы народиться внутри ее явно
чрезмерному числу «обличителей»18.
Нетрудно заметить, что все перечисленные оценки базируются на
представлении о предельно жесткой взаимосвязи собственно
историографии (изувеченной марксизмом, но все же науки) и идеократии, в
результате которой последняя сделала историков рупором
возвеличивания возникшей государственности. Можно сразу же возразить: а не
вновь подпитывается ли труд исследователей (людей внутренне
достаточно независимых) скрытой энергией отрицания навязываемых
сверху догматов? Иначе как объяснить тот факт, что наиболее ярко об-

591
личают советскую систему именно те, кто когда-то наиболее уверенно
и самозабвенно ее утверждал?
* * *
Представляется, что феномен советской историографии (особенно
применительно к проблематике революции) куда сложнее и даже
загадочнее19, чем принято считать20. В связи с этим перспективной
представляется точка зрения (правда, сфокусированная на Временном
правительстве), согласно которой изучение истории Октября в советский
период протекало «как бы в рамках двух различных подходов,
"программных оболочек" официальной идеологии, официальной
историографии, условно называемых... "революционаризм" и "государственни-
чество"»21. В общем так и было.
Но существует еще одна тонкость. Дело в том, что относительно
независимая марксистская мысль, прежде чем столкнуться со сталинско-
имперской государственностью, вынуждена была так или иначе (чаще
неявно) реагировать на образ «красной смуты», засевший в массовом
сознании и многократно раздутый художественной литературой,
поэзией и изобразительным искусством. Люди видели в событиях 1917 г. и
последующих за ними не «пролетарский» Октябрь, а именно то, о чем
с сожалением писал Троцкий. В современных условиях приходится
иметь дело уже с иными «образами» — теми, которые навязала в свое
время «историко-партийная» литература, а затем и ее столь же убогий
антикоммунистический антипод22.
Образ всегда посрамит логику, даже не оборачиваясь к ней лицом.
Примечательно, что в громадном потоке художественных
произведений, изданных в 1920-е гг., событиям 1917 г. было посвящено никак не
более четверти рассказов, повестей, романов — политика заслонялась
изображением хаоса Гражданской войны23. Историкам-марксистам до
развертывания открытой борьбы с идейными противниками пришлось
прежде выдержать незримый бой с тем стихийно удерживавшимся в
массовом сознании образом революции — «ураган, сметающий формы»
(А. Белый24), — который менее всего устраивал их самих. До поры до
времени этому находилось логическое объяснение. В ноябре 1921 г.
M. Н. Покровский, опираясь на общее умонастроение историков25,
говорил о двух революциях — мировой, марксистски-интернационалистской,
и «внутренней», которая является «родней не Карла Маркса, а
Пугачева»26. Когда же обнаружилась ловушка курса на «строительство
социализма в одной, отдельно взятой стране», историки в непрекращающихся
«боях за Октябрь» устремили свои взоры к идеократической
государственности. Последняя, пожурив своих добровольных помощников и
перестроив их ряды, стала нацеливать их на создание наукообразного
мифа, способного сакрализовать унылую действительность. Для новой
государственности важна была не просто фальсификация прошлого, а
полное поглощение его мифом. Понятно, что сразу достичь этого было
нельзя — трудно жертв и свидетелей землетрясения убедить в том, что
они присутствовали при слаженной работе подрывников.
На протяжении 1920-х гг. выходила масса курсов истории партии
(другая история не преподавалась вообще), старые большевики усер-

592 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
дно пополняли их своими воспоминаниями. В сентябре 1931 г. уже 10-м
изданием вышла незатейливая по своей фактологической прямоте
книжка ленинградского историка В. О. Волосевича «Самая краткая
история ВКП(б)». Последовала удивительно скорая реакция. Суровый
окрик прозвучал с вершины власти в том же 1931 г. в форме письма
Сталина в редакцию журнала «Пролетарская революция», скромно
озаглавленного «О некоторых вопросах истории большевизма».
Формально речи об Октябрьской революции здесь не заходило, прицел
был взят в настоящее, а не прошлое, но оно присутствовало неким
победоносно-поучительным фоном. Сталин демонстративно не стал
распространяться об «ошибках», допущенных при оценке историками
политики большевиков в этот период. Острие его на редкость злоб-
ненькой статьи было направлено против утверждений о том, что
Ленин недооценивал опасность центризма и не боролся с ним, а также
представлений, что перед войной он же не ставил задачи
«перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую».
Разумеется, Сталин попытался здесь распространить опыт борьбы
большевиков с меньшевиками на современность, соответствующим
образом подталкивая германских коммунистов к борьбе за власть27.
Вместе с тем Сталин отмежевывался и от своих собственных послефев-
ральских ошибок, прячась за спину Ленина. Просчетов у большевиков
не могло быть — в этом смысл письма. С другой стороны, Сталин дал
понять, что при написании истории большевистской партии не может
быть места ни «троцкистской контрабанде», ни «гнилому
либерализму». Получалось, что сакральную историю революционной партии
может писать только созданная ею непогрешимая власть. При этом не
следует оглядываться на «архивных крыс» — о былом большевизме
следует судить по его нынешним делам. Излишне напоминать, что в
условиях коллективизации такие окрики были более чем естественны.
Вовсе не случайно в июле 1931 г. из ЦК партии последовала команда
о подготовке издания истории Гражданской войны, инициатором
которой выступил А. М. Горький. Революцию предполагалось показать сквозь
призму военного противоборства, что было симптоматично. И хотя
исходный замысел предполагал прежде всего создание мощной
документальной базы, самый состав «главной редакции» (А. М. Горький,
В. М. Молотов, К. Е. Ворошилов, А. А. Жданов, А. С. Бубнов, Я. Б.
Гамарник, И. В. Сталин) не оставлял сомнения, что собственно «историческая
редакция» (в нее входили: М. Н. Покровский, А. С. Бубнов, А. М. Горький,
Е. М. Ярославский, Я. А. Яковлев, Н. Н. Попов, А. И. Стецкий, Я. Б.
Гамарник)28 сумеет показать, как большевики проложили дорогу
«объективным» социально-экономическим закономерностям истории, не
особенно задерживаясь на предварительных стадиях работы.
Власть, в сущности, противопоставляла себя историкам, которых
предстояло либо спешно «переучить», или пустить в распыл. То и
другое проделать пока что было невозможно. Решили запугать. В декабре
1931 г. в Институте красной профессуры выступил «железный нарком»
Л. М. Каганович, который, по удачному выражению одного автора,
«наехал на историков как паровоз серии "Феликс Дзержинский"»29. Самое
интересное, что он искренне (ибо всегда отличался неподдельной огол-

593
телостью) требовал, чтобы история была «научной, объективной,
абсолютно правдивой» и не смела превращаться в «мифологию»30 — в
историографии начало любого мифотворчества непременно бывает
сопряжено с позитивистским самодовольством и фактологической
самоуверенностью. Ученые не только не воспротивились директиве «стать
честными», но и поспешили тут же искренне покаяться (среди них был
и будущий «главный историк» Октября И. И. Минц). Позднее
высочайшие указания такого рода активно использовались ими для
сведения счетов между собой. Последнее облегчалось тем, что поначалу и
властители, и историки выступали почти равными и искренними
соучастниками сотворения мифа — разумеется, от лица «единственно
верной» марксистской теории.
Как известно, чистка в большевистских рядах, с помощью которой
начала твориться марксистская легенда, началась еще с полемики
вокруг работы Троцкого «Уроки Октября». Полагать, что она относилась
только к области внутрипартийной борьбы, было бы неверно. Речь
шла не просто о том, чтобы выстроить выгодную номенклатуре
жреческую иерархию, воспользовавшись именем почившего в бозе Ленина.
Важно было подвести под нее «научную» базу. Революция в связи с
курсом на строительство социализма в «одной, отдельно взятой
стране» должна была выглядеть спрогнозированной большевистскими
прозорливцами. (Этот момент по-своему подтверждается более
поздним письмом М. С. Ольминского в Институт Ленина, где он от лица
Общества старых большевиков предупреждал об опасности того, что
музеи революции в Москве и Ленинграде «могут стать очагом
возрождения эсеровщины»31.) Негласно предполагалось, что Октябрьская
революция может быть описана только по соответственно сталинизиро-
ванной «ленинской» схеме.
Эта тенденция скоро нашла свое подтверждение. В конце 1931 —
начале 1932 г. «гнусным троцкистским пасквилем на Ленина, на партию»
были названы бесхитростные воспоминания А. Г. Шляпникова. 19
февраля 1932 г. мемуарист подвергся суровой проработке на Оргбюро ЦК
ВКП(б). Что же ему инкриминировалось?
Сталинские подмастерья возражали против любых, даже
непроизвольных намеков на стихийность революционного процесса после
Февраля, настаивал, что уже тогда проявила себя «гегемония
пролетариата», якобы закономерно переведенная в «диктатуру пролетариата», что
на Апрельской конференции большевиков Ленин дал партии новую
программу «перерастания буржуазно-демократической революции в
революцию социалистическую». Шляпникову скопом приписывались
анархо-синдикализм, скрытый меньшевизм и, разумеется, ползучий
троцкизм32. Возможно, повод к нападкам был элементарен: после
Февраля Шляпников от имени Русского бюро РСДРП(б), т. е. по
поручению В. И. Ленина, пытался вместе с В. М. Молотовым сделать
«Правду» рупором непримиримости к Временному правительству, тогда как
вернувшиеся из ссылки И. В. Сталин и Л. Б. Каменев, следуя схеме
первой русской революции, настаивали на объединении с
меньшевиками. Шляпников слишком много знал такого, что не украшало вождя,
показал себя в свое время (в известной дискуссии о профсоюзах) чело-

594 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
веком, независимым от властей предержащих, хуже того — в отличие
от Молотова не сумел вовремя перестроиться.
Понятно, что большевистский мемуарист писал о том, что и как
видел. Вот это и раздражало. Было прямо сказано, что его книги
«содержат уйму всякого архивного мусора», а основополагающих
большевистских документов не содержат. Автору рекомендовано было
мемуары сжечь, а самому «учиться у Сталина»33. Так, поначалу вкрадчиво,
воплощались в жизнь установки будущего «великого учителя».
Революцию полагалось понимать теперь как волюнтаристский акт партии,
сумевшей прозорливо разглядеть ведущую закономерность истории,
заключающуюся в том, что именно России в одиночку суждено
построить социализм. Это был путь в когнитивный тупик.
Вслед за тем последовал разгром несуществующей «школы
Покровского». Этот яркий и страстный историк был фигурой противоречивой:
любитель ярких фактов, с одной стороны, начетчик, искусственно
привязывающий их к марксистским «закономерностям», — с другой.
Подобные авторы не годились на роль мифотворцев уже в силу своей
непредсказуемости.
В 1930-е гг. сталинские воззрения на миссию большевиков стали
догмой. Показательно, к примеру, что если ранее Февральская
революция никогда не именовалась «буржуазно-демократической»34, то теперь
этот эпитет был навязан столь безоговорочно, что сохранился до наших
дней (сегодня оно используется почти рефлекторно). Если в 1920-е гг.
обычно использовался термин «переворот» («большевистский» или
«октябрьский»), то теперь он вырос до «революции», причем
«социалистической» и внутринациональной, без излишних претензий на
«мировую». Такого рода «историография Октября» пока обслуживала не
общественное сознание (для этого существовала парадная ритуалисти-
ка), а текущую политику. Примечательно, что Сталин в своей
окончательной редакции «Краткого курса» вовсе не касался фактов, он лишь
планомерно добавлял в текст ругань в адрес своих противников, отчего
«учебник» оказался до предела перенаселен какой-то инфернальной
нечистью. Миф вырастает на почве общего испуга перед враждебным
окружением.
* * *
Историография Октября поначалу вовсе не была
фальсификаторской. В 1920-е гг. в силу наличия живых свидетельств, сохранения
старых исследовательских кадров, сохранения инерции революционного
романтизма, формирования определенных исследовательских
направлений и школ произошел выброс ценнейшего документального
материала. В 1930-е гг., напротив, преобладало политическое
мифотворчество, намеренно не считавшееся с источниковой базой. Это, в свою
очередь, можно назвать не фальсификаторством, а мистификаторством,
затеянном в видах навязывания людям выгодной государству
«научной истины». С середины 1950-х гг. прошла недолгая волна
романтизации «ленинской» революции. Утверждение направленного фальсифи-
каторства следует вести с начала 1970-х гг. Тогда же началась агония
постреволюционного мифотворчества — последнее предполагает ис-

595
кренность нерассуждающей веры, теперь же в нее закрались сомнения.
Не случайно в это время формируются направления
исследовательской мысли, стремящиеся воссоздать реальную картину
революционной действительности под предлогом восстановления «ленинской
концепции» Октября. С другой стороны, в 1980-е гг. были попытки
создания «обобщающих» работ по истории «трех революций», которые
вылились в утверждение «ведущей» роли большевистской партии на
всех этапах революционного процесса35. Получалось, что постоянно
пребывавший в эмиграции Ленин ухитрялся руководить всем и вся.
Инерция такого подхода сохранилась и в годы так называемой
перестройки, когда решено было создать новую многотомную «историю
КПСС», к написанию которой в качестве лейб-историографов
привлекли авторов, вовсе не подходящих для этой роли. Если сталинский
«Краткий курс» писался историками, холодеющей спиной
ощущавшими присутствие вождя, то теперь авторам была предоставлена
некоторая «свобода творчества»: они ею постарались воспользоваться в
собственных интересах. Процесс вышел из-под контроля36.
После того как крах КПСС стал свершившимся фактом, начался
период историографического прожектерства, связанный с поиском истинных
«героев», заполнением «белых пятен» и игрой в «альтернативы»
Октябрю37. Работы, посвященные выявлению сущности революции,
оказались редкими38, чаще они несли и несут в себе чисто просоциалистический
оборонительный пафос.
Феномен советской историографии — это попросту цикл взлета и
падения постреволюционного мифотворчества, которое неизбежно
должно было иссякнуть по мере того, как общество удалялось от своих
революционных истоков. Ждать избавления от коммеморативного
давления на историческую мысль не приходится — применительно к
Великой французской революции на это ушло куда более 90 лет.
Сказанное легко подтверждается при анализе изменения тематики
изучения Октября. Если в 1920-е гг. основное внимание уделялось
классам и «объективным» закономерностям, то в 1930-е гг.
преимущественное значение приобрело изучение истории большевистской
партии. С середины 1950-х гг. вновь на первый план вышел пролетариат со
своими «союзниками»39, но он рассматривался исключительно как
объект управления сверху. По мере отхода исследователей от догмы в
условиях инерционного господства «принципа» партийности естественно
пробудился жгучий массовый интерес к противникам большевизма,
воплотившийся в разработке истории «непролетарских» партий40.
В декабре 1957 г. был создан специальный Научный совет АН СССР
по комплексной программе «История Великой Октябрьской
социалистической революции», который возглавил академик И. И. Минц,
знавший о событиях 1917 г. и особенно Гражданской войны не понаслышке.
Именно на этот год пришелся пик документальных публикаций по
истории Октября, который так и не был превзойден в последующие
годы41; минцевский Совет призван был вроде бы тематически
упорядочить этот процесс. Этого, в сущности, не произошло. Если говорить о
трехтомной работе самого И. И. Минца, то ее можно охарактеризовать
как простое обобщение фактического материала, отнюдь не столь жест-

596 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
ко втиснутого в утвердившиеся догматы. Ничего удивительного:
написание книги началось с механической попытки расширенного
воспроизведения наработок времен господства «Краткого курса»,
продолжилось как процесс обрастания старой кочерыжки новой фактологической
порослью, закончилось как опыт осторожного примирения старого с
новым. В те времена именно это всех устраивало. Вероятно,
важнейшим итогом деятельности Научного совета явилось то, что он не
препятствовал возникновению новых направлений исследовательской
деятельности (знаменитые конференции по истории буржуазных и
мелкобуржуазных партий в г. Калинине проходили именно под его эгидой),
а осуществляя координацию деятельности историков, не подменял ее
цензурированием. Впрочем, последнее и не требовалось. В начале
1970-х гг. непосредственно по указке ЦК КПСС был осуществлен
разгром «нового направления» в изучении Октября. Исследователи
сделали конформистские выводы. Именно с этого времени появляется масса
«историографических» трудов, авторы которых лишь аннотационно
суммировали выходящую продукцию, сопоставляя ее с очередными
указующими постановлениями ЦК КПСС и наборами ленинских
цитат. Для многих «историков по должности» это стало формой парази-
тирования на трудах конкретных исследователей. Серьезные авторы
если и заглядывали в работы такого рода, то преимущественно за тем,
чтобы убедиться, что их имена не оказались помянуты в охранительно-
доносительском контексте.
Несомненно, что наиболее ярким явлением советской
историографии «Великого Октября» стала деятельность представителей так
называемого нового направления (К. Н. Тарновский, П. В. Волобуев,
А. М. Анфимов, А. X. Бурганов и др.). В контексте данной работы
признание его заслуг кое-кому может показаться странным, если не хуже
того. Действительно, какой мог быть прок в совершенствовании
марксистской теории, заведомо негодной для описания и анализа «красной
смуты»? Какое значение для осмысления революционной судьбы
России имело признание ее хозяйственной многоукладности, относимой к
имманентным характеристикам так называемого второго эшелона
капиталистического развития? Что могло дать утверждение, что в
октябре 1917 г. большевиков поддержало все крестьянство, а вовсе не одна
лишь «беднейшая» его часть? Стоило ли ломать копья из-за фактора
стихийности в заведомо хаотичном революционном процессе?
Между тем признание экономики предреволюционной России
многоукладной, что соответствовало и действительности, и ленинскому
взгляду на сей предмет, означало, что страна к социалистической
революции в принципе не была готова, более того, из этого вытекало, что
народ не созрел и для демократии, ибо она была вполне неадекватна
хозяйственным реалиям. Впрочем, суть манифестации нового
направления лежала вовсе не в чисто научной сфере. Главной его заслугой
было то, что его представители отважились думать независимо от догмы и
мифа, отказались от слепой веры в «Великий Октябрь». Для идеокра-
тии это было смертельно опасно. И хотя новое направление было
разгромлено, оно обрело многих откровенно и негласно (этих было
больше) сочувствующих ему исследователей42. Историческая наука двину-

597
лась в обход догмы, осторожно выискивая новые темы и сюжеты,
лежащие за пределами утвержденных идеократией «основных
направлений» исследования революции.
К тому же историки «нового направления» принадлежали к числу
искренних исследователей, которые, пусть по современным понятиям
наивно, но пытались писать то, что думали (потому-то они и оказались
беззащитными против тогдашних придворных историографов). Увы, это
качество вскоре надолго ушло из отечественной исторической науки.
Историки поняли, что если во времена «Краткого курса» можно
было ожидать от власти совершенно неожиданного удара идеократической
дубиной, то теперь их взялись сечь по правилам и расписанию. Если
этого не случалось, то они даже удивлялись и вроде как обижались.
Мера риска в поиске утраченной реальности оказалась точно отмеренной;
теперь «ради науки» порой можно было и слегка пострадать.
Но в целом возобладало целое поколение «расчетливых» историков,
куда входили и откровенные конъюнктурщики, и люди, практично
стерилизующие свои работы, и исследователи с «двойным дном». Как
результат в историческую науку повалили соискатели ученых степеней.
Вовсе не удивительно, что в этой среде находились авторы, готовые
«доказать» все что угодно — в том числе и то, что за большевиками
пошло большинство интеллигенции, студенчества и даже казачества.
Впрочем, разложение официальной историографии Октября не
пошло бы столь быстро, не сделай официальная пропаганда ряд ложных
шагов и суетных движений ради поддержания мифа. В 1970 г. в
специальном постановлении ЦК КПСС, посвященном столетию со дня
рождения В. И. Ленина, вождю революции были приписаны мысли
несколько странные. Речь идет не только о тех «критериях» пролетарской
сознательности и сплоченности, которые Ленин, лишенный
склонности к калькуляции явлений, отмеченных революционным порывом, не
только не предлагал, но и, напротив, критиковал (соответствующий
пассаж был выкинут из опубликованного первоначально в газетах
текста, в вышедшей позднее брошюре его уже не было). Ленин был
объявлен создателем и руководителем некоей «политической армии
социалистической революции». Откуда, из каких закоулков пораженного
склерозом догматического сознания появилось сие «теоретическое»
понятие, вряд ли можно установить с точностью. Ленин данного
словосочетания не употреблял43, осторожный Сталин на такие изыски вряд
ли бы отважился. У Троцкого при желании можно найти намеки на
«политическую армию Октября» или, точнее, октябрьского
переворота. Но сторонник «перманентной революции» перевернулся бы в гробу,
услышав, что кто-то со ссылкой на Ленина отождествляет
большевистскую победу со свершившейся социалистической революцией. Тем не
менее вздорное словосочетание скоро пошло гулять по страницам
«научных» исследований, ему оказались посвящены даже специальные
монографии. Стремление перевести российскую смуту на понятный
оболваненному человеку «политический» язык составляет
отличительную черту и современного обществоведения.
Очевидно, что официальное идеологическое головотяпство не могло
не породить своего рода инстинктивного исследовательского протеста.

598 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
В тогдашних условиях определяющее значение приобретало, однако,
не сказанное, а подразумеваемое. Вряд ли все участники ряда
конференций и соответствующих сборников статей, посвященных
«непролетарским партиям», могли бы признаться в 1970-80-е гг. самим себе, что
они вовсе не «разоблачают» политических противников большевизма,
отнюдь не стремятся восстановить историографическое равновесие в
области политической истории, а пытаются решить вопрос о
конструктивной альтернативе большевизму. Однако они занимались именно
этим, а доказательством может послужить то, что многие так и остались
при своем увлечении до сих пор.
В последние годы существования мифа Великого Октября
партийные идеологи обнаружили сильную заинтересованность в том, чтобы
придать образу революции более мирный и миролюбивый характер.
Немало чернил, к примеру, было изведено на «проблему» большинства
народа, якобы сознательно двинувшегося за большевиками. Более того,
порой получалось, что к «советской демократии» Россия пришла едва
ли не парламентским путем. Пропагандистский эффект все это давало
не внутри СССР, а за его пределами, ибо там это накладывалось на
всеобщее поветрие антиимпериализма, окрашенного в антизападнические
мессианские тона. Еще в начале 1980-х гг. из уст известного
мексиканского философа можно было услышать панегирики русскому народу,
якобы не зараженному в отличие от Запада ни индивидуализмом, ни
бесцельным прагматизмом, а потому готового своими страданиями
искупить грехи человечества. Подразумевалось, что под научным
коммунизмом таится «искупительное православие» русского народа,
способного в силу этого, как никто, интегрировать солидаристские импульсы
других народов44. Но так писали вне «красной империи»; внутри ее
попы марксистского прихода уже не могли отважиться на столь
сомнительные дифирамбы революции. На своей собственной почве
рожденная Октябрем революционная легенда тускнела — вполне под стать
правящему режиму. Миф становился костенеющей догмой, последняя
разжижалась остаточными эмоциями и уподоблялась застойному
болоту — можно отыскать и более сочные сравнения. На уровне
массового сознания большевики во главе с Лениным давно становились
источником анекдотов (пока относительно беззлобных). Не случайно
мифология Октября стала незаметно уступать место мифотворчеству Великой
Победы 1941-1945 гг. Последняя смотрелась как новая коллективная
жертва во имя существующей государственности.
В любом случае исследовательская мысль применительно к истории
вообще, революции — в частности, оказывалась предельно этатизиро-
ванной (т. е. признававшей первенство направляющего сверху начала, а
не самостоятельного движения масс). Вместе с тем в оценках хода и
последствий революции по инерции незримо присутствовал некий
воображаемый идеал — непременно из коммунистического будущего. Такая
историография, не верящая в собственные силы и возможности, была
обречена на исследовательский застой, вялость методологических
установок, не говоря уже об отсутствии эвристического компонента.
Утверждались, правда, новые исследовательские направления. Но авторы,
понимая, что им удастся выжить, только принимая известные правила

599
игры, выхолащивали из них все, что могло быть истолковано как
отступление от генеральной линии партии. Так, в частности, случилось
с описанием поведения в революции солдатских масс, в результате
чего расхристанные шкурники, хулиганы, а то и мародеры
превращались в «сознательных» сторонников большевиков и проводников
рабоче-крестьянского союза. С крахом коммунистического режима
ничто не могло предотвратить умирания подобной «историографии».
Что и случилось.
Для протекания этого процесса немаловажное значение имел еще
один момент. Квазимарксистскую мифологию Великого Октября
подпирала 10-тысячная армия «историков КПСС» — людей более чем
своеобразного профессионализма (практический опыт подсказывает, что в
среднем из 100 представителей этой распространенной специальности
лишь один-два могли принести хоть какую-то пользу исторической
науке). Представители этой древнейшей профессии лейб-историографов
могли всерьез обсуждать вопросы «собственной» методологии, своего
«особого» источниковедения и, разумеется, своих «уникальнейших»
исследовательских задач. Служитель «историко-партийной», с
позволения сказать, науки мог без тени иронии заявить, что важнейшие
«проблемы» этой отрасли якобы гуманитарного знания ставятся и решаются
по-особому: сначала в партийных постановлениях, затем в учебниках и
только потом подлежат монографической разработке.
Надо заметить, что именно представители этого самого
многочисленного советского историографического племени, лишившись
методологической подпорки в виде многотомника «исторических» решений
КПСС и основной источниковой базы в лице ленинских произведений,
и инициировали истерию «кризиса исторической науки» не только на
«буржуазном» Западе, но и в бывшем СССР. Нет сомнения,
современная Клио переживает не лучшие времена, но столь же очевидно, что
большинство тех, кто сегодня громче всех кричит об этом, никогда не
относились к числу ее служителей. Налицо попытка выдать
собственный маразм за катастрофу вселенского масштаба.
То, что случилось далее, менее всего похоже на кризис исторической
науки (который известного рода авторами воспринимается как ее крах).
Впервые появилась реальная возможность возникновения собственно
науки на базе немногих, преимущественно источниковедческих
достижений предыдущих периодов. Нельзя не учитывать, что научная
историография Великой французской революции самоопределилась лишь
через семь-восемь десятилетий после ее свершения.
Историки в основной своей массе намертво привязаны к
политическим мифам современности. В свое время М. Хальбвакс заметил, что
память — это всегда частичное и избирательное воссоздание
прошлого — рождает современное общество. При этом индивидуальная
память — это точка зрения на коллективную память, которая меняется в
зависимости от того неустойчивого места, которое занимает в ней
индивид45. В связи с этим можно было заранее сказать, что в эпоху новой
смуты система взглядов на прошлую смуту окажется в предельно
хаотичном состоянии — попросту говоря, вся общественная глупость
непременно вылезет наружу без малейшего намека на смущение.

600 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
* * *
Исчерпывающего ответа на вопрос о том, какие подходы к
революции доминируют сегодня, не даст никто. Существующая библиография
настолько ненадежна, что охватить одну только профессионально
состоятельную часть историографии крайне трудно. Сложно уловить
логику и темп разрушения (и тем более частичной реанимации) мифа,
ибо этот процесс протекает преимущественно в эмоциональной сфере.
Стоит поэтому исходить из общих закономерностей утверждения
антимифа о революции. Напомню, что «перестроечная» историография
сразу же, без оглядки, ринулась заполнять «белые пятна» истории —
начиная с поиска забытых героев Октября (памятен случай с Н. И.
Бухариным), кончая возведением на пьедестал бывших «антигероев»
(вплоть до Николая II). Получила широчайшее распространение и
своеобразная игра в альтернативы большевистскому перевороту и
революционному процессу в целом46. К счастью, мода на умозрительные
новшества почти прошла47. Но, может, она вернется с новым
поколением историографических недорослей?
Если советская историография уделяла громадное внимание
предпосылкам революции, то сейчас — в связи с господством конспироло-
гических «теорий» революции историки об этом предпочитают
умалчивать48. Конечно, пишутся и стандартные, иной раз добротные, работы
о либеральной оппозиции, устремлявшейся к власти в годы войны49, но
более заметны «открытия» иного порядка. Так, автор одной из работ
уверяет, что русская революция была своеобразным реваншем
старообрядчества по отношению к «никонианам-Романовым», более того,
Советы — это детище так называемых беспоповцев50. Некоторые авторы
на место старообрядцев уверенно ставят немцев51. Как ни странно,
подобные идеи не только находят своих последователей, но и выдаются за
«новые подходы» к истории революции52.
Не менее сомнительными выглядят попытки применения к истории
революционной России «тоталитарной» модели, что настойчиво
отстаивается некоторыми авторами53. Так называемый тоталитаризм —
не реальность, а представление54. В истории он мыслим как тенденция:
любая сложноорганизованная система стремится к тотальности (все-
охватности), все дело в характере ее сцепления. Понятно, что
подобные соображения никак не мешают известного рода политикам
использовать термин всуе, как устрашающе вездесущий антипод
нынешней «демократии». На обывательском уровне это оборачивается
представлениями о том, что весь советский период представляет собой
«черную дыру» русской истории, а квазинаучное пространство,
напротив, заполняется гипотезами о «великой революции» 1917-1991 гг.55.
Возводить на такой почве концепцию российской истории XX в. столь
же нелепо, как начать вновь строить ее на прежней партийноцентрист-
ской основе.
Представляется, что на сегодняшний день попытки обновления
методологической базы отечественной историографии, замкнувшись на
замене «формационного» подхода «цивилизационным»,
применительно к истории «красной смуты» особых успехов не принесли56. Смена
методологической парадигмы может быть успешной только при уело-

601
вии утверждения новой (точнее, естественной) источниковой
иерархии. Последнее еще предстоит сделать.
Исследовательская мысль упорно движется в русле политической
истории, сохраняя традиции официально отмененной историко-
партийной литературы, путем перескока от апологетики
однопартийное™ к «науке» о многопартийности, а затем и к изучению российских
«элит». Немало этому способствовала и деятельность многочисленных
зарубежных фондов, бюрократически-бездумно раздававших гранты
ловкачам, ухватившимся за возможность прославлять полузабытых
гениев доктринерского реформаторства, лопнувшую российскую
многопартийность и непривившийся парламентаризм. Российские научные
фонды также послушно и безоглядно перечисляют жалкие гроши на
«вузовскую науку», не задумываясь, что ее кадровый состав
по-прежнему определяется массой бывших «историков КПСС» и
преподавателей «научного коммунизма». И хотя некоторые «историки КПСС»
неуклюже переключились с формационного описания революции на так
называемый цивилизационный, проку от этого мало. Есть и попытки
совместить оба подхода — нелепые, как опыты по скрещиванию
пингвина с павлином в видах выведения жар-птицы. К тому же
планомерный исследовательский процесс невозможен без создания
познавательного напряжения в студенческой среде, иначе он станет уделом
полуотверженных одиночек.
Часто старые подходы пытаются мимикрировать с помощью
терминологии. К примеру, вместо привычного термина «сознание масс»
исследователи охотно и бездумно стали оперировать понятием
«менталитет», причем к последнему в иллюстративных целях нелепо
пристегиваются документы чисто политического характера. Исторически понятие
«менталитет» включает в себя прежде всего логические стереотипы
мировосприятия, характерные для западного социокультурного
пространства. В России основы мировосприятия определяются скорее
эмоциональностью, базирующейся, в свою очередь, на этических императивах.
Применительно к России можно говорить лишь о иегшшентальности.
Определенные надежды на обновление отечественной историографии
уместно связывать с объединением усилий российских авторов с
западными (и зарубежными вообще) историками57, но рассчитывать, что их
совместными усилиями российский пролетариат (а без переосмысления
его поведения невозможно распрощаться с основной догмой) будет
скоро исследован по всем мыслимым и немыслимым параметрам, пока не
приходится. В целом создается впечатление, что на сегодняшний день
революционная история рабочего класса превращается в нечто
экзотическое: ею в бывшем СССР основательно занимаются преимущественно
питерские ученые, на Западе — неомарксисты и отдельные подвижники,
«закопавшиеся» столь глубоко, что их перестают понимать коллеги.
Вопреки стараниям охранителей революционного мифа советская
историография Октября никогда не была полностью изолирована от
мировой исторической мысли. Конечно, западные работы в СССР
были известны крайне поверхностно, но это компенсировалось острым
интересом к самому факту их существования. В 1920-е гг. широко
публиковались «саморазоблачительные» эмигрантские мемуары; даже в

602 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
сталинские годы правила борьбы с «классовым врагом» предполагали
наличие некоторой, пусть извращенной информации о том, как он
действует на «историческом фронте».
Со второй половины 1950-х гг. появились работы, призванные
разоблачать «буржуазных фальсификаторов истории», подавляющая их
часть приходилась на историографию Октября. Поток «антифальси-
фикаторства» ширился, соответственно, рос объем информации о
совсем иных взглядах на Октябрь и рожденное им общество. Воздействие
этого процесса было неоднозначно. Историки привыкали писать вовсе
не то, что думали58. Вот тогда и сформировалась ложная при подходе к
советской истории антитеза тоталитаризм—демократия. В конечном
счете не приходится удивляться, что школа борьбы с «буржуазными
фальсификаторами» стала для многих российских авторов
своеобразным полигоном для обкатки и внедрения наиболее примитивных идей
антикоммунизма.
Чтобы понять, насколько «конструктивно» или «деструктивно» это
явление, следует обратиться к процессам, происходящим параллельно в
западной историографии Октября. Вопреки распространенным
представлениям «буржуазная» и «марксистская» историческая мысль
всегда были своего рода «сообщающимися сосудами». Причем это было
обусловлено не «борьбой непримиримых идеологий», а чем-то большим.
В 1966 г. в порядке инвентаризации всего написанного об Октябре за
полвека известный западный исследователь Дж. Биллингтон пришел к
несколько неожиданному для тех лет выводу: имеет смысл выделять
всего лишь шесть основных типов воззрений на русскую революцию (как
коммунистических, так и антикоммунистических), причем все они
имеют своим базовым основанием эмоции (от патетических до иронических,
от традиционалистски-ностальгических до
умозрительно-футуристических), а отнюдь не подверстанные под них идеи и теории59. Такое же
положение сохранялось по меньшей мере еще два десятилетия —
неудивительно, что, когда с крахом коммунизма страсти схлынули сами собой,
сразу же возникло подобие методологического вакуума.
Первое время западная советология подпитывалась
антибольшевистской эмигрантской — которой трудно было быть бесстрастной —
литературой о революции. Затем ее вдохновили параллели «сталинизм-
фашизм». После Второй мировой войны она испытала мощное
воздействие антикоммунистических настроений, связанных с холодной войной.
Положение стало меняться в 1960-е гг.: значительная часть западных
историков в попытках объективного переосмысления советского
опыта60 стала концентрироваться на социальной истории революции.
Своего рода повальная мода на изучение «революции снизу» достигла на
Западе своего пика в 1980-е гг.61 Понятно, теперь многие
исследователи исходили из посылки: советский коммунизм вечен, значит он в
отличие от фашизма закономерен. После краха КПСС стали собираться с
силами немногочисленные представители антикоммунистической
историографии. К ним присоединилась целая плеяда новой волны
историков-эмигрантов, поразительно легко сменивших
коммунистические установки на диаметрально противоположные. Дело дошло до
того, что отдельные авторы, в прошлом зарекомендовавшие себя про-

603
граммными «ревизионистскими» манифестациями против
антикоммунистической историографии, выступили с признанием прошлых своих
заблуждений62. Именно по этой причине в 1990-е гг. Р. Пайпс приобрел
наивысший авторитет не у себя на родине, а в России63. В сущности, его
подход (нанизывание конкретного материала на неприятие
российского опыта) оказался наиболее созвучен стремлению экс-советских
авторов в очередной раз отречься от собственной «неудавшейся» истории.
Вслед за тем новоявленные российские антикоммунисты, включая
бывших «историков КПСС», стали откровенно переписывать историю
Октября по подсказанной им партитуре, нимало не задумываясь над
тем, что она отражала давно пройденный этап развития исторической
мысли на Западе. Сегодня те же люди, которые прославляли «Великий
Октябрь», учат студентов азам антикоммунизма по старым лекалам.
Таков основной итог длительного соперничества (точнее,
взаимодействия) российской и западной историографии. Коммунисты и
антикоммунисты оказались всего лишь взаимно беспомощными сиамскими
близнецами. По существу историографии они нужны не больше, чем
весь прошлый идеологический реквизит холодной войны.
Абстрактно говоря, возможность конструктивного диалога
западных и советских исследователей была упущена в начале 1970-х гг. по
причине разгрома в СССР «нового направления» в изучении
революции, в рамках которого наиболее активно осуществлялся отход от
сталинских догм. Сегодня простого возвращения к тогдашней ситуации
уже не может быть: и западные, и российские историки сделали свои
собственные шаги, причем в направлениях, скорее расходящихся.
Западная историография, особенно в лице своего молодого поколения,
давно забыла о тех временах, когда политика могли навязывать свою
волю историкам. Вместе с тем и она сегодня переживает внутренний
кризис, связанный с разочарованиями в прежних подходах к
российской и советской истории, последовавшими после краха СССР64. Как
подметил С. Смит, литература об Октябре после 1991 г. на Западе ушла
от «проблематики советологии» и стала историографией в совершенно
новом смысле слова — под последним, по-видимому, надо
подразумевать возвращение к исследовательской норме. А если так, то предстоит
реинтегрировать российскую историю в европейскую и, возможно, в
азиатскую65. Впрочем, это относилось скорее к области благих
пожеланий — нельзя не отметить, что удельный вес исследований о революции
в общей массе бывших советологических исследований упал, создается
впечатление, что возобладало стремление объехать по кривой ставшее
«неудобным» масштабное событие истории.
Возможно, важнейшим и, к сожалению, едва ли не единственным
итогом параллельного развития отечественной и зарубежной
историографии Октября следует считать опыт взаимного сотрудничества, пик
которого связан с перестройкой66. Обнаружилось и стремление ряда
российских историков критически оценить сделанное за последние
годы на историографическом уровне67. Но к настоящему времени эта
тенденция ослабела, масса историков старается не усложнять себе жизнь
излишними раздумьями ни о судьбах исторической науки, ни о ее
гуманитарно-познавательных возможностях.

604 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
Но нельзя не отметить, что крах советского коммунизма наложился
на внутренний кризис западной историографии, связанный с так
называемым постмодернизмом. Последний можно связать с
деятельностью французских «новых философов», подвергших
зубодробительной критике едва ли не все, что было произнесено западными
обществоведами начиная с эпохи Просвещения. Их пафос направлялся на
всю «иудейско-христианскую» цивилизацию с ее механицизмом,
формально-логическим строем мышления и политическим революциона-
ризмом. Фактически речь шла о том, что все написанное с позиций
«идеологии прогресса» строилось на ложных эпистемологических
основаниях. До историков эта неявная критика «историографического
разума» дошла, как водится, с большим опозданием. Дело в том, что
размывание внутридисциплинарных граней (естественный результат
самодостаточности многочисленных школ и исследовательских направлений)
привело к тому, что былые «бои за историю» выродились в процесс
любительского возделывания облюбованных узких пятачков
историографического пространства, ибо тяга к бытовой и региональной истории
не была должным образом методологически подкреплена. Тем
ощутимее оказался разрушительный эффект постмодернистского
критиканства. Эвристический пафос источниковедов сменился вялой дискур-
сивностью «историософов». Для новой «ленивой» генерации авторов
постмодернистской формации стал важнее не предмет исследования, а
возможность самовыражения на его фоне — таков эффект общего
либертарианского поветрия в умах. Ясно, что постмодернизм укрепил
позиции историографического консерватизма и усилил вроде бы
обреченный на ненужность тот примитивный антикоммунизм, который ведет
свою родословную с полузабытой «истории королей»68. Так или иначе,
получилось, что консерваторы основательно проучили тех, кто вздумал
«писать историю без политики»69.
Можно сказать, что западная историография Октября потеряла
старые опорные точки, не успев найти ничего взамен. Мало кому
приходило в голову, что весь российский историографический процесс всегда
развивался по совсем иной логике. Об испуге отечественных историков
старшего поколения и говорить не приходится: за сетованиями о
«нашем непредсказуемом прошлом» маячит тоска по былой
методологической определенности70.
Вместе с тем следует отметить, что в последнее время на Западе
оживает тенденция к изучению революций в сравнительной
перспективе — на сей раз с акцентированием столкновения традиционализма
и доктринального революционаризма71. Заметно и стремление связать
модернизацию, мировую войну и большевистскую революцию в
единый исторический цикл72. В России рассмотрение проблемы
столкновения традиционализма и модернизаторства набирает обороты пока
что с большим трудом.
Итак, какие же тенденции определяют нынешнее состояние
исследований по истории Октября? Западная историография переживает
состояние растерянности. С другой стороны, нельзя не признать, что
российская историческая наука с какой-то боязливостью сторонится
революционной проблематики, предпочитая ей историю контрреволю-

605
ции, в то время как западные (особенно социальные) историки
тяготеют к изучению предреволюционной эпохи. Это легко просматривается
по целому ряду монографий. Наряду с этим порой кажется, что
серьезные историки намеренно избегают постановки общетеоретических
вопросов о роли революций в истории России, умышленно оставляя
историософское пространство рефлексирующим философам73,
отделившимся от науки публицистам, не говоря уже о расплодившихся
дилетантах-антикоммунистах. В России этот процесс протекает
особенно болезненно: даже известные в прошлом кондовые «историки
КПСС» получили некоторый оперативный простор.
Представляется, что единственным позитивным компонентом «игры
в альтернативы» можно считать лишь то, что было связано с
систематизацией тех исследовательских наработок по истории политических
партий, которые были сделаны в 1970-1980 гг. Причем наиболее зримые
прорывы связаны с публикаторской деятельностью. Особенно заметны
достижения в области истории российского либерализма, где издание
документальных материалов сопровождается появлением крупных
монографических исследований74. Что касается работ по истории социал-
демократии, то здесь капитальные публикации документов пока что не
сопровождаются столь же интенсивным выходом монографических
исследований75. На этом фоне изучение деятельности неонароднических
партий также отстает.
Следует также заметить, что активнее изучаются именно те партии,
которые имели своих историографов и биографов в активный период
своего существования. Из этого следует, что даже в академическом
изучении политической истории революции до сих пор преобладает
известного рода инерционность. На этом фоне и стали возможны
дичайшие гримасы посткоммунистической Клио.
Началась настоящая погоня — в основном за «знаковыми именами»
и «жареными фактами» прошлого. Обычно она подкреплялась
всевозможными грантами, соответствующими «связями», а также
«новейшими» теориями. Понятно, что эта ярмарка «талантов» сильно смахивала
на барахолку, но это не помешало некоторым ее участникам сделать
себе карьеру. В общем, эти тараканьи бега не прекращаются до сих пор,
хотя «сферы влияния» уже поделены.
За годы перестройки и постперестройки было чему дивиться в
политизированной исторической публицистике, неизменно
возвращавшейся к проблеме революции: здесь были и попытки схватить как флаг
первую попавшуюся под руку книгу эмигрантского экс-политика; и
своеобразный «историографический нарциссизм» — диковинный опыт
самопрезентации на фоне «неотразимых» документов, случайно
попавшихся на глаза в хранилищах Гарварда, ФСБ и АПРФ; и не только
бестолковейшая, но и грязноватая «антилениниана», сравнимая разве что
со стремлением дикарей наказать не оправдавших их надежд идолов; и
примитивное, как дубина троглодита, обличение большевизма в
худших традициях антикоммунизма; и печальные хороводы вокруг будто
бы порушенной российской «соборности», от которых поморщились
бы сами славянофилы; и апологетика последнего российского
императора — плаксивая по форме, холуйская по природе; и своего рода марк-

606 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
систский фундаментализм, дуболомная аргументация которого
изумила бы самого Сталина; и «методологические» виражи бывших
«историков КПСС», без тени смущения берущихся проводить параллели типа
коммунизм—фашизм; и суетность экс-марксистских «теоретиков», чьи
попытки ставить мировые проблемы напоминают попытки тараканов
раскрутить глобус; и наконец, даже шизоидные усилия по
законодательной отмене «нелегитимного» советского периода российской
истории, сравнимые разве что с пещерными страхами перед всемогуществом
мондиалистских «жидомасонских» сил.
Это было время, когда всякий флюгер силился выступить в роли
компаса. В связи с этим обнаружилась еще одна любопытная
тенденция. Некоторые — то ли не в меру амбициозные, то ли беспредельно
нахрапистые — личности при всей ординарности собственных
исследовательских достоинств ухитрялись инициировать мнимые поиски не
только идей, но даже «альтернативных структур в исторической
науке». Выстраивались типичные «потемкинские деревни», причем в
качестве строительного материала использовались доверчивые авторы,
изыскивающие возможность «показать себя». Понятно, что подлинные
альтернативные структуры в историографии, как и везде в науке,
можно создать только вокруг новых идей и исследовательских технологий.
Все остальное — разновидность характерного для нашего времени
околоисториографического блефа. Но все это становится очевидным лишь
со временем.
Когда историографическая истерика поутихла, началось
притягивание документального материала к всевозможным социологическим
концепциям и концептам. В историографии возобладал своего рода римейк
или поднялся очередной девятый вал, выражаясь словами Г. В.
Плеханова, обезьянничания русской интеллигенции.
Нельзя не учитывать, что для молодого поколения историков выбор
тематики оказался связан с понятными в нынешнее время трудностями
самоидентификации. «Грубой материи» революции «дети застоя» не
любят. Отсюда, в частности, предпочтения к изучению интеллигенции,
не говоря о других видах «историософского» гурманства. Особенно
поражает невесть откуда привившаяся неовеховская претенциозность.
Иные авторы полагают, что верхом интеллектуальной возвышенности и
изысканности в наше время является пренебрежительное
поплевывание на реалии революции с высоты умствований таких взятых в
душеприказчики авторов, как П. Струве, С. Булгаков, Н. Бердяев, С. Франк и
др. При этом забывается, что сборник «Вехи» был написан в
большинстве своем именно людьми, по наивности способствовавшими
вторжению марксизма в Россию, в состоянии испуга после 1905-1907 гг. Это
была рефлекторная попытка замолить былой грех легковерия — яркая,
проницательная, но с роковой печатью предательства. Возможно, эпоха
позднего застоя сделала ренегатство нравственной нормой. Ясно также,
что эпигонство по отношению к «раскаявшимся» в наше время может
исходить только от рожденных в эпоху застоя капризных недорослей, в
силу привязки к своему времени не умеющих генерировать идеи, но
зато способных упиваться возможностью показать себя. Обычно за их
натужным интеллектуализмом, выдаваемым за отечественный постмо-

607
дернизм, скрывается удручающий провинциализм мысли, всегда
стремящийся выглядеть «не хуже», а потому обреченный красоваться в
интеллектуальных обносках. Так уже бывало, хотя, кажется, никогда еще
подражательный лепет не пытались выдать за откровение столь
пошлыми приемами.
Конечно, можно сравнить это с обычным для России детским
желанием взобраться на стул, дабы прочитать «взрослым дядям» свои
стишки. На деле все это не столь безобидно — современные дети склонны к
капризному паразитированию. От них вправе ожидать стремления
подороже продать себя нынешней власти или сыскать спонсоров из
«новых русских». Их неовеховство представляет собой гаденькое
порождение современной политики, о которой, похоже, скоро никто не скажет
ни одного приличного слова.
К сожалению, эта тенденция — ее политический эквивалент
обнаруживается в готовности всякого современного столоначальника
позиционировать себя в качестве «консервативного либерала» — все чаще смыкается со
столь же мелкотравчатыми попытками «научного» противопоставления
революционаризма и реформаторства. В свое время обнаружились
признаки того, что попытки отделить реформы от революции превратятся в
нечто ложное по замыслу, манерное по духу76. Сегодня можно с
определенностью сказать, что они выродились в попытки бесплодного умничанья на
намеренно замутненном фоне прошлого — таково глянцевое лицо
современной придворного социологизаторства. Сравнительно с этим даже
ничуть не претендующие на открытие истин скучноватые «нарративы»,
написанные в рамках проблематики «Реформа и революция», выглядят куда
содержательнее77. Однако «интеллектуальный» тон задают те, кто
успевает «показать себя» властям предержащим.
Нет смысла заниматься морализаторством по данному поводу.
Налицо рецидив застарелой болезни отечественной историографии, не
раз, но по-разному пускавшейся в пляс под дудку сильных мира сего.
К этому можно добавить, что это все же лучше заведомой
конъюнктурщины ради защиты соответствующих диссертаций.
Видимым антиподом этой «столичной» тенденции выступает
«периферийная» историография, представленная главным образом
многочисленными — формальными и неформальными — местными
исследовательскими центрами, вынужденными рассчитывать только на
собственные силы. Иногда их деятельность приобретает форму
историографического нигилизма (что в нынешних условиях вовсе не столь
плохо). Вместе с тем здесь преобладает «изобретательство
велосипеда» — самостоятельное открытие известных истин, типичное для
времени «историографического варварства». Но и с учетом таких
неизбежных издержек нельзя не признать, что за этим стоит воля к
независимому знанию, и даже методологически слабые работы все же
опираются на мощную провинциальную источниковую базу. Поэтому
можно надеяться, что через локальную историю пойдет настоящее
возрождение исторического знания.
Правда, некоторые провинциальные авторы усматривают нечто
вроде слабостей (или пороков?) современной отечественной
историографии революции в России то ли в том, что она реанимирует «новое на-

608 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
правление», то ли в чрезмерном влиянии на нее западных авторов'0.
Слов нет: любая слепо заимствованная извне теория не принесет
ничего хорошего, если она начнет подминать под себя исторические реалии.
Всякая методология хороша ровно в той мере, в какой она естественно
организует эмпирические данные. Но в этом случае критика исходит от
людей, приученных даже региональный материал вгонять в
прокрустово ложе марксистской доктрины — заимствованной, как известно, с
Запада. Если так, то налицо чисто охранительная вылазка
обанкротившейся историографии «Великого Октября», никак не умеющей
избавиться от привычки поучать.
Нельзя забывать, что старые историографические пороки
выступают иной раз и под современными личинами. Знакомый синдром
судейства в духе «единственно верной» позиции порой выступает в
неожиданной ипостаси. Не в меру амбициозные авторы, как водится,
пытаются сделать себе имя на поприще борьбы с всевозможными «происками».
Все, что приходится им не по душе в силу необычности с точки зрения
методологии (в переломные времена всякая новизна кажется
происходящей «от лукавого»), они объявляют на манер раннего Ленина
«объективистским направлением» в исследовании советского общества79,
призванным с помощью теории модернизации прикрыть исторические
грехи большевистского переворота и сталинизма.
За указанными исключениями в современной российской
историографии устанавливается поистине тошнотворный «консенсус»: авторы
предпочитают не критиковать друг друга слишком резко — всем надо
«жить», т. е. защищать диссертации80. По большому счету за всем этим
кроется обычная для российского застойного состояния «диктатура
посредственности», согласно которой всякая принципиальная оценка
может быть названа предвзятой и даже «высокомерной». Историком
сегодня готов считать себя всякий автор убогой компилятивной статьи
или «историографического» сочинения, составленного из подборки
поверхностных аннотаций никем не читаемых убогих книг. Но и это не
предел профанации истории: иные генералы от науки бестолково
поддакивают всевозможным благоглупостям по поводу тех или иных
событий или исторических личностей, звучащих с телеэкрана.
* * *
Российская наука всегда существовала с оглядкой на Запад. В
частности, исторические реалии так или иначе получали социологизирован-
ную на европейский манер генерализацию. В смутные времена это
порождало дикие несуразности. Ныне ситуация близка к временам
вторжения марксизма в Россию. Понятно, что современные российские
обществоведы без привычных (и порядком закостеневших), а равно и
новейших (чаще сомнительных) опорных концептов попросту
лишатся работы. Но что делать историкам? Переходить на «патриотический»
новояз?
Мне уже приходилось делать попытки анализа современной
отечественной историографии Октября81. В ответ обычно звучало
брюзжание историографических халтурщиков, но были и основательные
упреки, связанные с тем, что я якобы пытаюсь выдать желаемое за действи-

609
тельное, провозгласив восстановление исследовательского академизма,
тогда как широкая публика довольствуется бульварщиной82. В этой
критике была основательная доля истины, хотя критикующие
упускали из виду, что я, во-первых, базировался на куда более широком
спектре работ (включая неопубликованные диссертации), чем принято; во-
вторых, не ограничивал историографический процесс столицами. Как
бы то ни было, всякий раз забывалось главное: нынешнее осмысление
«красной смуты» развернулось в условиях новой, «вялотекущей»
революции и «разрухи в умах», когда определяющим началом выступили
mass media — активно деформирующие историческую память. В этих
условиях остается только надеяться, что эффект «историографических
кошмаров» все же быстро преходящ. Поэтому при всей неизбежной
неполноте и огрехах проделанной инвентаризации лишь части
бесчисленного множества неравноценных работ сделанные выводы остается
только уточнить и дополнить83.
После целой полосы международных дискуссий по проблемам
Октябрьской революции, принимавших все более деловой и конкретно-
исследовательский характер84, непрекращающейся череды
региональных конференций, выхода ряда — весьма разнородных, но в целом
стимулирующих — монографических работ85 исследователи как будто
молчаливо согласились с мнением японского историка X. Вады86,
предложившего рассматривать события 1917 г. как комплекс социальных
взрывов, порожденных Первой мировой войной87. Теперь все чаще
важнейшей и единственной причиной революции называют Первую
мировую войну, указывая на то, что Россия оказалась единственной из
воюющих империй, развалившейся до ее окончания88. Вместе с тем
война и революция рассматриваются в качестве основного фактора,
предопределившего весь ход российской истории XX в.89 Но, как правило,
исследователи не представляют, как связать это явление с особым
кризисно-волнообразным ритмом российской истории90. Попытки
пересмотреть российскую и мировую историю под углом зрения
известных кондратьевских циклов91 выглядят умозрительными и в конечном
счете вовсе заходят в тупик в связи с необходимостью использования
компаративистики при изучении национальной модели
революционности. В западной историографии, напротив, были сделаны попытки
ввести изучение русской революции в широкий компаративистский
контекст92.
В 1990-е гг. были предприняты отдельные попытки по-новому
подойти к проблеме предпосылок революции. Отмечалось, что слабость
основ гражданского общества, конфронтационный тип политической
культуры предопределили раскол общества в 1917 г.93 При этом
обращалось внимание и на то, что перспективы демократии в России
оставались слабыми, а авторитарная традиция, несмотря на ненависть к
последнему императору, напротив, оказалась достаточно сильной94. Но в
целом преобладали умозрительные гипотезы, не находящие
адекватной конкретно-исследовательской разработки. В дальнейшем
российские историки стали стыдливо уходить от этой проблематики95.
В свое время мифологию Великого Октября призвана была
поддерживать 10-тысячная армия «историков КПСС». Более ограниченной и

610 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
продажной публики невозможно себе представить: не случайно свои
«идеалы» они не только сдали без боя, но и променяли на
противоположные — место Ленина в их святцах занял Николай П. Сегодня
присутствие этих «исследователей» на многочисленных кафедрах
«политологии», «социологии» и «культурологи» отравляет
историографическое пространство потоком словоблудия не менее основательно, чем в
старые времена. В идейном отношении они всеядны, как стервятники,
их интеллектуальному уровню наилучшим образом соответствует
пещерный антикоммунизм, простую «человеческую» историю они писать
не могут, а потому устремляются к «национальным интересам»,
«геополитике» и «глобальным проблемам». Их оживление не только
подкрепило давно сложившуюся традицию этатистского описания
революции96, повышенного внимания к сильным мира сего97, но и привело к
появлению бесцветно-компилятивных работ-близнецов98.
Похоже, современная российская историография революции и
Гражданской войны все еще переживает период методологической
неразберихи (а не пресловутого плюрализма мнений). Как результат в
одном сборнике могут появиться статьи, написанные как с позиций
«цивилизационного», так и скрыто формационного подхода99.
Если до 1990-х гг. отечественная историография Октября была по
преимуществу моноцентричной (как в идеологическом, так и
географическом отношении), то теперь она стала полицентричной (прежде
всего в смысле региональном). А между тем российские исследователи
не были готовы к ситуации, когда начинать придется в полном смысле
с возрождения краеведения100. Неизбежные слабости методологии
обернулись тем, что в массе своей российские историки замкнулись на
изучении поведения отдельных социумов на региональном уровне.
Понятно, что в будущем это может создать базу для полного пересмотра
всей картины «красной смуты», но несомненно, что сегодня такое
состояние чревато массой издержек исследовательского процесса.
В контексте общего замысла данной работы особый интерес
представляет то, как современные исследователи оценивают самых
активных носителей социального насилия.
Движение солдатских масс в годы «застоя» было наиболее
основательно фальсифицировано: всякое хулиганское действие, не говоря
уже об обычных для армии всех воюющих стран разрозненных бунтах,
выдавалось за проявление «большевистской сознательности». Эта
традиция преодолевается с большим трудом101. Поведение солдат —
этих наиболее массовых и воинственных маргиналов — может
показаться порой чисто разрушительным в своей, порой откровенно
«шкурнической», направленности. Этот момент легко абсолютизировать,
признаки чего уже обнаружились. Забывается, что, во-первых, следует
принципиально разделять начальный и конечный этапы их движения.
Во-вторых, необходимо отделять солдат тыловых гарнизонов от
фронтовиков (ставших в определенной степени уже профессионалами) и
разделять последних по родам войск. Наконец, следует учитывать, что
противоположные (конструктивные и анархические) тенденции
наличествуют в сознании и движении масс всегда и вместе;
разрушительная (революционная) проявляет себя лишь после того, как возмож-

611
ность конструктивного (эволюционного) движения выглядит «снизу»
исчерпанной.
Новейшие западные подходы к изучению действий в революции
солдат102, несомненно, оказывают на российских исследователей свое
влияние103. Все чаще они отмечают, что в действиях фронтовиков после
первоначального ожесточения и борьбы (часто кровавой) с офицерами
возобладало здравомыслие и даже частично чувство революционного
патриотизма. Солдаты тыловых гарнизонов (выздоравливающие
фронтовики и новобранцы), напротив, куда в большей степени
руководствовались шкурными интересами104. Но исследователи еще не оценили в
должной мере тот факт, что солдаты со временем обнаружили сильное
стремление к полному самоустранению из политической борьбы в
городах и возвращению домой для закрепления социальных успехов
крестьянской революции105. Матросы, напротив, всякий раз оказывались в
авангарде протестных действий106. В связи с этим обнаруживается, что
иные историки просто не могут чему-либо научиться107, а потому
догмы прошлого переживают поистине невероятные трансформации.
Авторы, которые в свое время силились доказать, что солдаты пошли за
большевиками, теперь уверяют, что они все же придерживались
«нейтралитета»108.
Серьезную работу по клиометрическому анализу настроений солдат
проделал А. М. Маркевич, базируясь в основном на их письмах в
Советы109. Вместе с тем следовало бы учитывать, что этот источник
характеризует наиболее сознательную часть солдат или тех из них, которые
находились под влиянием партийных функционеров, подсовывающих
им адрес послания, не говоря уже о его содержании. В любом случае
любой исторический документ нельзя прочитывать буквально, забывая
о культурной среде, его породившей.
Совершенно по-новому предстают революционные солдаты и
особенно матросы в интереснейшей работе Б. И. Колоницкого110.
Действительно, о реальном участии масс в «политике» можно говорить, только
проанализировав те знаки и символы, которым они отдавали
предпочтения111. К сожалению, работы соответствующего аналитического и
фактологического уровня — большая редкость в современной
российской историографии.
Понятно, что после Октября усилия коммунистических историков
направились в первую очередь на изучение рабочего класса112. Увы, для
них результат номенклатурного разоблачения так называемого культа
личности оказался парадоксальным: отдельных из них, не в меру
любознательных, по тогдашним идеологическим критериям,
исследователей основательно одернули ревнители догматизированного мифа, после
чего эстафету дегероизации «гегемона» невольно подхватили
социальные историки Запада. (Последние по недоразумению были объявлены
тамошними антикоммунистами «красными», политика и здесь
потеснила научный интерес.) Так возник еще один не случайный
историографический парадокс.
И все же еще в 1960-1980-е гг., как в СССР, так и на Западе,
социальная борьба рабочих была изучена довольно полно113, хотя
региональных исследований явно недостаточно до сих пор 114. Но после па-

612 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
дения коммунизма исследователи в массе своей дружно отвернулись
от надоевшего «гегемона» революции, который, как стало казаться,
смог лишь натаскать каштанов из огня для большевистской
диктатуры115. Даже авторы, некогда восхвалявшие «самый передовой»
пролетариат, заявляли, что в его мышлении было много архаичных и
утопических черт, характерных для крестьянства116. Тема пролетариата стала
почти экзотической, ею занимаются по преимуществу западные
авторы117, питерские исследователи, по-прежнему отдающие предпочтение
наиболее грамотной части рабочих, да отдельные энтузиасты,
занимающиеся вопросами самоорганизации рабочих. При этом в тени
остается кардинальный вопрос: почему рабочие при всем своем радикализме
никогда не отказывались от компромисса с предпринимателями и
особенно властью?
Революционаризм основной массы рабочих (особенно так
называемых кадровых) носил четко обозначенный этатистский предел. Можно
предположить, что пролетарии надеялись и согласились (не
безоговорочно) на большевистскую власть, довольно скоро разочаровались в
ней118, а затем были приведены ею к повиновению119. Русские рабочие
скорее оказались пассивной жертвой цикла «красной смуты», нежели
ее перманентным авангардом. Эта проблема тем не менее даже не
поставлена во всем объеме, о чем приходится только сожалеть.
Трансформация вчерашнего крестьянина в «пролетария», анализ особенностей
(по региональным, производственным, этническим, возрастным,
половым и иным параметрам) мироощущения и мировосприятия этих
людей в бурном 1917 г., в эпоху «военного коммунизма» (в особенности) и
нэпа — все это при последовательном изучении на микросоциальном
уровне могло бы дать ответ на главную «загадку» Октября: почему
Россия из «деревенской» все-таки стала «городской» и какие социально-
атавистические черты несла в себе эта последняя. И здесь приходится
признать очевидное: до сих пор не только советская (включая
постсоветскую), но и антисоветская (включая современную западную)
историография ухитряется непроизвольно, но удивительно твердо при
рассмотрении социальной опоры как «красных», так и «белых» следовать
пресловутому классовому принципу120. Почему-то всякий раз
исследователи подспудно подозревали, что за большевиками должны
непременно следовать пролетарии. При этом оказывается, что
антисоветский пример воткинских и ижевских рабочих121 так ничего этим
«тайным марксистам» не подсказал. Впрочем, есть надежда, что вульгарный
«классово-политический» подход к событиям подобного рода частично
преодолен122: исследователи показали, что дело не в происках
меньшевиков и эсеров, сумевших увлечь «мелкобуржуазную» часть рабочих —
антиболыыевисткими настроениями прониклись все слои обществе из-
за «военного коммунизма»123.
Наиболее существенный вклад в понимание отношения рабочих к
большевистской власти вносит сборник документов «Питерские
рабочие и "диктатура пролетариата"»124. Приводимые в нем материалы
свидетельствуют, что лживость мифа о «диктатуре пролетариата» стала
очевидна для рабочих уже весной 1918 г. Вряд ли когда-либо рабочие
считали новую власть «своей» — она для них, как и всего населения

613
России, стала просто Властью. Ясно и то, что большевистское
руководство отождествляло выступления рабочих с «враждебной»
деятельностью меньшевиков и эсеров не иначе, как от идеологического
бессилия — рабочий протест рождался из-за ухудшения экономического
положения125. К такому же выводу, в частности, приходит известный
американский исследователь российской провинции126. К сожалению,
не только публикации документов, посвященные рабочим, но и
исследовательские работы становятся редкостью127.
Крестьянское движение, несмотря на обилие исследований, весьма
продвинутых в методологическом отношении128, выглядит все же
наименее изученным. Возможно, это связано с тем, что исследователям
всегда было трудно зафиксировать нечто определенное в отношении
крестьян к государственности. По этой причине и западная
историография длительное время обнаруживала робость суждений,
предпочитая прислушиваться к мнениям советских авторов, которым, по
понятным причинам, трудно было отважиться на новаторство. Лишь в начале
1970-х гг. британский историк Т. Шанин стал настойчиво пробивать
свое представление о России как «развивающемся обществе» (на манер
третьего мира)129, что вовсе не вызвало восторга его коллег. В конце
1970-х гг. австралийский исследователь Г. Гилл выступил с
новаторскими публикациями, где постарался показать, что именно крестьяне,
сорвав попытки решения Временным правительством
продовольственной проблемы, в наибольшей степени облегчили приход к власти
большевиков. Онжесделал упор на то, что традиционалистская «приходская»
культура крестьянства осталась в стороне от тогдашней городской
политики, что укрепило позиции общинности130. В любом случае ни
первый, ни второй, ни даже современные авторы не берутся связать
поведение крестьянства с феноменом «внутреннего колониализма» —
многовековой практики бездумного и нерационального выкачивания
государством ресурсов из деревни для поддержания своей внешней
мощи — той остаточно крепостнической практики, которая довела
крестьян до злобного одичания131. Отсюда становится понятным значение
«общинной революции»132 — попытки крестьян самим устранить
«нетрудовой» элемент из сельскохозяйственного производства в надежде
установить «справедливые» отношения с понимающей их нужды и
привычной по форме властью — желательно внепартийной или всепар-
тийной133, используя старое оружие — демонстративный бунт.
И тем не менее иные авторы — то ли по наивности, то ли из желания
произнести нечто «умное» — всерьез сообщают, что остается не до
конца исследованным самый главный вопрос: почему и у белых, и у
красных был один противник — крестьянство. Оказывается, эта тема
является новым направлением в постсоветской историографии. Называть
авторов подобных «открытий» нет смысла — невежество безлико по
определению. Что касается крестьянства, то только люди,
игнорирующие социокультурные реалии его существования, могли думать, что
ему может понравиться какая бы то ни было «чужая» власть.
В прошлом советская историография стыдливо называла
антибольшевистские выступления крестьян «кулацкими», а затем и вовсе
«забыла» об их существовании. В 1990-е гг. ситуация резко изменилась.

614 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
И здесь пальма первенства, безусловно, принадлежит Т. В. Осиповой134.
Вместе с тем эта работа (начатая еще в «застойное» время) полна
терминологических анахронизмов: крестьяне делятся на «кулаков»,
«середняков», «бедняков». Причиной крестьянских выступлений обычно — в
соответствии с источниками большевистского происхождения —
обычно объявляется «контрреволюционная агитация». И тем не менее более
масштабной работы о противостоянии большевистской диктатуре со
стороны основной массы населения России пока еще не написано.
Вышедшая несколько позднее книга В. Л. Телицына135 заметно уступала
монографии Осиповой в фактологическом отношении; к тому же она
отмечена методологической слабостью, связанной с легковесным
желанием «разоблачить» большевизм. Разумеется, нельзя не отметить и
других основательных в фактологическом отношении работ136,
особенно основывающихся на материалах Поволжья137. Выделяются
фундаментальные публикации В. И. Шишкина о сибирских крестьянах-
повстанцах138. В теоретическом и источниковедческом отношении
особенно примечательны исследования С. В. Ярова о поведении крестьян
Северо-Запада России139. Несомненной методологической ясностью
отмечена работа Д. И. Люкшина, в которой ход «общинной революции»
рассматривается — пусть преимущественно на локальном материале
(Казанская губерния) — с начала XX в.140 Стоит обратить внимание и
на публикацию молодого японского историка о мотивации действий
большевиков по отношению к крестьянству141. В общем, наметилась
тенденция к отказу от идеализации крестьянских антибольшевистских
выступлений, заметно стремление к оценке их как явлений не просто
деструктивного порядка, а ритуально-традиционалистского типа142.
По богатству впервые введенного в оборот архивного материала с
отмеченными работами могли бы конкурировать книги В. А. Пыльки-
на143, О. В. Ефимова144 и О. А. Суховой145, однако на первой лежит
печать «диссертационной бесцветности», вторая отмечена ужасающим
теоретическим анахронизмом, автор третьей, сгорая от желания
«поумничать», торопливо и бездумно втискивает факты в рамки
«новейших» теорий. При всех своих конкретно-исследовательских
достоинствах это типичные для последних лет историографические недоделки.
В целом авторы даже не пытаются ответить на вопрос о том, отличалось
ли крестьянское антибольшевистское бунтарство от выступлений
предшествующей эпохи.
Но даже признание выдающегося значения «общинной революции»
для общего исхода «красной смуты» ничуть не приближает историков
к переосмыслению содержания всего ее цикла. Как отмечалось,
некоторые западные авторы обращают особое внимание на то, что в
результате «общинной революции» город лишился связующих нитей с
деревней: чем больше последняя погружалась в пучину натурализации
хозяйства, тем более беззащитным становился город в продовольственном
отношении. Отсюда усиление агрессивности города: продовольствие
надо было добыть любым путем. Последовали свирепое сопротивление
крестьян «военному коммунизму», их временная победа, реванш
государства в форме коллективизации, последующая невидимая диффузия
общинности по всем этажам оживающей социальной пирамиды, став-

615
шей еще более архаичной по своему психоментальному наполнению.
Но то всего лишь схематичная гипотеза, которая при перепроверке
может не оправдать возлагаемых на нее надежд. И здесь уместно
напомнить о предупреждении известного историка В. В. Кабанова: «...Страна
наша огромна, и ее нельзя изучать средними мерками... За
пресловутым мелкотемьем может стоять опыт того моделирования
исторического процесса, который исключает умозрительность и предвзятость
суждений»146. В любом случае вопрос о когнитивном значении любой
из гипотез решается на уровне локальной истории, а не
социологических абстракций.
Ясно, что понять советскую историю можно только исходя из
признания того, что русская революция означала не просто срыв реальной
модернизации. Она — естественная часть той пирровой победы про-
грессизма над традиционализмом, которая предопределила все
последующие коллизии российской истории XX в. Но для подлинно
научного изучения этого процесса стоило бы вернуться к «мелкотемью».
Британский историк Сара Бэдкок высказала сожаление, что в
современной России в отличие от западной историографии147 все еще не
изучается «провинциальная революция»148. Вообще-то она изучалась и
в прошлом, а сейчас изучается даже более интенсивно149
(периферийным российским исследователям в нынешних условиях куда сложнее
добираться до столичных архивов, чем западным — до
провинциальных), другое дело — как? И здесь следует признать, что российские
историки все еще пребывают в когнитивно расслабляющем убеждении,
что судьбы революции (как и страны в целом) решались в центре, а
происходящее на периферии, заслуживает не большего внимания, чем
декорации в спектакле. Понятие «континуума кризиса» на местном
уровне (на чем сосредоточились многие западные авторы150)
упускается ими из виду, а в целом история революции по-прежнему не
изучается в парадигме системного кризиса империи, в развертывании которого
периферийных сюжетов по определению не может быть151.
Сегодняшняя историография пока что далека от концентрации
усилий на рассмотрении «красной смуты» под таким углом зрения. Ставшее
привычным размежевание конкретно-исследовательских сюжетов дает
убогий историософский результат — то ли в виде намеренной
авторской непритязательности, то ли откровенного нарциссизма. На фоне
исследовательских заделов как инерционного, так и инновационного
свойства самодовлеющее значение приобретают «модные» темы, в
полном смысле слова развращающие новое поколение авторов.
Познавательный процесс идет крайне неровно.
Так, изучение движения казачества, почти запретное в прошлом,
приобрело масштабный, планомерный и научно взвешенный характер,
практически охватывающий все аспекты социального поведения,
политической активности и специфического стремления к этноидентифи-
кации. Особой идеализации казачьего уклада и быта (что можно было
бы ожидать, учитывая современную политическую атмосферу) не
наблюдается, перекосов в сторону апологетики антибольшевистской
активности казачества также незаметно. В поле зрения исследователей
постепенно включаются все территории казачьих войск, но особенно

616 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
активно, как и следовало ожидать, изучается казачество Юга России152.
Естественно появляются соответствующие историографические
работы153, звучат призывы о расширении источниковой базы154. Вместе с
тем следует отметить, что среди западных историков наметилась
тенденция оценивать поведение казачества в более широком
компаративистском смысле155. Но данный опыт смотрится скорее исключением,
нежели отражением общей тенденции.
В изучении поведения в революции городских средних слоев,
получившем известное распространение в доперестроечное время, напротив,
наметился спад. Теперь этим обычно занимаются историки-одиночки156.
Из массы средних слоев предпочтение отдается интеллигенции, при
этом выборочно изучаются отдельные ее отряды157, а основная масса
малообъемных работ отмечена откровенно любительским подходом.
Исследователи словно забыли о том, что в истории революционного
хаоса низовой провинциальной интеллигенции принадлежала
специфичная роль. На протяжении 1917 г. в ней постепенно нарастало
стремление к деполитизации, при этом возможности ее корпоративной
консолидации оставались достаточно велики. Последнее могло составить
предпосылки для усиления ее роли в постреволюционной жизни
(частично это имело место в годы нэпа в форме симбиоза с местными
развращающимися властями). Средние городские слои жаждали порядка,
пусть революционного, а не нескончаемой дестабилизации общества
(что, впрочем, также могло провоцировать эскалацию насилия через
распускаемые слухи). По отношению к большевистской власти
низовая интеллигенция всякий раз придерживалась тактики вялого
сопротивления. Этим ее поведение выделялось на фоне действий массы
средних городских слоев. Последние были куда более импульсивны.
Послеоктябрьские городские бунты носили, впрочем, ситуационный характер,
они были связаны преимущественно с деклассированными низами158 —
ситуация для России более чем традиционная. И тем не менее
виднейший специалист по городскому бунтарству В. В. Канищев в работе под
многообещающим названием «Можно ли измерить параметры "русского
бунта"?» попытался вписать этот феномен в общий революционно-
политический контекст.
В прошлом советские историки, стремясь проиллюстрировать
«высокий уровень революционной сознательности» трудящихся,
демонстрировали изумительную методологическую непосредственность:
любое выступление рабочих превращалось в акт «борьбы с буржуазией и
буржуазным правительством», крестьян — в длинный ряд антипоме-
щичих, антикулацких и даже антиклерикальных действий. Для
иллюстрации масштабности «классовых выступлений» достаточно было
приумножить их число. Так и поступали: от одной «обобщающей»
работы до другой численность выступлений «революционных» рабочих и
крестьян непрерывно росла. В. В. Канищев, разумеется, далек от этого.
Но в бунтующей городской толпе ему непременно хочется разглядеть
промышленных рабочих, крестьян, солдат, торговцев, «буржуазию»,
казаков, студентов и т. д. и т. п., и лишь затем «хулиганов», «темных
личностей», «горожан вообще», «городские средние слои вообще». Еще
более привлекательной кажется автору другая задача: приурочить то

617
или иное локальное выступление к столичным политическим
событиям. Как ни парадоксально, все эти «генерализации» выстраиваются на
основе составленных в советское время документальных сборников, а
также информации, поступавшей в соответствующие ведомства
Временного правительства и Советской власти в 1918 г. Правда, автор
призывает учитывать «высокую степень субъективизма составителей и
редакторов сборников, находившихся под контролем партийных
идеологов»159, но в полноте информации соответствующих ведомств он
вроде бы не сомневается.
В связи с этим необходимо источниковедческое пояснение. В МВД
Временного правительства подобную информацию собирали в
основном, составляя вырезки из центральных газет; сведения от местных
органов охраны правопорядка стали поступать сравнительно поздно, к
тому же и они страдали неполнотой. Следственных дел мало,
судебных — тем более. В первый год Советской власти ситуация была
сходной, правда, дополнительную информацию можно подчас получить из
партийных источников. Для того чтобы составить более или менее
полную картину городского бунтарства, следовало бы просмотреть
материалы местной прессы, причем уездного уровня. Но и в этом случае на
полноту сведений рассчитывать не приходится: громкие столичные
политические события периодически заслоняли от нее «мелкие»
локальные происшествия. «Связь» стихийного городского бунтарства с
«политикой» определялась на деле более прозаическими факторами:
скажем, июльские события в Петрограде были связаны с нежеланием
анархиствующих солдат столичного гарнизона отправляться на фронт;
в это же время сказались и сезонные продовольственные неурядицы.
Что касается «анатомии» основной массы городских бунтов, то
выявить их причины достаточно просто — обычно поводом становилась
нехватка предметов первой необходимости (не только продовольствия,
но и мануфактуры, а то и просто галош) и/или недовольством
системой их распределения. Бунтующая толпа обычно была социально
многолика (или безлика), это типичная взбудораженная мещанско-обы-
вательская масса160. Бунт часто начинался с какого-нибудь скандала,
спровоцированного кликушествующими женщинами (чаще
«солдатками»), на который охотнее всего откликались праздношатающиеся
солдаты, хулиганствующие подростки, хотя в демократической и
социалистической прессе предпочитали писать о «темных личностях» и
«уголовных элементах». В такой «обывательской» толпе начинали
последовательно поносить торговцев (или евреев-спекулянтов),
«буржуев», продовольственную управу, милицию (при ее появлении),
местную власть, наконец, столичных правителей. В любом случае ненависть
могла распространиться на кого угодно — вплоть до случайного
человека, не говоря уже о представителе власти, посмевшего перечить массе
или разубеждать ее. В случае непомерного разрастания толпы и
наличия неизбежных подстрекателей толпа могла найти более масштабные
объекты погромных действий — вплоть до разгрома
продовольственных учреждений, милицейских участков или складов. Естественно,
очевидцы выделяли в толпе людей, казавшихся им необычными, —
солдат, интеллигентов, «воров». Их свидетельства по-своему препариро-

618 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
вались политизированной прессой, а затем и властями. В результате
получалась /гсевдоклассовая картина событий, на основе которых
авторы вроде Канищева клиометрическими методами пытаются выстроить
некие закономерности. Стоит ли?
В принципе такой подход нельзя назвать лишним или ненужным.
Но для того чтобы принимать его всерьез, авторам, во-первых,
следовало бы задуматься над природой источников, на которые они
опираются, во-вторых, сообразить, что развертывание городских бунтов
происходило, в сущности, по средневековым сценариям. Особо мудрствовать
не стоит. Такова принципиальная отличительная черта попыток
осмысления «красной смуты» в целом: на бунтарские события
традиционного пошиба упорно наклеиваются современные этикетки.
В нынешних условиях резонно было бы ожидать всплеска интереса
к национальным движениям. Но он приобрел, однако, скорее
количественный характер, дробясь соответственно процессам
«суверенизации» прежних советских автономий и строительства национальных
(чаще этнократических) государств бывшими союзными
республиками161. Иные авторы склонны подавать их под соусом «сепаратизма».
Теоретический уровень подобных исследований невысок, есть
опасность, что они «выпадут» из единого (от общероссийского до
мирового) историографического процесса. Исследователи обычно не
учитывают, что «революции национальностей», которым, по-видимому,
никогда не избавиться от обвинений в сепаратизме, на деле были попыткой
перестройки империи на этнотерриториальной и
культурно-автономистской основах, которые ничуть не противоречили традиционным
российским формам унии самодержца с территориями и народами (не
случайно этот момент позднее активно использовали большевики).
Отрадное исключение составляет книга У. Б. Очирова «Калмыкия в
период Гражданской войны». Выше отмечалось, что у красных калмыки-
белогвардейцы пользовались дурной славой (хотя о таком красном
командире, как О. И. Городовиков, советская пропаганда также не
забывала). Жуткие насилия большевистских отрядов против калмыков-
казаков, напротив, замалчивались. Дисперсно расселенное, сословно и
даже конфессионально разнородное, вынужденное сопротивляться
земельным захватам калмыцкое население, разумеется, по-разному
реагировало на «красную смуту». Автору на основании не только
отложившихся в архивах документов и воспоминаний, но и с помощью полевых
фонозаписей воспоминаний удалось воссоздать динамику
устремлений и ориентации коренного населения Калмыкии. Исследование
лишний раз подтвердило, что калмыками, как и другими, отнюдь не
малыми народами России, двигал инстинкт самосохранения, императив эт-
ноизоляции, а вовсе не «классовый» и тем более сепаратистский
интерес162. Им было не до «национальных» революций.
Удельный вес сецессионистских движений до Октября, как
отмечалось, был поразительно мал. Более того, можно говорить о феномене
этноавтаркии, особенно характерном для малых народов,
интеллигенция которых как бы вообще не замечала общероссийской власти,
концентрируясь на проблемах образования и культуры. Именно об этом
сегодня забывают чаще всего, исключения крайне редки163, больший-

619
ство исследователей словно не ведает, что отечественными и
зарубежными этнологами и этнопсихологами ведутся очень активные
общетеоретические разработки164, что национальные революции уместнее
рассматривать в рамках распада империи165, а не самостоятельного
стремления к той или иной форме независимости от центра. В
принципе вся проблематика соединения социализма и национализма должна
быть решительно пересмотрена166. Особая опасность возникает в связи
с тем, что в «ближнем зарубежье» очень велик соблазн
«историографически упрочить» свою молодую государственность за счет «своих
собственных» революций167. Неудивительно, что российские авторы, и не
только они168, стараются доказать либо нечто прямо противоположное,
либо упирают на «предательский» характер действий «сепаратистов»169.
Даже движения за автокефалию тех или иных церквей
интерпретируются в сецессионистском духе170.
Исследования действий имущих классов, похоже, носят случайный
характер, более заметно желание писать о правых партиях171. Историки
тем не менее смогли показать, что предприниматели и землевладельцы
пытались корпоративно консолидироваться для борьбы с «анархией и
разрухой», практически же для преодоления того и другого на местах
они сами ничего сделать не могли, а потому во все большей степени
рассчитывали на помощь государства172. В целом вопреки здравому
смыслу они надеялись выжить в прежнем качестве (лишь в годы
Гражданской войны помещики готовы были сами с санкции
белогвардейских властей передать землю крестьянам); проектов радикального
преобразования хозяйственной жизни страны они не смогли предложить.
А между тем одним фактом своего существования в амплуа «буржуев»
имущие классы все больше и больше провоцировали экстремизм и
эгалитарные устремления маргиналов и люмпенов173.
Последнее десятилетие было отмечено взлетом интереса к истории
Русской православной церкви в контексте модернизации империи174.
Однако применительно к революции и Гражданской войне авторы
обычно ограничиваются рассмотрением деятельности церковных
иерархов175, оставляя в стороне низовое духовенство и особенно
поведение мирян176. К тому же литература этого направления отмечена
основательным налетом воцерковленности (как истинной, так и
притворной), который парализует ее когнитивные возможности177.
Изучение роли женщин в революции получает развитие лишь в
последние годы178, пока что оно идет вяло, несмотря на «модный» угол
зрения179. В принципе тендерные исследования (присоединяя к ним и
анализ половозрастных характеристик масс, и реакцию детей на
происходящее) способны привести к завершению создания целостной картины
насилия в революции и, что более важно, осмысления его
долговременных социокультурных последствий. И здесь важно понять, что
императив активизации исследований в этом направлении — вовсе не
феминистская блажь, а важнейший компонент осмысления природы насилия
как такового. Люди, изучающие охлос, давно заметили, что толпа
женственна своими аффектациями и истеричностью; возможно, ключ к
пониманию психологии взаимоотношений массы и власти, связан с
осмыслением «вечно бабьего в русской душе» (Н. Бердяев).

620 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
В прошлом процесс «углубления» революции принято было
связывать с деятельностью политических партий, наиболее радикальные из
которых, как считалось, довели до логического конца изначальное
противостояние Временного правительства и Советов. Ныне число
исследований о роли и месте в революции партий возросло многократно, но
они приобрели какой-то отвлеченно-камерный характер. При этом
бросается в глаза неуклонное возрастание интереса к правым партиям180.
Вероятно, учитывая, что система партий оказалась мертворожденной181,
следовало бы, наконец, сосредоточиться на изучении особенностей
связи различных партий с массами, латентных межпартийных подвижек
как отражения меняющихся умонастроений интеллигенции. Этим
пока что занимаются одиночки182. Стоит вместе с тем предположить, что в
период российской смуты базовое значение для ее исхода приобретают
не партийно-политические распри183, а институционные подвижки в
системе власти-подчинения. Но тогда уместно сконцентрироваться на
изучении связей партий с различного рода общественными
организациями.
Надо заметить, что в этой области, несмотря на обилие
исследований, принципиальных новаций не наблюдается184. Так, даже
представление о двоевластии как основном факторе гражданского раскола,
документально не подтвержденное ничем, кроме эмоциональных
свидетельств людей, пуще всего на свете боящихся такого состояния,
продолжает иметь хождение. Историки, похоже, никак не решаются
порвать пуповину связей с теми представлениями об этом феномене,
которые сложились в интеллигентско-бюрократической среде 1917 г.,
а потому никак не отважатся допустить, что событиями управляли
скорее страхи двоевластия — столь понятные в специфических
условиях русской смуты.
Как ни странно, отечественные авторы не задаются даже наиболее
естественным вопросом: каковы были реальные (включая
традиционалистские) интенции движения к демократии в России? Что считать в
связи с этим процессом демократизации, а что простым
пародированием демократических институтов или ритуалов? Западные авторы уже
пришли к выводу, что при оценке движения России к демократии не
стоит пользоваться европейскими аналогиями, и акцентируют
внимание на процессе трансформации привычных форм корпоративизма в
«демократию участия»185. Что касается отечественных авторов, то,
забросив (зачастую вынужденно) проблематику Советов186, они заодно
сняли с повестки дня и эти принципиально важные вопросы.
Своеобразная ситуация сложилась в исследовании органов
самоуправления187. Несмотря на растущее обилие публикаций,
относящихся к 1917 г.188, исследователи все еще не могут признать, что реальная
власть на местах после Февраля перешла не к новоназначенным
комиссарам Временного правительства, не к «опирающимся на силу»
Советам, а именно к комитетам общественной безопасности (КОБам) или
общественным исполнительным комитетам (была масса и других
названий). Вероятно, это связано с тем, что масса историков,
завороженных призраком парламентаризма, никак не сподобится признать, что
КО Бы представляли собой традиционалистский корпоративный орган

621
(псевдособорного типа), куда входили «на равных» (исходя не из
управленческой целесообразности, а всепрощенческого солидаризма и
инстинкта архаичной справедливости) представители политических,
профессиональных, национальных объединений и Советов, причем голос
партий, как правило, тонул в хоре многочисленных «общественных»
организаций. В общем, при известных условиях КОБ мог бы открыть
путь действенной демократизации общества. Не учитывается, что
относительная сила КОБов (при всем тогдашнем управленческом
бессилии властей) была в том, что они реанимировали старые
(полудискредитированные) органы местного самоуправления, пополнив их
представителями либеральной и революционной общественности, что
придало им привлекательный имидж «вечевого» представительства.
В принципе именно органы такого типа могли соединить
политическую традицию и социальный радикализм масс. Но для того чтобы
поставить точки над i при рассмотрении данной альтернативы
революции, следовало бы выяснить степень эмоциональной
уравновешенности делегатов внутри КОБов. А эта задача не из простых.
Серьезным шагом вперед в изучении революционного хаоса на
институционном уровне могло бы стать планомерное изучение динамики
различных съездов (не только и не столько Советов различного уровня,
сколько профессиональных, кооперативных, национальных, наконец,
«обывательских» объединений) 1917-1918 гг. Но к настоящему
времени такая исследовательская тенденция обозначилась лишь
применительно к истории Сибири189. При этом следовало бы учитывать, что
тексты принимаемых на них политических резолюций (составленных,
как правило, партийными доктринерами) отнюдь не соответствовали
реальным устремлениям самих революционных масс190. К сожалению,
это проводится далеко не всегда и не вполне четко191.
Как известно, коммунистическая историография так и не смогла
написать ничего основательного о Советах — очевидно, потому, что
номенклатура втайне презирала этот официально восхваляемый орган
«высшей формы» народовластия. Попытки написания серьезных
работ о деятельности Советов последовали лишь в конце существования
«Советской власти»192, вслед за тем историки сконцентрировались на
показе того, как большевики использовали их в качестве ширмы для
утверждения своей власти на местах193. Слов нет, Советы —
традиционалистская форма представительства перед властью, словно на заказ
пошитая для авторитаризма. Но каков общий механизм вытеснения
местных самоуправлений Советами, а Советов — большевистскими
чрезвычайными органами? Впрочем, роковой шаг в этом направлении
сделало правительство демократических доктринеров, решивших
заменить эти «странные», архаичные по своей природе и допотопные по
конфигурации КОБы на «правильно» (т. е. на основе всеобщего
избирательного права) созданные муниципалитеты. Между тем в ходе
«лозунговой» муниципальной кампании (иначе и быть не могло)
стабилизирующая система корпоративного представительства оказалась не
просто разрушена — она была расколота на «демократический» и
«псевдособорный» осколки, которые соседствовать могли столь же
«естественно», как кролик с удавом.

622 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
В муниципалитетах засели лишенные элементарных деловых
качеств партийные лидеры. Хуже того, у наиболее крикливых из них
появилась возможность «проявлять» себя и в Советах — органах
леворадикальной «общинности». Советы не только в силу левизны
представленных там политиков, не только по причине их «классового» характера,
но и по самой институционной логике кризисной эпохи могли
оставаться общественно значимыми величинами только в качестве очагов
радикально-оппозиционных настроений. Но при этом Советы
унаследовали страшный российский порок: тенденцию к соединению
демагогии и популизма с бюрократизмом.
В условиях растущего хаоса такие Советы могли только
подыгрывать экстремистам, ничего не выдвигая самостоятельно. После корни-
ловского выступления призрак контрреволюции, как это обычно
бывает в пору революционной неразберихи, открыл дорогу городской
охлократии с их имманентной тягой к вождизму. «Большевизация»
Петроградского и Московского Советов это отразила Что двигало
толпами маргиналов? Месть, зависть, попранное чувство справедливости
или голый инстинкт выживания? Представляется, что все эти
компоненты, в какой бы пропорции они ни смешивались, были отражением
общей психопатологии эпохи. Сомнительно, что можно понять ее в
рационалистических границах «интереса»194, ибо в основе ее лежал
пароксизм спонтанного бунтарства против тех неведомых сил, которые
вовлекли людей в бесцельное убийство. Требуется нечто иное.
В прошлом историки — как отечественные, так и зарубежные — с
удивительно единодушной боязливостью сторонились вопроса о
психопатологии революционаризма. В последнее время этот феномен
стал связываться преимущественно с большевиками, о которых
сегодня мало кто может сказать что-либо оригинальное. Это связано с
тем, что в противовес прошлому засилью «историко-партийного»
подхода к Октябрю научная история большевизма стала в России
почти запретной темой195. Теперь принято все сводить к плоской
сентенции: большевистская партия — главный «виновник» Октября.
Подобный взгляд — лишь негативистское воспроизведение былой
апологетики ленинизма.
Апофеозом «перевернутого» мышления можно считать попытки
объявить большевизм преступным (в конкретно-юридическом
понимании слова), а октябрьский переворот — нелегитимным. До тех пор
пока устремления такого рода носили частный характер, их можно
было отнести к классическим случаям персональных
посткоммунистических психозов, когда виновником всех личных неудач автоматически
объявлялся старый режим. Но когда с подобными предложениями
выступают парламентарии с учеными степенями, то становится
очевидным: современное российское общество все еще готово предаться магии
революционного манихейства, восходящего к «красной смуте».
В свое время «История КПСС» самим фактом своего
существования отпугивала исследователей от попыток непредвзятого изучения
феномена большевизма. Сегодня, когда чрезмерно восхвалять
большевизм не возьмутся даже коммунисты, мало кто отваживается соблюсти
по отношению к последователям Ленина в 1917 г. беспристрастность.

623
В этих условиях достаточно трудно понять, что мы имеем дело не
просто с палачами, а скорее с ложно героизированными жертвами
кризисного излома большого исторического времени. Если большевизм был
предельно эмоционален в период своего государственного
самоутверждения, то в наше время наиболее совестливые экс-коммунисты взялись
«разоблачать» его с неким внутренним надрывом, подчеркивая, что
этому предшествовали многолетние сомнения, колебания и даже
«мучения». По-человечески все это понятно. Беда, однако, в том, что подобные
всхлипы исходят не от рядовых коммунистов, а от экс-номенклатурных
обществоведов, отмеченных академическими регалиями.
Спрашивается, а где был их исследовательский профессионализм? Или он также
подлежит противоестественному взвешиванию на весах эмоций?
Похоже, психопатология революции и здесь напоминает о себе.
Большевизм — это вовсе не грандиозный исторический обман, а
обычный для XX в. доктринальный самообман, который стал
источником вакханалии иллюзорного сознания196. Лидеры большевизма, путая
временную конъюнктуру с ведущей тенденцией, полагали, что идут
столбовой дорогой человечества, а тем временем загоняли Россию в
тупик имперской автаркии, подгоняемой государственным
индустриализмом архаичнейшего типа. Они же, думая, что ведут борьбу за мировую
революцию, выступили генераторами знакомого России смутного
времени, окрашенного на сей раз в красный цвет. Надеясь на самый
передовой и высокоморальный класс, большевики на деле идейно вдохновили
маргиналов и социальных аутсайдеров. Наконец, полагая, что
пробуждают «разум» наиболее сознательной, но малочисленной части
общества, большевики высвободили подсознание численно преобладающей
традиционалистской массы и стимулировали утопические психозы
среди молодежи. Понятно, что выпущенного из бутылки наивными
доктринерами дикого охлократического джинна пришлось объявить
материализовавшимся призраком вожделенного коммунизма.
В свое время один из проницательнейших мыслителей, Л. П.
Карсавин, отмечал, что «коммунистической идеологией большевизм не
исчерпывается», более того, коммунистическая идеология лежит лишь в
«самом поверхностном слое русского исторического процесса»197.
Н. А. Бердяев писал о психологической изоморфности идей Третьего
Рима и III Интернационала. Несмотря на интерес к этому
оригинальному автору со стороны отечественных методологов198, масса
исследователей все еще далека от осознания этих простых истин199. Тем не
менее «стихийный» ход развития историографии «красной смуты»
убеждает, что наследие иллюзорного видения прошлого может быть
преодолено. Пора усвоить: русская революция была вовсе не тем, за
что ее выдавали ее невольные лидеры. Это в равной мере относится и
к коммунистической, и к антикоммунистической историографии, ибо
объединены они равной бессмысленностью блужданий среди
развалин сталинского мифа.
Лидером антикоммунистической историографии Октября по праву
считается Ричард Пайпс, отдавшей ее изучению добрых пятьдесят лет
исследовательской деятельности. Ныне работы его настолько хорошо
известны в России, что имеет смысл остановиться лишь на одной из

624 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
них, названной несколько неожиданно — особенно для автора,
претендующего на некий историографический фундаментализм — «Три
"почему" русской революции».
В процессе исследовательской деятельности историк задается
бесконечным множеством вопросов; если в конечном итоге он
осуществляет их селекцию по заведомо одностороннему — политическому —
принципу, то читатель вправе усомниться: имеет ли он дело с человеком,
пытающимся познать неизвестное, или, напротив, с автором своего рода
катехизиса, предназначенного для людей, мягко говоря, ограниченных.
Итак, оказывается, чтобы понять русскую революцию, достаточно
ответить на три центральных вопроса: «Почему пал царизм? Почему
большевики захватили власть? Почему на смену Ленину пришел
Сталин?» (К слову сказать, в контексте этой куцей «почемучки»
получается, что многие прежние работы самого Пайпса — об образовании СССР,
становлении социал-демократии и рабочего движения, политической
карьере П. Б. Струве и др. — написаны зазря: исторические экскурсы не
имеют почти никакого отношения к тому немногому, что автора
действительно волнует.) Отбор вопросов не случаен, ответы намеренно
воинственны. Из данной работы, призванной, похоже, сыграть также роль
историографического нравоучения, видно, что автор различает либо
политическую историю, либо историю социальную. Последнюю — лишь
потому, что она оказалась представлена так называемыми
ревизионистами Запада, которые то ли по наивности, то ли из совсем уже дурных
побуждений не пожелали прислушаться к мудрым предостережениям
антикоммунистов и пошли на поводу у заведомо ангажированных
советских историков200. На деле советская историография практиковала
не социальную историю (в широком смысле историю людских
взаимосвязей), а всего лишь историю «классов», причем в той мере, в какой
их «сознательные» действия подтверждали «закономерность»
утверждения у власти большевиков. Западная социальная история с самого
начала никак не вписывалась в «историко-партийные» рамки, ныне она
расстается с привычкой писать историю революции без большевиков и
двигается в направлении исторического антропологизма. Так или
иначе, Пайпс, используя современную политическую конъюнктуру,
пытается добить своих мнимых противников для закрепления
антикоммунистического монополизма во взгляде на революцию. Претензии
довольно наивные.
Ответы, которые дает Пайпс на облюбованные им же вопросы, на деле
давно известны из работ противников большевизма: неуступчивое
самодержавие погубила зловредная русская интеллигенция, интеллигенцию
убрал с российской политической сцены злокозненный и
властолюбивый Ленин, которого сменил единственно превосходящий его по части
макиавеллизма Сталин. К этой цепочке пристегиваются все
последующие беды XX в. — в том числе и Гитлер, и Вторая мировая война201.
Ныне эти нехитрые выводы уже с успехом усваивают в
посткоммунистических школах «демократизируемые» дети. Торжествует вся та
же «история для дураков и их мудрых правителей», увековеченная в
свое время сталинским «Кратким курсом», с той лишь разницей, что
герои превращены в злодеев.

625
В данном случае важно не это. Разумеется, работы Пайпса
стимулирующе необходимы для историографического процесса: без любых,
даже заведомо односторонних, генерализаций он рискует выродиться в
дискурсивность «избранных» и/или любительский обмен
фактическим материалом. Беда, однако, в том, что, выстраивая жесткую череду
закономерностей только в политике, можно разучиться улавливать
закономерности иного порядка и уровня и оказаться в положении
дальтоника, не ухватывающего всей световой гаммы. Ну а какой прок от
полуслепых, мнящих себя впередсмотрящими?
Разумеется, историографические аберрации — явление,
обусловленное самой «непредсказуемостью» истории. Скажем, Пайпс прав,
заявляя, что момента падения самодержавия не смог предсказать
никто. Но могли ли его разглядеть люди, ориентирующиеся только на
показатели политически-институционной устойчивости режима и
цифры, характеризующие состояние экономики страны? Да и как
можно было предвидеть тот миг, когда наложение кризисных ритмов
российской мировой истории взорвет наконец психику невероятно
терпеливого россиянина? Современники лишь ощущали кризисное
состояние страны, подыскивая для него свои логические объяснения и
выстраивая собственные прогнозы. Это обычное явление. Скажем, мог
же сам Пайпс (и не он один) в 1977 г. предсказать неизбежность
развала СССР (в данной работе, несмотря на массу аналогий между
прошлым и настоящим, он почему-то об этом умалчивает), но это не
помешало ему ошибиться относительно сроков и причин краха «красной
империи». В том-то и дело, что люди, способные ощущать действие
неких логически неразложимых их умами «метаисторических»
закономерностей, задним числом имеют обыкновение уподоблять их
простейшим механическим зависимостям или арифметическим
слагаемым, а напоследок даже выводить из всего этого политические или
идеологические сентенции.
Удручает, однако, не сама по себе обычная ограниченность людей,
не понимающих «чужой» истории; опасны попытки выдать ее за
единственно верный угол зрения. На протяжении всех своих работ Пайпс
упорно подчеркивал, что Россия — это совершенно особый мир. Но
каков он изнутри? Что им управляет? Похоже, что ответы на эти
вопросы не интересуют его вовсе, ибо за «норму» признается лишь
западная цивилизация — все остальное относится к тому, что предстоит
так или иначе преодолеть без всякого понимания. А это уже
разновидность консервативной, причем крайне опасной для историка утопии,
а вовсе не исследовательский метод.
История Октября с самого начала писалась Пайпсом без анализа
особенностей политической культуры русского народа и их значения
для утверждения большевизма. Построенная на таких основах
историография — всего лишь продолжение опостылевшей игры в
альтернативы тому прошлому, которое не нравится сегодня. Неудивительно, что
сам американский историк, добравшись, наконец, до вожделенных
ленинских архивов и не найдя там искомого, вступает на стезю новых,
совсем уже наивных предположений. Рано или поздно движение в
таком направлении наскучит всем.

626 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
В 1995 г. на заключительном заседании V Всемирного конгресса
исследователей Центральной и Восточной Европы в Варшаве прозвучало
примечательное признание одного западного советолога: «Раньше мы
считали, что в России живут такие же люди, как мы, только
правительство у них плохое. Сегодня мы видим, что ошибались». Пайпс на этом
конгрессе не присутствовал. Если сегодня попытаться сформулировать
хотя бы только три серьезных «почему» русской революции, условно
не выходя за рамки нормальной, т. е. не анти- и не
прокоммунистической политической историографии Октября, то их возможный набор,
скорее всего, окажется непривычным: что не нравилось массам во
власти и властителях в начале XX в.; какой тип властвования какую часть
народа устраивал в 1917-1921 гг.; что знал в этот период внешний мир
о происходящем в России и как на это реагировал? Таков будет
гипотетический минимум, ибо главные «почему» Октября лежат вообще за
пределами его формально-хронологических рамок.
После того как западные историки новой волны с заметным
единодушием отвергли построения Ричарда Пайпса, последовавший за этим
перегиб в социальную историю породил прямо противоположную
крайность. Если ранее на Западе было принято считать, что в России
живут те же люди, только власть у них плохая, то из нашумевшей книги
британского историка Орландо Файджеса «Трагедия народа: Русская
революция, 1891-1924» можно вынести представление, что все модер-
низаторские начинания власти в России разбились о темноту и
невежество масс. Такое впечатление усиливается тем, что автор беллетризиру-
ет свое исследование в ущерб аналитичности. Как результат,
декларированная попытка рассмотрения революции сквозь призму longue
duré202 оказывается вытеснена эмоциональным неприятием «дикости»
крестьянского мира, характерного для М. Горького, — последнему не
случайно отведены многие страницы книги. И этому не приходится
удивляться, поскольку Файджес начинал как историк крестьянского
бунтарства. Лишний раз подтверждается, что всякая излишняя
сфокусированность на предмете исследования со временем оборачивается
непроизвольной склонностью к искривлению самого исторического
пространства. В общем, книгу О. Файджеса также следует скорее
отнести к числу блестящих по форме и эмоционально шокирующих
«полезных провокаций», нежели строго аналитичных работ по истории
революции в России.
Для переосмысления русской революции и выработки адекватных
методик ее исследования требуется совершенно новый угол зрения на
всю историю России. Зададимся, к примеру, такими вопросами: что есть
человек и как соотносится с ним homo rossicus; какие качества
российского человеческого архетипа наиболее активно проявили себя во
времена «красной смуты»; как все это коррелируется со «старыми» и
«новыми» системами и самим «духом» властвования. И наконец,
последнее. Что такое революция: историческое творчество или регресс
творческого в человеке? Понятно, что эти вопросы — не для
политизированных викторин. Искать ответы придется десятилетиями.
История грандиозных революций — это история великих утопий и
наивных иллюзий одновременно. И те и другие уходят не скоро; осо-

627
знание, что они функциональные величины культурогенности и куль-
турогенеза, приходит не сразу.
В 1994 г. на Западе вышла книга В. Бровкина «За линиями фронтов
гражданской войны: Политические партии и социальные движения в
России в 1918-1922 гг.»203 Эту работу отличает обилие конкретного
материала, пусть достаточно специфичного. Автор — последовательный
сторонник политической интерпретации революции, полагающий, что
за партиями стояли более или менее осознанные интересы, а не эмоции,
страсти и тем более «коллективное бессознательное». Но из книги
видно, и автор это специально подчеркивает, что противоборствующие
стороны в Гражданской войне не столько побеждали своих
непосредственных военных противников, как постоянно проигрывали на
«внутреннем» фронте, обеспечивая тем самым успех противоположной стороне.
Получается, что судьбы революции и России зависели от политически
неясно атрибутированной «третьей силы». И если интерпретировать
этот процесс под углом зрения вынужденного соглашения народа с
властью по поводу минимально устраивающего низы облика и образа
действий последней, то получим масштабное изображение нелегкого хода
возрождения привычной имперски-патерналистской системы. События
1917 г., полагает американский историк Р. Уэйд, могут быть осмыслены
во взаимосвязи политических и социальных ее элементов. Для этого
надо ориентироваться не на партии как таковые, а на политические блоки,
принципиально разделяя «оборонцев» (твердых и мягких сторонников
продолжения войны), и «интернационалистов», так или иначе
склоняющихся к тому, что достойным окончанием войны может быть только
свержение тех правительств, которые ее развязали и продолжают
вопреки устремлениям масс. Как результат после провала июльского
наступления — этого «тотального военного и политического несчастья»
для страны — началось восстание большинства населения против
войны204. После таких вполне справедливых признаний хочется задаться
вопросом: а при чем здесь политика? А если так, то вся история
«красной смуты» определялась «косным» народным большинством — его
интенциями и потенциями.
Еще в 1997 г. увидела свет блестящая книга Л. Г. Протасова об
Учредительном собрании205. Буквально каждая ее страница подтверждает: самая
«совершенная» процедура выборов в российскую конституанту, как и
сама идея парламентаризма, были совершенно чужды народному
сознанию, ибо согласно логике политической культуры масс, не говоря уже о
свалившихся на их головы несчастьях, требовалась одномоментное
решение всех их насущных проблем любой властью. Эта мысль частично
подтверждается работами о выборах в Учредительное собрание206.
История революции — это история политической культуры народа.
Заметным историографическим событием стал выход книги С. М. Ис-
хакова об участии в революции мусульман207. Автор сумел показать,
что представители самых различных народов России привносили в
революцию свое содержание, связанное не с ее «интернационалистским»
характером, а особенностями собственной культуры. Возможно, автор
несколько преувеличивал степень неприятия мусульманским миром
«крайностей» революции. Но нельзя не признать, что только после по-

628 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
явления работ такого фактологического уровня можно говорить о
«православном» или «мусульманском» контексте революционного
сознания.
В 2005 г. появилась книга О. В. Будницкого об участии евреев в
революции и Гражданской войне. Она вызвала громадный интерес —
прежде всего за счет «остроты» темы. Естественно, в ней поставлен
главный (и не только для евреев) вопрос: виновник или жертва? И здесь, в
результате сопоставления реалий Гражданской войны с ее этнофобски-
ми представлениями, возникает впечатление тотальной перверсии
массового сознания. Без «еврейских денег» антибольшевистское движение
на Юге России вряд ли могло бы так быстро набрать силу208, но это не
помешало белым генералам оставаться антисемитами, а добровольцам
устраивать погромы. В. И. Ленин признавал, что именно безработные
евреи, пришедшие в большевистские канцелярии после октябрьского
переворота, помогли сорвать саботаж чиновничества и «овладеть
государственным аппаратом»209, но красноармейцы грабили и громили
еврейское население. Даже идейное окружение Н. И. Махно состояло из
евреев, а между тем его селянское воинство наводило на жителей
местечек неописуемый ужас. Часть евреев поддержала С. В. Петлюру (его
вряд ли можно отнести к числу принципиальных антисемитов),
крестьянское воинство которого также снискало себе жуткую славу
погромщиков210. Разумеется, антисемитов хватало и у красных —
некоторые аспекты этой темы успешно разрабатываются на «местечковом»
уровне211. Но, похоже, именно у петлюровцев и белогвардейцев
антисемитизм действительно стал приобретать «идейный» характер212.
Строго говоря, книга Будницкого — это история не этнических
евреев, а история «интернациональной» российской интеллигенции, которой
стало настолько тесно в лоне «отеческой» империи, что она готова была
взорвать весь современный мир ради утопической веры в возможность
соединения рациональности и справедливости. И вовсе не случайно
интеллигентская утопия на короткое время слилась с упованиями
крестьянского большинства, отринувшего вслед за тем совершенно чуждую
для него «рациональность» тотального общественного переустройства.
Получается, что единственным «победителем» в Гражданской войне
оказалось крестьянство и другие социально не мобильные слои с их
архаичными этатистскими воззрениями213. Так случается во всех
революциях: политическое господство доктринеров оказывается иллюзорным,
пассионарии физически выбывают из игры, человеческая масса
заставит оставшихся из числа тех и других придерживаться той схемы
власти-подчинения, которая понятна ей самой. Ни один
революционный проект не осуществим в соответствии со своим замыслом: по
определению он не способен учитывать факторы и степень архаизации
социальной жизни. История беспощадна к идеалистам, хотя только они
способны менять ее ход.
* * *
Как ни странно, трудным вопросом для историографии по-прежнему
остается проблема соотношения революции, Гражданской войны и
интервенции, хотя выступает он в завуалированном виде214. В прошлом

629
советские авторы упорно относили начало Гражданской войны к лету
1918 г.215, связывая его с посягательствами на Советскую власть
объединенных сил внутренней («буржуазной» и «мелкобуржуазной») и
международной контрреволюции216. В последующее время, как
проницательно заметил В. П. Федюк, те же самые авторы, которые
доказывали это, предпочитают относить возникновение Гражданской войны ко
времени падения самодержавия217. Думается, по этому поводу надо
сказать определенно: многие авторы пытаются не только снять «вину» с
восхваляемых ими прежде большевиков, но и незаметно убедить
читателя в том, что в рамках «макрозакономерностей» истории волноваться
по поводу подобных «мелочей» не стоит.
В застойные годы В. Д. Поликарпов потратил немало сил и испытал
немало упреков со стороны «охранителей» за попытку доказать
очевидное — то, что Гражданскую войну следует вести с момента прихода
большевиков к власти. Правда, при этом делался упор не на
агрессивность большевиков, а на непримиримость военной контрреволюции
(этот термин «классовой» историографией также решительно не
принимался) — свидетельств тому было предостаточно218. Очень многие
современные российские историки ведут себя так, как будто всего
этого не существует219. В. И. Ленин в январе 1918 г. на III Всероссийском
съезде Советов утверждал, что «мы начали и ведем гражданскую войну
против эксплуататоров», а на IV Всероссийском съезде Советов
подчеркивал, что гражданская война началась с октября 1917 г.220
Впрочем, и большинство западных исследователей также возводят
между революцией и Гражданской войной подобие водораздела, как и
ранее, относя начало последней к лету 1918 г. Между тем очевидно, что
прежнее жесткое «разделение неразделимого» было связано со
стремлением идеократии разделить «Великий Октябрь» и «защиту его
завоеваний» для того, чтобы представить творцов мировой революции
жертвой агрессии мирового империализма. Ныне российские
исследователи, придерживающиеся подобных взглядов, предпочитают более
«гибкую» позицию. По их представлениям, Гражданская война,
длившаяся с 1917 по 1922 г., была «сложным, многоэтапным, многофазовым
явлением». Начало ее отодвигается к Февральской революции, но
«время войны в полном смысле этого слова» датируется периодом с лета
1918-го по конец 1920 г.221. Похоже, что налицо намеренно размытая
старая точка зрения, связанная с нежеланием признать, что именно
25 октября 1917 г. — тот момент, когда одна часть общества поставила
другую вне закона от лица государственной власти, — проще всего
считать началом Гражданской войны222. Ясно, что от преодоления инерции
подобного подхода, связанного с вечным российским желанием
прикинуться жертвой коварства сил, выступающих против «правды»
(божественной или истории), зависит очень многое в переосмыслении
Октября. Речь идет о признании того, что Гражданскую войну следует
интерпретировать не в контексте противостояния «классовых сил» и
поэтапного восхождения к «социалистической» революции, а как
естественную часть системного кризиса империи. Вероятно, именно
поэтому все юридически продуманные и тактически выверенные планы
государственного строительства, предложенные белыми, на практике

630 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
оказывались несостоятельными223, а попытки построить карательную
политику на правовой основе оборачивались разгулом уголовного
беспредела и самосудов224. К сожалению, над подобными вопросами
задумывались немногие авторы225. Понять внутреннюю логику этого
обескураживающего явления совсем не просто, а потому естественно
желание скрыть ее за горой надуманных «проблем»226. Возникает в связи с
этим еще одна специфическая исследовательская (отнюдь не частная)
задача, связанная с умением «читать» даже известные источники227.
Так, западные исследователи сетуют на то, что страницы
белогвардейских воспоминаний перенасыщены «героическими образами»228.
Ничего удивительного: сложнее всего дается деконструкция военного
мифа — он выписан живой кровью.
К настоящему времени количество посткоммунистических работ о
Гражданской войне, вероятно, перевалило за тысячу229, большинство из
них представляет собой стандартные учебные курсы230. Увы, качество
их не только не улучшается, но и откровенно падает. Оригинальные
работы являются редкостью231. Ничего удивительного.
Отличительной чертой «эпохи застоя» было обилие так называемых
историографических работ — обычному конъюнктурному пересказу
одними авторами того, что написано другими. Навыки паразитирования
на чужих работах стали возрождаться232, не иссякает поток
«историографических» диссертаций233, причем некоторые «историографы»,
ничуть не проявившие себя в конкретно-исследовательском отношении,
без тени смущения берутся поучать, как надлежит исследовать белое
движение с позиций «неконфронтационного» подхода234. Современная
российская историография менее всего нуждается в подобных
подсказках235 — не случайно одна из них была весьма едко высмеяна236. Однако
советская привычка — занимать в историографии наиболее выгодную
(указующую) позицию, выбирать «проходные» темы — продолжает
напоминать о себе.
К числу историографических недоразумений иного рода следует
отнести книгу «Человек в условиях гражданской войны на Урале:
Историография проблемы»237. Увы, анализировать фактически оказалось
нечего238 — именно «маленького» человека российская историография
упорно не замечает. Что касается непосредственного содержания данной
работы, то оно ниже всякой критики — вряд ли кто-либо из серьезных
историков согласится с тем, как представлены в ней его исследования.
Налицо еще один из современных способов «приобщения к науке».
В некоторой степени восполнить историографические пробелы
удалось В. И. Голдину239. Но печать «политкорректности» застойных времен
заметно обесцветила тексты этого автора240. Более основательными
выглядят работы А. С. Верещагина (формально касающиеся только проблем
Уральского региона241, но фактически затрагивающие весь комплекс
общероссийской проблематики). Появилось несколько обстоятельных
статей242 и историографических заметок по отдельным проблемам
гражданской войны243. В общем, в этом разделе историографии скорее
накапливаются все новые проблемы, нежели находятся ответы на старые.
Остается только сожалеть, что основная масса историографов
дипломатично сглаживают острые углы, «усредняют» оценки, отчего их

631
работы выглядят анемичными. Самые малограмотные из них еще и
плаксиво обижаются на критику. Появился ряд «историографов»,
которые бойко обсуждают достоинства и недостатки советской
историографии, имея о ней весьма туманное представление244. Существует и
другая сторона медали. Достаточно ознакомиться с фундаментальной
работой А. В. Смолина о белом движении на Северо-Западе245 или хотя
бы очерками С. В. Карпенко о положении на Юге России246, чтобы
стало ясно: современной историографии Белого дела и Гражданской
войны по-прежнему не хватает знания конкретного материала. Впрочем,
похоже, что этот недостаток начинает медленно, но верно
преодолеваться: некоторые авторы добираются до «подноготной»
антибольшевистских правительств247. Гигантский диссертационный вал по
различным аспектам проблемы вроде бы должен вселять оптимизм248. Увы,
исследователи продолжают упорно пережевывать политику
белогвардейских правительств249 — до анализа социально-психологических
условий, в которых она проводилась, дело обычно не доходит250.
Несомненно, что общая динамика противоборства «красных» и
«белых» должна быть переосмыслена на принципиально новом уровне.
Тем временем в литературе укрепляется стремление к политически
ангажированному обвинению большевиков251, демонизации
большевистского сыска252. Анализ взаимодействия доктринальной
оголтелости и механической работы бюрократической машины, характерной для
начального этапа созданной ими системы253, игнорируется. В целом
авторы предпочитают критику «отдельных недостатков»
зарождающейся большевистской системы управления254, не замечая, что в них
отразилось тотальное смятение людских умов. К тому же в последнее
время определенно наметилась тенденция к возрождению историко-
партийной тематики применительно к истории Красной армии, что
особенно заметно по тематике защищаемых диссертаций255. Впрочем,
аналогичные слабости присущи работам, посвященным положению
дел у белых, — преобладает не всегда уместный институционный
подход. Правда, некоторые исследователи обращают внимание на то, что
белые безнадежно проиграли красным в идеологической борьбе256.
Можно выделить серьезную работу об Уфимской директории257, хотя
стоило бы обратить большее внимание на эфемерность этого
«государственного» образования. Показать это вполне возможно258, а потому
нет смысла выяснять степень легитимности тогдашних органов
власти259. Обращает на себя внимание и другой момент. Некоторые работы
о демографических последствиях Гражданской войны написаны так,
как будто в принципе возможно точно их определить, а заодно и
показать виновных в понесенном человеческом уроне260.
Появляются довольно обстоятельные работы о повседневности
Гражданской войны в тылу у белых261. Особо следует отметить работу
В. И. Нарского262. По объему впервые обнародованного материала ей,
безусловно, нет равных, однако книга отмечена типичной для
современной российской историографии «слабостью — отсутствием
видимой связи между «политикой» и «бытом», неумением системно связать
микро- и макроисторические процессы. Вероятно, это не случайно для
автора, который в прошлом активно занимался историей политических

632 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
партий на Урале263 — перекинуть мостик от нее к социальной истории
оказывается нелегко. В итоге монография, начатая с «политики», тем
не менее превращается порой в довольно неупорядоченный перечень
бедствий, обрушившихся на голову несчастных обывателей. Впрочем,
соединить политику и обыденность некоторым историкам все же
удается. Впечатляет книга, посвященная быту горожан бывшей
«революционной столицы», написанная петербургскими авторами (Е. М.
Балашовым, В. И. Мусаевым, А. И. Рупасовым, С. В. Яровым)264.
Появляются работы о санитарном состоянии городов России в годы Гражданской
войны265. Обстоятельно проследил за динамикой материального
положения горожан в Советской России А. А. Ильюхов266. Заслуживает
внимания и работы, передающие ощущения еврейского населения в уело-
виях той самой власти, которой приписывали «еврейский» облик .
Но наиболее беспощадно самые неприглядные стороны
Гражданской войны оказались вскрыты в сборнике документов «Книга
погромов», посвященных событиям 1918-1922 гг. на территории Украины,
Белоруссии и Европейской части России. Хотя погромам (главным
образом на территории Украины) в прошлом был посвящен ряд
документальных сборников и книг, составители смогли представить 364
различных документа, из которых 320 было впервые извлечено из архивов
(преимущественно двух фондов ГА РФ). Приводятся самые различные
документы: от свидетельств отдельных очевидцев до результатов
работы специальных комиссий, от выписок из регистрационных журналов
больниц до справок о помощи еврейскому населению, пострадавшему
от погромов. В погромах участвовали все противоборствующие
стороны: красноармейцы и махновцы, белогвардейцы и петлюровцы, поляки
и бандиты. Красные в лице евреев боролись с «буржуями», все
остальные — с «коммунистами»268. В сущности это было тем, что историки
Средневековья называли «обрядами насилия» — немотивированная
агрессивность должна была быть сакрализована.
Работа, к сожалению, имеет слабую сторону: она не касается вопроса
о причинах погромов. К сожалению, в историографии случается то же,
что и в жизни: иные социогенные катастрофы воспринимаются на
манер природных — люди отказываются от поиска их причин и начинают
безвольно подсчитывать убытки и потери.
Итак, инерция старых подходов все еще преобладает, несмотря на
изменение политических пристрастий и эмоционального фона. Итоги
последнего историографического десятилетия убеждают, что изучение
«смуты прежней» в условиях «смуты нынешней» дало
противоречивый результат. Несомненно, волна антибольшевистского
мифотворчества все еще подавляет элементы нового подхода к «красной смуте».
Даже громадное расширение источниковой базы исследований,
активизация региональных историков и появление новых
исследовательских центров не вылились в качественно новое состояние исторической
мысли.
Конечно, для кардинального переосмысления итогов «красной
смуты» предстоит вглядеться более основательно, чем это делается, в
феномен «военного коммунизма»269. Несомненно, в нем преломилось
несколько (а не одна лишь доктринально-репрессивная) разнопорядко-

633
вых закономерностей270. Во-первых, «военный коммунизм» представал
всего лишь технологией выживания всякого государства в
экстремальных условиях. Во-вторых, он казался обычным способом утверждения
любой революции — не случайно в Великой французской революции
проявили себя те же крайности насилия над крестьянством. В-третьих,
«военный коммунизм» — это общий для XX в. социокультурный спазм,
своего рода противоестественная попытка соединения
технократической логики Запада с эгалитаристскими метаниями кризисного
традиционализма. Наконец, применительно к России на «военный
коммунизм» можно взглянуть как на естественную попытку реанимации
дряхлеющей империи путем впрыскивания в ее жилы агрессивной
идеологии.
Результат последнего известен: гибридно-химерическое существо
«военного коммунизма» с маниакальным упорством бежало «впереди
прогресса» в неуклюжих ботфортах докапиталистической эпохи — до
полного изнеможения. Падение этого монстра было неизбежным. Но
когда и в связи с чем? Очевидно, крах коммунизма оказался связан с
тем, что доведенные до своего абсурда идеи Просвещения так и не
смогли составить прочный сплав с Традицией271.
Следовало бы обратить внимание на еще один примечательный
момент: в 1921 г. победило не «тоталитарное» государство, а социальная
архаика. Революция безнадежно проиграла внутри страны, несмотря
на реванш коллективизации. Но она же «выиграла» в европейском
идеологическом пространстве, где и были сделаны наиболее заметные
шаги в сторону социализма — точнее, социального государства.
Собственно, то же самое произошло с Великой французской революцией. Миром
правят идеи, к тому же любой заметный — реальный или мнимый —
чужой «успех» мобилизует «свои» иллюзии и предрассудки,
одновременно притягивая к ним новейшие теории. Следовательно, во всей
«красной смуте» определяющими оказались вовсе не те факторы, которые
лежат на поверхности ее истории и которыми так беззаботно жонглируют
известного рода авторы. И если учесть, что у истоков всего этого была
мировая война, то окажется, что именно она стала главной исторически
корректирующей силой развития человечества в XX в. Отсюда, как
минимум, следует, что привычное разделение истории на «национальную»
и «внешнюю» — очевидный анахронизм. Наиболее серьезные
последствия войн и революций лежат не в области разрушения, а в области
сознания — «общечеловеческие» доктрины могут обрести второе дыхание
независимо от их логического совершенства и степени утопизма.
«Чужая» — всегда понимаемая условно — история всегда вызывает к жизни
наиболее примитивные «автохтонные» историографические
предрассудки, таящиеся под покровом своей «высокой» культуры. И надеяться
на прозрение может только тот, кто никогда не забывает об этом.
Есть ли в таком случае перспектива у историографии отечественной
истории традиционно политического (этатистского) типа? Последние
публикации не дают на это особенно оптимистичных ответов. Это
касается прежде всего работ, претендующих на обобщение.
Стоит в связи с этим еще раз коснуться работ по современной
историографии Гражданской войны. Казалось, этот жанр в своем моно-

634 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
графически-монументальном виде, как особая форма имитации работы
мысли в исторической науке, должен был уйти в небытие, уступив
место критически-провоцирующим статьям. Оказывается, что тяга к
демонстрации «достижений» неистощима, к тому же сегодня она
оборачивается желанием подвести итог исследованиям на региональном
уровне. Спору нет: и такие работы необходимы — даже тогда, когда за
ними таится склонность к ведомственному или клановому
самоутверждению. Но спрашивается, насколько уместно сегодня оценивать
сделанное за восемьдесят-девяносто лет, разделяя всю литературу на
«нэповскую», периода 1930-1980-х гг., и современную, выделяя в ней по
старинке экономические отношения, социальное развитие и политику
и описывая историографический процесс по привычным «классовым»
параметрам272, т. е. с позиций незабвенного экономического
детерминизма?
Впрочем, замшелый квазимарксистский консерватизм смотрится
ничем не лучше иного «новаторства». В современной российской
литературе можно встретить глубокомысленные рассуждения по поводу
«восстановления единой историографии» Гражданской войны, которая долгое
время была искусственно разъединена на изолированные
исследовательские потоки — советский, эмигрантский, западный. Конечно, работы,
«методология» которых ограничивается подобными выводами, можно
было бы вообще не принимать всерьез. Однако нельзя забывать, что в
современной России даже откровенно бесцветные авторы не лишены
далеко идущих претензий. Известно, что такое «разъединение» не было
«искусственным» — таков естественный историографический результат
Гражданской войны. А для «восстановления единства» следовало бы
утвердиться на единой источниковой базе, чего, увы, не наблюдается
(конечно, авторы которые ограничивают ее эмигрантской литературой,
этого не поймут). Да и вообще нельзя постулировать существование
«единства» на основании развернувшейся апологетики белых.
Поразительно, что даже в работах, явно или случайно претендующих
на рассмотрение истории России под углом зрения кризисов ее
имперской системы, трудно найти что-либо заслуживающее внимания, кроме
неконтролируемой эмоциональности, склонности к отвлеченному
умствованию и полной источниковедческой слепоте. К примеру, даже
специальная работа о роли революций в судьбе Российской империи
смущает сочетанием пылкого патриотизма, доктринальной заскорузлости и
незнания фактического материала273. Впрочем, в данном случае налицо
скорее откровенное дилетантство, подпитываемое амбициями или
соблазнившееся гонорарами, нежели исследовательская школа.
В контексте досужих рассуждений о революционной «неизбежности
империи» примечательна работа совсем иного рода, призванная
обобщить опыт национальной политики России (в данном случае под этим
понимается внутренняя политика по отношению к этносам). Довольно
массивный том поражает прежде всего особого рода
«представительностью» редакционного совета: здесь мы видим высших чиновников
Миннаца вкупе с некоторыми нынешними российскими
официальными и полуофициальными теоретиками в области национального
вопроса. Такое трудно припомнить со времен раннего сталинизма, взявшего-

635
ся за написание истории Гражданской войны. В состав авторского
коллектива вошли как люди маститые (и чиновники, и корифеи), так
и молодые, действительно небесталанные исследователи. Источнико-
вая база впечатляет обилием ссылок на «секретные» и малодоступные
архивы.
Гора, однако, родила такую мышь, которая и пискнуть не умеет. В
книге нет ни одной идеи относительно особенностей национальной
политики России, ни малейшей попытки методологического
самоопределения, ни сколь-либо продуманной структуры исследования. Материал
предлагается даже не по известному в прошлом «иллюстративному»
принципу, а просто бессистемно вываливается, причем к этому
механически пристегиваются редкие авторские очерки, которые куда весомей
смотрелись бы в виде отдельных публикаций. А поскольку невозможно
установить, кто из авторов, где и сколько написал и как это
редактировалось, то данный опус производит впечатление грубой саморекламы
«руководителя коллектива»274. Добро бы за этим стояла хотя бы какая-
то «концепция». Ее нет. Из общего контекста можно выудить только
одно: напоминание властям о себе в форме традиционно холуйского
«Чего изволите?». Такое в отечественной историографии уже
случалось, и эта тенденция в последние годы еще больше усиливается. По-
прежнему публикуются работы, посвященные все тому же советскому
национально-государственному строительству275, без всяких намеков
на то, что в этой сфере преобладала довольно беспринципная
импровизация, вызванная стремлением удержаться у власти любой ценой за
счет нейтрализации еще не самоопределившихся политических сил.
Советская историография извела немало чернил на раздувание
масштабов «империалистической интервенции» против Советской
России — сказывалась инерция своего рода революционной паранойи276. В
перестроечное время поток работ на эту тему в России моментально,
как по мановению руки, иссяк277. Некоторое исключение составили
работы В. И. Голдина, посвященные интервенции на Севере278.
Характерно, что при этом родилось новое «понятие» — «интервенция по
приглашению». Как бы то ни было, интервенция действительно помогла
скорее большевикам279, нежели их противникам — сработало
психологическое неприятие народной массой вторжения «чужого»280. Однако
реальные пути переосмысления значения антибольшевистской
интервенции лежат в другой плоскости: если «красная смута» была связана
с эпохой империалистической глобализации, то был ли
«капиталистический» мир в состоянии адекватно реагировать на вызов мировой
революции? Но этот вопрос лежит уже за пределами конкретных реалий
Гражданской войны.
Наблюдается в современных работах и нечто новое — своего рода
методологическая суетность авторов, изо всех сил старающихся «не
отстать». В связи с обнаружившейся модой на понятие «менталитет»
иные историки быстро заменили этим словечком привычное, но уже
малопритягательное понятие «сознание» и вовсю описывают с его
помощью все те же партийно-политические реалии революции281.
Встречаются и откровенные нелепости: некоторые молодые исследователи
уверенно размышляют об «изменениях менталитета» россиянина в го-

636 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
ды Гражданской войны282, не задумываясь о том, что то, что
формировалось столетиями, не меняется в одночасье, а потому именно менталитет
(если этот термин вполне применим) менял ситуацию, а не наоборот.
«Красная смута» как раз и обнаружила, что российская пашшенталь-
ность не имеет ничего общего с европейским типом политической
борьбы. Строго говоря, российские доктринеры и проиграли-то в силу того,
что сунулись в российский хаос с политическими лекалами,
выработанными иной культурой.
Прежде чем писать историю революции, следовало бы вглядеться в
ее некоторые специфичные проявления283. Литература, вышедшая к 80-
летию Октября, интереса к необычному практически не обнаружила,
некоторые сдвиги наметились лишь в последние годы. Можно
уверенно сказать, что над отечественными историками тяготела инерция
старого линеарного подхода — и это происходило независимо от
отрицания ими марксисткой теории и порицания ее практического
воплощения в жизнь284. Более того, все еще господствует (если не усиливается)
тенденция механически выводить террористические реалии Октября, а
затем и всей сталинской системы из марксистской доктрины285. Правда,
остро чувствуется намерение отдельных авторов показать
взаимодействие революционной доктрины с жизненными реалиями, кое-кому
это удается286, но чаще выглядит недостаточно убедительно именно из-
за слабого представления о логике трансформации этих реалий287. И
хотя исследователи непрерывно вводят в оборот новые документы,
нельзя сказать, что происходит качественное обогащение источнико-
вой базы за счет появления в ней принципиально новых
информационных пластов. Последнее в значительной степени связано с тем, что
государственно-идеократическое происхождение источниковой массы
незаметно навязывает исследователям механистическое восприятие
исторической реальности. А потому многочисленные соискатели
диссертаций предпочитают стандартную региональную «нарезку»
общеизвестных, желательно идейно нейтральных, исторических сюжетов.
В любом случае этатистски-бюрократический подход полностью
перекрывает принципы социальной антропологии. Не приходится
удивляться, что работам такого рода начинает все более активно
противопоставляться умозрительная, но на сей раз непременно
сверхэмоциональная марксистская ортодоксия288.
Понятно, что главная опасность оскудения настоящей
исследовательской деятельности идет от всевозможных курсов политической
истории России, претендующих на роль учебных пособий. Существует
громадный и все еще не удовлетворенный спрос на «все объясняющие»
учебники. Можно назвать это неосознанной тоской по советскому
мифу. Здесь выявляются вещи вовсе странные. Даже маститые
исследователи, оказываясь в авторских коллективах, невольно попадают впросак,
ибо их конкретные исследовательские достижения втискиваются в
какой-то фантастичный контекст. Так, в одном двухтомном труде по
политической истории России глава о событиях 1917 г. оказывается
выписанной с точки зрения альтернатив высокой политики,
совершенно не касаясь массовых движений. Ей же странным образом
предшествует объемистая глава именно о массовых движениях, но предыду-

637
щего времени. Получается, что массы в полной мере проявили себя до
1917 г., после чего не высовывались вовсе. Из последующей главы о
Гражданской войне мы прежде всего узнаем о большевистских
зверствах289. Но как читатель совместит это с упоминанием в предыдущей
главе об отмене большевиками смертной казни? Кто же расстреливал
офицеров? Народ, который в 1917 г. для некоторых авторов как бы не
существовал или ничего не решал?
Выходит, что «террористическая» власть лишь оформляла то, что и
без нее происходило в обществе, пораженном Гражданской войной, —
импульсы насилия постепенно уступали место растерянному
конформизму290. Констатация одного этого факта способна поставить под
сомнение сам по себе принцип политической истории применительно к
описанию революции, Гражданской войны, возможно, и всей советской
эпохи — в особенности. А если так, то, спрашивается, по какой логике
разворачивалось действо, именуемое ныне «советской трагедией»?
И тут обнаруживаются совсем уже диковинные попытки
«переосмыслить» содержание и смысл Гражданской войны, связанные с
апологетикой белых. Получается, что в противовес большевикам они выступали
не только за «частную собственность, рынок и конкуренцию», но даже
и за «гражданский мир», «правовое государство и гражданское
общество», «идейный и политический плюрализм, возрождение
духовности», «христианские нравственные нормы» и «свободное соревнование
любых этико-эстетических концепций». Короче говоря, белые
выступают носителями всех мыслимых демократически-патриотических
добродетелей, а потому остается лишь сожалеть о трагедии,
заключавшейся «в их насильственном изгнании со сцены общественного
развития»291. Есть и менее откровенные и более бесцветные
проявления подобной тенденции292. Еще более поражает поток
агиографической литературы, посвященной лидерам белого движения — большая
ее часть беспомощна в профессиональном отношении, но зато полна
желания воспеть новых кумиров293. Подобная ностальгия по
несбывшемуся иной раз предлагается в качестве учебников для
неисторических факультетов высших учебных заведений. На таких факультетах,
как видно, можно внушать любой антиисторический вздор. В данном
случае авторы механически тянутся за эмигрантскими историками,
причем не из самых проницательных — тех, кто так и не понял, в какой
России они жили. Как же преодолеть попытки утверждения подобной
доктрины? Возможно ли это вообще?
Думается, что изобретать ничего не нужно. Достаточно заглянуть
глубже в прошлое, усвоив, что благоглупости современности лишь
производное от него, а вовсе не наоборот. В известном смысле ушедшее
время кромсает и уродует самое себя через современность.
В значительной степени современные трудности историографии
революции и Гражданской войны связаны с проблемой коммеморатив-
ной ауры прошлого — непосредственные эмоции и текущая
«антиреволюционная» политика «не отпускают» исследователей в пространство
большого исторического времени. Современные российские власти и
обслуживающие их «элиты», как черта, боятся любой смуты. Отсюда
откровенное запугивание всяким насилием, намеренное забвение рево-

638 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
люции как таковой. Нелепая подмена празднования 7 Ноября
совершенно непонятной датой 4 ноября — характерный тому показатель. Это
характерно не только для российской историографии. Современные
западные русисты, по наблюдению известного российско-шведского
историка старшего поколения А. С. Кана, избегают слова «революция»
не менее старательно, предпочитая превозносить некие достоинства
«демократии» поздней императорской России294.
Во всем обозримом прошлом любые технологии в конечном счете
внедрялись лишь с тем, чтобы люди могли растянуть удовольствие
своего кратковременного бытия, соответственно спрятав наиболее
пугающие формы насилия. Разумеется, существовали и правители,
понимавшие, что попытки обмануть историю бумерангом ударят по грядущим
поколениям. Но в обыденной жизни масса любит гомеопатов, а не
хирургов, ловких прагматиков, а не грозных пророков. Платить
приходится всем — соответственно их слабостям. Люди, ко всему, не любят
историков, крепких «задним умом». А потому уместно перевести
разговор в иную плоскость — рефлексирующую, а не поучающую.
Практически это будет означать всего лишь возвращение революционной
обыденности в пространство большого исторического времени. Конечно,
при всех своих слабостях человек никогда не откажется от
отыскания «высшего смысла» в абсурде своего каждодневного
существования. Но насколько в действительности сильна в нем воля к истине?
* * *
Лично я давно усомнился в плодотворности описания русской
революции в привычных (ив России, и на Западе) терминах. Сравнения
«Великого Октября» со Смутой XVII в. в действительности не
оригинальны — в свое время к ним прибегали очень многие политические
мыслители, не говоря уже о натурах поэтических. Откровенно говоря, я не
ожидал, что эти мысли встретят сопротивление вполне «продвинутых»
российских авторов, свободно владеющих новейшими западными
теориями. Вместе с тем обнаружились и элементы конгениальности. Так,
A. Ахиезер, И. Клямкин, И. Яковенко связали четыре «катастрофы
русской истории» с последовательной гибелью киевской, московской,
романовской и советской государственности295. Сходные взгляды высказал
B. К. Кантор296. Кризисы объяснялись расколом297 и/или манихейским
типом цивилизации298. Писали о коллизиях и византийского, и
монгольского начал в русской истории299. Такой подход более основателен,
нежели попытки рассмотреть цикличность русской истории в занудливой
парадигме смены смут и авторитаризма300, реформ и контрреформ301.
С другой стороны, обнаружилось, что с не меньшим успехом можно
поставить на службу современному «оптимизму» и российскую кри-
зисность. Лет через 15 после того, как я начал реализовывать идею
«красной смуты»302, она оказалась утилизирована в довольно
неожиданном контексте. Три российские смуты (XVII века, 1917 г. и
современную) В. Д. Соловей объявил (должно быть, по известной аналогии)
«локомотивами» необычайно «успешной» русской истории303.
Честно говоря, мне не очень понятно, что такое успех в истории, если
известно, что все великие империи и культуры со временем приходят в

639
упадок (о чем пишет и В. Соловей) — да и что может быть его мерилом?
Еще более настораживает стремление вывести имперские успехи
России из «крови» (а не культуры и/или организации), а распад — из
«надрыва» или гомоэнергетического истощения (и только!) этнического
ядра империи (что, впрочем, сменится его ревитализацией304).
Вызывают также сомнения отсылки к «метафизическому» характеру
российских смут, а равно и утверждения вызванных ими «сменах
социокультурной русской традиции»305. В целом возникает подозрение, что
такого рода «прикладная эсхатология» используется в видах обычного
посткризисного бодрячества.
Книга написана блестяще — это типично для авторов, стремящихся
обратить эмоции в теории. Но надо ли столь усердно «выписывать
кровью» (Ф. Ницше) то, что не удается доказать логически? Не будет ли
это очередным памятников самому себе в длинной антологии красивых
российских умозрительностей?
Как бы то ни было, представление о кризисном ритме русской
истории превращается в банальность306. Однако историки и, скажем,
экономисты понимают кризисность по-разному. Очень часто кризис
понимается как условие «качественного скачка», т. е. как в марксистском
ее понимании, обеспечивающая некое поступательное движение307. На
самом деле такой подход провоцирует иллюзорные выводы;
корректный ответ может быть дан только на основе анализа внутренней
(антропологической) динамики кризисов сложноорганизованной
(имперской) системы в контексте его долговременных последствий. Но для
начала стоило бы отказаться от привычной «антиномической»
парадигмы: Россия—Запад, сходство—различие, норма—отклонение. Пора
усвоить, что этот дискурс эмоционально ущербен и онтологически
уязвим — за ним скрывается что-то похожее на чувство исторической
неполноценности (в стремлении к ее преодолению, безусловно, прав Б. Н.
Миронов)308.
Итак, историография Октябрьской революции и Гражданской
войны по-прежнему существует в коммеморативной («юбилейной»)
ритмике. Через 5-10 лет она словно оживает от спячки, и возобновляется
старый спор о революции, которая «подняла Россию», и перевороте,
обагрившем ее «морем безвинной крови». С одной стороны,
«исторические достижения социализма и победа в Великой Отечественной
войне», с другой — горы трупов, оставленных после себя
«террористической властью». В познавательной бесперспективности подобной
полемики сомневаться не приходится.
Избежать отстраненного (нон-коммеморативного) взгляда на
русскую революцию трудно даже западным авторам. Как отмечалось,
Джеймс Биллингтон выделял шесть точек зрения на нее, призывая со
своей стороны к выработке честного, а не трагичного, наполненного
иронией по отношению к крайностям коммеморативной
историографии взгляда. Британский исследователь Пол Дьюкс насчитал девять
точек зрения на революцию и показал их познавательную
ограниченность309. И несмотря на это в лучших работах современных западных
авторов звучит мотив сочувствия к неизбежности «трагедии народа» —
несколько смикшированного указаниями на его «отсталость»310. Со-

640 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
временный американский историк Уильям Розенберг обозначил
ситуацию 1917 г. парадоксально и точно: «трагедия соревнующихся
невозможностей» — любой выход из нее не сулил ничего хорошего. По его
мнению, противостоящие друг другу тогдашние устремления
озлобленных, безнадежно надеющихся и еще больше отчаивающихся людей
было невозможно примирить без насилия сверху311.
Способна ли современная российская общественная мысль хотя бы к
такому усвоению уроков «красной смуты»? Вряд ли — иронизировать
над собственной, как прошлой и нынешней, наивностью довольно
трудно. Сегодня новой генерации перепуганных людей хочется верить, что
они стали жертвами умнейших и коварнейших злодеев, а не
коллективной глупости правителей и элит, помноженной на собственную
наивность. В любом случае человеку трудно — если возможно вообще —
поверить, что все его беды происходят от недоразвитости его самого
или таких же ограниченных существ, как он сам. А потому
суггестивные возможности любой истории, даже той, которая взывает к
постижению исторической природы человека, — заведомо ограничены. Даже
в наиболее понятной бытовой истории человек склонен улавливать не
общедоступные крупицы истины, а забавные ужимки прошедших
времен. И в этом непременно помогут придворные историографы.
В феврале 2007 г. «красная смута» преподнесла российской
общественности новый историографический сюрприз. На обложке журнала
«Политический класс» появился анонс «Первая "бархатная": 90 лет
Февральской революции». Имелась в виду статья, помещенная в
рубрике «Бифуркация» под слоганом «Возвращение двоевластия». В ней
сообщалось, что в отличие от «классической революции» ее
«бархатные» антиподы представляют собой «многоходовые политтехнологи-
ческие спецмероприятия» — именно так! Автор сравнил при этом
перемены, начатые Февральской революцией 1917-го и закончившиеся
разгоном Учредительного собрания, с периодом «примерно с осени 1990-го
и отставки Михаила Горбачева в конце 1991-го», чтобы дать
рекомендации как избежать в России «цветной революции»312. Трудно
представить что-либо более самонадеянное и вместе с тем когнитивно
беспомощное. Увы, подобый инфантилизм востребован.
Строго говоря, разговор на «заговорщическую» тему начался давно,
правда, в свое время в отличие от современности авторами водила
неподдельная страсть313. Остается только гадать, до какой степени надо
быть отравленным пошлостями современности, чтобы отважиться на
публичное повторение былых нелепостей в «конспирологической» и
«политтехнологической» упаковке314. Впрочем, упоминавшаяся статья
осталась бы рядовой химерой современного российского
политологического воображения, если бы не последовавшая вскоре публикация
статьи А. Солженицына, написанной четверть века назад315.
Нобелевский лауреат так и остался заложником собственных
эмоций — такое годится для художественной литературы, а не для истории.
И хотя «политкоммеморативная» историография и в наше время
способна увлечь неподготовленного читателя, эта разрекламированная
статья вряд ли удостоилась его особого внимания. Всем понятно, что
налицо политическая PR-акция, приуроченная не к 90-летию револю-

641
ции316, а к грядущим выборам Госдумы, а затем и президента. Наконец,
зачем читать оригинал, когда его содержание было многократно
прокомментировано на все лады современными политологами всех
возможных направлений? Политические указания из глубины прошлого
(феномен вульгарного «презентизма»317) прочитываются легко:
Февраль был результатом слабости Николая II, а между тем российский
правитель должен быть не только тверд, но и жесток. Ну а главные
враги российской государственности — это, конечно, либералы и
интеллигенция вообще.
Вряд ли все это стоит комментировать — резоннее поставить вопрос
по-другому: зачем нужна государственность, которая для людей
образованных становится — причем с заметной периодичностью —
совершенно невыносимой? Как бы то ни было, современная
правительственная печать постаралась максимально использовать идеи Солженицына
в «государственных» интересах.
Оценивая значение Февральской революции, нобелевский лауреат
заговорил не о перспективах демократии, а о том, что падение
самодержавия предопределило сваливание империи в пучину ужасов
Гражданской войны318. Эту антилиберальную установку тут же подхватили
не только радикал-патриоты и квазимонархисты (приводить их
список вряд ли имеет смысл), но и люди из числа экс-марксистов, некогда
переквалифицировавшихся в либералов. «Бог наказал обезумевших
советских инженеров и научных работников, которые готовы были в
1989 г. карабкаться на стены Кремля... — возопили некоторые из них. —
1917 и 1991 гг. — это безумие элиты»319. Налицо очередной акт
предательства общества и его интересов ради холуйской надежды на власть.
Редкие историки откровенно заявили, что с помощью Солженицына
народ просто пугают «нехорошими» либералами, в очередной раз
внушая, что только сильная власть способна спасти Россию, и признали
отличать «нормальный» либерализм от «большевизма наоборот»320. За
твердую власть и в прошлом, и в настоящем, разумеется, высказались
«активисты молодежных движений» — умственно инфантильные
существа, вовсе не знакомые с историей321. Другие авторы со степенями
(из числа не особенно известных даже специалистам) также
разразились сентенциями по поводу преждевременной смерти Столыпина,
«слабости» Николая II и даже коварства туманного Альбиона,
организовавшего Февральскую революцию. В 1919 г. аргументов для
осуждения Февраля и даже Октября не нашел выдающийся историк
Французской революции А. Олар — в них он обнаружил слишком много
общего с тем, что пришлось пережить его родине в конце XVIII—начале
XIX в.322 Сегодня «разделываются» с революцией откровенные неучи.
Это — болезнь исторического сознания.
В свое время Й. Хейзинга особо предостерегал от «ортодоксально-
каузальной» трактовки любых событий, полагая, что в современных
общественных науках «понятие причины вытесняется понятием
условия». Исторический факт не может прочитываться буквально, вне
культуры и среды его породивших, — важен не только текст, но и
«контекст» той или иной эпохи. Увы, создается впечатление, что недалекие
российские политологи специально взялись оспаривать эти истины. И

642 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
вряд ли можно оправдать это тем, что люди всегда стремятся писать
историю «под себя» — в данном случае история пишется под
внушенную «своему» поколению идеологическую дурь.
Особенно отличился по этой части автор, по вполне символичному
совпадению — внук второго человека в СССР — В. М. Молотова. Ни-
чтоже сумняшеся он заявил, что никаких предпосылок Февраля не
было, ибо Россия была прогрессирующей, демократической, «четвертой в
мире» страной, которая моменту революции была готова к успешному
ведению войны, а Николай II был умным, мужественным человеком,
сделавший для ее модернизации больше, чем кто-либо из его
предшественников. Даже императрица предстала «крупнейшим
организатором санитарного дела». Во всех бедах России, конечно, виновата
интеллигенция и «внешние силы». Восстание в Петрограде было порождено
антиправительственной пропагандой, а в целом империя стала
жертвой заговоров, причем несчастный император отрекся под влиянием
армии. Что касается Временного правительства, то оно почти
полностью разрушило правоохранительную систему, а затем и саму
государственность323. В общем — не надо трогать власть.
Все просто, как в детской игре, где жизненные реалии заменяет
наивное воображение, скорректированное опытом «моих первых книжек».
Ясно, что авторам такого пошиба некогда знакомиться с работами, в
которых показано, что Февраль был следствием такого рода
объективных факторов, как неспособность обеспечить армию современным
вооружением, слабость государственных финансов, наконец,
ненадежность самой армии324. В конце концов, естественно, что внук творца
номенклатуры склонен воспринимать историю с «начальственных»
позиций. Можно было бы, конечно, не обращать внимания на
великовозрастных «детей застоя», одураченных курсами «истории КПСС» и
«научного коммунизма» до такой степени, что игру с химерами
собственного воображения они считают вполне достойным публичным занятием,
если бы подобные писания не оказывали развращающего — не только
интеллектуального, но и нравственного — воздействия на
историческую память. В России это происходит почти естественно.
Между прочим, людям, способным на подобные «открытия», когда-
то приходилось читать Ленина, заявлявшего, что «революции не
делаются по заказу». В их нынешних святцах, вероятно, числятся и такие
авторы, которые признавали, что Февральской революции никто не
ждал, «она произошла сама собой», ибо «давно уже подгнивший трон
развалился»325. Возможно, им известны и многочисленные
рассуждения виднейших эмигрантских авторов о том, что революция была
результатом длительного искривления русских интеллигентских мозгов,
что ее природа рефлекторна. Увы, готовность извратить все что угодно,
дабы поддержать нынешнюю власть, помноженная на элементарное
незнание истории, является отличительной чертой всей современной
российской придворной политологии.
Не успело пройти изумление по поводу новейшей трактовки
Февральской революции, как Солженицын одарил читателей «новыми»
(точнее, столь же старыми) откровениями об Октябрьской
революции326. Надо заметить, что первая реакция оказалась вполне професси-

643
ональной. Но только вряд ли можно согласиться с известным
историком В. Т. Логиновым в том, что о «демократии осенью 1917 года уже
никто не вспоминал» — и левые и правые готовились к диктатуре327.
Это большевистский миф — социалисты проиграли Ленину и
Троцкому именно под знаменами демократии. После разгрома Корнилова
диктатура справа стране не грозила (за генералами некому было идти),
но ею намеренно запугивали людей большевики, чтобы прийти к
власти — вовсе не путем заговора, а тихой сапой, вполне легитимно —
через Учредительное собрание.
Впрочем, интереснее другое. На фоне поношения революции всех
переплюнули самодеятельные историки, обеспечивающие поставку на
телеэкран «документальных» фильмов. У них, разумеется, получается,
что революция была спланирована враждебными внешними силами,
сумевшими, опираясь на русских евреев-революционеров, расколоть
русский народ и стравить людей между собой. Вряд ли нужно
комментировать подобные «ужастики», изоморфные сознанию малых детей,
заблудившихся в темном лесу328.
Строго говоря, историкам в любой стране не раз приходилось
представать перед судом сильных мира сего или перед «пестрым
синклитом» всевозможных авторитетных дилетантов329. Но, кажется, только в
современной России в среду последних допускают откровенных неучей
параноидального склада.
По поводу Октябрьской революции в очередной раз высказался и
известный специалист по истории Древней Руси И. Я. Фроянов330.
В анализе предпосылок революции он зашел даже несколько дальше
марксистов — к указу о вольности дворянству, крестьянской реформе
1861 г., столыпинской реформе. Получается, что именно эти акции
власти обобрали крестьян и привели к «аграрно-демократической»
революции 1905-1917 гг. Мировая война вслед за тем вызвала
«бесформенную» Февральскую революцию, которая ничего не дала народу.
А Октябрьская революция, в свою очередь, «стала прямой реакцией на
революционную ущербность Февраля». И все было бы, согласно
автору, совсем неплохо, если бы после 25 октября «революция для России»
не уступила место своего рода глобалистскому проекту под названием
«Россия для революции». Правда, ситуацию, оказывается, несколько
подправил Сталин. Заявив об этом, автор тут же попадает в объятия
евразийских и национал-большевистских фантазий, сдобренных
антитроцкистской конспирологией331. Что делать — образы «красной
смуты» могут покорежить и сознание профессионала; некоторые
исторические темы беспощадно мстят за самонадеянность.
«Об Октябрьской революции сложили идеологизированные мифы,
в объятиях которых дремлет обыденное сознание многих, если не
большинства россиян», — констатирует другой почтенный историк (тоже
отнюдь не специалист по революции). Большевиков, полагает он,
поддержал народ, но они оказались не на высоте — «пренебрегли
политической и экономической свободой в пользу социального равенства»,
разрушили сложившуюся «духовную иерархию ценностей», да и
вообще после смерти Ленина некому было создать «цельное учение о
строительстве социализма». Вывод прост: не надо кидаться в былые край-

644 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
ности — «пусть Россия впитает все положительное от социализма и
капитализма»332. От имени мнимой истории очень легко давать умные
советы, но только революцию, как и родину, не выбирают.
Таков еще один итог всеобщего умозрительного поиска для России
«хорошей» революции и, соответственно, «доброй» истории. Не стоит
удивляться: на этой проблематике «ломались» и не такие головы. Даже
профессиональные исследователи подвержены внеисторическим
грезам333 — таков вечный (революционный в своей основе) соблазн
мгновенного прорыва в «светлое будущее».
И все же, как представляется, нет оснований для бесповоротного
пессимизма относительно современной российской историографии
революции. Так, на фоне упоминавшихся «юбилейных» сочинений
«элитарная» брошюра В. Д. Соловья «Смысл, логика и форма русских
революций» смотрится настоящим Монбланом теоретической мысли,
подлинным шедевром аналитической аргументации и литературного
стиля. Мне, вероятно, стоило бы поблагодарить автора за
популяризацию едва ли не всех моих соображений о кризисном ритме российской
истории, высказанных более десятилетия назад. Однако критические
замечания всегда полезнее панегириков «своим людям».
Меня не раз упрекали в том, что я концентрируюсь на
психопатологии революционного хаоса и тем самым низвожу события 1917 г. до
Смуты XVII в. То, что это придумано не мной, а более достойными
умами прошлого, мало кого убеждает. Как бы то ни было, Соловей
пытается вывести некую стандартную формулу «смутореволюции» в
России334. Отталкиваясь от «изученных» (уже?), как ему кажется,
форм протекания кризисов начала и конца XX в., он попытается
проникнуть не просто в ихметаисторическую (как же иначе!) логику, но
и постичь трансцендентный (дерзаем, дерзаем!) смысл русской
истории. Несомненно, революции — эти сгустки исторического
времени — дают историку прекрасный шанс одномоментно разглядеть
предшествующие им столетия и попытаться заглянуть в будущее. На
деле он рискует оказаться во власти вольных или невольных натяжек
и передержек, на которые отважиться тем легче, чем меньше
соприкасаешься с конкретно-историческими реалиями. Так, согласно
Соловью , получается, что, с одной стороны, «русская Смута
хронологически укладывается в эпоху Модерна»335, с другой — все «русские
революции могут служить прекрасной иллюстрацией китайских
натурфилософских представлений»336.
Красной нитью через весь текст проходит, конечно, борьба
российского Хаоса и Космоса, причем старая, как мир, манихейская посылка
выдается за синергетическое откровение. При этом за отсутствием
конкретного материала пир начинают вершить необузданные фантазии,
упакованные в вычурную терминологию. Все это способно оказать
завораживающее действие на читателя. Ему, в частности, предлагается
поверить, что «революции в России начинаются не с мятежного свое-
хотения людей, а с того, что против власти поднимается природа,
мироздание...»337 Сей дискурс не оригинален: в мае 1917 г.
«антропософ» Андрей Белый писал о «ночной стихии черноземной, астральной
плоти народа», которая, соединившись с доктриной, даст России «иное,

645
живое сознание: Манас, Дух»338. По существу поэт заслонился от
реалий революции ссылками на киргизский эпос. А в общем, феномен
метафорического описания революции как природного катаклизма давно
известен339. К природно-катастрофическим образам, кстати, часто
прибегал Ленин, сравнивая революцию с половодьем, грозой, вулканом и
т. п. О «Буревестнике» М. Горького и напоминать не приходится.
На деле следовало бы попытаться проанализировать феномен
предшествующей всякой революции тотальной перверсии
информационного пространства — люди начинают верить в любую химеру
воображения, противостоящую официозу. Что до мнимых природных
катаклизмов, то проще обратить внимание на серию техногенных катастроф
(взрывы, пожары, крушения поездов и т. п.), сопровождавших и
«красную смуту», и квазиреволюцию 1990-х гг. Системный кризис по-иному
протекать не может — против одуревшего человека в первую очередь
восстают наиболее совершенные технологии. И никаких
«натурфилософских» чудес — они лишь производное от нашего сбитого с толку
воображения, боязливо убегающего от подлинной истории.
Впрочем, скорее всего, дело не в истории как таковой. Вглядываясь в
прошлую и нынешнюю историографию мнимой революции, начинаешь
понимать (и здесь Соловей прав), что речь идет вовсе не о ней —
продолжается нескончаемо-безнадежный разговор (точнее, нытье) о
власти, причем идеальной, а отнюдь не реальной. Иногда кажется, что
подлинной истории в России не было, нет и в принципе быть не может. Под
покровом истории, историографии, историологии, историософии
(которыми готов заниматься каждый, кому не лень) скрывается
ужасающий своей религиозной непоколебимостью некий метанарратив. Он
целиком и полностью связан с образами власти — революция выступает
лишь ее неудачной антитезой340. И историческая ослепленность этими
образами выливается в бесконечное нытье раба, отчаявшегося найти
хорошего хозяина. На таком фоне, как выясняется, не стыдно позволить
себе любые благоглупости, не вспоминая о реальной истории.
Конечно, можно надеяться, что воля к истине рано или поздно
прорвется сквозь паранойю самодеятельных историков и шелуху текущего
элитарного словоблудия. Но нельзя забывать, что нечто подобное уже
было — тогда официально-бюрократическая тупость, помноженная на
холуйскую готовность красноказарменной «элиты» потакать власти,
отбросила историческое сознание на десятилетия (если не столетия) назад.
В России по-прежнему боятся собственной истории. Дело,
разумеется, не в персональном недомыслии некоторых известных российских
политологов — они действуют в определенном, причем крайне убогом
культурном пространстве. «Вещность» и «телесность» современности
заставляет исследователей торопливо скользить на поверхности
истории, не замечая ее глубины. Размываются грани между реальным,
воображаемым и символическим, что отнюдь не безопасно341. Российская
общественность так и не приблизилась (и не спешит это сделать) к
пониманию культурно-антропологической сути истории своей страны, а
следовательно, к осознанию того, что вся советская и современная
история — не что иное, как «месть Клио» за игнорирование ее достаточно
простых и вполне ясных намеков и уроков.

646 VI. Происхождение революционных мифов и их сегодняшняя судьба
Известно, что устоявшиеся цивилизации не очень-то склонны
заглядывать в устрашающую бездну истории — они предпочитают видеть
в ней всего лишь отвлеченную мозаику злодеев и невинных жертв,
ставший «виртуально» стерильным карнавал трагедий, скрадывающий
серую, сытую действительность. В сущности, наркотик исторической
памяти помогает «усталым» обществам спокойно и беспечно угасать.
Но что может случиться, если подобной беззаботностью проникнутся
сытые представители страны, находящейся на перепутье?
Сон разума действительно пробуждает химер воображения,
безволие мысли плодит шарлатанов. Возникает ситуация, когда во главе
исторической «науки» встает циничный бюрократ, требующий
фальсификации прошлого в угоду недомыслию настоящего. Впрочем, все это
мы уже проходили.
Из современной псевдоисториографии можно было бы составить
назидательно-юмористический учебный курс «Как не писать историю
революции». Есть, однако, опасение — часть студентов едва ли сможет
уловить это «не». В условиях, когда пародия воспринимается как сама
классика, не до шутливых экспериментов.
Давно прозвучали проклятья в адрес русского социализма, якобы
превзошедшего по всем дьявольским параметрам нацизм в силу
способности напялить на себя маску гуманизма. Уже произнесена
формула «конца истории», означающая на деле легкомысленное забвение
исторического естества человека. Мир предпочитает истории
«возвышающий обман». Но не станет ли он самым трагическим его
самообманом? Прошлое всегда «подстерегает» забывчивых современников.
Опыт «красной смуты» убеждает, что бегство от истории обходится
куда дороже бегства от свободы. Но стоит ли продолжать бегать от
самих себя?

VII. К ОБЩЕЙ ТЕОРИИ КРИЗИСА ИМПЕРИИ
Вопрос о том, следует ли ставить революцию в России в один ряд с
великими европейскими революциями прошлого или, напротив,
оценивать «красную смуту» как нечто уникальное, имеет принципиальное
значение для переосмысления не только прошлого и будущего
имперских и квазиимперских систем.
Попытки выработать универсальный взгляд на «анатомию
революций» не прекращались со времен Великой французской революции и
особенно интенсифицировались после «красной смуты»1. Всякий раз
они оказывались европоцентричными (как в прогрессистской, так и
консервативной их ипостасях) и безнадежно позитивистскими. Центр
дискуссий имплицитно смещался к высказанному еще Алексисом де Токви-
лем предположению, что жертвами революций становятся не нищающие
низы, а напротив, прогрессивные элементы старой системы — особенно
те из них, которые оказались особенно активны в преодолении своей
ущемленности. Мнение Питирима Сорокина о том, что политическим
изменениям в обществе предшествуют психические изменения,
практически ничего не меняло. Сложившиеся подходы тяготели к социологи-
зирующей описательности, а с появлением теории тоталитаризма
грозили выродиться в нравоучительные экскурсы во славу филистерского
эволюционизма. Обрастая эмпирическим материалом, они распухали до
общей теории социальных изменений (рыхлой по определению), уже к
середине XX в. обнаружившей свою уязвимость. Подобные
«универсалистские» генерализации в лучшем случае становятся подспорьем
сравнительного изучения цивилизаций, осуществляемого, впрочем, на все том
же, заведомо ограниченном языке греко-иудейской или атлантической
цивилизации2.
Сегодня как реакция на когнитивный тупик начинают
прогрессировать психологические теории революции (восходящие к Г. Лебону и
подкрепленные неофрейдизмом)3. Одни теоретики революций
вдохновляются дерзновенным стремлением «схватить наше столетие за
горло»4. Другие, считая «карцериальную» систему человеческого
общежития показным театром торжества справедливости5, настроены на
поиск «истинной» революции6. Но не стоит обольщаться по поводу
подобных тенденций: любое теоретизирование по поводу «красной
смуты» останется умозрительно-бесплодным без дешифровки ее
культурно-антропологического кода. Последний формируется веками,
оставаясь иной раз незаконченным продуктом.
По большому счету существуют лишь два субъекта исторического
бытия: необъятное (при мнимой хронотопной стратифицированности)
информационное пространство, соединяющее человеческое с метаи-
сторическим, и «слепая» социэтальная энергетика, заставляющая
людей отчаянно и безнадежно — надеясь на Бога и пользуясь услугами

648
VIL К общей теории кризиса империи
дьявола — воевать друг с другом. Трагедия «человека бунтующего» в
том, что ему не дано соизмерить свои страсти и вожделения ни с
императивами большого исторического времени, ни со своими наличными
возможностями.
В наиболее общем виде проблема революции очевидна: если
рукотворный мир вступает в противоречие с человеческим естеством, то рано
или поздно кому-то захочется разрушить его «до основания»7. При этом
очень немногие возьмутся защищать его ценой собственной жизни и
мало кто станет сожалеть о произошедшей катастрофе. Но этого не дано
знать последующим поколениям — страдая от тягот сегодняшнего дня,
они начнут с надеждой оглядываться на прошлое, воображая его
желанным будущим. Ситуация может повторяться до бесконечности, и здесь
не помогут ни предостережения ученых мужей, ни профилактические
меры проницательных политиков. Человек живет своим веком, а не в
пространстве longue durée.
Дискурсы реформа vs. революция бесплодны — их результатом того
и гляди станет оксюморонный гибрид рефолюция.
Всякая традиционалистская система лишена внутренних модерниза-
торских интенций, инновации она воспринимает как покушение на свою
«самость», а потому любая реформа содержит в себе революционно-
провоцирующий компонент. Чтобы избежать побочных — всегда
неожиданных — разрушительных последствий инноваций, надо
«примирить» их с традицией. В принципе этого можно достичь с помощью
«обучающих» приемов культурно-дисциплинирующего насилия, но этими
навыками система обычно не владеет. Отсутствие антропологической
составляющей в «технологии» модернизаторства заставляет реформаторов
провоцировать революцию, а ученых недоумевать по поводу
«неожиданных» последствий того и другого.
В принципе многообразие протекания любой революции можно
втиснуть в те или иные — желательно не очень жесткие —
социологические параметры, и это вполне удовлетворит большинство
современников, так же легко подверженных внушению посредством научных
формул, как их отдаленные предки — магии жрецов. Но нельзя забывать,
что Октябрьская революция и последующие социальные катаклизмы
оказались связаны с подключением к архаичному бунтарству факторов
«непредсказуемости», связанных с глобализацией человеческой
истории, вследствие чего потенциальные слагаемые революционного
взрыва начинают вести себя «не по правилам». Отсюда ясно, что в основе
изучения любой революции должно лежать исследование реакций
традиционализма на все более требовательные и все менее предсказуемые
вызовы времени. Чисто теоретически исследователи признают, что
революция — это вторжение архаики в общество, почитающее себя
современным.
«Чаяния огромных человеческих масс... как правило, вырываются из
неосознанных человеческих пластов — из глубоко традиционного,
подчас даже инфантильного и архаического», — пишет, к примеру, один из
современных российских авторов8. К сожалению, из подобных
заявлений невозможно понять: является архаика предпосылкой или
следствием революции9. В любом случае поиск предпосылок революции в

649
России в настоящее время зашел в тупик10 — как было показано,
историки скорее втискивают реалии в теории, нежели ищут когнитивно
невостребованное в пластах эмпирического материала. Было бы вообще
полезнее, если бы исследователи отказались от мелкой игры в
позитивистские генерализации11.
Условия реализации этой задачи в современной России не самые
благоприятные. Миф пишется верой и кровью, историческая память —
перепуганным воображением. История как наука — плод «остывания»
того и другого. С тех пор как грандиозный коммунистический миф
рассеялся, интерес к истории русской революции упал. Исследователи
вслед за массовым сознанием удовлетворились легкими
политологическими «истинами» и конспирологическими «открытиями». В особой
степени это относится к теоретической беззаботности конкретных
исследователей Октября. Как правило, они торопливо и беспечно берут
на веру все, что им предложат социологи и философы, склонные, в свою
очередь, к бездумным заимствованиям и не утруждающие себя
эмпирикой (помимо той, которая якобы вписывается в их теории).
Возрождается ситуация советского времени, когда теория и история
существовали как бы в разных измерениях. Разница лишь в том, что если ранее
теория осуществляла формальный диктат над историей, то теперь они
рискуют равнодушно разойтись, внутренне презирая друг друга.
Дополнительная познавательная опасность связана с тем, что
российская революция столь многолика и многомерна, что любые
взаимоисключающие теории получают свой шанс на кажущуюся
адекватность ее описания. Это порождает массу псевдотеоретических
спекуляций, рассчитанных на людей, мягко говоря, легковерных. Где слухи,
там и шарлатаны.
Тем не менее опыт создания общей теории российской смуты,
несмотря на всю его претенциозность, может оказаться полезным. И это
относится вовсе не к области абстрактной игры ума. Допустим, задача
создания всеобъемлющей социальной теории так же невозможна, как
ответ на сакраментальный русский вопрос «Что делать?». Но из этого
не следует, что теория не может подсказать ответ на вопрос «Чего не
делать?».
Проще всего начать с приема, который можно назвать перекрестной
компаративистикой — отысканием аналогий в «своем» и «чужом»
прошлом. Прежде всего возникает вопрос: насколько необычен феномен
революции и Гражданской войны в русской истории? Как он
соотносится со Смутой начала XVII в.? Попытаться поставить эти явления в
один ряд отнюдь не бесполезно. В постреволюционное время
антибольшевистские авторы предложили немало соответствующих аналогий, в
советское время о подобном даже помыслить было невозможно, но
сейчас они становятся обычными, даже банальными — однако смута чаще
оказывается лишь «виновницей» авторитаризма12. Что в
действительности общего между Смутным временем XVII в. и «красной смутой»?
Представляется, что налицо два классических случая системного
кризиса империи.
Представление о том, что Смуту можно рассматривать как
средоточие нереализованных демократических потенций исторического раз-

650
VIL К общей теории кризиса империи
вития России13, вовсе не является умозрительно-ностальгической
конструкцией, особенно если представить ее как столкновение модерниза-
торских и традиционалистских начал, открытости и автаркии. Это тот
классический случай в истории России, когда реформы провоцировали
хаос — главным образом в силу того, что в народе не было должной
степени доверия к идеологам и властителям.
Смутному времени предшествовал длительный процесс десакрали-
зации верховной власти, точнее — конкретных правителей. Царь
Федор Иванович слишком явно иллюстрировал собственной персоной
процесс вырождения династии, что, естественно, не осталось
незамеченным. Пришедший ему на смену Борис Годунов оказался попросту
царем-неудачником, словно специально призванным историей для
того, чтобы пошатнуть веру во власть. Он, разумеется, не убивал
царевича Дмитрия, но народная молва эпохи Средневековья (и не только!) не
признает доводов, кроме эмоциональных, а потому власть, связанная с
его именем, была обречена. Лжедмитрий спровоцировал агрессию
традиционализма одним лишь тем, что показался «чужим». Шуйский
считался жуликом, оставшимся таковым и на троне. Власть
демонстрировала свою «слабость» периодическими отказами от привычных
форм репрессивности — начало положил Годунов, решивший
«задобрить» избравший его народ отменой смертной казни. Должна была
десакрализовать власть и сама череда избраний монархов — что в
перспективе не только не пошатнуло самодержавия как принципа, а
напротив, укрепило его. Конечно, говорить о присутствии в движении
масс антиклерикального или реформистского компонентов никак не
приходится. Именно консервативные компоненты сознания низов
реанимировали привычную парадигму властвования14. Не случайно
избрание на престол Михаила Романова произошло под давлением
городской черни, символически закрепившей свою победу казнью «во-
ренка».
Цикл Смутного времени насыщен всевозможными слухами и
домыслами, что провоцировало самозванцев — общим числом до двух
десятков15, но список легко продолжить за счет фигур всевозможных
«вожаков». Это был настоящий парад самовыдвиженцев;
примечательно, что всем им приходилось заигрывать с народом — дело дошло
до составления своего рода конституции («конституция» М. Г.
Салтыкова 1610 г.). Фигура Лжедмитрия I на их фоне кажется знаковой.
По современным понятиям, он отличался целым набором
«демократических» добродетелей и даже удачно соединял их с элементами
традиционной русской культуры. Но его инновации не могли быть ритуа-
лизированы иначе, чем через направленное насилие власти. Этого не
было. При этом окружение Лжедмитрия всем своим поведением
бросало вызов традиционалистским верхам, которые и расправились с
ним с помощью низов.
Инновационный компонент Смуты был исторгнут настолько
демонстративно, что впору задуматься об опасности всяких властных
попыток скороспелой (непонятной низам) «демократизации»
империи. В целом хаотичный процесс ротации кандидатов на престол
можно рассматривать как стихийный поиск «хорошего царя». Неудиви-

651
тельно, что он увенчался утверждением более или менее нейтральной,
временно всех устраивающей фигуры. Налицо феномен «отложенной»
или потенциальной харизмы, возникающий в связи с эйфорией
преодоления Смуты.
К числу «объективных» факторов, обусловивших всеохватный
характер Смуты, следует отнести кризис управления «разбалансирован-
ной» системой. Он обернулся оскудением всех сословий, включая в
первую очередь непосредственную опору трона — дворянство. Ответное
укрепление крепостничества, со своей стороны, парализовало
привычную систему обратной связи (увеличение числа бесполезных холопских
доносов на дворян подтверждает это), а с другой стороны, привело к
разбуханию массы маргинальных элементов в лице беглых, бродяг,
«разбойников» и казачества, концентрирующейся на Юге России. Прежнее
соотношение центра и периферии нарушилось. Несомненно,
колоссальную роль в развязывании Смуты (гражданской войны) сыграл голод
1601-1603 гг., повлекший за собой наплыв черни в Москву. Вместе с тем
считать голод (природное бедствие) непосредственной причиной
Смуты не приходится. Решающую роль все же сыграло нарушение
сословного (точнее, квшг/сословного, государственно-сословного) равновесия,
наложившееся на фактор десакрализации власти.
На характер протекания Смуты (как и революции) существенное
влияние оказывали поведение и состав оппозиции. Функцию последней
на протяжении длительного времени выполняло боярство. После смерти
Ивана IV в период правления Федора Ивановича боярские группировки
сыграли роль своего рода квазилиберальной элиты. Разумеется, в
данном случае нельзя даже заикаться о поветрии республиканизма — важно
другое. Боярство всегда стремилось подсказывать, как следует
распорядиться монаршими прерогативами. При слабости самодержца это
обостряло кризис управления, провоцируя самозванство и радикализацию
масс. Но, возможно, все было предрешено своего рода нравственным
истощением общества16.
Власть начала «зависать» в социально-информационном
пространстве. Этот процесс усугубился расколом в скудеющей дворянской
среде, иные представители которой выступили в роли вожаков черни. Не
случайно вождь первого ополчения П. Ляпунов создал своего рода
предправительство в виде «Совета всея земли», выработавшего
«Приговор всея земли» (что не помешало казакам расправиться со своим
предводителем без суда и следствия за якобы продворянскую
ориентацию); имел место даже Земский собор без высшего боярства и
духовенства. Проявила себя тенденция к установлению «народосоветия».
В любом случае квазиреволюционные элиты постоянно сменяли друг
друга, в конечном счете сойдя на нет. А тем временем зародились и
идеи нового «сословия-гегемона», единственно достойного
социальных привилегий.
В ходе Смуты Россия фактически распалась на ряд независимых
территорий, правители которых в полном смысле слова
перебрасывались «шапкой Мономаха». Примечательно, что, по мнению С.
Платонова, Смутой воспользовались инородцы (мордва вместе с холопами и
крестьянами даже осаждала Нижний Новгород). И тем не менее ре-

652
VIL К общей теории кризиса империи
креационные государственные импульсы постоянно прорывались
снизу (их использовал еще Борис Годунов, занявший престол вроде бы по
«настоянию» масс). Лжедмитрий I не случайно впервые в России
принял императорский титул, рассчитывая более «высоким» образом
власти вдохновить низы, а вожди второго ополчения Д. Пожарский и
К. Минин, напротив, выступили с весьма консервативной программой.
Не менее характерно, что на Земском соборе, избравшем Михаила
Романова, именно чернь, имевшая более широкое, чем обычно,
представительство, подавила боярскую оппозицию. При этом Михаил
избирался «от Бога, а не от людей». В любом случае именно после Смуты
воцарилась негласная практика своего рода взаимоприсяги народа и
власти.
Появление легитимного монарха далеко не сразу привело к
прекращению Смуты. Денег в казне катастрофически не хватало; дворяне со
службы то и дело подавались в разбойники; пришлось в
общегосударственном масштабе решать всегда необычайно сложную в России
проблему сбора налогов. Между тем процветало взяточничество,
парализовавшее фискальную систему. Неуловимые шайки Зарецких и
Лисовских из инородцев и всевозможных маргиналов терроризировали
население, творимые ими жестокости, по отзывам сорвменников, «не
только людей, но и бесчувственные камни и самые стихии» заставляли
плакать17. Решить проблему внешней безопасности удалось с большим
трудом, поползновения на русский престол продолжались. Власть,
несмотря на самодержавные прерогативы и приступы репрессивности
(пусть ограниченные земской думой и боярами), на деле оказывалась
заложницей временщиков. Примечательно, что некоторые
усматривали главную причину неурядиц в том, что люди
«измалодушествовались». Обращает на себя внимание и непомерное влияние «внешнего
фактора» — от политическо-культурной «интервенции» до
использования той и другой стороной наемников. В общем, Гражданская война
1917-1920 гг. не кажется на этом фоне для России чем-то совершенно
необычным.
Характерно, что положение стало выправляться лишь после того,
как в 1619 г. патриархом стал отец Михаила Романова — Филарет.
Воцарилось вовсе не двоевластие, как могло показаться, а идеократия,
пусть формально выражавшаяся лишь в том, что церковное управление
охватывало все большие сферы жизни18. Преодоление Смуты XVH в.,
как и «красной смуты» 1917 г., оказалось связано с торжеством веры
над «суевериями».
Формально с 1613 по 1622 г. постоянно действовали Земские соборы,
постепенно приобретавшие чисто церемониальный характер. Но
параллельно проявил себя и другой процесс: заметное укрепление мирских
форм коррекции управления, порушенных опричниной.
Крепостническим итогом Смуты стало знаменитое Соборное уложение19. Строго
говоря, утверждение абсолютистских начал при Петре I стало возможным
лишь в силу использования массами в предыдущий период «слова и
дела государева» для борьбы со злоупотреблениями чиновников.
В результате Смуты оказалась ослабленной лишь боярская элита.
Этому отчасти способствовал террор против очередных «изменников»,

653
«воров», самозванцев. Иной раз их убийства приобретали черты
архаичной ритуальности; в этот ряд укладываются и акты глумления над
трупами (чего первым не избежал после смерти Борис Годунов, за ним
последовал Лжедмитрий I). Но до восстановления «единства царя и
народа» было еще далеко. В любом случае во времена Смуты террор не
приобрел характера последовательных волн планомерной
репрессивности. Последнее было связано с тем, что в самой Смуте оказались
смазаны идеократический и эгалитаристский моменты. Вероятно, в этом и
состоит принципиальное отличие Смутного времени, как и
крестьянских войн, от Октябрьской революции. Но нельзя не учитывать, что
после Смуты последовал раскол, потом кратковременный этап новой
нестабильности. Только после этого стало возможным утверждение
Петра I — царя-деспота и императора — Отца Отечества одновременно.
Аналогии со сталинской эпохой напрашиваются сами собой.
* * *
Великая французская революция по своим внешним
характеристикам и законченности цикла имеет как будто гораздо больше общих черт
с «красной смутой». Первыми этим воспользовались публицисты:
газеты 1917 г. полны различного рода «параллелей». Но при проведении
подобных аналогий надо иметь в виду, что они — как ранее, так и
сегодня — порождены европейским типом мышления и ориентированы на
определенные политические идеалы. К тому же следует учитывать, что
в них речь обычно заходит о внешних чертах сходства революционных
элит, а не подвижках в психоментальности масс20.
В прошлом как «классическая» либерально-социалистическая, так и
советско-марксистская историография настаивали на
принципиальном различении этих революций, исходя главным образом из
искусственных классовых и формационных критериев. Ныне благодаря так
называемой ревизионистской историографии21, призвавшей очистить
революционный процесс от политического и идеологического
подтекста22, появилась возможность анализировать Французскую революцию
по совершенно иным — «консервативным» критериям. Как ни странно,
в прошлом сходную эволюцию в ускоренном темпе проделали
некоторые наблюдатели русской революции23.
Предпосылки революции во Франции просматриваются весьма
четко. Они были подготовлены эпохой Просвещения, которое в
отличие от Реформации делало упор на атеистическую идеологию,
нацеленную на полный разрыв исторической преемственности, тотальное
преобразование человеческого общежития и всего мира в
соответствии с доводами так называемого чистого разума (не случайно
современники сводили все это к «масонскому заговору»).
Обнаруживается, однако, что во Франции капитализм мог развиваться в рамках
старого режима, несмотря на усиливающуюся управленческую
неэффективность последнего (некоторые исследователи, правда,
отмечают, что крестьянство было заинтересовано в ликвидации крупного
землевладения).
Принципиально важно, что в «буржуазной» революции оказались
необычайно сильны традиционалистский и охлократический компо-

654
VIL К общей теории кризиса империи
ненты. К примеру, как и в России, в народных низах во времена
Французской революции широчайшее распространение получили слухи о
всевозможных «заговорах» против простого народа. Чрезвычайно
велик был удельный вес продовольственных бунтов, инициируемых, как
правило, женщинами. При этом бунтари были убеждены, что их
«правое дело» санкционировано властями. Любопытен еще один штрих:
если в России в 1917 г. аристократы неожиданно превратились в
«буржуев» (в число которых входили все образованные люди), то во Франции
словом «аристократ» стали именовать «новых богачей» в крестьянской
и городской среде24. Всякая революция отмечена всевозможными
«знаковыми смещениями» и концептами-симулякрами.
Победа революции была обусловлена соединением эгалитаристской
доктрины (уничтожение монархии и утверждение принципов
гражданского равенства и прав человека) с разрушительными действиями
черни (городских маргиналов). Фактически революция протекала в двух
непересекающихся плоскостях: вверху оторванное от жизни
законотворчество, внизу — разгул низменных инстинктов темной массы.
Абстрагировавшийся от жизни разум оказался бессилен перед эмоциями,
психическим складом, инстинктом и биологическими потребностями
человека, структурируемыми личным и групповым интересом25.
Именно в связи с этим считается, что современная историография
революции ведет свое начало с И. Тэна26. С другой стороны, элементы
необычайно проницательного взгляда на природу Французской революции
можно разглядеть и в консервативной реакции на нее27 — нечто
подобное, как отмечалось, было характерно для противников Октябрьской
революции. Во Франции плебс периодически выходил из-под
контроля революционной элиты, но разгул «прямой демократии» всякий раз
смирялся перед диктатом революционной идеократии. Это и привело к
якобинскому бунту против собственности и террору революционного
меньшинства, сумевшего навязать свою волю дезориентированному
большинству. Но возмущенная масса «остывает» довольно быстро: по
некоторым данным, большинство населения Франции стало отходить
от активной политики уже с 1790 г.28
Революционной элитой была предпринята попытка начать историю
с белого листа: не случайно вводилось новое летоисчисление, были
предприняты шаги к формированию «нового человека». Разумеется,
традиционалистские массы не могли этого принять. С другой стороны,
городские санкюлоты в значительной степени оказывались левее
своих вождей. В этих условиях власть смогла настоять на своем лишь с
помощью «военно-коммунистических» методов самоутверждения
(реквизиции, принудительные займы, таксация цен, плановая
регламентация быта и даже навязывание народу определенных
эстетических критериев). В конечном счете антидеспотическое начало
обернулось воинствующим антииндивидуализмом и этатизмом в форме
революционной тирании. Даже террор оказался вовсе не классовым или
сословным, а скорее определялся неадекватностью психических
реакций на всевозможные «угрозы»29.
Конечный результат революции оказался неподвластен ее творцам;
последние стали простым орудием ее спонтанного хода, в ходе которого

655
возобладали реликтовые импульсы самосохранения государственности.
Более того, революционная элита оказалась жертвой
террористического самоуничтожения. Террор был продолжением революционного
опыта, но он же означал разрыв преемственности с эпохой революционного
романтизма. Жизнь опровергла доктринальный замысел30. Революция
породила нацию, нация — империю. Итогом стала Реставрация. И все
же Великая французская революция дала колоссальный общецивили-
зационный итог — гигантское распространение рационалистического
мировоззрения. Именно на этой базе разворачивался конституционный
процесс и шло утверждение гражданских прав — этим определялось
лицо западного мира вплоть до начала XX в.
Выделяя этот последний момент, следует особо подчеркнуть, что и
революция, и контрреволюция постоянно подпитывались носителями
социокультурной архаики — городского плебса и крестьянства. Хотя в
принципе французские «философы» в отличие от Бакунина и его
последователей не придавали насилию и террору конструктивной
функции, революционные пассионарии типа Робеспьера легитимизировали
его в качестве средства реализации «народного суверенитета».
Желание увидеть в спонтанном насилии масс некое новое, конструктивное
качество относится к тем типичным заблуждениям революционных
вождей, которые и подпитывают террор власти — в действительности
чисто деструктивный и тем более далекий от «творчества нового».
Втянутые в активное, а затем «пассивное» участие в терроре массы
впадают в социальный конформизм и ментальную архаику. Действительно,
коренные изменения в представлениях французского народа о власти и
гражданских правах в общенациональном масштабе последовали не
ранее смены трех поколений. Точно так же, как некие социалистические
ценности, точнее, устойчивые государственно-распределительные
навыки и привычки сформировались в СССР в период «развитого
социализма».
Казалось бы, большевистская революция по своей психоментальной
динамике и даже конкретным проявлениям насилия все же ближе
Великой французской революции31. Некоторые исследователи склонны
даже оценивать Октябрь как российский ответ якобинству. Описания
системы якобинского «государства в государстве»32 поразительным
образом напоминают систему сталинской номенклатуры и
большевистских «общественных» организаций.
Принципиально важно в связи с этим выделить те моменты
движения народных масс во Франции, которые не получили развития в
«красной смуте». Бунтующие французские крестьяне полагали, что они не
просто сигнализируют высшей власти о невозможности жить в
существующих условиях, а сами вправе «вершить правосудие», поскольку
прежние юридические формы борьбы с сеньорами оказались
исчерпанными33. В России «общинная революция» протекала сходным образом,
но на Эоюридическом уровне. В требованиях французских низов
поразительно большое место занимают вопросы снижения цен и налогов,
а затем и всенародного контроля над ними (а не отмены их). Даже
выступая с антидемократическими лозунгами типа «Церковь и
король!», народные низы стремились воплотить в жизнь не абстрактно-

656
VIL К общей теории кризиса империи
консервативные, а свои собственные непосредственные социальные
требования. Существует даже точка зрения, что последние годы
существования старого режима были отмечены такими изменениями в вере,
представлениях о жизни и смерти, подвижками в поведении на
празднествах, которые предвосхитили характер коллективного протеста в
революции34. В любом случае окажется, что экономико-юридические
мотивации и аргументы, определившиеся задолго до революции,
играли в движении французских низов куда большую роль, несмотря на
обилие внешне иррациональных бунтарских действий35. Наконец,
трудно себе представить, чтобы в русской революции появились
«двойные» (отражавшие парадоксальное сочетание традиции и инновации,
смирения и торжества) лозунги типа «Хлеб и конституция 1793 г.» или
«Да здравствует нация (народ. — В. П.)\ Цена на пшеницу понижена!»36
Великая французская революция сформировала единую нацию на базе
представлений о народном суверенитете; в России, напротив, внешне
созвучное «национальное самоопределение» означало по существу
реанимацию квазифеодальной системы властвования.
В связи с этим нельзя не отметить еще один примечательный
момент: бунт рационализма против старого режима обернулся во
Франции революцией, а российская власть беззаботно заигрывала с
умствованиями энциклопедистов. Казалось, весь XVIII в. стал «безбожным»
для российских верхов: невероятно, но в церковных писаниях имя
Господа почти перестало употребляться; в мирской жизни стали
появляться фигуры «спасителей Отечества» (а не «защитников Веры»).
Французская революция отнюдь не прошла бесследно для России. Но
она оказала влияние лишь на верхи, не оказав воздействия на ее
патерналистские основания. Усилившийся социокультурный раскол
приблизил новую смуту (системный кризис), но не политическую
революцию: даже после освобождения крестьяне продолжали мыслить
категориями обычного права37. А потому закономерно, что «красная смута»
завершилась подавлением «общинной» архаикой символов новейшей
истории — последние в очередной раз оказались бутафорским
прикрытием патерналистской сути системы.
Формально русская революция уничтожила сословия,
провозгласила «национальное» (этническое) равенство граждан перед законом. На
деле община лишь укрепила свои позиции, что со временем вызвало
ответный удар в виде колхозного крепостничества. Появление
«национальных» республик обернулось выстраиванием еще одной иерархии,
что означало движение в противоположном от нации и
гражданственности направлении. Государство вновь принялось кроить социальное
пространство по привычным для себя лекалам. Появились новые
классы, представители каждого из которых так или иначе были недовольны
либо своим имущественным, либо статусным положением. Но главное,
вероятно, заключалось в том, что слова разошлись со своими
естественными значениями; социальная терминология превратилась в пустую
квазисовременную оболочку допотопных реальностей. И этот хоровод
симулякров продолжается по сей день.
Нельзя также забывать, что русская революция была связана с
феноменом «омоложения» населения — это пошатнуло веру в патерна-

657
листскую государственность, но лишь на время. Вместе с тем «красная
смута» провоцировалась мировой войной и поветрием мондиалист-
ских идеологий. Но и это обернулось новым витком имперской
автаркии. В России традиционализм всего лишь воспользовался одеждами
европейского социализма и интернационализма. Примечательно, что
большевики в отличие от народников, придерживавшихся якобинской
веры в непогрешимость народа, допускали, что массы склонны
заблуждаться (должно быть, поэтому после Октября они использовали
народническую риторику). Характерно, что в отличие от французских
революционеров они практиковали не атеистический культ
Верховного существа, а своеобразную форму идолопоклонства перед Историей
(последнее обернулось практикой квазидинастической
преемственности). Получается, что по характеру своего протекания
«большевистская» революция ближе не к якобинству, а к Смутному времени —
отсюда ее «неожиданно» устойчивый деспотический итог. Попросту
говоря, русская революция в отличие от французской оказалась по
преимуществу традиционалистской, во всяком случае элементы
рационализма оказались в ней начисто подавлены на низовом уровне.
Антикоммунистические авторы никак не хотят признать, что
масштабами низового насилия, оголтелостью «ценностных»
установок, механистичностью террора Французская революция заметно
превосходила Октябрь. «Красная смута» оказывается в
действительности не столь уж кровавой сравнительно с зарубежными
гражданскими войнами и революциями: люди в куда большей степени гибли
от эпидемий, голода, холода, нежели от военных действий и террора.
И даже несмотря на крайний радикализм коммунистических
лозунгов, русская революция в вопросе о власти оказалась куда более
традиционалистской. Следовало бы признать, что это связано с
размытостью отношений собственности, слабостью правовой культуры,
отсутствием рационалистической этики и традиции
дисциплинирующего насилия, особенно в лице инквизиции (подобие последней не
случайно возродил Сталин).
Обычно эту сторону русской революции игнорируют даже
исследователи. Стоит заметить, что большевистские историографы с самого
начала избегали сравнений Октябрьской и Великой французской
революций (хотя вожди Октября, особенно Троцкий, активно
занимались поиском аналогий, дабы избежать постреволюционных
сюрпризов)38 — очевидно, потому, что своя революция представлялась им
более «высокой» в формационном смысле. Их противники из числа
европеизированных политиков, напротив, грешили по части
формальных сравнений. Вместе с тем показательно, что люди, в свое время
резко порвавшие с социал-демократией, полагали, что большевистскую
революцию уместно все же сопоставить со Смутой начала XVII в.39,
причем они оказались отнюдь не одиноки40. Впрочем, если вспомнить,
что и Милюков (как историк он был на порядок выше себя как
политика) допускал сравнения большевизма с пугачевщиной, разинщиной,
Смутой XVII в.41, то возникнет ощущение, что посрамленный «красной
смутой» позитивизм постарался сделать хорошую мину при плохой
игре. Русская «революция» показала, что и писать историю, и тем более

658
VIL К общей теории кризиса империи
«творить» ее в XX в., исходя из заветов Просвещения,
самоубийственно. Отсюда серия запоздалых «прозрений» — свой шанс «поумнеть»
некоторые либералы использовали42.
Своеобразным пиком Смуты XVII в. был не политический
переворот, а ситуация, когда на исторической сцене остались лишь два
действующих (и по-своему дезориентированных) субъекта — масса и
власть. Нечто подобное произошло и в начале XX в. Во времена Смуты
западные люди отмечали, что основные актеры играли свои кровавые
роли под аплодисменты, а простые люди прятались в леса, ибо не
доверяли никому43. Точно так же было ив1917г. — политики
рукоплескали или освистывали друг друга, а зрительный зал пустел.
Существует еще один примечательный нюанс. И Смута XVII в., и
Французская революция возникли на автохтонной основе, хотя под
определенным (пусть совершенно различным) воздействием извне.
Что касается русской революции 1917 г., то она стала своеобразным
производным от наложения ритмов европейской и российской
истории. Отсюда ее мимикрическое своеобразие, дезориентировавшее
современников-наблюдателей. Поэтому революцию начала XX в. в России
можно считать не случайным симбиозом Смуты прошлого и пародии
на Французскую революцию. С другой стороны, идейное воздействие
Октября на внешний мир оказалось необычайно масштабным в связи с
ответной податливостью Запада на соблазн социализма. Возможно,
именно в этом таится главная «загадка» Октября, породившего такое
количество историографических парадоксов.
К этому можно добавить и то, что Франция конца XVII в. еще не
была империей (сложноорганизованной этносоциальной системой), а
Россия начала XVII в. после скачкообразного расширения своего
пространства в предыдущее столетие ею уже стала.
В любом случае все отличие «красной смуты» как от Великой
французской революции, так и от Смуты XVII в. можно свести к невиданно
мощному столкновению модернизаторства и традиционализма,
закончившемуся скрытой, парадоксальной по форме и потому непризнавае-
мой победой архаики. Более того, весь цикл новейшей русской смуты
и даже всей последующей советской истории можно описать по схеме
возобладания крестьянской психоментальности в той среде, которая
враждебна ей по определению — в городе и даже внутри имперски-
коммунистической власти. Такова оказалась «месть слабых и
поверженных» ослабевшей российской государственности. Крестьянская
утопия, которая в синкретичном сознании смешала реальное,
воображаемое и символичное44, смогла подняться на вершину власти.
Возможно, именно это и является основным содержательным итогом
Великого Октября. И этому не стоит удивляться — XX в. дал немало
примеров подобных псевдотрансформаций. Важнее выяснить, была ли
«красная смута» запрограммирована на «человеческом» уровне.
Строго говоря, сложноорганизованные имперские сверхсистемы
неуничтожимы изнутри (они могут разве что умереть от износа на
«клеточном» уровне); извне их теоретически могут поглотить новые
сверхсистемы — нечто подобное случилось с по-своему «стареющими»
Австро-Венгерской и Османской империями. Поглотить Россию было

659
невозможно, это было молодое, уязвимое только временно, слишком
обширное культурогенное пространство, готовое само переварить (или
имплантировать в себя) фрагменты одряхлевших цивилизаций.
Октябрьская революция была вовсе не «крахом» имперской
сверхсистемы, скорее она было началом нового витка российского
державного культурогенеза. Выйдя из мировой войны, Россия получила мощную
мутационную подпитку, обеспечивающую «омоложение» системы как
на подсистемном, так и на «клеточном» уровнях. «Красную смуту»
породили не Габсбурги и Гогенцоллерны, а мировая война, которая
поглотила и тех и других. Таков исторический почерк всего ушедшего XX в.
Факторы, обусловившие русскую революцию, располагаются не
только во временной протяженности (хотя и в ней тоже), коренятся не
только в навязанных социальных иерархиях, а пронизывают ее сразу в
нескольких измерениях — скажем, аксиологическом,
геополитическом, ментальном и психогенном; сложное и ускоряющееся их
взаимодействие превращает социальное пространство в пучину
неуправляемого хаоса. Большевизм бесполезно втискивать в прокрустово ложе
партийной политики; наконец, нельзя забывать, что полномерный
системный характер российский кризис приобрел лишь в связи с
мировой войной.
Как связать все это воедино? Вот этого не подскажут ни Э. Бёрк, ни
Ж. де Местр. Современная же революциология, несмотря на известную
методологическую искушенность (а может, и благодаря ей), утратила
ту непосредственную проницательность в восприятии реальности,
которой обладали мыслители XIX в.45
* * *
Как ни странно, только к концу XX в. в сознании историков стало
закрепляться представление о том, что ключевым событием уходящего
столетия явилась Первая мировая война, все последующие коллизии
которого, в первую очередь «красную смуту», можно отнести к числу ее
непосредственных или отдаленных, видимых или скрытых
последствий46. Должно быть, человечество особенно не любит извлекать
уроки из самых кровавых событий своей истории — историческая память
предпочитает их «облагороженный» облик.
Сказанное в первую очередь относится к советской историографии,
«проглядевшей» это событие за грандиозным образом
«перевернувшей мир» «Великой Октябрьской социалистической революции».
Впрочем, в западной историографии положение было не лучше. Этому
не приходится удивляться: если мировая война оставила в душах
людей непреходящий осадок испуга и отчаяния, то революция столь же
бессознательно стала трансформироваться в надежду их преодоления.
Позитивистское «научное» сознание не было к этому готово — трудно
поверить, что отчаяние, вцепившееся в доктрину, может быть
двигателем истории.
Первая мировая война впервые стала не только войной машин
против машин, но и войной машинизированных империй против людей.
Западный мир заговорил о собственном упадке — пусть не в
марксистском, а цивилизационном смысле. В пространстве «глобального испу-

660
VIL К общей теории кризиса империи
га» революционный миф приобрел терапевтическое качество. В этих
условиях русский Октябрь смог совершить грандиозное
посягательство на само историческое время и соответствующие ему культурно-
антропоморфные коды: теперь разрыву с традицией была навязана роль
орудия «прогресса», человек из субъекта истории стал объектом
подгонки под образ будущего.
Итак, мировая война стала мощнейшим потрясением для всего
человечества — именно это подспудно отразил историографический
процесс. Дело, однако, не дошло до ясного осознания того, что видовая суи-
цидальность homo sapiens'a обрела характер глобальной реальности —
иначе бы не произошло Второй мировой войны. Напротив, в условиях
внешнего торжества науки началось немыслимое ранее взаимодействие
сциентизма и суеверий. Активнее всего околоисторические
предрассудки стала провоцировать политика, усиленная mass media.
Понятно, что в таких условиях «объективная» (чаще
экономическая) историография ощутила свою самодостаточность, а
«субъективная» (особенно биографический жанр) оказалась вырванной из своего
собственного исторического времени. При этом в историографию войн
и революций XX в. вкрался нерассуждающий национализм. В то время
как исследователям — по крайней мере европейским — следовало бы
усвоить ограниченность «национальной» истории, сосредоточившись
на формировании глобального мировидения, они не устояли перед
соблазном «патриотического» и имперско-гегемонистского взгляда на
все XX столетие.
Стоит в связи с этим обратить внимание на один, по-своему
показательный момент. Известно, что в свое время В. И. Ленин, вынужденно
занявшись национальным вопросом, сам того не замечая, начал взирать
на мир под углом зрения противостояния различных типов империй.
Волею истории он встал перед задачей втискивания «борьбы классов»
в глобалистско-имперские, а не формационные параметры. Возможно,
двинься он дальше в данном направлении, его мысль сомкнулась бы с
современными теориями «столкновения цивилизаций». Но
поклонников марксистского метода «спасла» Февральская революция —
ленинская работа («Статистика и социология») осталась незавершенной.
После Второй мировой войны создание «социалистической системы»
подкрепило марксистскую идеологему, отодвинув на задний план
имперское содержание этого процесса. Так сложилась ситуация
понятийного дисбаланса между причиной и следствием, содержанием и формой
в историческом видении целого столетия.
Сегодня, согласившись с идеей единства общечеловеческой истории,
следовало бы с такой же уверенностью перейти к изучению ее
антропоморфных особенностей, которые обеспечивают не только ее динамику,
но и катастрофичность. Дело не только в том, что европоцентризм
конечен. В условиях глобальной взаимосвязанности мира вопрос о
выявлении факторов, угрожающих его существованию, неизбежно
должен переместиться от понятия национальной ответственности к
ответственности всех. В какой степени кризисная российская история
способна указать на врожденные пороки европейско-христианской
цивилизации, какие пути их преодоления она может подсказать?

661
Еще в 1990 г. Е. А. Никифоров выступил со статьей47, где показал
логическое и историческое соотношение реформы и смуты, а равно и
«безальтернативность» волнообразного хода российской истории.
Оставляя в стороне издержки социологизирования и изолированность
анализа истории России, стоит выделить вытекающие из авторского
дискурса принципиальные установки — тем более что они стыкуются с
известными идеями А. Янова.
Получается, что, во-первых, для адекватного осмысления
сущностных основ русской истории требуется качественно иная
историософская логика (отличная от той, что была навязана легковесным
европоцентризмом), которая исходит из предположения, что
революционная смута в России — неизбежный, естественно обусловленный
компонент ее незавершенного культурогенеза, а не нечто случайное.
Во-вторых, следует учитывать, что внутренние закономерности
революции достаточно определенно соотносятся со всем кризисно-
цикличным ритмом российской истории, находящимся, в свою
очередь, в определенной зависимости от хода всемирной истории (но не
в форме пассивной подчиненности последней, к чему склоняются так
называемые мир-системники). В-третьих, стоило бы усвоить, что в
силу отмеченных причин каждое властно-доктринальное начинание в
России провоцирует смуту ровно в той мере, в какой оно пытается
поставить себя выше природы российского бытия и навязать ей чуждую
ее природе телеологичность. Наконец, и это самое существенное,
необходимо понять, что смута бывает вызвана тем, что любые
невнятные и нравственно противные народу реформаторские начинания, а
равно и бездействие власти в критический момент оборачиваются
блокированием тонкой обратной связи и создают оперативный
простор для революционеров, невольно мобилизующих традиционализм
с помощью новейших лозунгов.
Об особенностях «российской цивилизации» написано невероятно
много. Ее «цивилизационный код» ухитряются обнаружить в
домонгольском времени. При этом во всех теориях самобытности периоды
отечественных смут почему-то выглядят как исключительное явление.
Слова Ю. М. Лотмана о русской культуре, осознающей себя в
«категориях взрыва», повисают в воздухе48. Лишь в последнее время смута
стала рассматривается как непременный компонент
кризисно-цикличного хода всей русской истории. Но от констатации подобного
факта (его побочным продуктом, между прочим, может стать апология
«цивилизующей» деспотии) до раскрытия механизма каждой из смут —
дистанция огромного размера.
В последнее время обнаружили себя и более масштабные попытки
постичь общие закономерности кризисов власти в России. С. А.
Королев, отталкиваясь от «колонизационной» теории В. О. Ключевского и
пытаясь вместе с тем приложить идеи М. Фуко о технологии
господства к российской действительности, полагает, что кардинальным
условием стабильности является большая или меньшая степень совпадения
собственно пространства (в географическом смысле), «пространства
населения» и «пространства власти». Действительно, применительно к
истории российских смут это выглядит как многообещающая гипотеза,

662
VIL К общей теории кризиса империи
связывающая их происхождение и с изменением территории, и с
ростом народонаселения, и с интенсификацией миграционных процессов.
При этом важно то, что автор увязывает соотношение внутренней
технологической структуры власти с тем, как она вписывается в
глобальное макропространство49.
Понятно, что наиболее сложным вопросом при этом остается
проблема обратной связи между властью и массой населения в России.
Строго говоря, как только «сигналы снизу» начинают игнорироваться,
власть превращается в самодовлеющую величину. Автор при заметном
преувеличении значения непрерывного переструктурирования
властью новых «пространств» все же уделяет особое внимание обратной
связи — правда, преимущественно в форме доноса50. Данный подход
(при всех издержках этатизации истории) для исследователей
российских смут принципиально важен — сдвиги в «географии пространств»
меняют «пространство власти» в России.
Получается, что «естественным» способом преодоления российской
кризисности являются стагнация и автаркия. Но теоретически она
возможна лишь при условии, что «особая российская цивилизация» (если
таковая вообще возможна) окончательно сложилась, причем она
технологически превосходит свое внешнее окружение. Это ситуация
мировой гегемонии (в общем, тоже рискованная). На деле российская
цивилизация находится лишь в стадии активного складывания; пугающая
череда беснований власти и народа является естественным
выражением неоконченного культурогенного процесса.
Некоторые черты российских смут поражают внешним сходством:
сильного правителя (Иван Грозный, Александр III) сменяет слабый
(Федор Иоаннович, Николай II), затем положение пытается
стабилизировать «недостаточно ловкий» лидер (Борис Годунов, Керенский). Но
ситуация безнадежна: для дурного режима опасна сама попытка
«исправиться». Совпадение некоторых деталей приобретает едва ли не
символичный характер: и Годунов, и Николай II, к примеру, пытались не
только ограничить в России потребление спиртного, но и старались
интенсифицировать «помощь народу». И это тоже приближало конец: к
опекунству слишком быстро привыкают. Как результат некогда
легитимные правители перестают удовлетворять практически всех — вирусы
недовольства беспрепятственно перемещаются через истончившиеся
искусственные сословные перегородки. «Время самозванцев»
заканчивается утверждением новой легитимности, чисто внешне разрывающей с
прежними принципами династической преемственности. В этих
условиях, как ни странно, утверждается «слабый» правитель (даже «сила»
большевиков была величиной относительной). Его утверждение оказывается
немыслимым без поддержки снизу через псевдопредставительные
соборные органы и мощной идеологии (характерно, что Михаила
Федоровича «подпирал» его отец — патриарх Филарет). Ревитализации
империи вместе с тем «помогает» враждебность внешнего окружения.
Что определяет этот процесс? Влияние геополитических реалий
несомненно. Но очевидно и то, что конечный ответ на «внешний вызов»
определяется человеческими качествами и творческими потенциями
российского социального пространства.

663
Таким образом, оценивая место революции в истории России,
уместно исходить не из принципа линеарной поступательности (включая
формационно-ступенчатую), а из логики цикличности движения,
кризисная острота которого определяется степенью несостоятельности
властного начала в глазах народа, а не просто его бедственным
положением. Поэтому поиск истоков революционности закономерно
возвращается к сакраментальному вопросу: что такое Россия как социально-
историческая система и культурогенная общность?
Мне уже приходилось высказывать предположение, что
понимание своеобразия российской революции, особенностей ее
развертывания и долговременных последствий упирается в переосмысление
феномена российского имперства51 — уникальной сложноорганизо-
ванной этносоциальной и территориально-хозяйственной системы
реликтового патерналистского («большая семья») типа. Российская
имперская иерархия в отличие от индустриальных империй
недавнего прошлого и потребительских квазиимперий настоящего
закреплялась не на базе формального права, индивидуальной собственности и
гражданского законопослушания, а на вере низов в «свою» власть,
подобно дирижеру использующую все социальные слои в интересах
всеобщей гармонии.
Бесполезно рассуждать о «достоинствах» или «недостатках» им-
перско-патерналистской системы, ибо она такой же продукт истории,
как любая другая. Но нельзя забывать, что именно патернализм с его
настроем на «всеобщее» неформализованное «согласие»
способствует аккумуляции подсознательной агрессивности, способной найти
выход через массовую аффектацию52. С другой стороны, она
элиминирует единственное качество, которое делает человека человеком —
способность надеяться на свои силы и разум. Изначальная
сакрализация власти как магической, а не общественно целесообразной
величины, делала и делает российское ментальное пространство имманентно
мифологизирующим — включая сюда как самобытно-автохтонную ее
часть, так и антимифотворчество, лежащее за ее пределами. Человек
патерналистской системы, однажды ощутив себя обиженным,
становится бессильным перед любой демагогией. Если разорвать круг
иллюзий славянофильства и легковерия западничества — этих
естественных продуктов нынешнего разлагающегося российского
патернализма — и обратиться к закономерностям поведения homo rossicus'a,
то получится ясная схема, в параметры которой естественно
вписываются и предпосылки революции, и сущностная, и событийная
хронология ее хода, и ее пресловутые «движущие силы». Суть русской
революции — в людской архаике.
Здесь стоит сделать небольшое отступление. Оказывается, что
восприятие российской революции именно как Смуты («разинщины»,
«пугачевщины» и т. п.) было чрезвычайно распространено в поэзии и
художественной литературе53. Достаточно назвать имена М.
Волошина, С. Есенина, В. Хлебникова, В. Каменского, А. Блока, вспомнить, что
И. Бунин писал о том, что всякий русский бунт, особенно современный,
доказывает, «до чего все старо на Руси»54. Вряд ли стоит ставить
подобные представления в ряд дилетантских наивностей. Резоннее допу-

664
VIL К общей теории кризиса империи
стить, что реликтовый характер социальных движений начала XX в. по
каким-то причинам легко улавливался на интуитивном уровне (что,
разумеется, могло подтолкнуть к возникновению генерализирующих
абстракций). В таких условиях выход только один: попытаться
объяснить происходившее позитивистскими приемами, сколь бы
ограниченными они ни представлялись.
Со времен Герцена психоментальность русского крестьянина
принято отождествлять с общинными стереотипами сознания и
поведения. Между тем уместнее говорить об агонии общинности и сожалеть,
что столь туманную категорию (вдобавок дробящуюся на локальные
вариации) нельзя вложить ни в одни привычные социологические
параметры в принципе. Остается допустить, что изначальный общинно-
солидаристский дух мог конфликтно сомкнуться с самыми
примитивными крайностями неизбежного, как всякая ответная реакция,
хозяйственного индивидуализма55. И это тем более необходимо, что
бюрократическая государственность к началу XX в. превратила
общину в механизм удушения творческой самодеятельности.
Представляется, что революции (или смуты) в России являются
своего рода несостоявшимися прорывами в ее истории в силу того, что
в действие вступают те особенности народной психоментальности, о
которых реформаторы и революционеры давно забыли.
Если исходить из того, что этическое пространство реформизма
предполагает известный минимум межсоциумного взаимопонимания,
то обнаружится, что в России оно отсутствовало — тягловые сословия
признавали функциональную оправданность служилых в той мере, в
какой они действовали в интересах узко понимаемого «всеобщего»
блага. Это связано не только с неразвитостью внутрисословного
права, но и с отсутствием в российской истории полосы тотального
«дисциплинирующего и унифицирующего насилия» в лице Инквизиции.
Это предполагало, что характерные для традиционного
(средневекового) человека «неожиданные взрывы грубой необузданности и
зверской жестокости»56 останутся исторически не
элиминированными властью. Строго говоря, российская имперская государственность
так и не выполнила свою цивилизаторскую миссию «подавления
аффектов»57.
Но обращают на себя внимание и факторы совершенно иного рода,
связанные с особенностями земледельческого производства. И здесь
важно вспомнить не только о феномене «мигрирующего земледелия»
или «сжатого цикла годичных сельхозработ» и выработке на этой
основе экстенсивной агрикультуры. Возможно, куда большее значение имел
другой фактор. В отличие от крестьян европейских стран, имевших
практически гарантированный ежегодный урожай (величина
наивысшего сбора зерновых отличалась от наиболее низкого не более чем в
1,5-2 раза), русский общинник сталкивался с колебаниями
урожайности в 5-7 раз. К этому следует добавить, что русская деревня постоянно
выгорала от пожаров. Получается, что в традиционной российской
психоментальности не могли сложиться установки на устойчивое
эволюционное развитие и тем более планомерное накопление, напротив,
этика выживания сочеталась с представлениями о зыбкости социального

665
существования вообще58. Но стоит ли вновь говорить о феномене
ощущения «призрачности» земного бытия?
На Западе написано немало банальностей о «загадочной» русской
душе; известного пошиба отечественные публицисты готовы до
бесконечности изумляться избытком российской «духовности». Это пустые
эмоции. Они лишь парализуют исследовательскую мысль. Стоило бы
для начала отбросить представление, что российские кризисы в
пространстве «сверхбольшого» (антропоморфного) времени представляют
собой нечто противоестественное, — с не меньшим
эпистемологическим успехом можно объявить аномальной европейскую цивилизацию
или даже эволюционный тип развития как таковой. Книгу метаисто-
рии никто в действительности не читал до конца. Столь же бесполезно
делить цивилизации на технологичные и нетехнологичные: кто знает,
почему былая «отсталость» при известных условиях приобретает про-
грессистское качество и какие бездны технологизма пока неизвестного
порядка таит в себе всякий «замкнувшийся» традиционализм. Проще
констатировать — и это будет единственной данью позитивистскому
дискурсу — некие очевидные истины.
Так, учитывая, что единственной базовой характеристикой
российской «цивилизации» (неразличаемой на фоне массы прочих
общеевропейских сходств) является так называемое мигрирующее
земледелие, можно предположить, что кажущаяся ресурсная избыточность и
пространственная неопределенность парализовала на Руси
ускоренную институционализацию собственности. То, что стало обычным
для Европы, здесь смотрелось как некий нравственный изъян — даже
Л. Толстой полагал, что приватизировать землю столь же
противоестественно, как воздух. К этому надо прибавить, что всякий
ресурсный избыток сам по себе провоцирует «антитехнологизм» — недаром
недостаток воды на Востоке породил гипертрофию иной формы
собственности, что вызвало к жизни так называемые гидравлические
цивилизации с их совершенно особыми формами технологизма
(азиатский способ производства). Но в данном примере, возможно, более
существенно другое. В Европе индивидуальная земельная
собственность вполне отвечала известному территориальному императиву
животного мира, здесь произошла своеобразная легитимизация
видового биологического инстинкта — отсюда и исторически легко
различимая склонность к этнофобии. По этой логике получается, что ныне
известный «человеческий прогресс» — это всего лишь своевременная
сакрализация «злого начала» человеческой природы. (Возможно,
нынешнее «зеленое» движение, а равно воинственность в отстаивании
прав человека на Западе — своеобразная форма раскаяния за это.) А
если так, то придется признать, что революционный «поиск истины»
более «человечен» по своей природе, нежели эволюционизм,
базирующийся на тотальном запретительстве.
Существует гипотеза, что россиянин — это эпилептоид, т. е.
этнокультурный тип, в попытках целостного и мгновенного охвата
пространства и времени привыкший опираться не на логику, а мыслеобраз,
а потому склонный к замедленной реакции на «мелкие» внешние
раздражители и, соответственно, конденсирующий в себе взрывоопасный

666
VIL К общей теории кризиса империи
заряд психической энергии59. При всей неизбежной
непроработанности этой версии ею не стоит пренебрегать. Во всяком случае, она
выглядит предпочтительней экзотических «психоаналитических» версий
о «моральном мазохизме» русских (возможно, этому могла быть
подвержена часть интеллигенции) — в силу своей умозрительно претендуя
на объяснении всего, они практически не объясняют ничего60. С тем, что
россиянин склонен к неприятию любого внешнего принуждения,
согласиться легко — кто и когда его любил? Но во что это выливается: в
привычку «бегать» от государства, опыт противостояния общинному
диктату или противоречивому сочетанию того и другого?61. К тому же
невозможно установить, до какой степени подобные формы протеста
укоренились, хотя можно утверждать, что именно они порождают «эпи-
лептоидные» реакции. В бунтах крестьян скорее заметно другое: злое,
продуманное, жестокое стремление всеми способами напомнить о
«своей» правде. В любом случае при оценке течения и последствий «красной
смуты» надежнее ориентироваться на понятие хронотопа M. М.
Бахтина, а не на невидимое сплетений психоаналитических комплексов и
бихевиористских реакций.
Но в результате чего мог сформироваться эпилептоидный, точнее,
негативистский или бунтарский тип социального поведения? И здесь
напрашивается гипотеза вполне прозаичного свойства. Государство
было не в состоянии осуществлять ни планомерное «дисциплинирующее»
насилие, ни образовательный «культурный диктат» (этому
препятствовали как разреженность населения, так и информационного
пространства в целом), но в то же время препятствовало естественному ходу
формирования ячеек «настоящего» (решающего свои собственные
гражданские задачи на общей и органичной духовной основе) общества.
Возможно, все жестокости системы и антисистемных смут в России
происходили и происходят лишь оттого, что народ и власть постоянно
говорят на разных языках, но обращают внимание на это лишь в
критических обстоятельствах.
Немалое значение имеет в связи с этим вопрос о том, какую роль
сыграло в складывании российских представлений о власти
монгольское владычество62. Формально пресловутое «иго» было ординарней-
шим фактом Средневековья; войны и нашествия в ранней человеческой
истории вообще оказывались едва ли не основным средством культуро-
генеза. Но случилось так, что князья, использовавшие на протяжении
столетий баскаческий принцип государственного терроризма,
ухитрились привить народу представление об «иноземном» или, что важнее,
«басурманском» или «разбойном» происхождении насилия сверху
(последнее усугублялось тем, что государственно зависимое православие
было отдалено от практики инквизиторства). В связи с этим
сформировался утопический образ «настоящей», «своей» ненасильственной
власти — если в реальной жизни наблюдалось совершенно
противоположное, то «свои» властители представали «чужими», достойными
террористического возмездия.
Если государство — это вера, то возникает искус растворения в нем;
если власть — это «нечистая сила», то надо держать наготове
осиновый кол.

667
* * *
Подобно тому, как при расследовании техногенной катастрофы
приходится прочитывать всю историю ошибок проектировщиков,
небрежностей инженеров и безалаберности всей причастной к ней людской
массы, поиск причин российских смут уводит далеко в глубь истории.
Принципиальное значение в связи с этим приобретает вопрос о том,
что представляла собой Российская империя как «идеальный» замысел
и насколько плотно он засел в душах людей.
Что делает империю империей: владыки или их подданные? Кто и
что генерирует ее кризисы?
Проще всего сослаться на архетип: отягощенный «судейским
комплексом» российский эпилептоид, периодически обращаясь к
внешнему миру в «поисках истины», последовательно впадает то в
параноидальное самоуничижение, то в мессианскую гордыню63. Можно
согласиться с теми исследователями (избегая при этом
славянофильской патетики), которые полагают, что традиционная российская
идеология может быть обозначена как теократическая эсхатология со
своеобразной автаркистской формой мессианства — живой пример
для «заблудшего» внешнего мира64. Но все это хорошо лишь для
проведения аналогий типа Третий Рим — III Интернационал, не говоря
уже о безответственной игре ума. Что касается поиска истоков и
«точек роста» российского революционаризма, то подобный подход, если
возвести его в некий абсолют, может парализовать конкретные
исследовательские шаги в иных направлениях. Куда важнее установить
объективно наиболее уязвимые места в российской системе власти-
подчинения.
На этот счет у исследователей нет, да и не может быть единства.
Обычно считается, что революции совершаются «от лица народа», чей
голос, требующий избавления от дурного властителя, вдруг начинает
звучать как «глас Божий». Вероятно, это наиболее примитивное
протестантское заблуждение, которое в русских смутах (особенно начала
XX в.) проявило себя, однако, в полной мере. С другой стороны, валить
на негодного правителя — значит списывать собственные недостатки
на козни дьявола. «Борьба классов» предлагает примерно какой
уровень — скорее тираноборческой, нежели революционистской —
аргументации. И все же применительно к России в подобных логических
построениях может присутствовать некий новый смысл. В основе его
лежит амбивалентность отношения к власти. Оно «революционно»
само по себе.
О российской власти всегда говорилось слишком много. При этом
не было сказано главного: она изначально лжива в своем «народолю-
бии» (легенда о призвании варягов лучшее тому свидетельство), лжива
от страха перед трудностями управления «необъятными»
пространствами «^отформатированных» людских душ. Отсюда ее
«монополистический идеократизм» — то в форме узаконенных претензий на
«божественность» происхождения, то в теоретизирующем уповании на
непреложную волю истории. Между тем власть в России всегда думала
прежде всего о самоспасении, самоутверждении, самосохранении,
самообслуживании. Ради этого она была готова на трусливые сделки с кем

668
VIL К общей теории кризиса империи
угодно — от монголов до «германских империалистов». Во имя этого
она могла расправиться с кем угодно под каким угодно предлогом, а
затем «покаяться». Но главная «ложь» российской истории не в этом:
власть говорила на «своем» языке, который принимался за истинный.
Строго говоря, такое (исторически объяснимое) поведение власти
самоубийственно. Но его не замечали, ибо вера в России — это скорее
вера в государственность, нежели в Бога.
При всей протяженности раскола российского социокультурного
пространства на европеизированные «верхи» и традиционалистские
«низы» нельзя не признать, что для тех и других власть всегда — явно
или подспудно — казалась чем-то более «высоким», нежели
общественно целесообразная правовая величина. В настоящее время
принято считать, что сложноорганизованные социальные системы бывают
в полном смысле слова пронизаны отношениями власти-подчинения.
С этим было бы нетрудно согласиться, если бы не характерная
особенность: для одних любая российская власть всегда кажется всемогущей,
вездесущей и самодостаточной величиной; другие, напротив,
пускаются в бесконечный поиск ее слабостей, недостатков и пороков.
Отношение к власти амбивалентно. С чего же начинается тотальное
недовольство системой: с ворчания по поводу одурения «стража порядка»
или с осознания врожденной слепоты власти, не замечающих
нерадивости своих служителей?
Абстрактно говоря, империя, выстроенная на
эмоционально-идейных, а не прагматичных основаниях, всегда эластична и хрупка
одновременно. Она существует, словно пугая опасностью собственной
неустойчивости. Кризис — форма ее исторического существования и
одновременно способ энергетической подпитки. И ей есть на что надеяться
в пространстве протяженного исторического времени — идея
«совершеннейшей» власти оказывается куда долговечнее и конкретных
властителей, и их политических критиков, и тем более бунтарства масс.
Исторический опыт подсказывает, что какие бы цели ни ставили перед
собой политики, они уйдут в тень, когда массы устанут от «семейной
ссоры», а обновленная власть путем проб и ошибок нащупает
асимметричную «равнодействующую» обязанностей власти и народа. Тем не
менее власть всегда рискует к определенному моменту предстать не
рационально-управленческой, а иррационально-инфернальной —
также вездесущей — величиной.
На появлении «средостения» между властью и народом настаивали
российские либералы. О том, что это была idée fixe, напоминать не
приходится. Как бы то ни было, очевидно, что проблему истоков смуты
нельзя не связывать с блокированием обратной связи народа и власти
вездесущей в своем запретительстве или крючкотворстве
бюрократией65. Власть пропадает в канцеляриях.
В России произошло именно это: к началу XX в. ускоренная
модернизация обернулась тем, что принцип «соборной» уравновешенности
социумов обернулся вульгарной полицейской государственностью66
(а не верховенством всеобщего закона), что в условиях десакрализа-
ции личности монарха не могло не быть чревато смутой в умах. По
мнению М. Фуко, при характеристике отношений власти на деле не

669
существует (в качестве всеобщей матрицы) никакой бинарной и
глобальной оппозиции между господствующими и подчиненными.
Напротив, «множественные отношения силы», которые действуют и в
сфере производства, и в семье, и в институтах, и в ограниченных
группах, служат базой «для обширных последствий расщепления»,
пронизывающего всю былую целостность социального тела67. Если сделать
скидку на то, что автор обращался преимущественно к французским
реалиям, то можно добавить, что в наиболее откровенной
патерналистской системе главным виновником происшедшего автоматически
становится правитель, вольно или невольно допустивший всеобщее
непотребство (возможно, это главное, о чем не должны забывать
правители в России).
Вместе с тем, поскольку Российская империя изначально
подпитывала себя внутренними самообольщениями и стимулирующими
иллюзиями, оставляя подданным слишком обширное пространство для
социального недоумения, то станет понятным, почему кризисы ее
властного начала вызревали незаметно, а проявлялись спонтанно.
Причины российских смут — не только во власти самой по себе, а в
разрушении ее привычного образа в глазах легковерных низов. И это
неудивительно: размытость отношений собственности, слишком
запоздалое появление «независимого» (университетского) знания,
отсутствие настоящих (сформировавшихся естественным путем), т. е.
«незакрепощенных» сословий, доминирование казенной церкви и
принудительной веры — все это приводило к тому, что власть в
России периодически оказывалась лицом к лицу не с обществом, а с
массой «неразумных» (пытающихся жить по «естественным», «догосу-
дарственным» законам) подданных. Попросту говоря, отсутствие
общества превращало всякую исторически назревшую революцию (и
даже реформу) в «бессмысленную и беспощадную» смуту. Именно
поэтому применительно к России можно выделить несколько
«уровней» (компонентов) кризиса: этический, идеологический,
политический, организационный, социальный, охлократический,
рекреационный, достаточно отчетливо очерченных и в Смуте XVII в/, и в
кризисах начала и конца XX в.68 Их порядок и соотношение между собой
могут меняться в различных исторических ситуациях, но они так или
иначе проявят себя.
А теперь попытаемся быть последовательными: все течение
российских кризисов можно свести к нарушению равновесия имперской
системы, а затем к его «спонтанному» (синергетическому)
восстановлению. Трудность заключается в определении того, что последовательно
нарушало привычный баланс, доводило ситуацию до крайнего, нук-
леарно-хаотичного состояния, какие силы и каким образом
восстанавливали стабильность.
* Упоминание идеологии применительно к XVI—XVII вв. может показаться
намеренной модернизацией Смуты, однако исследование X. Ковальской-Стус
показывает, что нравственный и идеологический компоненты кризиса власти
предопределили аморализм тогдашней охлократии. См.: Kowalska-Stus H. Kul-
tura i eschatologia. Moskwa wieku XVII. Krakov, 2007. S. 144-155, 264-265.

670
VIL К общей теории кризиса империи
Этическая стадия кризиса связана с длительным процессом десакра-
лизации власти, чему положили начало попытки подмены ценностных
оснований самодержавия просветительским и бюрократичным
абсолютизмом, кульминацией которого явится ненависть к конкретному
властителю (народ настроен вновь и вновь «извинять» власть, но если
будет исчерпан этот ресурс, то правитель обречен)69. Идеологический
компонент кризиса был обусловлен формированием в XIX в.
европейски просвещенной и рационалистически мыслящей элиты, точнее,
«общества» (фактически шшгюбщества в смысле противостояния
прежней искусственной системе сословий). Политическая стадия кризиса
обязана своим происхождением незримому разделению людей
образованных на все более тяжелеющую бюрократию и все менее терпеливую
интеллигенцию (тот факт, что интеллигенция периодически
осуществляла челночные движения в служилое сословие и обратно, лишь
усугублял ситуацию). Управленческая неэффективность власти назревала
по мере того, как интеллигенция, нравственно и интеллектуально
превзойдя бюрократию, приступила к выработке альтернативных структур —
от партий до «общественных» организаций, в результате чего функции
державного управления стали повсеместно блокироваться70. Так Россия
приблизилась к историческому рубежу свержения самодержавия,
оказавшегося полностью десакрализованым в глазах масс. Современные
социальные философы признают, что этика и нормативные
конструкции могут строиться «по разным основаниям, часто конкурирующим
друг с другом»71 — так в России и было. В связи с этим стоило бы
задуматься, когда, почему и как мораль и право в России начинают
противостоять друг другу.
И здесь обнаруживается один принципиально важный момент.
Учитывая, что российские либералы были намерены противостоять
самодержавию на почве им же созданных законов и что в Феврале
1917 г. они попытались самоубийственно реализовать его же
внешнеполитический курс, встает вопрос: нельзя ли рассматривать данные
стадии кризиса империи в качестве своеобразного реванша идеи
власти над ставшими негодными структурами ее реализации?
Повторюсь, проблему кризиса сложноорганизованной системы можно
свести к описанию ее разбалансирования, а затем путей восстановления
утраченного равновесия, но вслед за этим предстоит обнаружить над-
эмпирическую (метаисторическую, если угодно) логику
произошедшего. Будем откровенны, весь предшествующий историософский
опыт базировался на прямо противоположном: схема течения кризиса
выстраивалась до детального его описания — логика бежала впереди
самой действительности.
Теоретически хорошо понятна начальная стадия кризиса: любая раз-
балансированная система становится чрезвычайно чувствительной к
внешним воздействиям, слабые сигналы на ее входе могут получить
неожиданный резонанс, последующее поведение системы становится
непредсказуемым72. Лучше всего подобная ситуация иллюстрируется
вторжением марксизма в Россию в 1890-е гг., когда его стали
пропагандировать люди, не имеющие непосредственного отношения ни к
рабочему движению, ни к капитализму.

671
Впрочем, предопределенность падения Романовых оказалась
связана не с этим, а с мировой войной, скрутившей все предыдущие
компоненты кризиса в тугой узел, что хорошо почувствовали люди,
обладавшие инстинктом надвигающейся смуты (как Ленин) и добавившей к
ним взрывоопасную маргинализацию основных производительных
сословий. Наступившая вслед за тем социальная стадия кризиса была
порождена не просто ухудшением положения масс, а их изумлением перед
тем, что новая власть не способна на магическое удовлетворение их
ближайших нужд. Даже либералы, поносившие некогда пригревшее их
самодержавие, внесли свою лепту в радикализацию масс, возбудив в них
непомерные претензии к любой власти. Сами того не сознавая, они
способствовали созданию примитивнейшей социальной ситуации: вождь и
толпа.
Людям «красной смуты», конечно, не дано было понять, что между
«правильным» парламентаризмом и российской псевдополитикой
лежит гигантская — даже не социокультурная, а геокультурная —
пропасть. Не знали они и о том, что в зачумленном сознании масс
рождаются образы всезнающего вождя и озлобленной стаи.
И здесь нельзя игнорировать вопрос о «гегемоне» революции —
разумеется, не в известном вульгарном «классовом» его понимании.
Как известно, М. Фуко призывал отказаться от поиска «души
восстания», «чистого закона революционера». Он полагал, что в эскалации
революции возникает множество различных форм противодействия
старому строю: «сопротивления возможные, необходимые,
невероятные, спонтанные, дикие, одинокие, согласованные, ползучие,
неистовые, непримиримые или готовые к соглашению, корыстные или
жертвенные»73. В России так и было, но присутствовал (и не только в
сознании политиков) и образ гегемона в лице пролетариата. Речь,
таким образом, может идти о «гегемоне» (смуты, а не революции) в
информационно-дезориентирующем, а не в сознательно-указующем
смысле. И здесь роль интеллигенции как целостного поставщика и
распространителя негативной для старой системы информации не
подлежит никакому сомнению: сколь бы «высокие» цели ни
выдвигали те или иные, враждующие между собой ее представители, они
непременно превзойдут в провоцировании раскола доктринально
задуманный порог и обязательно запоздают в деле создания
«конструктивного» информационного поля. Их
«исторически-функциональный» удел — сделать социальное недовольство всеобщим. Им это
удалось.
Строго говоря, допустимый системой дисбаланс информационного
пространства и социальной энергетики обозначился еще во второй
половине 1890-х гг. в результате волны урбанизации, последовавшей
за голодом 1891-1892 гг. По мнению блестящего исследователя
демографического поведения российской традиционалистской массы
В. Л. Дьячкова, «весь город и значительная часть села» оказались
ввергнуты в маргинально-стрессовое состояние, порождавшее
повышенную индивидуальную и массовую социокультурную
агрессивность74. Столкновение в ограниченной социальной среде городского и
деревенского поведенческих биоритмов не могло пройти бесследно

672
VIL К общей теории кризиса империи
(особенно учитывая российскую привычку к «просторам»).
Несомненно, и резкий подъем стачечного движения, и поднявшаяся вслед
за тем в начале XX в. волна аграрных беспорядков — так или иначе
связаны с этим фактором. Ситуацию усугубила очередная волна
урбанизации 1907-1913 гг. Довершила дело мировая война с ее
массовыми мобилизациями трудоспособного населения. Невиданно
«искривившееся» социальное пространство впитывало в себя все новые
и новые, все более примитивные и агрессивные лозунги.
Выделившийся на этом фоне охлократический компонент
кризиса — «самодержавие народа»75 — связан со способностью вынужденных
социальных изгоев сбиваться в толпы, зараженные психологией
вседозволенности. В принципе разгул охлократии можно отнести к
закономерному следствию развала любой власти: даже крайний
индивидуалист в наидемократичнейшем обществе вынужден будет искать
«своих»,ощутивсобственнуюнезащищенность.Психологиюреволюционной
деструктивности в свое время А. Н. Яковлев описал так: «Разрушь — и
наступит радостное упоение местью. Отними — и насытишься
справедливостью. Убей — и тебя наполнит чувство силы и превосходство над
другими»76. Именно таким жутким способом отчаявшийся человек
«находил себя» в хаосе революции.
На момент возобладания охлократии указать вряд ли удастся —
деформация прежних российских «пространств» не позволяет этого.
Трудно уловить и тот психологический рубеж, когда индивидуальные
страхи и надежды уступают место инстинкту коллективного
самосохранения. Еще труднее понять, что теперь преобладает: безудержное
разрушение старого или неосознанное воссоздание чего-то нового.
Очевидно только, что в российской смуте именно теперь наступает
реальная, а не видимая точка бифуркации.
Из опыта религиозных конфликтов в позднесредневековой Европе
(именно их, а не образцы поведения толп в Великой французской
революции более уместно сравнивать с русской охлократией), частично
перекочевавших в новое время, известно, что «городские» низы
склонны к ритуализации и театрализации своих насильственных действий
(нечто подобное было заметно в действиях Е. Пугачева и его
предшественников). Но охлократия в российском полуразрушившемся
патерналистском обществе, имеющем основательную традицию
крестьянской общинности, манифестировала себя скромнее. Строго
говоря, это напоминало не временное «замещение» ослабевшей королевской
власти (как и власти вообще), как это случалось в западноевропейской
истории, не стихийные проявления религиозного фанатизма77, а
«морально обоснованное» перераспределение собственности78. Не
случайно в 1917-1920 гг. в России даже обычный грабеж поразительно
быстро стал получать некую нравственную окраску восстановления
«справедливости». Вероятно, существует прямая зависимость между
архаикой полуразрушенных социумов, агрессивностью
сформировавшихся из их фрагментов толп и внутренней репрессивностью
выросшего из такого социального хаоса квазиполитического режима. Во
всяком случае, течение системного кризиса Российской империи
начала XX в. заставляет основательно задуматься об этом.

673
Конечно, ленинизм оставался утопической доктриной. Но в истории
он столь же многозначительно символичен, как богомильство и/или
анабаптизм. Мир движется утопиями, которые действенны лишь тогда,
когда они резонируют с вздыбленной традицией и всеобщим
нежеланием возвращения к старому. А потому утопии функциональны лишь
«наполовину» — именно в связи с этим массы склонны разрушать своих
былых идолов и искать совсем иных «вождей».
Наконец, рекреационный этап кризиса связан с «остыванием»
общеимперского социального пространства, как в связи с физическим
выбыванием пассионариев революционного времени, так и с охлаждением к
ним народа, соглашающегося теперь на любую власть, особенно ту,
которая, удовлетворив его ближайший инстинкт и выпустив пар
иррациональной ненависти, сумеет воззвать одновременно к утопии и
традиционализму.
Понять направление самодвижения системы — значит,
перефразируя М. Хайдеггера, увидеть ее смысл. Понять смысл кризиса империи
нельзя, однако, признавая одну лишь линейную (прогрессистскую)
форму движения. Имперские кризисы не просто цикличны, их
динамика через человеческое измерение раскрывает культурно-историческую
природу империи. А империя это скорее правило, чем временное
исключение всемирной истории.
* * *
Как сказываются отмеченные элементы кризиса на подсистемных
внутриимперских иерархиях? Как протекает этот процесс на
структурном (в конечном счете на институционном) уровне?
Но прежде следует признать, что имперская структура
соответствует людским онтологическим мироощущениям — она по меньшей
мере органично корреспондируется с архаичными, восходящими к
доисторическим временам человеческими представлениями о системе
власти-подчинения. Именно незримое давление этого фактора
помогает поддерживать исторически функциональные имперские иерархии в
состоянии относительного равновесия — скорее «застойного», чем
динамического. В православной империи (восходящей к византийским
образцам, но взявшим на вооружение баскаческую систему
управления), намеренной осуществить сялюмодернизацию, духовное начало
обязано было стать стимулятором других иерархий — прежде всего
управленческих. Грубо говоря, вера должна была вдохновить власть на
самосовершенствование.
Несомненно, распадение имперской системы начинается с наиболее
уязвимых иерархий — тех, которые проходят через разум и души
людей. Если мир стал противен человеческому существу, то, чтобы его
спасти, надо заставить его содрогнуться. Именно этим революции
спасают людей от опостылевшей «цивилизованности».
Подобная отсылка к вере на фоне известных исторических реалий
звучит по меньшей мере иронично. В середине XX в. в Российской
империи духовная иерархия пребывала в плачевном состоянии: раскол
XVII в., синодальное правление, «безбожный» XVIII в., финансовые
трудности — все это привело к деградации основных «идеологов» им-

674
VIL К общей теории кризиса империи
перии79. Во всяком случае, в официальной триаде православие-
самодержавие—народность первый компонент влачил весьма жалкое
существование даже сравнительно с другими конфессиями80. Можно
говорить и о том, что в отличие от Западной Европы в России
христианство так и не научило людей сдерживать эмоции в пользу права.
Самодержавный принцип, со своей стороны, был фактически отдан на
откуп бюрократии, которая мыслила управленческую
эффективность по-своему, минуя его духовное наполнение, — уместно
напомнить о масонско-рационалистическом образе мыслей высших чинов
империи. Отсюда нестыковка формального и обычного права, ставшая
особенно опасной в пореформенное время81. С другой стороны,
«немецкий» облик высших военных чинов далеко не соответствовал
народным представлениям о «своем» боевом генерале. К этому стоит
добавить, что в годы Первой мировой войны обнаружилась вопиющая
нестыковка военного управления с гражданским. В целом российское
гшокультурное и шюэтничное чиновничество уже в XIX в. стало
псевдорационалистичным социокультурным вызовом
православно-традиционалистским основаниям империи, что не раз отмечал в своих
произведениях Л. Толстой. И если всю жизнь яснополянского мыслителя
можно назвать вызовом бюрократии (светской и духовной), то легко
понять, почему либералы нападали на пресловутое средостение между
властью и народом.
Управленческие структуры модернизирующейся империи должны
были органично сочетаться с жизнеобеспечивающими и
инновационными иерархиями. А между тем в российской промышленности
господствовал либо иностранный (или автохтонно-инославный), либо
старообрядческий капитал — об органичном встраивании буржуазных
отношений в православное социальное пространство не могло быть и речи.
Более того, западный капитал в тяжелой промышленности в
социальной сфере проявлял себя как антисистемный /связгшнновационный
элемент. В аграрной сфере положение было не менее «антисистемным»:
дворянство представляло собой хозяйственно скудеющее сословие;
абсолютное большинство крестьянского населения жило по законам
«застойного» производительно-потребительского баланса*. Товарное
зерновое хозяйство существовало изолированно от моря крестьянских
хозяйств, балансировавших на грани природного выживания, — отсюда
особо опасный для империи феномен «оскудения центра»,
обернувшийся истощением ее этнического ядра.
Производственно-технологические структуры в любой динамичной
системе должны быть состыкованы с информационно-управленческими.
В дореволюционной России наука существовала вполне изолированно
* Даже поставки зерна на экспорт были связаны с региональной
специализацией земледелия, географически привязанной к оптимальным путям вывоза,
причем экспорт осуществлялся преимущественно торговцами нерусского
происхождения. При этом низкокачественное российское зерно (обойденный
агрономической помощью крестьянин не имел представления о его сортности)
покупалось западными странами преимущественно для реэкспорта в колонии,
что позволяло им модернизировать собственное сельское хозяйство.

675
от отечественного производства. Многообразие образовательных,
научных, судебных, военных иерархий чрезвычайно причудливо (и вполне
бессистемно в модернизационном смысле) накладывалось на
географическую карту империи. Военные иерархии особо сложно переплетались
с административно-управленческими. А между тем все производственно-
инновационные структуры должны были быть объединены
общепонятной иерархией смыслов и ценностных устремлений, позволяющих не
только удерживать систему в состоянии динамического равновесия, но
и направлять ее ускоренное развитие. Как ни странно, сталинская
система пыталась соответствовать этому принципу. Точнее — представляла
собой его бюрократическую имитацию.
В значительной степени развал имперской иерархии стал
возможным благодаря действию сообщества антисистемных элементов — в
данном случае речь идет не просто о личностях диссипативного склада
(свободных радикалах), а о феномене интеллигенции. В свое время
М. Хальбвакс отмечал, что именно «экспрессивные элементы»
пробуждают «глубокое убеждение, целостную иллюзию», а также эмоции, им
сопутствующие82. Если слой образованных людей не находит
естественного применения своим способностям к лидерству и управлению,
то рано или поздно из него сложится антисистемное сообщество,
руководствующееся постулатами, изначально противными имперской
государственности. И поскольку подобный слой изначально отрицает язык
патерналистской государственности, то со временем его доктриналь-
ные установки начнут резонировать с народными утопиями и
предрассудками. Не стоит, однако, демонизировать интеллигенцию — она
сыграла всего лишь роль взрывателя, а не бомбы.
Для поддержания внутриимперского баланса требуется
несравненно более четкая работа центрального аппарата, нежели в условиях
демократии, с ее относительно «плоской» социальной структурой,
неизмеримо более основательным самоуправленческим (подсистемным)
потенциалом и «диктатурой закона». А потому до поры до времени
империю спасает остаточная людская вера в ее высокое бытийственное
предназначение. Но в условиях тотальной войны даже она не могла
сработать в полной мере.
Поскольку российские реформы проводились для удобства
управления подданными, а отнюдь не для привития им новых, инновационно
востребованных социокультурных качеств и в конечном счете
формирования настоящего, способного к самоуправлению общества, мировая
война не могла не подвести империю к системному кризису. Теперь
решающее значение приобрел ее организационный коллапс. Он был
связан с целым рядом разнородных факторов: разделением сферы
управления на военную и гражданскую; мощными депортационными и
миграционными процессами; деятельностью Земского и Городского союзов;
попытками перевести промышленность на военные рельсы; кризисом
транспортной инфраструктуры; производственными трудностями,
связанными с технологической зависимостью от Германии;
«губернаторскими войнами» из-за продовольствия; курсом на продовольственную
диктатуру; маргинализацией социального пространства; растущей
психологической усталостью людей от «непонятной» войны; нарастанием

676
VIL К общей теории кризиса империи
тотального дефицита и т. д. и т. п. Вместо необходимой общенародной
мобилизации на войну обострилось противостояние «консервативной»
бюрократии и «либеральной» общественности, которая и представила
основным и единственным источником народных бедствий царскую
чету. Можно сказать, что в конечном итоге главной причиной Февральской
революции стала десакрализация существующей власти, обусловленная
внутренними противоречиями и социальными тяготами.
Вряд ли, однако, имеет смысл искусственно подгонять этот процесс
(что делалось тысячекратно) под известные институционные рамки.
Идея М. Фуко о «стратегическом кодировании» точек сопротивления
старому режиму, как своеобразном законе революции83, при всей своей
логической внушительности смотрится все же как уступка известным
западным партийно-институционалистским представлениям о ее
природе. Вопреки этому кризис/смуту в России проще представить в виде
«смерти-возрождения» империи, в ходе которого ее базовые элементы
исторгают из нее то, что мешает органическому течению их
примитивного существования. Это в значительной степени достигается за счет
кратковременной охлократической аффектизации традиционных
социумов84. В этом смысле революция может рассматриваться как культуро-
генный акт самосохранения сложноорганизованной системы,
жертвующей чуждыми, мертвящими ее или «преждевременными» элементами.
Возможно, сама по себе схема течения смуты достаточно проста — во
всяком случае, все ее компоненты достаточно легко улавливаются и на
примере начала XVII в., и Октябрьской революции, и даже
современности. Однако нельзя забывать, что система взаимосвязей внутри
имперского комплекса столь многомерна, а сам он настолько
основательно и неожиданно связан с внешним миром бесконечными и
запутанными взаимозависимостями, что слишком соблазнительно бывает как
навязать смуте любую общедоступную логику, так и представить ее
иррационально-бессодержательным хаосом85. То и другое облегчается
тем, что человеческий разум всегда будет ждать забвения от кошмаров
исторического прошлого и требовать простейшей духовной пищи в
образе надежды. Во всяком случае, в процессе постижения «красной
смуты» именно это и произошло — на этапе своего исхода она особенно
властно потребовала от людей самообмана и самообольщений.
В связи с этим стоит также обратить внимание и на тот факт, что в
процессе «смерти-возрождения» империи былые компоненты кризиса
начинают функционировать в реанимационном режиме. Возьмем
проблему морали революционной эпохи: здесь показательны ее
парадоксальные выверты и темпоральные метаморфозы.
Удивительно, насколько легко российская интеллигенция поверила
в «освободительную миссию» пролетариата. Конечно, российский
рабочий класс не нес и не мог нести в себе никаких врожденных
мессианских черт (хотя постоянно жизненные реалии и вызывали в его психо-
ментальности отдельных его представителей подвижки в сторону
революционной аскезы). Разумеется, движение в сфере нравственности
шло парадоксальным зигзагом: «мораль» отталкивалась от
воображаемого аморализма — такова «нравственная» динамика социального
хаоса. Так, фантастичные предфевральские слухи о половой распущенно-

677
сти царской четы и ее окружения подготовили представления о гибели
старой «морали». «Политическая порнография» 1917 г.,
соединившаяся в нерасторжимый негативный образ с сухомлиновщиной,
усиленный представлениями о «буржуазном пире во время чумы» в
последующее время86, требовали качественно иных нравственных установок.
«Демократическая мораль» с ее индивидуалистическими
постулатами, конечно, противостояла имперству по всем видимым параметрам.
Но это был путь к охлократическому аморализму: сама идея равенства
перед законом для людей, привыкших мыслить сословными
категориями права, провоцировала вакханалию внесистемного группового
эгоизма. Наконец, как можно было совместить «право наций на
самоопределение» с поддержанием привычной патерналистской этноиерархич-
ности? «Новый» государственнический этос на деле мог быть только
традиционно-имперским — некоторые современные авторы уловили
историческую парадоксальность этого87.
Советская система не случайно (пусть не сразу) оказалась
чрезвычайно архаичной по своему психосоциальному наполнению — и
это случилось вопреки прогрессистским формам ее самопрезентации.
Но важно не это. Она оказалась самой суицидальной в истории
России, ибо предлагала предельно неорганичное сочетание
традиционного и инновационного. Государственническая деятельность
большевиков («строительство социализма в одной, отдельно взятой стране»)
удивительно быстро направилась по линии воссоздания имперских
иерархий. «Духовная» иерархия восстанавливалась методом
идеологического диктата коммунистической партии; производственная — по
законам «военно-коммунистической» (в конечном счете
бюрократической) сверхцентрализации. Основу социальной иерархичности
составляло учение о «гегемонии пролетариата» — абсурдное в своей
сути, ибо хозяйственно несамостоятельный класс не может ничего
предложить, зато вынужден постоянно чего-то требовать или выпрашивать.
Восстановление имперской системы по неоимперскому «идеократи-
зированному» лекалу потребовало, в свою очередь,
раскрестьянивания («полупролетаризации») деревни, что, в свою очередь,
парализовало основной производительный класс страны. Наконец,
восстановление имперски-иерархической соподчиненности вызвало к жизни
коллизии «национально-государственного строительства»,
породившего еще одну квазифеодальную подструктуру, особенно быстро
концентрирующую в себе массу управленческих, социальных, наконец,
собственно этнических противоречий. Понятно, что за новейшими
декорациями в «государстве спектакля» скрывалось господство нового
служилого слоя — номенклатуры.
Все это составило парадоксальную суть исторического
существования «красной империи», но вместе с тем таило в себе закономерность
ее краха. Внутреннюю основу системы определяла этика выживания
под внешним покровом преимущественного производства средств
производства — налицо традиционная социокультурная потребность в
наличии «запаса прочности» при декларативном неприятии всего
старого, «губительного». В отношении к внешнему миру система
исходила из прежнего, автаркистского (а не интернационалистского) импе-

678
VIL К общей теории кризиса империи
ратива его чуждости и враждебности, скрадываемого либо оболочкой
коммунистического мессианства, либо паллиативом «мирного
сосуществования» — здесь доминировали исторически устойчивые страхи
внешней агрессии. Вот, собственно, все, что таилось за ложными
вывесками «советская власть» и/или «тоталитаризм»: налицо псевдо-
морфное переложение идеи прогресса на язык традиционного
российского бытия.
Разумеется, сказанное — всего лишь гипотеза, связанная главным
образом с внешней (всегда недостаточной) описательностью
происшедшего. В этом контексте основную сложность в анализе как
«красной смуты», так и смуты нынешней составляет осмыслениеревитали-
зации «рухнувшей» имперской системы. Вопрос о том, как зависшая в
турбулентном пространстве «символическая власть», лишь частично
поддерживаемая охлократией, превращается во власть реальную —
возможно, относится к наиболее сложным вопросам российского
кризисного бытия. Как известно, «материалист» Ленин, наиболее точно
нацеливающийся на разрушение имперской системы, полагал
(соответственно духу вульгаризованного Просвещения), что ее устои
составляют всего лишь «армия, полиция, суд». По-своему он оказался
прав: государственность, лишившись этих опор, стала легкой добычей
охлоса. Но имперская система — это культурное целое, невидимое
ядро которого составляют доступные (пусть фальшивые) символы,
которые действительно определяют ее телеологизм. Для России
государственный миф с его простыми (пусть иллюзорными) духовными
устоями — православие, самодержавие, народность — несомненно,
соответствовал генетической памяти и социумов, и отдельных людей.
Но конфигурация опорных символов государственности должна
быть динамичной: важнейшие из них должны попеременно брать на
себя несущую нагрузку — подобно тому, как устойчиво стоящий человек
непроизвольно переминается с ноги на ногу. Этатизация православия
(Бога) уже сама по себе лишала народ нравственных ориентиров за
пределами власти. Если в любых других (более простых) системах
социально дезориентированный человек мог обрести опору в вере, то
россияне (точнее, формально православная их часть) были лишены этой
возможности. (Здесь даже в более выгодном положении оказывались
представители иных конфессий, ибо на основании своей веры они
имели возможность надеяться на спасительность своей будущей (или
мнимой) — сакрализованной не в меньшей степени — государственной
общности.)
Отсюда видно, что проблема рекреационной способности империи
упирается, с одной стороны, в самоидентификационные качества
россиянина, с другой — в ее способность к оперативной
трансформации символообразующих элементов своей культуры. На пике смуты
человек и «дематериализующаяся» империя остаются наедине с
мифом. В «красной смуте» проблема «выбора» стала решаться на
примитивнейшем уровне. После уничтожения вертикали производство —
изъятие прибавочного продукта (тождественного культурному коду
власти-подчинения) крестьяне, т. е. основная масса подданных
империи, ощутили себя в «плоском» (квазиобщинном) социокультурном

679
пространстве. Это вызывало психологическую потребность к
восстановлению иерархичной осмысленности существования снизу. Но, с
другой стороны, это же оставляло власти свободу в навязывании сверху
удобных ей форм и символов подчинения. Последнее основательно
облегчилось тем, что «вечно бабье в русской душе» обрело свое мощное
социальное подкрепление именно в «демускулизованной»
Гражданской войной деревне. Вот тогда-то крестьянская психоментальность,
будучи вытряхнута из своего естественного тела с помощью
коллективизации, стала беспрепятственно ползти вверх — в том числе и по всем
этажам властной пирамиды.
Масса своими «капризами» сама позволяет власти менять правила
игры. А потому относительно российской системы люди особенно
склонны заблуждаться. Она «дурачит» всех, включая самое себя,
лживыми покаяниями. Она умеет превращать зло в добро, прикидываясь
смиренным орудием истины.
* * *
Если «суицидальная» система все же способна мимикрировать в
целях самосохранения, то возникает вопрос: кто ее этому научил? Власть
или подвластные, книжники или профаны? И до каких пределов
распространяется эта ее способность?
В связи с осмыслением культурогенного содержания кризисного
ритма российской истории на каждом его этапе проблема
исторического антропологизма встает достаточно необычно. Нет смысла связывать
его с эволюцией и тем более с последовательной сменой ментальностей,
ибо само (ныне бездумно заимствованное) понятие менталитета в
российском контексте лишено полноценной логической составляющей.
Империя — это культура, ментальные структуры которой стремятся к
властному цивилизаторству. В европейском историческом контексте
смена ментальностей означала движение от империи к
нации—государству (что не исключало ни имперских перетрясок, ни нынешней
бутафории квазиимперства). Российская психоментальность, связанная с
избыточным синкретизмом миропредставлений, сама провоцирует вну-
триимперский, определяемый государством, но корректируемый его
подданными культурогенез, которому не видно конца88, причем
доктринеры, способные до бесконечности мешать движению в этом (как и
любом другом) направлении, постоянно усложняют ситуацию.
Получается, что единственным «целеустремленным» и «активным» субъектом
исторического действия в России суждено оставаться государству,
которое органически не способно ни понять своей природы, ни своей
миссии. Если так, то за народом остается «свобода» социальных психозов в
самых неожиданных их проявлениях.
Внутренней пружиной массовой (революционной) истерии обычно
становится то, что состояние относительной неопределенности
начинает восприниматься людьми как реальная угроза. В России наиболее
острые ощущения возникают главным образом в связи с утратой в
экстремальных обстоятельствах привычного «защитника» — государства.
Но какой язык в таком случае оптимально соответствует антропо-
центристскому анализу истории революции (смуты), т. е. в сущности

680
VIL К общей теории кризиса империи
всей истории России? Язык «новой культурной истории», элитарно
отчужденный от плоти прошлого? Заземленный нарратив, в силу
жанровой самодостаточности отвергающий любой «социологизирующий»
полет фантазии? Или историку придется вечно колебаться между тем
и другим?
В настоящее время наиболее опасный соблазн умозрительного
схематизирования реалий русской революции и всей советской истории
исходит от так называемых «мир-системников» (особенно если их идеи
подхватываются российскими либеральными политологами). Имеется
в виду представление, что мировой капитализм «изобрел» и «насадил»
на своей периферии коммунистическую антисистему, призванную
своим угрожающим ликом и историческими неудачами компенсировать
сакральную недостаточность западной цивилизации. Оставляя в
стороне критику этой идеи (все аргументы рискуют показаться
недостаточными, поскольку запредельная отчужденность теории от
исторических реалий всегда ставит эмпирику в невыгодное положение), стоит
заметить, что она располагается в русле того абстрактного социологи-
зирования, без преодоления «указующих» императивов которого
возрождение исторического знания в России невозможно.
Что касается «конспирологизации» и «политтехнологизации»
российской истории — то они естественные производные от проекции
социологических понятий на суеверную людскую среду. В России люди
по-прежнему слишком часто вопрошают «Кто виноват?», хотя
следовало бы произнести сакраментальное: «Сам дурак!».
Исследование переломных эпох по психосоциальным параметрам
отнюдь не является новым ни для отечественной, ни для мировой
историографии. Революциям в России, однако, и в этом отношении повезло
меньше других. Укоренившаяся российская привычка взирать на
прошлое России с этатистских позиций предопределила невнимание
исследователей к «человеческой» истории революции, заставляя
историков попросту не замечать или ложно интерпретировать целые пласты
источников. К тому же положение усугубляется тем, что разыскать в
российских государственных архивохранилищах то, что относится к
сфере обыденности, куда труднее, чем докопаться до вожделенных
секретов «сильных мира сего».
История революции 1917 г. сначала воспринималась по
преимуществу со слов победителей, потом побежденных. О достоинствах и
недостатках текстов тех и других говорилось выше. В сущности они
мыслили сходными понятиями, хотя вкладывали в них разные метафоры.
Между прочим, современники революционных событий, несмотря
на изрядную зараженность классовым подходом (это касается не
только демонстративных марксистов), видели в происходящем прежде
всего смуту в душах людей. «После мозгового переутомления
сознательных русских людей за время долгой войны дворцовая революция, связь
между партийными доктринами и стремлениями народных масс
создали острый психоз», — писали через пять месяцев после Февральской
революции отечественные психиатры (увы, как видно из текста, сами
они переживали состояние фрустрации). По их мнению,
«общественная психопатология» оказалась заразительной даже для людей, «сво-

681
бодных от классовых предрассудков и отличавшихся
дисциплинированной мыслью»89. Еще ранее В. Вернадский констатировал наличие в
обществе «особой формы психоза»: «Огромная масса людей действует,
забыв о действительности, она видит только свои интересы или
интересы своего класса»90. П. Сорокин высказывался и того проще: «В
революции в человеке просыпается не только зверь, но и дурак»91. Он же
считал, что освободиться от дурных воздействий войн и революций не
дано никому, ибо их условия «1) уничтожают те тормоза в поведении,
которые сдерживают необузданные проявления чисто биологических
импульсов, 2) прямо укрепляют последние, 3) прямо прививают
"антисоциальные", "злостные акты"»92. Сказано довольно точно.
Увы, победители не любили вспоминать о «злостных актах»,
побежденные живописали их так, что сами впадали в истерику. Как
отмечалось, в свое время В. В. Канищев предпринял чрезвычайно интересную
и плодотворную попытку анализа конкретных реалий революции под
углом зрения феномена русского бунта93. Историю любой смуты
следовало бы начинать именно с этого. Невероятно, но факт: еще в начале
XX в. даже российские социал-демократы знали, что бунт — вовсе не
принципиальный противник любой власти, а всего лишь попытка
бегства от власти, переставшей пугать, к той, которая сумеет внушить
трепет подчинения. Отсюда их установка на «выработку сознания» масс,
которую по-своему проповедовал и Ленин. Но как случилось, что
вопреки марксистской ортодоксии Ленин додумался на манер
Робеспьера «учиться у масс»; получается, что он, подобно Троцкому, полагал,
что строительство «порядка из хаоса», будучи оплодотворено волей и
идеей, может действительно поднять Россию на более высокую ступень
цивилизованности. Неужели надежды на влекущую вперед силу
мировой революции заставили забыть об очевидном?
Если исходить из представления об Октябрьской революции как о
многомерном общероссийском бунте, то возникает вопрос:
действовали ли в ней универсальные законы массовой психологии, или
преобладала российская специфика? Внешне создается впечатление, что
существует некий универсальный механизм поведения «человека
толпы». В. М. Бехтерев описывал его (1921 г.) следующим образом:
«В толпе индивид утрачивает благодаря действию внушения
значительную долю критики, при ослаблении нравственных начал, при
повышенной впечатлительности и поразительной внушаемости»94.
Нетрудно заметить, что в данном случае мы имеем дело с незаметным
пересказом идей Г. Лебона. Имеются более убедительные и яркие
описания. X. Ортега-и-Гассет так детализировал (1956 г.) действие
этого же механизма, что он поразительно напоминает реалии русской
революции: «Сеющие смятение демагоги... будоражат людей, сгоняют
их в толпы... Очерняя служение истине, они добиваются того, что
люди, сталкивающиеся с ужасами жизни, приходят в исступление...
Человек в исступленном состоянии... доходит до животного уровня...
Сам воздух начинает дышать преступлением. Человеческая жизнь
теряет смысл и ценность; повсюду творятся насилия и грабеж»95. Но у
испанского философа мы не находим глубинных, ясш:оисторических
причин случившегося, кроме констатации выхода на авансцену исто-

682
VIL К общей теории кризиса империи
рии масс. Картина становится скорее апокалиптичной, нежели анали-
тичной. Не хватает анамнеза психоза.
Как известно, в «Войне и мире» Л. Толстой дал блестящее описание
спровоцированного самосуда для снятия так называемого синдрома не-
канализированной агрессии; это было предпринято самоспасающейся
властью для предотвращения стихии бунта. Понятен соблазн
использования или даже экстраполирования данной модели на
большевистскую революцию. Но имеется свидетельство, позволяющее сожалеть,
что великий писатель не описал традиционно «спонтанную»
деревенскую расправу. А она развивается по несколько необычному с точки
зрения привычной (бихевиористской в своей основе) психологии
сценарию: крестьяне сгоряча расправляются с первыми попавшимися под
руку вполне невинными людьми, затем, поостыв и ужаснувшись
содеянному, всерьез задумываются об «истинных» виновниках и готовятся
к более масштабной акции. Однако когда требуется найти реальных
преступников, крестьяне вновь с легкостью готовы последовать
навету96. Вот схема, которая, как представляется, более точно соответствует
течению «красной смуты», включая и его отдаленные последствия: в
эпоху «большого террора» массы охотно подсказывали власти, кого
нужно убрать. Впрочем, и эта гипотеза останется мертворожденной,
если не прояснить: действовал ли в общинной революции привычно-
заученный, почти механический ритуал расправы или, напротив,
насильники находились под влиянием не только аффектации, но и
относительно устойчивой формы социального умопомрачения?
Западные исследователи подметили, что с начала XX в. в России
получили распространение девиантные образцы поведения,
затронувшие даже патриархальную деревню97. В данном случае здесь сделана
попытка, следуя М. Фуко, связать усиление репрессивности «вверху»
с накоплением элементов социальной агрессии «внизу». Но такой
подход, хорошо объясняющий возможность кризиса модернизации,
также мало что может прояснить для анализа рекреационной
(постреволюционной) стадии кризиса империи — наиболее трудно
распознаваемой.
В свое время антибольшевистские эмигрантские авторы уловили,
что в основе революции лежала «особая психология народных масс,
чувствующих себя вершителями своей новой исторической судьбы»,
сливающаяся в «некий творческий почин и действие, исходящие от
всех и каждого»™. Им представлялось, что событиями управляла
«раскачавшаяся народная психика», выплеснувшаяся через солдатский
бунт, в основе которого лежала веками ущемляемая крестьянская
общинная солидарность99. Но что происходило потом? Лишь немногие
авторы обращали внимание на то, что большевики разрушают не
столько старые социумы, сколько систему «спаек» (точнее, связок. — Б. Б.)
между ними (культура, право, сознание и т. д.), которые соединяют их
множественность и многообразие в устойчивые формы
государственности100. Милюков через десять лет выразился и того проще: «Русская
революция есть патологическая форма подъема России на высшую
ступень культурного существования»101. Налицо случай прогрес-
систски-позитивистского самообольщения проигравшего политика,

683
утешающего себя тем, что «дело его живет». На деле большевизм
оставил власть наедине с массой, т. е. вернул общественную жизнь к
доисторическим временам. Вот в это как раз труднее всего было поверить.
И потому возник качественно иной ряд историософских
самоутешений. Большинство из противников большевизма, разумеется, и тут
заблуждалось, полагая, что «России не грозит бонапартизм, хотя
"коллективный внутренний Бонапарт" (правительствующая партия) ей...
нужен»102, и скорое возрождение державы осуществится на православно-
соборных началах. На деле модели поведения социумов изменились
настолько, что зашатались опорные культурные коды всего населения
страны. С чем это было связано?
Тот же X. Ортега-и-Гассет, выстроив последовательный ряд
изменчивости психических состояний массовых движений
(смятение—оцепенение—исступление), писал: «Социальная борьба и... войны привели
людей в состояние тупого оцепенения. И когда такое оцепенение —
крайняя форма смятения — затягивается, оно превращается в
тупость»103. Нельзя не заметить, что эти слова вполне корреспондируются
с замечанием М. Горького о «тупом русском отчаянии»104, лежащем в
основе бунта, усугубляемом (и не уничтожаемом?) революцией.
Итак, рекреационная стадия революционного кризиса связана с
«отупением»? Если понимать под последним тупик депрограммированно-
сти, усугубленный эмоциональным истощением, то с этим можно
согласиться. Смута словно погружает людские души в трясину
безысходности. Но неужели последняя наделена метафизическим разумом?
В чем специфика ее агрегорности?
В современной социальной психоаналитике механизмы,
вызывающие как «восстание масс», так и последующее «бегство от свободы»,
достаточно хорошо описаны. В общих чертах их можно свести к
следующему: разрушение привычной социальной иерархии (скажем, в
результате несбалансированного модернизационного процесса) ведет к
увеличению массы психопатических личностей (прежде всего среди
маргинальных слоев населения), которые своими действиями (вполне
«ненормальными» в обычных условиях, но теперь воспринимаемыми
всерьез и даже как образец для подражания) окончательно ломают
общепринятые нормы социального поведения и освобождают место для
«коллективного бессознательного», проникающего и заполняющего
публичную сферу; в этих условиях ориентации масс разрываются
между «новым» и «старым», что делает их, с одной стороны (в лице
наиболее активной части), чрезвычайно податливыми к простейшим
программам политического действия, освященного неким сверхценностным
идеалом, с другой — предрасположенными (особенно в лице
выжидающего косного большинства) к резкому попятному движению при
соответствующих обстоятельствах; восстановление психосоциального
равновесия бывает связано со своеобразным симбиозом утопии и
традиции, когда массы начинают «узнавать» в новейших доктринах и
теоретических абстракциях знакомое им содержание и ценностные
традиции и даже испытывать к ним нравственное тяготение; успокоение
социальных групп, хладнокровное отрицание ими девиантных образцов
поведения бывает связано с физическим выбыванием или дискредита-

684
VIL К общей теории кризиса империи
цией «пассионариев» революционной эпохи, что, в свою очередь, почти
автоматически ведет к возобладанию той «серой массы», которая
реанимирует и поднимает на государственный уровень архаичнейшие
образцы власти-подчинения. Все возвращается к действительно
кардинальнейшему вопросу, внутренне встающему перед всяким человеком,
сформулированному в свое время М. Мамардашвили: «Какого диктатора я
хочу?». Остывание революционного хаоса порождает тоску по
привычному или гипертрофирующе замещающему его типу диктатора.
Государство, со своей стороны, теперь оказывается свободным в навязывании
его, ибо имеет перед собой не отчаянных стихийных революционеров,
готовых «штурмовать небо», а некий социальный конгломерат «тварей
дрожащих», соглашающихся на любые подачки со стороны власти.
Итак, кто же восстановил равновесие? Власть? Харизматический
лидер?
Ответ будет парадоксален. Приведение системы к
сбалансированности осуществилось той же самой массой, которая совсем недавно
довела хаос до последней крайности. Людская масса попросту устала от
собственного «беспомощного» бунтарства, устрашилась
безнадежности собственного бунта.
Следовательно, встает задача выявления пределов девиантного
поведения народа, а главное — как и во что оно трансформируется.
Простая констатация увеличения массы маргиналов или отождествление
их с определенными социальными слоями (солдатами,
деклассированными элементами и т. п.) вряд ли полностью прояснит существо дела.
В России «отщепенцы» — сектанты, босяки, странники и т. п. — в
изобилии существовали всегда, но они скорее поддерживали общий баланс
идейного и нравственного здоровья народа. Если на Западе носителей
девиантного поведения (часто обыкновенных жертв подавленной
сексуальности) физически отсекали от «здоровой» части общества
(впадающей иной раз в истерию «охоты на ведьм»), то в России на них
обычно смотрели, как на несчастных, и отправляли в монастыри. Более
того, юродивых, которых на Западе инквизиция попросту сжигала, в
России побаивалась сама власть как существ, «обуянных Христом».
На Западе и в России мы имеем два принципиально различных
подхода к навязыванию нормы, что обернулось далеко идущими
последствиями. Как результат в начале XX в. мораль «новых маргиналов» сперва
воплотилась в этику социальной вседозволенности, а затем, пройдя
через толщу традиционалистской массы и просочившись вслед за тем
наверх, трансформировалась во всеобщую благостность спускаемой
сверху уравниловки.
Можно оценивать масштабность этого процесса не только с точки
зрения недостаточного применения «дисциплинирующего насилия»,
но и с позиций навязывания всесокрушающей людской массой новым
верхам понятных ей самой форм насилия. Вечно «самоспасающаяся»
российская власть способна согласиться на что угодно.
Принято считать, что в любом обществе на ограниченном
временном пространстве количество психически ненормальных людей
(генетически ущемленных) составляет приблизительно один и тот же
процент (прибегать к компаративистским генерализациям в данном слу-

685
чае излишне). Сомнительно, что даже в условиях переворота всей
системы ценностей, всеобщей «депрограммированности» эти люди
могли сами повести за собой массы. Очевидно, дело не в
«революционных психах», а в достаточно неопределенной прослойке
«полунормальных» или психопатических лиц, либо резко возрастающей
количественно, либо через преодоление порога своей ущербности
приобретающей возможности заражать своей манихейской непримиримостью
достаточно обширный слой социально неприкаянных. К числу
потенциальных социопатов с большей или меньшей степенью
определенности можно отнести солдат, беженцев, депортированных, безработных,
люмпенов, пауперов, военнопленных, всевозможный городской сброд
и т. п., общая численность которых в России в 1917 г. могла превышать
20 млн человек. Впрочем, дело, скорее, не в количестве.
Революционная масса имеет обыкновение внутренне нивелироваться и
«разбухать», подобно забытой хозяйкой в теплом месте квашне —
искусственные границы скорее стимулируют ее спонтанный рост, ускоряемый
«страхом распада» (Э. Канетти), нежели возвращают в человеческое
состояние. По существу «норма» и «отклонение» меняются местами,
общество становится заложником навязчивых идей и социальных
наваждений. По наблюдениям известного журналиста Амфитеатрова-
Кадашева, в 1917 г. этот процесс протекал так: «В массе ослаблены
задерживающие центры; разболтанная, упоенная демагогией
социалистов всех оттенков, твердящих, что она — Хозяин, она находится в
состоянии скрытой истерики и готова в бешеном припадке ринуться
стадом за тем, кто посулит больше»105. Разумеется, среди массы были
разные люди, но они теряли в ней свое индивидуальное лицо;
общность массы складывалась на уровне однородности примитивных
инстинктов. С другой стороны, среди ее вождей было предостаточно и
«революционных идеалистов», и «загнанных в угол»
обстоятельствами людей, и так называемых оборотней революции. Те и другие,
однако, в надежде на отклик вынуждены были говорить стандартным
языком массы — даже Ленин и Троцкий (потому они и «переиграли»
Чернова). В любом случае психология революционного охлоса нуждается
в особом изучении как важнейшая и определяющая часть общей
психопатологии кризисного имперства. Русская революция — дело рук не
«вождей», а «маленького» человека, потерявшего себя вне привычных
социумов, доведенного до отчаяния непонятными для него
«объективными» обстоятельствами. Это погромная реакция тех, кому нечего
стало терять.
Впрочем, далеко не только их. «Даже люди, свободные от классовых
предрассудков и отличавшиеся дисциплинированной мыслью, более
или менее подчинились господствующему настроению и утратили в
большей или меньшей степени объективность по отношению к тому
хаотическому состоянию страны, из которого необходим срочный
выход»106, — утверждал в 1917 г. уже цитировавшийся анонимный
либеральный психиатр. Однако сегодня почувствовать и прочувствовать
психопатологическую атмосферу тех дней довольно трудно.
Ситуация усугубляется состоянием нынешней источниковедческой
мысли. Известно, что европейская историографическая традиция эпи-

686
VIL К общей теории кризиса империи
стемологически базируется на рационализме, формы которого
эволюционировали от признания абсолютности «высшего» знания через его
комментарий107 к позитивизму и эмпиризму108. Недостатки того и
другого повлекли за собой реакцию в сторону эзотерического знания
(мировидение «посвященных» и активных), элементы которого
отчетливо прослеживаются у Маркса109, причем позднее, в «марксистско-
ленинской теории», традиция рационализма обрела качество веры в
источник, всенепременно долженствующий подтвердить
справедливость «единственно верного» учения. Но не следует сводить проблему
к насильственному навязыванию или конформистскому усвоению
«монистического» взгляда на историю. Стихийная складывающаяся
эпистемология познания революции несла в себе мощную эстетику синер-
гетизма110 — ситуацию можно сопоставить с изумлением строителей,
разглядевших неведомое совершенство из-под палки построенного ими
сооружения, — кто знает, что испытывали строители египетских
пирамид? Проблема объективности постижения исторического смысла
революции снималась с удивительной простотой (которая на деле, как
известно, хуже воровства) — «истину» гарантировала непорочность
«классово-пролетарской» позиции.
С другой стороны, психологическая ситуация оказывалась не лучше.
К примеру, многократно цитировавшаяся 3. Гиппиус, вглядываясь в
происходящее, признавала, что «голые факты представляют такой
дикий сумбур, что им отказываешься верить». По ее мнению, «лишь
вооружившись фактами психологии, учитывая психологию каждого
действующего лица, начинаешь... видеть и логическую ниточку»111. Увы, не
похоже, что ей самой удалось найти в хаосе хоть какую-то логику, ибо
ее рассудок, слишком взвинченный эмоциями, всякий раз тянулся к
упрощенному заключению: «Мы в лапах гориллы, а хозяин ее —
мерзавец»112. Она считала, что, с одной стороны, «снеговое безумие»
нельзя понять «даже приблизительно, если не быть в его кругу», с
другой — взывала к Европе, надеясь на трезвое суждение со стороны113. В
сущности поведение рафинированной поэтессы напоминало сетования
на миру смертельно обиженной русской бабы. Такое случается
постоянно: люди — особенно тонкие — отказывались от постижения логики
смуты, столкнувшись с ней лицом к лицу.
В эпоху революции люди идут за теми самыми психопатами,
которых в спокойное время отправляют в дурдом. Таков закон развития
революционной массы.
Куда деваются погромщики — понятно. Но что становится с людьми
после прививки исходящей от них психической заразы? Современники
по-своему, почти апокалептически взирали на этот процесс: «На
пространстве того, что было когда-то Россией, идет колоссальный
дезорганизаторский процесс, ...распадаются все общественные ячейки, и тому
процессу суждено, видно, завершиться лишь тогда, когда останется
человеческая пыль...»114 Современник так и не мог, да и не пытался
ответить на вопрос, откуда придут рекреационные импульсы: от
примитивных форм хозяйствования, «верховной власти» в центре страны. Но
тогда ему казалось, что все распыленные фрагменты российского
исторического бытия оказываются игрушкой каких-то внешних сил. «Крас-

687
ная смута» возникла на пересечении внутрироссийского и мирового
кризиса. Неосознанный парадокс «Красного Октября» состоит в том,
что империю разрушали не труженики, занятые борьбой за выживание
на основах самоорганизации общинного типа, а партийные
доктринеры, вольно или невольно стимулирующие российскую «вольницу».
Теперь империя могла возродиться только снизу, как нашедшая свой
государственно оформленный оптимум реакция на мировой катаклизм.
В основе всего этого лежал культурогенный процесс, параметры
которого выявляются только по шкале российских столетий, а не с
помощью ученических линеек политической истории или заимствованных
лекал примитивной социологии. Так стоит ли в осмыслении смуты
следовать за доктринерами или диктаторами?
* * *
При переводе языка смуты на язык «нормального» времени
опаснее всего даже не доктринер, а «искренний» патриот — тем более что
это беспроигрышное в России амплуа особенно легко осваивает
закомплексованный природный дурак. Для людей этой холуйской
породы все просто: люби власть, ненавидь ее врагов. Врагов можно
придумать — власть примет это за усердие не по разуму, а не за провокацию.
Это наследник черносотенцев, которые сначала «спасали»
самодержавие, потом затесались в ряды большевиков, наконец, воспели
«вождя народов» — их шансы растут в связи со всяким уплотнением
информационного пространства.
Историк — человек со всеми теми слабостями, которые определяли
поведение «людей смуты». Однако он склонен непроизвольно
идентифицировать себя не столько с представителями низов, сколько с
властителями — за спиной последних стоит «порядок», пороки которого
стираются временем.
При изучении «красной смуты» исследователь оказывается перед
«методологическим» выбором: ориентироваться ли на «макроисторию»
с непременным возобладанием позитивистского компонента и
выведением на этой основе «объективных» закономерностей (вызывающих
ныне массу сомнений в силу игнорирования человеческого естества)
или, напротив, отдать приоритет «микроистории» с ее склонностями к
неаналитичной бытоописательности, неспособности к генерализациям,
расслабленной дискурсивности и риску (весьма небольшому)
субъективной предвзятости. Фактограф всегда «прав» — истина всегда
конкретна. И этому не мешает то, что поборники макроистории упрекают
«историков повседневности» в апологетике неопределенности,
горделиво указывая на эффективность макроуровневых теорий и понятий,
которые дают шанс не только на описание, но и на объяснение и
обобщение происходящего. Против этого, однако, есть убийственный
аргумент: где гарантии, что макрогенерализации не окажутся столь же
ложными, как самая известная из них — марксистская? Да и что можно
возразить против призывов к «демократизации истории»?
Этот спор в рамках нынешней российской «историософии» имеет
еще один пикантный нюанс. Не подлежит сомнению, что иные
сторонники «марксистского метода» или его незадачливые и потому «раскаяв-

688
VIL К общей теории кризиса империи
шиеся» критики не выдержат мучительной методологической
неопределенности и шумно восстанут против теоретических «излишеств»
(тенденция к этому уже прослеживается). Понятно, что за этим
скрываются очень понятные и даже простительные «человеческие» слабости.
Но, право, не стоит уподобляться незадачливому пассажиру,
кричащему вслед уходящему поезду о том, что он вовсе не собирался ехать.
Для иллюстрации сопротивления позитивизма, не говоря уже о
бессознательных формах цепляния за марксистский метод, особенно
применительно к рекреационной стадии кризиса империи, можно
приводить бесчисленные и весьма выразительные примеры. Но проще
вспомнить другое. «Самоспасающаяся» имперско-патерналистская система
настолько проста и непосредственна в сумбурном использовании кнута
и пряника, что приписывать ей выработку «оптимальных» форм
контроля как за собственным репрессивным аппаратом, так за всей массой
подданных, право, недостойно. Для понимания советской системы
требуется иная логика — логика, идущая от «маленького человека».
Представляется, что при анализе массового сознания в социально-
кризисных условиях историк в принципе лишен права выбора:
описание «распыленной» власти немыслимо без анализа «движений души»
ее подданных. Но как связать воедино свидетельства «маленького
человека» с психоментальными изменениями в жизни народов и
глобальными их последствиями? Трудно надеяться, с другой стороны,
что читатель предпочтет знакомой «истории без людей» (но с
«королями») заземленную, пусть достоверную, историю «себе подобных».
Возможно, примирение между сторонниками макро- и микроистории
ныне невозможно в принципе из-за известного рода групповых
пристрастий.
И все же ни одна схема развала и восстановления империи не будет
убедительной до тех пор, пока не удастся добраться до исторического
генотипа homo rossicus'a, позволившего материализовать пресловутый
«призрак коммунизма» не в Европе, а в России, не в эволюционной, а
революционно-насильственной форме, а затем продемонстрировать
свое редкостное смирение перед уродливой государственностью.
Поставить в основание смуты российского «эпилептоида» удобно:
приступы социальной падучей окажутся прогнозируемы еще менее, чем
землетрясения.
Но когда все-таки народ начинает биться в конвульсиях?
Переломным моментом впадения в социальное буйство следует считать
Февральскую революцию. С этого времени весь мир начал постепенно
представляться в черно-белом свете. Через взаимное заражение
произошло изменение отношения к насилию: то, что раньше в обыденном
сознании граничило с уголовщиной, становилось объектом
восхищения. Террору стала приписываться функция очистительного социально-
исторического жертвоприношения. Но былые террористы отнюдь не
стали вождями масс. Их место заняли пассионарии разбойного типа.
Трагедия революции была связана с тем, что рядом с наивным
утопистом оказывался прыткий пройдоха и хам, давно дожидавшийся своего
часа. При этом наличие чрезмерного количества фигур такого ряда
создает впечатление, что революцию двигает не столько всеобщее помра-

689
чение умов, сколько холодный личностный интерес. Действительно,
смута дает наилучший шанс тем, кто готов выдвинуться любой ценой.
Но не следует забывать, что циничная публичная схватка честолюбий
не могла быть терпима в России в «нормальное» время.
В русской революции поражает обилие всевозможных «вожаков».
Обычно это манипулятор толпой, расчетливо или по наитию
разжигающий ее примитивные страсти и черпающий силы в людском
неведении. Механизм раскручивания революционного психоза, похоже, не
составлял тайны для современников событий 1917 г. В прессе того
времени можно найти массу соответствующих оценок. Так, 13 сентября
1917 г. кадетская «Речь» заявляла: «В основе своей нарастающий
большевистский бунт есть бабий бунт, восстание против власти, не дающей
молока, движение озлобленной обывательщины рабочих кварталов».
16 ноября 1917 г. правосоциалистический «День» писал о массовых
психозах, инициированных «диктаторами местного масштаба». О
других газетных описаниях социопатии уже не раз говорилось выше.
Российская эмоциональность оборачивалась «неровным» течением
кризиса империи. Исследователи давно подметили, что избыточное
великодушие и всепрощенчество первых дней революции (следующее за
вспышкой удовлетворенного гнева) скоро сменилось растущей жаждой
мести. Эта последняя с обретением «нового врага» приобретает
характер жертвенной ритуалистики. В эпоху Гражданской войны общество
уже плохо различает грань между террором и смертью. Позже
известная «замещенная суицидальность» революционеров115 приобретает
социально направляющий характер. В любом случае открытым остается
вопрос о том, когда террористическое самопожертвование одиночек
перерастает в вакханалию «революционного жертвоприношения», а
индивидуалистский активизм приобретает масштабы и видимость
«классовой борьбы». Как ни странно, уже в конце 1917 г. многие
современники давали вполне взвешенную оценку роли в этом процессе
большевиков «Пусть провокаторы, негодяи, немецкие агенты, честолюбцы,
пусть террор и насилие, но в основе лежит ведь действительное
"восстание низов". ...Это, конечно, не просто предательство, хулиганство,
подлость и глупость. Это в основе своей своеобразный синтез двух
течений: 1) нашего интеллигентского максимализма: тут и радикализм, и
нигилизм, и неприятие мира, и неприятие государства... и 2) той
солдатской психологии, которая создалась в итоге неслыханного
трехлетнего экспериментирования над крестьянской массой (никогда ведь
раньше не создавалась 12-миллионная армия)»116.
Несомненно, исследование девиантного поведения людей
революционной эпохи — занятие не для слабонервных. Мир наполнен фобиями —
отсюда периодическое стремление поставить на место человеческого
партнера нечто подобное животному, мысленно перебирая при этом
«имена-Отца»117. Но отказываться от рассмотрения жутких сторон
революции значит в конечном счете отказаться от ее познания вообще.
Российскую смуту нужно рассматривать как особое состояние
психики и ментальности больших масс людей. Но применительно к
России вряд ли помогут в ее постижении одни лишь теории «революции
толп», сдобренные психоанализом. В российском социокультурном

690
VIL К общей теории кризиса империи
пространстве они могут иметь лишь ограниченное применение. На
Западе преходящий психоз толпы означает возвращение к индивидууму,
в «красной смуте» он был возвращением к общине, которая сама
квазитолпа. Поэтому в порядке противоядия от упрощенчества уместно
ориентироваться даже не на Э. Фромма и С. Московичи, а на М. Фуко и
Э. Канетти. Но еще надежнее научиться ценить тех соотечественников,
чье пребывание в пограничной «смутной» ситуации обернулось
настоящими творческими озарениями. Пока что применительно к
российской смуте начала XX в. сделаны лишь первые шаги в направлении
поиска очередных «готовых» истин.
Исследователи забывают, что к октябрю 1917 г. активная людская
масса оказалась в состоянии своеобразного когнитивного стресса: на
людей, привыкших воспринимать лишь ограниченное число
импульсов привычного — теперь разрушенного — информационного поля,
обрушился неупорядоченный, взаимоперехлестывающийся поток док-
тринально препарированной информации, несущей на себе явственный
отпечаток качественно иной, т. е. «чужой» культуры. Вот тогда-то и
началось то, что должно было закончиться психоментальным
коллапсом — жутком провокатором всех форм социальной истерии.
Если добро и зло на глазах как бы меняются местами, формируясь в
мутный сгусток нравственной нечисти и абсурда, если насилие
воспринимается как единственное орудие высшего идеала, то человеку в
видах самосохранения бесполезно надеяться на собственный разум —
остается уповать только на отрезвляющий удар государственности
(особенно там, где последняя заслоняла собой личного Бога). Но
насколько архаичной окажется последняя? Вероятно, ровно настолько,
чтобы быть «понятой» всеми.
Обращение к бесконечно отдаленной архаике может поначалу
оказаться малоплодотворным. Известно, что западная психосоциология
ринулась изучать первобытные общества, с одной стороны, в
противовес экономическому детерминизму, с другой — в поисках
«абсолютного» человеческого архетипа. Но насколько исторически изменчив был
последний? К тому же надо учитывать, что западный социофрейдизм
вольно или невольно ориентировался на оседлые аграрные сообщества,
так или иначе минуя номадическую культуру. Спрашивается, какое
значение в этом контексте приобретает то, что российский
поведенческий архетип испытал мощное воздействие мигрирующего земледелия,
а затем не менее сильную подпитку со стороны военно-кочевнических
образцов власти-подчинения? Взгляд в лицо людской смуты — это
всегда взгляд в бесконечную бездну человеческой истории.
Сегодня об историческом антропологизме применительно к
сюрпризам российской истории не говорит только ленивый. Но по каким
параметрам определять глубину и изменчивость homo rossicus'a?
Трудовым, этатистским, экопсихологическим и т. д. и т. п., локалистским или
имперским? Не проще ли ориентироваться на то, что подсказывает
мировая, в особенности русская литература с ее удивительной фабульной
«скудостью» — рождение и смерть, любовь и предательство? Но это
уже не проблема методологии, а практический вопрос
источниковедения и архивоведения. Если же говорить об основопологающей черте

691
homo rossicus% то было бы непростительно забывать о том, что сама
необъятная природная среда заставляла его отвергать усеченные
логические категории и формировать свое представление о мире так
называемыми мыслеобразами. Последние же существуют по совершенно
особым (нелинейным) законам распада и сборки.
Понятно, что такой подход переворачивает всю иерархию источников
с ног на голову. Историк рискует оказаться во власти «мелкого», даже
«постороннего» факта. Но разве в науке был выбор между классической
и квантовой механикой? И чем историк, оперирующий категориями
вероятности и предположения, хуже некогда самоуверенного «историка
КПСС», обложившегося кирпичами «судьбоносных» партийных
решений, или новоиспеченного антикоммуниста, одержимого поисками
«убийственных» для большевизма «тоталитаристских» аналогий?
Приходится учитывать, что при таком подходе возникает риск
конфуза. История, выстроенная на неуловимостях болезненно изменчивой
людской психики, становится не просто чрезмерно вероятностной, но и
антифеноменологичной. Прошлое при таком подходе и вправду
рискует стать непредсказуемым. Кому же нужна историография, которая,
воюя со старыми мифами, не умеет соперничать с ними на почве
общепризнанных фактов? Кто докажет, что такая история — и без того наука
неточная по определению — может чему-то кого-то научить?
Представляется тем не менее, что возможные методологические и
источниковедческие тупики «красной смуты» преодолимы. Если верно,
что весь ее ход и исход можно рассматривать как последовательный
выход на сцену и уход с нее ситуационно главных действующих лиц, то
можно сконцентрироваться на изучении тех или иных имманентных их
качеств, которые обусловили их временные достоинства и слабости
сравнительно с другими «актерами». Ясно, что все историческое
действо подогрели оппозиционеры, сравнимые по своим достоинствам с
французскими «философами». Понятно, что они должны были
уступить место тем радикалам, которые вольно или невольно
ориентировались на соединение утопии с массовым движением. Что касается
раскаляющейся и остывающей людской массы, то она, как всегда, начинала со
смиренных апелляций к власти и кончала поглощенностью борьбой за
физическое выживание. В этой народной массе попеременно и разом
выступали на передний план и сторонники достойной жизни в
существующей системе, и отряды мечтателей, и толпы вооруженного охлоса,
и просто псевдополитизированные бандиты. Все они так или иначе,
тихо или с боем уступали место тому традиционалистскому, все
поглощающему молчаливому большинству, которое всегда переживет все и всех,
включая своих некогда обожаемых вождей и правителей. Проблему
конкретно-исследовательских характеристик всех действующих лиц
смуты можно поэтому определить как выявление «скрытого» лица всех,
для начала, скажем, по параметрам их отношения к власти и империи.
В любом случае, главное — суметь взглянуть на них по-новому.
Выбора нет: либо историография как важнейший компонент
человеческой идентификации, либо социологизирующее и аналогизирующее
шарлатанство. В принципе смуте можно приписать любую логику и
иметь при этом историософский успех — но чего он стоит, если на осно-

692
VIL К общей теории кризиса империи
вании всего написанного о событиях 1917-1920 гг. невозможно
установить, кто, когда и почему выступит в роли окончательных палачей и
жертв? Так или иначе, только труднопостижимая логика спонтанного
рождения «порядка из хаоса», определяемая особенностями
российского отношения к власти, будет адекватна течению «красной смуты».
Только приближение к пониманию того, что творилось в душах людей,
способно избавить нас от формально-логических и эвентуальных
псевдозависимостей и прочих суеверий.
Психопатология революции — естественная форма реализации ее
«конструктивного» начала (включающего, как ни парадоксально, и
общее «проседание» культуры118). Все это сложилось в синергетиче-
ский процесс «смерти-возрождения» империи, в ходе которого
народная демократия и маргинальная охлократия подпитывали и истощали
друг друга, играя на руку патерналистским началам имперства.
Революция — это выплеск загнанных в подполье противоречий
человеческой натуры, в ходе которого хаос «доктринальной шизофрении»
бывает побежден инстинктом социального самосохранения. Последний в
России ориентирован на власть.
Принято считать, что Английская революция была связана со
своеобразным прочтением Библии119, Великую французскую подготовили
просветители, в основу революции в России легло марксистское учение,
по-своему — с яростью старообрядцев — следующее ложно понимаемым
заветам прежних революций. Но Россия не знала ни опыта разделения
светской и религиозной властей, ни независимого накопления
абстрактного знания в университетах, ни настоящего феодализма и ограничения
монаршей власти, ни внутрикорпоративного осознания прав, ни
дисциплинирующего террора Инквизиции, ни усечения утопии с помощью
Реформации, ни особого производственного технологизма, связанного с
мануфактурным производством120, — всего того, что заставило человека
согласиться ради преодоления тягот прошлого с жесткими
законодательными технологиями121. Именно это стало фундаментально менять
природу властвования на Западе, и именно за отсутствие всего этого и
пришлось России платить столь высокую цену в XX в. Строго говоря,
«красную смуту» следовало бы сравнивать не с великими революциями
прошлого, а с религиозными войнами XVI в. во Франции. Но и здесь
уместна характерная оговорка: вопросы «экспроприации
экспроприаторов», выливающиеся в охлократический грабеж, нигде и никогда не
достигали такого столь откровенного выражения, как в России.
«Самодержавие народа» всякий раз провоцировало появление
«настоящего самодержавия, «парад суверенитетов» оборачивался подобием
«суверенной демократии». Каждый раз происходила консервация
архаичной первоосновы российского властвования. Самое поразительное в
том, что механизм «народно-имперского» самоисцеления не замечался
(даже фигуры Минина и Пожарского становились бутафорскими), его
действие приписывалось «всемогущему» лекарю-вождю. Последний, в
свою очередь, начинал действовать на манер первобытного колдуна,
утверждая тем самым примитивнейшую форму властвования — «вождь-
масса». Отсюда понятно, почему революционер, не жалевший жизни для
свержения старой власти, отдавался на заклание новой, куда более ре-

693
прессивной государственности, почему его потомки даже после краха
всех надежд по-прежнему живут иллюзиями «улучшения» системы. И
вовсе не удивительны попытки отдельных, причем весьма ярких
авторов, пропеть гимн традиционализму как панацее от всех бед России, да
и всей современной цивилизации. Стержнем русской истории остался
феномен растворения человеческой личности в государстве: если
людская масса в преодолении ничтожности своего бытия ощущает себя
изоморфной империи и ее целям, можно ждать рывка вперед, если масса
презирает власть — готовься к смуте. Но в любом случае власть,
приватизировавшая творческое начало в человеке, лопается, как гнойник —
таков заслуженный конец ее псевдоморфного существования.
После распада СССР появилась возможность вглядеться в
революцию и Смуту более пристально и хладнокровно. Идея кризисного
ритма российской истории стала весьма популярной, хотя некоторые ее
переложения заставляют задуматься. В свое время А. С. Ахиезер писал
о четырех «катастрофах русской истории», связанных с гибелью
киевской, московской, романовской и советской государственности122.
Кризисы связывались с широко понимаемым расколом и/или
доминированием манихейского типа цивилизации123. Подобные идеи
претендуют на роль слишком универсальной методологической
отмычки — историк вряд ли должен принимать их безоговорочно. То же самое
можно сказать и о мегасоциологических парафразах российской
либеральной историографической традиции124. Более реалистичной
выглядит попытка связать российские смуты (XVII в., 1917 г. и
современную) с имперскими геополитическими успехами125, но и она уязвима.
Кризисы действительно «омолаживали» систему, однако знакомство с
их силовыми реалиями в век тонких технологий мало кого вдохновит.
Российские системные кризисы — больше, чем революции в
привычном («классическом») смысле слова. Собственно революции
(квазиполитические перевороты) могут располагаться внутри них, могут
не менее парадоксальным образом выступать их внешней оболочкой,
скрывая при этом их сущность. Возможно, что в пространстве longue
durée это самые выдающиеся самообманы.
Можно ли, учитывая все это, создать общую теорию кризиса
имперских систем? Безусловно, нет! И не только потому, что современный
мир настолько связан со своим доисторическим прошлым, что во
всякий невыносимый момент своего бытия непременно опускается в него.
Пространство будущего будет непременно высвечивать в прошлом все
новые и новые черты, которые не удается разглядеть сегодня.
Нет смысла осуждать или восторгаться системой, периодически
продуцирующей собственные кризисы. Она существовала и существует.
Но можно ли назвать ее нормальной, если она регулярно
воспроизводит мыслящий слой, стремящийся радикально переделать ее? И
многого ли она стоит, если рано или поздно против нее восстают те, кого она
якобы кормит?
Итак, что лежит в основе российской кризисности? Бунт против
закрепощения государством человеческого естества? Пожалуй, да.
В туманном пространстве истории можно передвигаться и
«кризисным» способом. Но не слишком ли затратным он является?

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ:
РОССИЙСКАЯ СМУТА ВЧЕРА И СЕГОДНЯ
Сбывшиеся прогнозы радуют далеко не всегда. Современная Россия
воспроизвела цикл «красной смуты» то ли в виде в виде фарса, то ли
комедии переодеваний. Это и ожидалось в 1997 г., когда вышло первое
издание данной книги. Сегодня события тех лет почти стерлись из
памяти, а в логику повторяемости русской истории тем более мало кто
желает вникнуть.
12 лет назад приходилось специально пояснять, что я вовсе не
собираюсь разоблачать современных коммунистов, мнящих себя
наследниками «Великого Октября». Тогдашние «красные» того не стоили, в сколь
бы радикальные одежды ни рядились — время это подтвердило.
Нынешние коммунисты — самая унылая часть консерваторов, пытающихся
возродиться в качестве партии «державников». Их используют теперь
не просто в качестве пугала, как при Ельцине. Российская
государственность — великий «утилизатор» истории. Обрывки мертвеющей ткани
номенклатурного прошлого нужны современным лидерам примерно
так же, как в свое время генсекам был нужен мавзолейный Ленин — на
всякий случай. В условиях дефицита смыслов, идей и нравственных
начал коммунисты и державники помогают нынешней власти — то как
тени «бесцельно» прожитых лет, то как особого рода суфлеры.
Сегодня впору предупреждать, что разоблачать российских
либералов — как прошлых, так и нынешних (если таковые отыщутся) — автор
тем более не собирается. Это модное ныне занятие не для историков: в
России одна доктрина стоит другой — любая из них утилизируется
всеядной властью. Уместнее задуматься, кто еще выгадывает (если это
возможно) от доктринального безумия российских смут, кроме ее самой?
Почему традиционная власть в России в конечном счете оказывается
удачливее тех, кто ее периодически свергает?
В 1990-е гг. трудно было вообразить что-либо более комичное, чем
пляски официальной пропаганды вокруг былой российской
революционности. В свете краха советского строя деятельность
администрации Ельцина связывалась исключительно с реформаторством, а само
имя революции предавалось анафеме. Российские либералы
объявили себя «правыми», хотя переживаемое время носило знакомые черты
традиционного кризиса империи, а Е. Гайдар вопреки
самопровозглашенному эволюционизму мог всерьез претендовать на роль
крупнейшего революционера конца XX в., вновь поставившего «законы
прогресса» (макроэкономика) выше «примитивного» человеческого
естества. И сегодня можно сколь угодно говорить об исторической
обусловленности взлета и падения новейших российских
доктринеров, превозносить их за смелость или осуждать за непродуманность
действий, но не стоит забывать, что они предложили вовсе не «струк-

Вместо заключения: российская смута вчера и сегодня 695
турные реформы», не стратегию «переходного периода», а
вкрадчивую — иной тогда не могло и быть — форму революционаризма.
Кризис империи вновь оказался связан с абсурдом переодеваний.
Между тем, чтобы что-то создавать, надо хотя бы научиться называть
вещи своими именами. Подлинное реформаторство в России
следовало бы начать с осознания сути «красной смуты», а не с истерического
неприятия созданных (скорее возрожденных) большевиками и
доведенных номенклатурой до абсурда политических и хозяйственных
структур. Социокультурное невежество вновь обернулось вольным или
невольным революционаризмом.
Империи плодят своих могильщиков — но вовсе не по марксистской
схеме. Для идеократически-патерналистской системы опаснее всего
неконтролируемое взросление «детей» — вовсе не из числа блудных, а из
категории «слишком умных» (применительно к отеческому маразму).
В эпоху кризиса империи доктринальный идеализм приобретает форму
идейной шизофрении, которая вырастает в антисистемное
революционно-разрушительное качество. При анализе российских смут опасно
самонадеянно прилагать к ним термины европейской социологии и политики.
В 1990-е гг. только «социолог» или «политолог», выращенный в
советско-марксистском инкубаторе, мог додуматься до утверждений,
что «российский маятник» совершает движение от тоталитаризма к
демократии (с неизбежным заходом в авторитаризм). Только люди, из
которых система вылепила анемичных вундеркиндов-перестарков,
склонных уподоблять Россию «ваньке-встаньке», но не способных
ощущать дыхание настоящей истории, могли поверить, что демократия
в стране, столетиями уклонявшейся от нее, способна восторжествовать
в одночасье. Только масса, которую отучили от веры в созидательную
роль личного труда, способна была сохранять иллюзии, что тогдашний
всероссийский «блошиный рынок», квазифеодальный
производственно-сырьевой монополизм, чиновничья коррупция и организованная
преступность, деморализация населения — это и есть основа
отечественного капитализма. Впрочем, уже тогда куда опаснее стал не вирус
«детской болезни правизны в капитализме», а рожденный еще
Октябрем технократический инфантилизм, взывающий к патриотизму и
освоивший самые бесстыдные формы патерналистской демагогии.
Сегодня разглядеть слагаемые традиционного российского кризиса
много проще, чем 12 лет назад, хотя большинство обществоведов по-
прежнему на это не способно. Остается только повторить то, что уже
было сказано.
Этическая стадия системного кризиса конца XX в. ведет свое начало со
времен Хрущева, когда наивного homo soveticus'a словно намеренно
подвели к дверям коммунистического рая для того, чтобы популярно объяснить,
что вход в них возможен только по номенклатурным пропускам. С этого
момента кризис «красной империи» сделался почти необратимым.
Идеологическую его стадию вовсе не обязательно связывать с
крахом марксистской доктрины. Последняя давно играла роль декорации,
а не опорного символа имперства (в качестве последнего со временем
не случайно выступила победа в Великой Отечественной войне).
Живы были, конечно, рожденные Октябрем иллюзии социального равен-

696
ства. Но таковые существуют всегда, несмотря на то, что любая
идеократически-патерналистская система дает скудные гарантии
существования лишь тем, кто принимает ее правила игры. Миф о
справедливости в СССР стал таять задолго до исчезновения с прилавков
продуктов первой необходимости. В отличие от времен приближения
«красной смуты» все началось не с противопоставления
существующему строю нравственно привлекательного идеала: «ценностной»
альтернативой номенклатурному маразму и некормящему опекунству могло
стать простое «колбасное изобилие». Можно сказать и того проще:
«коммунистический рай» для основной массы людей из советского
будущего переместился за границу.
В свое время «прорабы перестройки» не случайно поносили утопию
добравшегося до власти марксизма. Однако нельзя забывать, что новая
утопия всегда выступает в рационалистических одеждах, непременно
выставляя традицию абсурдом — деятельность французских
философов, подготовивших величайшую революцию, наглядный тому пример.
Только новые утописты (в подсознании которых засели старые курсы
«истории КПСС») могли всерьез призывать к прыжку «через пропасть»
с помощью костыля парламентаризма, только оранжерейные
прожектеры могли верить, что рынок сам решит все хозяйственные и
социальные проблемы, только социальные иждивенцы готовы были
дожидаться, когда спекулянты превратятся в альтруистичных и цивилизованных
бизнесменов. Обычно в такой манере рассуждают практически
недееспособные существа.
Политический компонент кризиса оказался на сей раз смазан. В де-
стратифицированном, дезориентированном и пораженном ощущением
безнадежности псевдообществе невозможно было отыскать даже
подобие «класса», способного преобразовать Россию (поветрие восхищений
перед Столыпиным и призраком фермерства это лишний раз доказало),
поэтому квязг/партии стали еще более откровенно, чем в прошлом,
группироваться не только вокруг доктрин, но и лидеров. Вновь, как в и
прошлом, гигантскую роль сыграл внешний пример. Достаточно было
поверить, что «там» царит изобилие, обещанное при коммунизме, как
стало возможным лепить из людской массы и приверженцев рынка, и
поборников неравенства, и поклонников парламентаризма. В
атмосфере «революции иллюзий» можно козырять любыми кабинетными
теориями, воздвигать медийных кумиров, формировать какую угодно
многопартийную фикцию представительства любых, чаще мнимых (если не
корыстных) интересов. Новая партийно-политическая структура
оказалась еще более эфемерным подобием народного волеизъявления, чем
дореволюционная. Правда, доктрины народнического типа на сей раз не
понадобились — большинство населения знать ничего не желало ни о
тяготах крестьянского труда, ни труда вообще. Маской
традиционализма попробовала прикрыться лишь коммунистическая власть, незадолго
до своего падения попытавшаяся (как некогда самодержавие) опереться
на ручных черносотенцев еще более убогой, чем в прошлом, формации.
Политически атрибутированная оппозиция режиму до его падения
не состоялась вовсе не по той причине, что «настоящей»
интеллигенции (ядро которой должно состоять из лиц свободных профессий) те-

Вместо заключения: российская смута вчера и сегодня 697
перь не было, и не потому, что диссидентство было тихо задушено КГБ,
а связь с внешним миром стала возможна преимущественно в одном
направлении — выезд из СССР. Маргинализация лиц умственного труда
приняла латентные формы — практически все «интеллигенты»
являлись совслужащими, включая и представителей «творческих»
профессий. При этом внутреннему отщепенцу была гарантирована зарплата от
государства (которая, как правило, составляло единственный источник
его существования). Слой людей, готовых на революционное
самопожертвование, практически отсутствовал. Формирование независимых
профессиональных политиков — этого непременного компонента
либеральной оппозиционности — до 1991 г. было затруднено. Не случайно
нынешнее подобие политической элиты кормится за счет государства
(а обжирается за счет взяток). «Штурмовать небо» оказалось некому —
система долго и целенаправленно занималась селекцией слабаков.
Очевидно, что в новой ситуации решающее преимущество получил
организационный компонент кризиса. И дело не просто в
ведомственной неэффективности системы. Сама номенклатура по своему
внутреннему мироощущению стала источником общей кризисности. Если взять
простейшие стратифицирующие основания правящего слоя — власть,
собственность, статус — то окажется, что благополучие госчиновника
целиком зависело от отведенного ему места на иерархической
лестнице. Что касается факторов собственности и статуса, то здесь он
формально был приравнен к «простому советскому человеку». Трудно
вообразить более лживое социальное положение, чем то, в которое был
поставлен правящий слой. Его по-своему можно пожалеть. Он вовсе не
господствовал, его «управленческая» деятельность базировалась не на
рационально-правовых основах, а на неуверенных указаниях еще более
неуверенного начальства. Партчиновник мог и вправду ощущать себя
самым несчастным человеком системы, взвалившей на него бремя
ответственности без достаточных гарантий стабильности существования
и привлекательности статуса. Ситуация усугублялась тем, что
партноменклатура уверенно теснилась «красными директорами» —
самоуверенными монополистами жизненно необходимого.
Понятно, что в таких условиях разрушить систему, довести ее до
социальной стадии кризиса могла только сама власть. Десакрализация
властного начала приобрела не менее впечатляющий характер, чем рас-
путинщина. Гнетущую череду «генеральных покойников» не смогла
заслонить даже праздничная фигура Горбачева. Хуже того, этот внешне
деятельный партийный лидер безнадежно угробил дело, которому
служил. Горбачева не раз сравнивали с Керенским. Это, скорее,
комплимент. Говорливость (больше напоминающая не о Керенском, а о
В. М. Чернове) сочеталась в нем с тихим упрямством, которому
позавидовал бы сам Николай П. Горбачев был выдающимся средоточием
всех тех качеств, которые были органически противопоказаны
традиционной системе в стадии обреченности. У него был только один шанс
«спасти» империю (а не социализм) — сделаться харизматическим
лидером, демонстративно забросив те номенклатурные игры, которыми
он был поглощен, т. е. «воззвать к народу». Но такому в советское
время не учили. Вместо этого Горбачев довел кризис системы до социаль-

698
ной стадии: митинги против него возглавили люди, которым он сам дал
право голоса как своим любимым гончим псам — и так уже не раз
бывало. Систему вновь, как в Феврале, поразила эйфория митингового
пустословия. Все повторялось.
Вместе с тем социальная стадия кризиса в отличие от «красной
смуты» не приобрела теперь даже подобия былой «классовой»
антагонистичности. И этому не стоит удивляться: все стратифицирующие
факторы при «развитом социализме» были стерты беспрецедентным
имущественным поравнением. Правда, в качестве призрака «эксплуататора»
некоторое время выступала КПСС, которую не случайно наделили всеми
дурными качествами и даже пытались разыскивать ее «деньги», но
акция оказалась невнятной—для отвода глаз или в порядке революционно-
карающей ритуалистики пришлось посадить нескольких случайных
сановных взяточников. Если в свое время Чрезвычайная следственная
комиссия Временного правительства все же нашла некоторых
конкретных козлов отпущения, то новая «революционная демократия», затеяв
«исторический» суд над КПСС, так и не смогла доходчиво объяснить,
чем была «преступна» система. При этом последующее всепрощенче-
ство новой власти оказало ей столь же дурную услугу, как и
революционерам Февраля. Сходство и здесь.
В XXI в. может показаться, что в 1990-е гг. в отличие от «красной
смуты» «угнетенные» выступили за собственность, а не против нее.
Ничуть не бывало: они были прежде всего против привилегий, за
обладание своим равным куском пусть виртуально-чиновничьей, но
собственности, который, понятно, казался им не менее жирным, чем надел
в 20 дес. участникам «черного передела». При этом социальная стадия
кризиса приняла скрытые формы за отсутствием «человека с ружьем».
Вместо борьбы против «эксплуататорской» собственности она
приобрела характер тотального передела всего наличного материального
достояния. Последнее из «общенародного» на время стало «ничейным».
Известно, что нынешние «аналитики» с цифрами в руках берутся
доказать, что постсоветский человек принял идею неравенства в
качестве двигателя прогресса, т. е. «высказался за капитализм». На деле он
всего лишь одобрил гипотетическую возможность этого (причем по
наивности в «свою» пользу) при сохранении гарантий равного сытого
достатка. Исторически капитализм утверждался людьми, которые
внутренне готовы были начать с нуля. Таких в советской системе не могло
быть — кроме известного пошиба уголовников, разумеется. Более того,
постсоветский человек еще и согласен на настоящего хозяина, по
которому стосковался за десятилетия вопиющей бесхозяйственности. Но
при этом он ничуть не любит предпринимателя, ибо презирает самого
себя за неспособность стать им.
Но главное, гражданин бывшего СССР, как и в 1917 г., готов
верить в инфернальность зла, которое мешает ему жить. В его
воображении оно выступает в меняющихся обличиях: поначалу это была
КПСС, позднее ее место поочередно занимали и пресловутые
«жидомасоны», и химера красно-коричневых (на деле конгломерат
социальных холуев, воображающих себя государственниками), и
«сепаратисты», и «мафия», и «олигархи» и даже «иуда-Ельцин». Вероятно,

Вместо заключения: российская смута вчера и сегодня 699
список претендентов будет исчерпан тогда, когда в этой роли
выступят «новые русские».
Социальную стадию кризиса начала 1990-х гг. никак нельзя
сравнить с «классовыми войнами» 1917 г., несмотря на масштабность
забастовочного движения. Нынешние социумы просто не дозрели до
стадии классообразования. Современные забастовщики не боролись, а
скорее выпрашивали. Трудно вообразить, что пролетариат
дореволюционной России вытерпел хотя бы часть того, что испытали
современные рабочие, месяцами не получавшие нищенской зарплаты. И даже в
связи с этим говорить об отсутствии духа социального насилия не
приходится; утверждать, что гражданская война невозможна — по меньшей
мере наивно. Революция попросту приобрела вялотекущий характер.
Актами открытой гражданской войны вместе с тем стали
многочисленные этнические конфликты и локальные войны почти во всех
контактных зонах бывшего СССР. Советская система имела только один
заметный стратифицирующий фактор — так называемую национальность
(этничность). Он и проявил себя во всей неприглядности: этноконтакт-
ные зоны превратились в наиболее конфликтные.
Именно отсутствие масштабных форм открытого социального
насилия дает основание определенного рода идеологам выдавать нынешнюю
смуту за «курс реформ», периодически возвещая о его «успехах», и
недоумевая по поводу его неудач. Но нельзя забывать, что у истоков
псевдореформаторства (метаний власти в связи с задачами выживания
государства) стояла качественно иная форма «революционности»: поход
низового чиновничества против своих никчемных партбоссов. Этот феномен
даже называли «революцией вторых секретарей». К этому можно
добавить, что высшую партбюрократию активно вытесняли и
хозяйственники, и этнономенклатурщики. Их успех был несомненен. Правда, «война
губернаторов» против федерального центра имела много общего с
вакханалией местничества, начатой Февралем, ускоренной Октябрем и
подавленной Сталиным. Но в целом нынешний кризис империи куда ближе
по своим составным частям и психоментальному наполнению Смуте
начала XVII в. Таким аналогиям не надо удивляться; советская система
была по своей структуре куда архаичнее той, что ей предшествовала.
Нынешнее непонимание сути происходящего в России связано с
нелепой убежденностью, что природу любой государственности
действительно определяют либо ее геополитический имидж, либо внутренний
достаток и комфортность существования — словом, те составные,
которые, в свою очередь, связаны с известными производственными и
прочими технологиями. Такова главная иллюзия людей, забывающих,
что стрелять из пушки может и неграмотный, а крутить ручку патефона
можно приучить обезьяну. Суть любой социально-государственной
системы — в способах достижения ее тотальной (всегда нетоталитарной)
целостности, т. е. в характере и духе общественных взаимосвязей как
определенного рода социумов, так и личностей. Подлинная революция
в связи с этим — это пробуждение воли к истине. Реальный прогресс —
реализация творческого начала в человеке.
На этом фоне современная вялотекущая революция не столько
обнадеживает, сколько настораживает. Это связано с непониманием на-

700
силия как варварской формы творчества. Цивилизация, точнее,
цивилизованность — всего лишь рассредоточение, упорядочение и
ограничение насилия, т. е. процесс, начинающийся с рационализации природной
жестокости и кончающийся попытками свести ее к нулю в соответствии
с определенными культурными кодами и пожеланиями слабосильного
большинства. Революция начинается тогда, когда насилие оказывается
так или иначе лишено открытого или искусственно созданного
пространства и начинает незримо буйствовать внутри социально
стреноженного человека. В этом смысле революция — всего лишь извержение
первозданной депрограммированности человека, который не обрел
способности к достойному самовыражению. Вялотекущий характер новой
революции отражал крайнюю степень беспомощности «советской»
человеческой массы.
Кардинальный вопрос российской современности поэтому состоит
не в выявлении соотношения революции и реформы, а в природе
нынешней охлократии. Именно это порождает неясность в оценке
российских рекреационных перспектив. Известно, что перестройка наложила
на себя некое нравственное табу на насилие (что имело место ив1917г.)
и тем самым обрекла себя на показную стыдливость по отношению к
собственной репрессивности (что, разумеется, не мешает ей изобретать
все новые силовые методы). Можно назвать целый ряд причин такого
положения, но очевидно, что это связано с запредельным уровнем
имущественного поравнения и психоментальной унификации неизжитого
homo soveticus'a. Поэтому направлять движение в невиданной ранее
степени стали средства массовой информации. Последнее —
отдаленный результат «пролетарской» революции и эпохи «военного
коммунизма», породившего помимо прочего «пропагандистскую
государственность». Насколько она остается убедительной для массы?
Пора наконец усвоить, что все кризисы в России обусловлены
только одним: стремлением власти свести ее культурогенную изменчивость
к управляемому пространству, опираясь на которое можно было бы
решать геополитические (как реальные, так и воображаемые) задачи им-
перства. В этом своем стремлении власть всегда рискует обмануться.
В последнем ей по-своему «помогут» и бюрократия, создающая
иллюзию ее всемогущества, и университетские недоучки, способные смущать
и без того незрелые умы, и нервозные «элиты», своей доктринальной
развязностью провоцирующие социальную нестабильность и
охлократический беспредел. Другой фундаментальной причины нет.
Парадоксальность российской смуты заключается в том, что внешне она
выглядит как полное безвластие и хаос, на деле является спонтанным
поиском путей и форм возрождения государственности. Решающее значение
приобретает момент, когда измученные массы позволят власти под
видом решения «сверхзадач» начать работать на ее — власти —
самосохранение. Зрителям этого действа остается только не забывать: нэп стал
прологом «большого террора».
Главный фактор, определяющий непредсказуемость хода новейшей
смуты, как и прежде, связан с уникальностью той человеческой среды,
в которой она протекает. Как и в прошлом, ее течение определяется
известного рода демографическими процессами. Дело не только в том,

Вместо заключения: российская смута вчера и сегодня 701
что новая смута в отличие от предыдущей назревала в условиях
неуклонного снижения темпов роста народонаселения. Место
многодетной крестьянской семьи заняла малая городская семья с невероятным
развитием внутри нее опекунских или даже «оранжерейный» форм
воспитания, что приобретало в так называемых неполных семьях исте-
роидный характер. Дети стали в невиданной степени материально
зависимы от родителей, с которыми вместе с тем оставалось все меньше
точек взаимопонимания на почве производительной активности.
Каждое новое поколение оказывалось все менее приспособленным к
самостоятельной деятельности, все более инфантильно-требовательным на
уровне чисто потребительских желаний и все более внушаемым в
моральном, не говоря о прочих, отношении. Строго говоря, в лице новых
поколений мы сталкиваемся не с массой «акселератов», не с колоннами
протестантов, а с толпообразными социумами архаичнейшего типа.
Манипуляция ими может осуществляться на уровне потакания
прихотям и манипулирования искусственно формируемыми
предрассудками. Сказать, что все ограничивается успехом в решении проблемы
«Хлеба и зрелищ», вовсе не будет преувеличением.
Поэтому средства массовой информации не случайно играли и
играют выдающуюся роль в нынешней революции. «Вожди» и «вожаки»
нынешних масс нуждались в митинговости лишь до овладения
печатью, радио и, особенно, телевещанием. СМИ способны создать подобие
харизмы (хотя они же могут ее разрушить). Но даже такая
пропагандистская деятельность оказалась не в силах скрыть роковое для России
противостояние «интеллигентской» и «народной» политических
культур. Телевидение так и не смогло сделать из Гайдара вождя прогресса,
ибо тот органически неспособен был говорить с массой. В известном
смысле повторился феномен Милюкова образца весны 1917 г. — с той
лишь разницей, что на Гайдара некоторое время работала «магия
учености». И это случилось только потому, что вновь, как и в 1917 г.,
лидеры революции не ведали, где живут и что творят. От того, смогут ли
поумнеть сами СМИ, в значительной степени зависело течение
новейшего кризиса. Этого не случилось. Принципиальное отличие
нынешнего кризиса от предыдущего оказалось связано также с тем, что ему
предшествовала так называемая информационная революция: людская
масса, в прошлом способная если не на революцию, то хотя бы на бунт,
теперь превратилась в публику. В массовом сознании еще
основательней стала стираться грань между реальным действием и его имитацией.
По большому счету в современном общественном сознании границы
между реальным, воображаемым и символическим отсутствуют.
Люди всегда склонны к иллюзиям, иначе им невозможно выжить.
В России иллюзии притягиваются силой — той, в которой «ум, честь и
совесть» сплетаются в единое государственное целое. В свое время
большевики полагали, что достаточно захватить власть, как народ тут
же проголосует за них. Точно так же мыслили и люди, победившие в
последующей смуте.
Примечательна в этом отношении полузабытая (что также
характерно) ситуация 1993 г. После октябрьского кризиса власти, нелепо
спровоцированного «народными избранниками» (нужными стране не более

702
чем Предпарламент 1917 г.) и увенчавшегося публичным расстрелом
«Белого дома», демократы, должно быть, подсознательно убежденные,
что в революциях победоносную точку всегда ставят орудийные залпы
(на манер выстрелов «Авроры»), вздумали устроить встречу «Нового
политического года». Революция, как всегда, силится начать новый
отсчет исторического времени. Россия не составляла исключения.
Трудно сказать, кто одобрил идею этого постыдного и нелепого телешоу, кто
догадался накрыть пиршественные столы для политической и прочей
«элиты», кто подбирал «одноклеточных» ведущих, но ясно, что это
были люди, по-прежнему не понимающие народа, который собрались
«осчастливить». А когда демократичнейший «знаток» Достоевского,
ужаснувшись, что выиграли на выборах вовсе не победители
очередного Октября, заявил о том, что «Россия сдурела», стало ясно, что у
власти хотели бы закрепиться представители квазиинтеллигентской
субкультуры. Но так в России не бывает. Они принципиально не годились
на роль тех, кто может помочь в преодолении очередного кризиса
империи. СМИ рисковали провалить все действо, ориентируясь только на
них. Будущее это показало, годы президентства Путина не случайно
были отмечены стремительным вымыванием интеллигенции из
политического пространства.
Многочисленные интеллигентские «хождения во власть» между тем
вполне закономерно закончились хуже, чем революционные опыты
«хозяйствования» 1917-1920 гг. Не было создано даже
вразумительного подобия модели экономики; социальным итогом кратковременного
интеллигентского властвования на сей раз стала лишь безудержная
«прихватизация», позднее более благозвучно названная клептократи-
ей. Не стоило удивляться и этому: «новые» (старые) бюрократы и
прежняя субноменклатурная молодежь (комсомол) лишь прибирали
то, что вываливалось во времена «красной империи» из рук
одряхлевших идеократов. Былой чиновничий феодализм выпустил на
авансцену новой смуты плутократию, «революционные идеалисты» ушли из
управленческой сферы тоже не с пустыми руками, основная масса
населения довольствовалась тем, что ей дозволили довести до
совершенства методику выживания, известную по эпохе застоя (но по форме
напоминающую о временах «военного коммунизма»). В этих условиях
бывшие советские «пропаганда и агитация» стали эволюционировать в
сторону настоящих mass media, в концентрированном виде
воспроизводя все советские благоглупости и добавив к ним новейшие пороки.
Оптимисты, возможно, радуются отсутствию масштабного насилия
революционных толп. Но толпа — это не только социальное тело, но и
определенная психопатическая аура. С помощью СМИ
охлократический компонент кризиса в полной мере показал свое лицо. Безобидная
для власти мера диктата массы, стремящейся реализовать себя,
проявила себя ужасающим засильем субкультурных элементов на телеэкране,
радио и в печати. Если в 1917 г. «братишки» в матросской форме
наводили страх на улицах, то теперь «братва» и прочие «силовики»
способны войти в любой дом. Ситуацию смягчает то, что рядом с ними
присаживаются на диван «говорящие головы» и профессиональные шуты.
Конечно, и телевизор, и радио можно выключить, но что удастся обре-

Вместо заключения: российская смута вчера и сегодня 703
сти взамен? Бульварную прессу, далеко переплюнувшую поганенькие
газетки времен «красной смуты»? Многочисленное «криминальное
чтиво», заполонившее прилавки книжных магазинов вместе с
«готическими» романами? Охлос — не просто физическая толпа, это
всепроникающий дух массы, утратившей все ценности и ориентиры, кроме
животно-социальных рефлексов. Mass media уверенно берут на себя
роль замещающего революционаризма.
Собственно пропагандистская машина показала себя гораздо более
неуклюжей. В области «монументальной» пропаганды были
воспроизведены февральско-мартовские (1917 г.) опыты сокрушения символов
империи и повторен ленинский опыт 1918 г. Повсюду появились гербы
романовской империи (что началось еще до законодательного их
утверждения). Известны полусамодеятельные попытки воздвижения
памятников Николаю II, верхом нелепости стало возвращение
«исторических названий» городам, улицам площадям, включая жутковатое
для историка имя Лубянка. Очевидно, что И.Церетели своими
зоологическими статуями и композициями уже превзошел «уродливых
истуканов», воздвигнутых большевиками. Но заметны и шедевры
революционной идоломании. Что можно сказать об «ударной стройке
капитализма», призванный под видом воплощения образа Христа Спасителя
воссоздать типовое культовое здание, куда самодержавие загоняло дух
православия? Или разве не заметно, что имперство вновь пытается са-
крализовать свои основы с помощью парадов, юбилеев и раздач наград?
В этом ряду предложения о референдуме по вопросу о выносе из
мавзолея и захоронения мумии Ленина — вовсе не попытка вывести из
равновесия осторожничающих коммунистов, а своеобразная проба сил по
использованию «сильных» культово-магических ритуалов для
сакрализации существующей государственности. Власть вновь
подталкивает своих подданных к поиску бесов «проклятого прошлого».
В нынешнем прорыве субкультурных элементов на место былой
идеократии поражает его ярмарочно-балаганная форма. Так
называемые культурно-развлекательные программы mass media превратились
то ли в своеобразные «комнаты ужасов», то ли лотереи, проводимые
ярмарочными зазывалами, то ли конкурсами веселящихся идиотов.
В прошлом Февраль возвестил о себе актами публичного
непотребства — ныне демонстративное, мягко говоря, распутство стало едва ли не
признаком хорошего тона. Провозглашенное Горбачевым
«возвращение в мировую цивилизацию» в очередной раз обернулось
реанимацией социокультурной архаики вплоть до оргиастичности. Не следует
обманываться в связи с тем, что при этом всего лишь удачно или неудачно
копируются западные образцы — тиражируются выморочные, отнюдь
не массовые образцы современной субкультуры.
Внешне как будто наблюдается утверждение цивилизованности:
респектабельные фасады банков, роскошные лимузины, впечатляющие
витрины магазинов, разнообразие потребительских товаров и т. п. — по
крайней мере, на центральных улицах крупных городов. На деле
налицо кичливое оформление спекулятивного капитала, череда вульгарных
самопрезентаций коррупционеров, выставки лежалых товаров и
суррогатной продукции со всего света, за которыми стоит если не обнища-

704
ние, то безрадостная борьба за выживание основной массы населения.
Исторически такое известно. Применительно к «третьему миру» оно
именуется «демонстрационным эффектом» — своего рода
восполнением комплекса социальной и иной неполноценности чисто внешними,
вызывающими приемами со стороны всевозможных нуворишей.
Современный российский рынок работает вовсе не на производство и
накопление совокупного общественного богатства, а на удовлетворение
детских потребностей людей, недопотребивших при «развитом
социализме». Если в свое время советский человек тосковал по мясу и впадал
в экстаз от иностранных этикеток, то с приходом «рынка» он
накинулся на псевдоколбасные изделия и обрядился в китайский ширпотреб с
американской символикой. И эта оргия потребительства со временем
приобрела запредельные масштабы. Если в советское время «секса не
было», то теперь он лезет со страниц многочисленных
специализированных изданий.
Homo soveticus непомерно долго упивается сладостью ранее
недоступного. С такой же страстью полуголодный малыш может
обожраться карамелью. Разумеется, такие явления преходящи. Но в целом люди
не только не усвоили новой трудовой этики, а напротив, забыли о ней,
предавшись вакханалии бездумного расточительства.
Общественная жизнь поражала и поражает своей стадностью. Еще в
перестроечные годы любая хлесткая фраза о вожделенной демократии
(типа «будет парламент — появится изобилие») непременно
тиражировалась СМИ десятки раз до тех пор, пока не превращалась в своего рода
общее кредо. На этой базе и выстраивались декорации новой
государственности. Тем временем шел возврат к досоветской архаике
политической жизни. Это особенно заметно на примерах «ближнего
зарубежья»: здесь дело дошло до утверждения не только примитивнейших
форм этнократии, но и квазифеодальных систем властвования, без
стеснения возрожденных бывшими первыми секретарями.
Коммунисты строили и построили вовсе не то, к чему стремились, а
потому им суждено было воздвигнуть карточный домик на песке.
Сменившие их «демократы» стали повторять их опыт, следующее
поколение «патриотов» выстроило государство спектакля. И этому не стоит
удивляться: имперская система, никогда не имевшая не только
настоящего капитализма, но и «нормального» феодализма, но убеждавшая
себя в том, что она сполна вкусила «прогрессивного» мирового опыта,
каждый раз будет откатываться в отдаленное прошлое. Это неизбежно
до тех пор, пока власть будет пытаться реформировать систему
управления «под себя». Сложноорганизованные системы модернизируются
только на клеточном — человеческом — уровне; общеисторическое
смягчение форм насилия, несмотря на вспышки природной ярости,
ясно свидетельствует об этом. В России никогда не было собственно
общества — его заменяли служилые и тягловые сословия. Всякая
демократия утверждается лишь в силу самоуправленческой способности
граждан конкурировать с государством.
Самое поразительное, что квазиидеократия 1990-х гг. считала
происходящее всего лишь болезненными, но естественными шагами
неуклонного движения к капиталистическому изобилию и демократическому

Вместо заключения: российская смута вчера и сегодня 705
прогрессу. Разумеется, высшая власть вносила свои патерналистские
коррективы в этот идеологический процесс. Вытеснение откровенных
западников с ее горизонтов было не случайно, как закономерно было
появление декоративных фигур, их замещающих. Естественны и
заигрывания с «национальной идеей», и потуги державности,
обернувшиеся со временем плясками вокруг идеи «суверенной демократии».
Власть в России в очередной раз пытается стать независимой от кого
бы то ни было.
При этом степень влиятельности западнических доктринеров не
следует преуменьшать. Это связано с особенностями их
самопрезентации: академичный апломб, с которым преподносятся банальности;
внушительная напыщенность при обнародовании «секретов
Полишинеля»; умение избегать явных ошибок за счет туманности прогнозов;
псевдоученая лексика, заимствованная или придуманная для пущей
убедительности; эффектная аналогия как основной доказательный
метод; повторяющиеся ссылки на заморские авторитеты и совершенно,
что, вероятно, главное, неиссякаемая вера в магию произносимого. Эти
манеры успешно перекочевали в более доступную правительственную
риторику. Можно возразить: сказанное — перечень имманентных
грехов не только русской интеллигенции начала XX в., но и всей
современной науки, иммунитет от них обеспечен разве что гениям. Это далеко не
так. XX век вообще породил диковинные формы симбиоза науки и
утопии. В современной России грань между политикой и наукой об
обществе оказалась к тому же разрушена всеобщим ученичеством с
помощью mass media, не говоря уже о растущей коррумпированности той и
другой. Похоже, эта тенденция приобрела необратимый характер и
рискует быть доведена до абсурда, подготовляя в душах людей нечто
подобное тому, что предшествовало коллективизации. И хорошо, если
история обернется только фарсом.
В свое время возникла проблема: сможет ли российская
государственность (ставшая плутократической и олигархической)
сосуществовать с охлократией? От того, как она могла разрешиться, зависело
будущее России — по крайней мере, до очередного витка смуты.
Проблема оказалась решена, причем не столько за счет самоаннигиляции
охлоса, как за счет того, что он приобрел замещенный характер,
уверенно прописавшись в СМИ.
Не стоит греха таить: сама природа российской государственности
притягивает всевозможных лшкротеоретиков. С одной стороны, их
вымыслы отвечают перманентно дутой «масштабности» государственных
замыслов, с другой — их доктрины позволяют обходить лшкропробле-
мы «маленького человека». Теоретики такого пошиба, побратавшись с
самодеятельными геополитиками, так или иначе работают на
«великий» имидж российской государственности как перед лицом
собственных подданных, так и внешнего мира. В нужном случае они пригодятся
власти на роль козла отпущения — скажем, в случае краха политики
«большой трубы».
Уже в 1990-е гг. власть стала все откровеннее разворачиваться к
пресловутой «самотермидоризации». Имперство в России вновь оказалось
связано с вкрадчивым национализмом верхов и патерналистскими на-

706
деждами низов. Власть то объявляла себя космополитичной, то
начинала козырять державностью. Последнее — не только работа на
«внутреннюю» публику, но и «напоминание» Западу. Скоро наметилось
встречное движение со стороны экс-демократов — всякий русский
интеллигент, ощутив свою государственную «значимость», тут же
обнаруживает готовность к реализации своих замыслов любой ценой.
Достаточно подвергнуть даже поверхностному контент-анализу публичные
заявления российских «западников», как выяснится, что на первом
месте у них всегда стоит государство, а не общество. Они не случайно
освоили манеру толковать о «Великой России». В свое время они
охотно, причем не только в пику коммунистам, говорили о перспективах
восстановления монархии в России и даже выступили устроителями
нелепейшей во всех отношениях церемонии захоронения царских
останков. Налицо действия в манере холуев.
Конечно, в целом проблема рекреационных возможностей импер-
ства (а равно и потенций демократии) связана с «неуловимостью»
постбунтарских настроений как прошлой, так и нынешней российской
массы, точнее, степени ее истощенности. В принципе неясность в этом
вопросе даже не позволяет с точностью установить, пройдена ли уже
крайняя точка кризиса или ее ужасы впереди. Понятно, что
социологические опросы, не раз доказавшие свою бессодержательность, в этом не
помогут. Люди, делающие вид, что держат руку на пульсе России,
играют в пустую детскую игру: ложные вопросы — заведомо неадекватные
(но желаемые) ответы. Они не просто повторяют печальный опыт
псевдореферендумов 1917 г., а представляют наукообразную разновидность
процветающих в смутные времена гадалок и прорицателей. В
последних, кстати сказать, и сегодня нет недостатка.
Весьма сложен в связи с этим вопрос о «державности» современных
российских низов. Они оказались равнодушны к распаду СССР, так
как были уверены, что в старое время весь их достаток утекал на
окраины (в союзных республиках думали с точностью до наоборот). Теперь
они не без тайного самодовольства надеются, что в «ближнем
зарубежье» люди будут жить намного хуже до тех пор, пока не прибегнут за
подаянием в постимперский центр. Наряду с этим налицо растущие
опасения «кавказизации» Центральной России — это нечто новое.
Характерно, что москвичи с симпатиями отнеслись к этническим чисткам,
осуществляемым на столичных рынках спецотрядами милиции в
весьма жесткой форме; в целом городская ксенофобия нарастает, хотя
власти делают все, чтобы скрыть ее. Уязвленное мессианство легко
оборачивается этнофобией, особенно когда людям кажется, что они могут
потерять остатки державного самоуважения.
Выборы 1995 и 1996 гг. подтвердили, что и власть, и ее
коммунистические «оппоненты», как и прежде, охотно использует
националистическую карту в видах укрепления собственных позиций. Хотя тогда
ощутимых результатов это не принесло, коммунистов можно было
поздравить с умением мобилизовать последние иллюзии, а Ельцина и
Лужкова — с овладением искусством показухи и обретением опыта
использования противников в собственных интересах. Разумеется, и
здесь были неизбежны и осечки, и тупиковые ситуации. Так, попытка

Вместо заключения: российская смута вчера и сегодня 707
власти инициировать дискуссию о так называемых интересах России
(под этим понимается только геополитика) в свое время не могла
принести ничего, кроме конфуза. Об этом всерьез можно было говорить
лишь в условиях активного формирования гражданского общества,
чего в современной России не наблюдается. Хуже того, власть
воспринимала своих подданных не как граждан (реальных или потенциальных),
а массу: торжества по случаю 850-летия Москвы, организованные по
схеме сельского праздника, это подтвердили. Примечательно, что и
масса, состоящая главным образом из молодежи, ведет себя на манер
плебса, живущего ожиданием хлеба и зрелищ, — летом 2002 г. это даже
обернулось погромом. Однако в современных условиях ожидать
взрыва «настоящего» (протобуржуазного) национализма снизу не
приходится. Людская масса по-прежнему настроена иждивенчески; в
условиях резкого ухудшения своего положения она поведет себя этнофобски,
а не националистически.
На чем вообще держится современная псевдостабильность,
напоминающая медленно погружение — не в болото, а в новый хаос? В сфере
хозяйственной — это доходы от реанимированного нефтегазового
комплекса, в сфере социальной — невероятное, а потому пугающее
долготерпение народа.
О собственно политике следует сказать особо. В свое время она
целиком сконцентрировалась на фигуре Ельцина и его реальных и
потенциальных местоблюстителях. Без Ельцина страну давно бы охватил
хаос. Сказанное может показаться парадоксальным, но это именно так.
Ельцин уникален тем, что побил все мыслимые рекорды
популярности и непопулярности — в этом он сравним с Лениным. Его
попеременно обожали и ненавидели — часто одни и те же люди. Казалось, он
терял не только сомнительного рода харизму, но подобие нормального
человека в глазах масс.
Феномен Ельцина вовсе не столь загадочен, как это кажется плоско
мыслящим «аналитикам» всех направлений. Надо вспомнить, какую
роль и функцию он успешно освоил до своего президентства.
Фактически он проявил себя не как «прораб перестройки», а просто прораб.
Уникальность профессии последнего в СССР состояла в умении
задурить начальство и ублажить рабочих при сдаче заведомого
недостроенного объекта. При этом для тех и других он был одинаково необходим.
Верхи считали его плутоватым, но исполнителем, низы —
функционально необходимым прохиндеем. В силу способности выходить из
немыслимых ситуаций ему прощалось многое, если не все. Умение
лавировать между верхами и низами, запуская мыльные пузыри, — это и
есть «чудо» тогдашней псевдостабильности.
Ельцин наделал невероятно много ошибок. Но все они в конечном
счете сыграли для власти роль пробного шара. Самый важный урок
связан с тем, что президент, победив на выборах в первый раз, решил по
старой номенклатурной привычке «поцарствовать». Жизнь быстро
помогла ему проснуться. Отрезвление (в прямом и переносном смысле)
приобрело магический смысл дважды — в результате победы на
выборах в 1996 г. и чудом спасения от физической болезни. Даже
непримиримая оппозиция смекнула, что с таким правителем бесполезно бороть-

708
ся жесткими и грубыми методами. Рафинированные интеллигенты, в
свою очередь, почувствовали, что любая хула отскакивает от него, как
от стенки горох. Ельцин, как и подобает прорабу, для всех стал
«необходимым». Но это же означало, что уже произошло возвращение к
ситуации «правитель—масса», которая ничего хорошего для демократии не
сулит. Опыт прошлого остался непрочитанным.
Как отмечалось, поворотным моментом российской смуты является
до предела упрощенная квазиполитическая конфигурация «масса-
власть», когда значение любых политических элит, всякой «третьей»
силы, образованного слоя в целом сходит на нет, независимо от
осознания ими собственной никчемности. В этих условиях в прошлом
правила игры навязывала масса, а не власть — это хорошо видно, скажем, на
примере Ленина, не пожелавшего вовремя избавиться от «военного
коммунизма», столь же убедительно это подтверждается последующим
возвышением безликой «тени вождя» — Сталина. В нынешних
условиях ситуация выглядит более неопределенной, что связано, во-первых, с
неясностью скрытых возможностей современной массы, во-вторых, с
непредсказуемостью провоцирующих коллизий во властных верхах,
вынужденных играть в выборное президентство и парламентаризм.
Кстати сказать, использованный путинской администрацией
ельцинский прием псевдонаследования еще более запутал ситуацию.
Нынешняя масса ни в малейшей степени не оформлена по
принципам соборности, нельзя даже всерьез говорить о ее
стратифицированное™ на «город» и «деревню» (в силу социокультурного исчезновения
последней). Эта масса лишена естественного лидерства, более того,
неясно, каким «вождям» она может отдать предпочтение (исключая,
разумеется, тех наличных руководителей, которые успевают платить
вовремя и побольше). В любом случае это масса просящая, а не
самодеятельная, т. е. способная не столько бунтовать, сколько выпрашивать.
В этих обстоятельствах государственность сама способна десакрали-
зовать себя невыполнением своих обещаний: невыплатой зарплаты,
всевозможными задолженностями, крохоборством фискальной политики,
«реформами» в жилищно-коммунальной, пенсионной и
образовательной сферах и другими (слишком очевидными) способами обмана
населения, сочетаемыми с очередными патерналистскими посулами и
привычной игрой в державность. Все это является раздражающими
факторами на фоне коррупции, разгула преступности, террористических
акций, демонстрации богатства «новыми русскими», общей ситуации
«пира во время чумы». Какой вывод и выбор сделают в этих условиях
те, которые веками были молчаливой опорой российского имперства:
взыщут новой агрессивной идеологизации и укрепления основ
властвования или, напротив, окончательно отвернутся от обанкротившейся
псевдопатерналистской государственности? Особое беспокойство
вызывал регионалистский сценарий смуты, хотя и он в любом случае
обернулся бы усилением «спасительной» роли центра. Как бы то ни было,
именно на периферии нынешней России и ее ближнем окружении
таились (и таятся) потенции и перспективы силового имперства в России.
Из опыта прошлого можно было предположить, что даже
вялотекущая смута способна перерасти в повторение ситуации нэпа. Но это же

Вместо заключения: российская смута вчера и сегодня 709
означает, что в будущем неизбежно ужесточение власти, а никак не
либерализация режима и тем более пришествие подлинной демократии.
Собственно, это и происходит.
Думать, что прокоммунистическая (она же псевдодержавная)
оппозиция способна внести принципиальные коррективы в ситуацию,
никак не приходится. В прошлом она больше надеялась либо на
саморазрушение власти, либо на увеличение массы обездоленных, нежели на
разработку оригинальных конструктивных программ. Те, кого по
недоразумению именуют левыми, теперь даже и не стремятся к власти, ибо
понимают, что, придя к ней, они встретят фронт радикализующейся
интеллигенции и наткнутся на гору нерешаемых проблем. К тому же
«позитивные» части их программ куда успешнее уже реализует
существующая власть. Так называемые патриоты-государственники также
имеют немного шансов. Они пока не ведут за собой значительной фа-
шистоидной массы маргиналов, власть держит их в качестве
потенциальных мальчиков для битья. Такое уже случалось.
Очень многое в нынешних условиях зависит от того, как понимает
происходящее Запад и насколько полно он ощущает опасность
последствий происходящего в России. Очевидно, что его общественное
мнение, так и не понявшее «красной смуты», неспособно представить и
возможные результаты смуты нынешней. Им хочется иметь дело с
«понятной» Россией, демократизированной по западному образцу.
Рассчитывать на это в любом случае не стоит.
И в прошлом, и в настоящем динамику кризиса в России определяет
не осознанная борьба интересов, характерная для западной
политической культуры, а все то же привычное стремление массы к воссозданию
«своей» — неясно какой, только не «бездушной» бюрократической
власти. Непонимание этого западническими квазиэлитами в России
неумолимо сталкивает их на обочину современной политики.
«Понимание» аргументации последних на Западе толкает к ложным
внешнеполитическим демаршам. Ну, а российская история, как всегда, будет
мстить за игнорирование ее уроков.
В этом смысле история российской смуты остается недописанной —
она все больше зависит от процессов глобальной непредсказуемости.
Теоретически за судьбу России в масштабах столетий беспокоиться не
приходится — все это уже было в ее истории. С точки зрения культуро-
генеза евразийского пространства, которому в любом случае предстоит
стать эпицентром по-настоящему состоявшейся цивилизации,
происходящее не столь уж существенно. Но это слабое утешение для людей,
измученных очередной смутой.
Россия, несмотря на усталость от революций, по-прежнему не
свободна от наследия Октября. И было бы во всех отношениях полезнее
научиться понимать человеческую природу последнего, нежели
возводить над ним новые мифологемы. Октябрь открыл эпоху варварского —
через стихийное бунтарство, а затем всеобщее раболепие перед идео-
кратической государственностью — становления гражданственности в
России. Но российский гражданин не состоялся и не состоится
никогда, если все та же имперская государственность не научит его
трудиться на самого себя. В этом главный урок Октября.

710
Сегодня массовому сознанию любые разговоры об Октябрьской
революции кажутся лишними. На Западе от нее отмахиваются с той
непосредственностью, с какой люди цивилизованные не желают вникать
в проблемы варваров, в России — шарахаются, как от нечистой силы.
Хуже, однако, то, что у людей, стремящихся к истине, для постижения
«красной смуты» не хватает аналитических способностей. А главное —
человек по-прежнему не любит смотреть в зеркало исторического
прошлого. В годы застоя родился анекдот: орденом Октябрьской
революции № 1 следует наградить Николая II за успехи в создании
революционной ситуации в России. Большинство оценивало его с позиций
антимарксистской сатиры, немногие — с точки зрения аллюзий
брежневской эпохи. Правы были последние — смуту в России готовит
одряхление и бездеятельность власти.
Но сегодня былые «лоцманы» перестройки, постперестройки,
преемники последних оказались в сходном положении. Сумев более или
менее успешно провести буксир российской государственности между
Сциллой отвлеченного доктринерства и Харибдой безудержных
обещаний, они словно забыли о том, что за ним тянется почти
неуправляемая баржа, начиненная горючим материалом людских страстей и
истощающегося терпения. И здесь «лоцманы» и «капитаны» по-своему
превзошли и Николая II, и деятелей Февраля, и, частично, лидеров
Октября, поскольку в отличие от последних думали — помимо самих
себя — только о тех, кто комфортно расположился на палубе. А потому
на сегодняшний день остается только надеяться, что основную массу
пассажиров, путешествующих в неизвестное в трюмах, не охватит столь
знакомая по прошлому паника.
Российская смута — вовсе не прошлое, сколь бы уверенно ни
держались правители. Спрашивается, что может быть более непрочным,
чем режим, не понимающий истории собственной страны? До какой
степени он сможет поддерживать свою живучесть зрительским
вниманием?
В контексте «внеисторичности» традиционной власти неизбежно
отчуждение народа от собственного прошлого. История кажется то
мистическим клубком «тайн» и «загадок», то чередой «политтехнологических»
деяний «гениев» и «злодеев». Применительно к «красной смуте это
бесконечный перечень куда более наивных вопросов — о масонах,
«немецком золоте», «сифилитике»-Ленине, «злодее»-Троцком, то ли
«душегубе», то ли «спасителе» — Сталине. Нынешние правители также рискуют
обрести в пространстве истории — если они в ней останутся — ложный
имидж. А потому вновь приходится вспоминать слова роялиста Ж. де
Местра, произнесенными более двухсот лет назад: революция управляет
людьми более, чем люди управляют ею; даже злодеи, которые кажутся
вожаками смуты, участвуют в ней в качестве простых статистов,
поочередно увольняемых за профнепригодность; никто из лидеров революции
поначалу не помышляет о терроре, но всех их вынуждают к нему
сорвавшиеся с цепи законы толпы; на колеснице революции под конец
удерживаются люди бездарные и тупые; наконец, в свете сказанного даже
преступления тиранов подталкиваются незримой рукой вожделенного
прогресса, жестоко наказывающего людей за безволие мысли.

Вместо заключения: российская смута вчера и сегодня 711
Хуже того. Те, кто верит либо в революцию, либо в контрреволюцию,
рискуют навсегда потерять ориентацию в пространстве исторического
времени, ибо истинный двигатель истории находится вне ее внешнего
событийного ряда и череды «случайных» вождей. Если исследователям
наконец-то надоест верить в божественную непостижимость
мироздания, им поневоле придется учиться вере в возможности творческого
начала в самом человеке. И если история — это процесс, обозначающий
присутствие высшей логики, то той власти и тем книжникам, которые
надеются на способность массы до бесконечности довольствоваться
наркотиком неведения, рано или поздно воздастся по их выморочной вере.
Пора забыть о «случайностях» истории. Последние — всего лишь
напоминание о ее не постигнутых закономерностях. «Революционно-
ущербное» человеческое существо отличается от животного только
способностью к творчеству. Задавить в себе это последнее — значит
обречь себя на жизнь каннибала. Перестроить революционно-кризисное
российское пространство, заставить власть стать навсегда «своей»
можно, только отучив народ от поклонения ей и приучив к
самоуправлению. Остальные рецепты бессмысленны: опыт всех российских смут
показывает, что власть воспроизводит слабости народа в самой себе.
Выход в том, чтобы заставить ее наконец-то воспроизводить его
духовные достоинства.
Заканчивать книгу приходится с того же, с чего она начиналась.
«...В России в наше время очень редко можно встретить довольного
человека... Кого ни послушаешь, все на что-то негодуют, жалуются,
вопиют. Один говорит, что слишком мало свобод дают, другой, что слишком
много; один ропщет на то, что власть бездействует, другой — на то, что
власть чересчур достаточно действует; одни находят, что глупость нас
одолела, другие, что слишком мы умны стали; третьи, наконец,
участвуют во всех пакостях и, хохоча, приговаривают: ну где такое безобразие
видано?! Даже расхитители казенного имущества — и те недовольны,
что скоро нечего расхищать будет». Это написано вовсе не в наше время
и отнюдь не в преддверие Февраля 1917 г. H. Е. Салтыков-Щедрин
характеризовал психоэмоциональную ситуацию пореформенного
времени. В исторической ретроспекции очевидно, что это было то самое (не
столь уж редкое) в истории России время, когда прогресс страны был не
менее возможным, чем крах имперской системы. Слова применимы и
для ситуаций, сложившихся между 1905 г. и Первой мировой войной, и
в период нэпа, и во времена хрущевской «оттепели», и даже сегодня.
Фрустрационные периоды общественной жизни отражают не
предреволюционное состояние, а служат предупреждением о возможности
его наступления. Люди соглашаются, чтобы их обманывали, но делали
это артистично, ловко и красиво, вселяя общую надежду на чудо.
Бунтовать они начинают лишь тогда, когда ощутят себя в роли
бестолковых статистов в пьесе, написанной идиотом и поставленной бездарем.
Тогда рядом с бессильной властью станет вырастать созданный
массовым сознанием ее «теневой двойник», которому начнет навязываться
амплуа спасителя.
Каждому сложившемуся архетипу властвования соответствует
набор его «теневых» аналогов — от мессии и «спасителя Отечества» до

712
«благородного разбойника». Обычно исторически мыслящая власть
всегда держит наготове тех, кто невольно подпирает ее, компенсируя ее
сакральную ущербность. Масса, со своей стороны, не довольствуется
притчами о благородном борце с ветряными мельницами. А потому в
психоментальном пространстве разных эпох и народов с королями
могут сосуществовать Робин Гуд, с узурпаторами — юродивые, с
деспотами — хлыстовствующие, с всемогущими президентами — парламенты,
с ничтожной властью — пугающий образ внешнего врага. Вариации
бесконечны, как сама история; власть способна держаться до тех пор,
пока не предстанет в неисправимом образе нечистой силы — более
пугающей, чем бандит с большой дороги.
Послеельцинский период, на взгляд историка, тосклив как déjà vue
покалеченного прошлым человека. Царь Борис намеренно передал
власть «государственнику», за которым стояла тень КГБ, и этот выбор
оказался безошибочным. Нового лидера ждали с опаской; он тут же
оправдал ожидания, пообещав «мочить в сортире» зловредных
«чужаков». Это было воспринято не без иронии — советская история
приучила к тому, что власть, решая свои собственные задачи, легко объявляет
чужими «своих». Как бы то ни было, на шее подданных империи в
очередной раз стала затягиваться петля, сотканная, как ни парадоксально,
из их собственных страхов и надежд. Людская масса вновь, как бывало
после всех революций, возжелала отеческого кнута, власть ей
подыграла. Ельцин сделал ставку на «стабильность по-русски» — Путин
проделал это по всем правилам «государства спектакля». И эта
постреволюционная притирка власти и народа продолжается до сих пор —
причем оба субъекта русской истории не замечают, что блуждают по
минному полю непонятого прошлого.
Российская современность словно призвана иллюстрировать
русскую классику. «Бесчестное дело брать взятки сделалось
необходимостью и потребностью даже и для таких людей, которые и не рождены
быть бесчестными, — писал в свое время Н. В. Гоголь. — ...Уже почти
невозможно многим идти противу всеобщего теченья». Оказывается,
для того, чтобы пресечь это зло, надо разработать целую
государственную программу. Без этого нынешняя власть со своими собственными
пороками разобраться не может. А может ли вообще?
Россия вновь обрела «стабильное» государство-симулякр. Власть в
очередной раз напомнила, что умеет заботиться только о себе самой,
перекраивая социальное пространство, раздаривая миражи вроде
«национальных проектов» или «концепта» гражданского общества.
Государство снова превращается в пропагандистский аппарат, используя на
сей раз не только mass media, но и церковь; обнаруживается, что
реальная власть принадлежит коррумпированной бюрократии, посаженной
на «кормление»; выясняется, что представительные институты и
партии превратились в ее бутафорские подпорки, имитирующие
демократию. Восстановлена экспортно-сырьевая экономика, причем так, что
Россия теперь зависит от «враждебного» окружения не только в
технологическом, но и продовольственном отношении. Власть, как и столетия
назад, нуждается не в обществе, а в служилых сословиях, причем
научилась использовать в таком качестве даже так называемых олигархов.

Вместо заключения: российская смута вчера и сегодня 713
В своем отношении к власти масса всегда амбивалентна. Но
приоритеты «за» или «против» зависят от состояния ее самой. И «красной
смуте», и сталинскому террору предшествовала та или иная степень ее
«омоложения». Собственно, от уровня юношеской автодеструктивно-
сти всей людской массы зависела степень агрессивности, террористич-
ности и репрессивности власти, а равно и формы проявления (как и
скорость истощения) всех этих качеств. Направленность насилия
подсказывают доктринеры, их советами пользуются вожди — но любые
планы удаются в той мере, в какой это допускает культурное
пространство. Сегодня в известном смысле остается лишь благодарить Бога за
то, что Россия «постарела», а взамен нетерпеливых юных маргиналов-
левеллеров мы имеем массу «жвачных» недорослей.
«Красную смуту» осуществили потрясенные неправедностью
мировой войны и развращенностью власти «люди с ружьем», а не
заговорщики-самоучки. Затем стали меняться сами людские массы:
Сталин мог уподобиться подвыпившему сельскому попику,
вообразившему себя господом Богом, но «его» террор подготовила раскрестьяненная
молодежь, оказавшаяся у конвейера индустриализации. Латентная
репрессивность дряхлеющей брежневщины стала возможной в связи с
разочарованием победителей Гитлера в бестолковостях хрущевской
«оттепели». Насилие в русской истории XX в. утрачивало со временем
свою молодежную пассионарность и, соответственно, социальную де-
структивность.
В связи с этим нынешняя ситуация может показаться
«оптимистичной». Сегодня пытаются вяло «бунтовать» разве что пенсионеры и
зрелые работяги, но никак не юные маргиналы-«лимитчики». Агрессивная
часть молодежи готова замкнуться на самоистребительной борьбе за
бросаемые сильными мира сего — даже не подачки, а дешевые
приманки, впадать в бессильную истерию или эскапизм, но не одержимость
утопической идеей. Но это — особый вопрос. Остается только отметить,
что сегодня исторически неизбежное усиление репрессивности связано
с невероятно высокой степенью свободы самой власти в выборе ее форм.
А потому все упирается в ее сомнительную способность «поумнеть» на
фоне новых человеческих и геополитических реалий. Издавна насилие
было связано не только с истовостью доктринальных «прозрений», но
и со страхами всеобщего неведения, которое бесполезно подменять
морализаторством. В анналах истории накопилось достаточно материала
для отрезвления всех мыслящих существ.
В России никогда не было пресловутого тоталитаризма, сколь бы ни
тараторили о нем записные социологи. У власти попросту не хватало
сил на этатизацию душ всех своих подданных. Сейчас России куда
ближе к этому вечному пугалу демократии — никто не умеет так послушно
опошлять пространство прошлого в угоду современности, как mass
media. К этому, впрочем, движется весь мир.
Когда-то противники большевиков писали о «Новом
Средневековье». За их преувеличенными страхами стояла реальная опасность:
прошлое постоянно вторгается в настоящее самыми дурными своими
проявлениями. Строго говоря, это обычный «язык Клио». История
мстит и безудержным, и легковерным.

714
Почему призрак смуты не покидает Россию? Ответ прост: если
государство оказывается наедине с людской массой, а не обществом
самодеятельных граждан, то его судьба оказывается подвешена на психике
этой массы — всегда непредсказуемой. Судьба России все еще связана
со смутой, а не революцией.
Всякая истинная революция — это революция сознания. Сложноор-
ганизованные системы преобразуются качественно только на
«клеточном» (человеческом) уровне. Даже из постреволюционного опыта
известно, что на это уходит время смены трех поколений. Проглядеть
первое из них — значит накликать теперь уже не Сталина, а тирана,
если не страшнее, то много коварнее его.
Нет ничего более непрочного, чем политический режим, ставший
безразличным к им же самим провозглашенной «истине». А это почти
хроническая болезнь: власть в России умеет писать такие
справедливые законы «для всех», пользоваться которыми умеет она одна. И нет
ничего более разрушительного, чем возникшая в такой среде
оппозиция, которой не оставили ничего иного, как уверовать в непреложность
подхваченных где-то на стороне идей. Вот, собственно, и весь
«исторический урок» российских смут XX в.
Прошлое — это просто иное — глубинное — измерение настоящего.
Оно не уходит. А если так, то все знаки современности — от
самопрезентаций власти до «объективных» рядов статистики — должны быть
прочитаны на языке «исторического человека», того единственного
существа, которое вольно или невольно творит будущее в силу своих
редких достоинств и извечных слабостей.
Конечно, в «спокойные времена» как-то неловко напоминать о том,
что в прописях русской истории прочерчено кровавыми чернилами.
Однако нельзя забывать, что невежество обходится очень дорого.
История — это обучающий, а не убивающий процесс. Понять «красную
смуту», а заодно и сегодняшнюю — значит разглядеть черты будущей
России. В конечном счете — увидеть место России в будущем
человечества.

ПРИМЕЧАНИЯ
I. ПУТИ ПОГРУЖЕНИЯ В ХАОС
1 Пайпс Р. Русская революция. Ч. 1. М., 1994. С. 13, 8. Стремление раздвинуть
хронологические рамки русской революции наблюдается сегодня и со стороны
западных историков отнюдь не консервативных ориентации (см.: Bonwetsch 5.
Die Russische Revolution 1917: Eine Sozialgeschichte von der Bauernbefreiung
1861 bis zum Oktoberumsturz. Darmstadt, 1991; HildermeierM. Die russische
Revolution 1905-1921. Frankfurt a. M, 1989; Figes О. People's Tragedy: The Russian
Revolution, 1899-1924. L., 1997.
2 См.: Daniels R. V. Perestroika, the Post-Soviet Regime, and the Process of
Revolution in Russia // Problems of Post-Communism. 1999. Vol. 46. No. 3. May-June.
P. 26-31.
3 См.: Булдаков В. П. Империя и российская революционность (Критические
заметки) // Отечественная история. 1997. №1,2.
4 Вовсе не случайно в годы, предшествующие российской революции, появилось
множество изданий (в значительной степени переводных, так или иначе
навеянных Великой французской революцией) о психологии массовых движений.
(См.: Лебон Г. Психология социализма. СПб., 1899; его же. Психологические
законы эволюции народов. СПб., 1906; Изместьев П. И. Армия и толпа: Опыт
военной психологии в связи с психологией толпы. М., 1910; Ухач-Огорович Н. А.
Психология толпы и армии. СПб., 1911; Вигру Α., Жукелье П. Психическая
зараза. М., 1912; Конвей М. Толпа времен войны и мира. СПб., 1916; Троттер В.
Стадные инстинкты в дни мира и войны. СПб., 1916.) Удивительно, что эта
литература привлекала внимание кого угодно, кроме политических доктринеров,
особенно западнического толка.
1. Модернизация и война
1 История России. С древнейших времен до конца XX в. Т. 3. XX век. М., 1996. С. 147.
2 Там же. С. 149,150,154.
3 Холмс Л. Социальная история России, 1917-1941. Ростов-на-Дону, 1993. С. 25.
4 См.: Нефедов С. А. Февраль 1917 года: власть, общество, хлеб и революция //
Уральский исторический вестник. 2005. № 10-11.
5 «Первым фактором, создававшим напряжение в стране», было названо
социальное расслоение, возникшее во времена Екатерины II в результате закрепощения
значительной части народа, так и не прошедшего «через опыт владения частной
собственностью» и потому практиковавшего чисто деструктивную реакцию на
угнетение. Ситуацию, естественно, усугубила мировая война, «приучившая
несколько миллионов русских людей к убийству» и вызвавшая озлобление против
правительства, ведущего страну к поражениям. Наконец, «вырождение
монархической системы правления, выразившееся в бессилии царизма остановить
народное возмущение, в отречении... правящей династии от трона, что лишило
страну во время войны единственной — легитимной на тот период власти»
(Кантор В. Русская классика, или Бытие России. М., 2005. С. 52-53).
6HildermeierM. Das Privileg der Ruckstandiakeit //Historische Zeitschrift. 1988.
Bd. 244. S. 603.

716
I. Пути погружения в хаос
7 См.: Haimson L. The Problem of Social Stability in Urban Russia. 1905-1917 //
Slavic Review. 1964. No. 23; 1965. No. 24. Позднее он подтвердил этот вывод. См.:
ХеймсонЛ. Об истоках революции // Отечественная история. 1993. № 6; его же.
Политический и социальный кризис в России (от кануна Первой мировой
войны до Февральской революции) // Россия XXI. 1998. № 9-10.
8 Германский историк Б. Бонвеч справедливо отмечает, что предреволюционная
Россия обладала социальной структурой, качественно не сопоставимой с
европейскими. См.: Bonwetsch В. Op. cit. S. 214.
9 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 32. С. 31.
10 См.: Милюков 77. Н. История второй русской революции. София, 1921. Т. 1.
Вып. 1.С. 21.
11 Goldstone J. Comparative Historical Analysis and Knowledge Accumulation in the
Study of Revolutions // Comparative Historical Analysis in the Social Sciences. Ed.
by J.Mahoney and D.Rueschemeyer. Cambridge (MA). 2003. P. 81-82.
12 He случайно такое представление об истоках революции взяли на вооружение
авторы, весьма несхожие между собой, но одинаково озабоченные поиском
универсальных теоретических отмычек. См.: Фисун А. Политическая экономия
«цветных революций» // Прогносис. Журнал о будущем. 2006. № 3 (7). С. 221;
Соловей В. Д. Смысл, логика и форма русских революций. М., 2007. С. 14.
13 В. Соловей, удлинив ряды «социологов революции», взялся доказывать, что
особенность русской «смутореволюции» в том, что она «начинается не с
мятежного своехотения людей, а с того, что против власти поднимается природа,
мироздание, в общем, Хаос vs. Космос». При этом «кажется, из-под заклятия
вырываются и обрушиваются на русское общество хтонические силы». См.:
Соловей В. Д. Указ. соч. С. 20.
14 Из ставшей совершенно не случайно знаменитой двухтомной работы Б.
Миронова, напротив, следует, что ни о каких генетических изъянах и речи быть не
может — Россия в имперский период развивалась и могла развиваться
«нормальным», т. е. эволюционным путем {Миронов Б. Н. Социальная история
России периода империи (XVIII—начало XX в.). Генезис личности,
демократической семьи, гражданского общества и правового государства: В 2 т. СПб., 1999.
Т. 1. С. 17). Более того, оказывается, что предреволюционная Россия
прогрессировала даже «антропологически» — за полстолетия мужики подросли на
несколько сантиметров, а бабы успешно нагуливали вес (См.: Миронов Б. Н.
Униженные и оскорбленные: «Кризис самодержавия» — миф, придуманный
большевиками // Родина. 2006. № 1). Вульгарный социологизм приводит к
поразительным открытиям. Оказывается, что непосредственной причиной
подрастания населения России явилась виттиевская индустриализация (см.: Эл-
лман M Витте, Миронов и ошибочное использование антропометрических
данных // Экономическая история. Обозрение. Вып. 11. М., 2005. С.159; Миронов
Б. Н. «В огороде — бузина, а в Киеве дядька» // Там же. С. 166-171). Казалось
бы, нет нужды лишний раз вступать в полемику по поводу подобной
«зоотехнической» аргументации (критику Б. Миронова см.: Булдаков В. Я. Россия или
мифы о ней? По поводу статьи Бориса Миронова «Униженные и оскорбленные:
Кризис самодержавия — миф, придуманный большевиками» (Родина. 2006. № 1) //
Родина. 2006. № 8. С. 7-9. В адрес Б. Н. Миронова были и другие критические
замечания. См.: Ахиезер А С. Специфика исторического опыта России: трудности
обобщения. Размышления над книгой Бориса Миронова // Pro et Contra. 2000.
T. 5. № 4; Дьячков В. Л., Канищев В. В. Послание Б. Н. Миронову о сущности
работы отдельных провинциальных историков, или Ответ ученому соседу // Круг
идей: алгоритмы и технологии исторической информатики. М.; Барнаул, 2005).
Однако приходится напоминать, что подобный дискурс поразительно изоморфен
не только логике прошлой и нынешней «либерально-консервативной» российской
бюрократии, но и части нынешней «неовеховской» российской историографии.

1. Модернизация и война
717
15 См.: Булдаков В. П. XX век в истории России: Имперский алгоритм? //
Межнациональные отношения в России и СНГ. М., 1994; его же. Первая мировая война
и имперство // Первая мировая война: Пролог XX в. М., 1998; его же. Война
империй и кризис имперства: к социокультурному переосмыслению // Россия и
Первая мировая война. СПб., 1999; Buldakov V. P. The Imperial Mentality and
Psychology in the USSR and its Consequences // Ethnic and National Issues in Russian
and East European History. Ed. by J. Morison. Basingstoke, 2000.
16 См.: Леонтьева Т. Г. Вера и прогресс: Православное сельское духовенство
России во второй половине XIX — начале XX в. М., 2002.
17 Грулев М. В. Записки генерала-еврея. М., 2007. С. 237-238. Несомненно, что
привычка чиновников во всем видеть «злокозненность» и плодить бесчисленное
количество «секретных циркуляров» в критических обстоятельствах сама по
себе могла спровоцировать общественную паранойю.
18 См.: Леонтьева Т. Г. Российское реформаторство: генетический изъян? //
Россия и современный мир. 2004. № 4 (45).
19 См.: Булдаков В. П. Российская революционность в контексте неудачливого
реформаторства // Революции и реформы в России: Исторический контекст и
современное содержание. М., 1999.
20 В последние годы среди исследователей наметилась тенденция отрицать провал
столыпинских преобразований в деревне — считается, что они были просто
прерваны войной (Тюкавкин В. Г. Великорусское крестьянство и столыпинская
аграрная реформа. М., 2001; Шевелева О. В. Сельскохозяйственное развитие
великорусской провинции и столыпинская аграрная реформа в годы I мировой войны
(По материалам Тульской губернии). Тула, 2008). Формально такая точка зрения
справедлива. Но по существу об успехе реформ можно говорить лишь тогда, когда
их результаты становятся необратимыми. А этот критерий отсутствует.
21 ИскендеровА. А. Российская монархия, реформы и революция // Вопросы
истории. 1993. № 3. С. 107-108. О взаимодействии этих факторов см.: Искендеров А. А.
Закат империи. М., 2001.
22 Таганцев H. Н. Из моих воспоминаний (Детство. Юность) // Февральская
революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 245; Коковцов В. Я.
Из моего прошлого. Воспоминания. 1911-1919. М., 1991. С. 465.
23 Рябушинский В. П. Судьбы русского хозяина // Русский колокол. Берлин. 1928.
№ 3. С. 46.
24 Некоторые новейшие исследования дают основание заключить, что кризис
патерналистских отношений на производстве (преимущественно текстильном, где
они и получили наибольшее распространение) совпал с кризисом
патерналистского сознания (рабочий начинал ощущать себя собственно пролетарием
только в третьем поколении). Несомненно и то, что в условиях «чужой» городской
культурной среды бывший крестьянин мог слишком долго аккумулировать в
себе «иррациональное» недовольство. В условиях утраты доверия к власти это
могло дать взрывной эффект. См.: Новиков А. В. К вопросу о причинах
активизации рабочего движения в России в начале XX в. // Новый исторический
вестник. 2005. № 2 (13).
25 См.: ЗелникР. Личность, протест, история. Сб. статей. СПб., 2007. С. 126-134.
26 Гиляровский В. Л. От Английского клуба к Музею революции. М., 1926. С. 51.
27 См.: Мозейро А. Частное предпринимательство и общественное служение в
русской экономической мысли второй половины XIX века // Из истории
экономической мысли и народного хозяйства России. Вып. 2. Ч. 1. Проблемы
макрорегулирования. М.; Волгоград, 1996.
28 См.: Ананьин Б. В. Банкирские дома в России, 1861-1914 гг. Очерки истории
частного предпринимательства. Л., 1991; Боханов А. Н. Деловая элита России.
1914 г. М., 1994.
29 Amburger Ε. Fremde und Einheimische im Wirtschaft und Kulturleben der neuzeili-
chen Russland. Wiesbaden, 1982. Также см.: Левин И. Я. Германские капиталы в
России. СПб., 1914.

718
I. Пути погружения в хаос
30 Rieber A. Mercants and Entreprenneurs in Imperial Russia. Chapel Hill, 1982.
31 RuckmanJ. A. The Moscow Business Elite: A Social and Cultural Portrait of Two
Generations, 1855-1905. DeKalb, 1984. P. 44, 55-57, 210.
32 Owen Т. С Capitalism and Politics in Russia: A Social History of the Moscow
Merchants, 1855-1905. N. Y., 1981. P. 66.
33 Чуткерашвили Ε, В. Кадры для науки. М., 1968. С. 35, 59.
34 Бастракова М. С Становление советской системы организации науки. 1917—
1922. М., 1973. С. 25.
35 См.: Тарновский К. Н. Мелкая промышленность России в конце XIX—начале XX в.
М., 1995.
36 Некоторые авторы считают, что тяготы целого ряда войн (1812 года, Крымской,
Русско-японской) ставили Россию, как и в свое время Францию, на грань
масштабных бунтов, перерастающих в революцию. См.: Нефедов С. А. Указ. соч.
С. 116-120.
37 Толстой К И. Дневник. 1906-1916. СПб., 1997. С. 302.
38 Иначе и быть не могло, поскольку, по свидетельству В. И. Гурко, сам император
крайне легкомысленно относился к вопросу о присоединении чужих
территорий (включая не только Корею, но и Афганистан, Персию, Тибет), как и раздаче
«своих» — особенно это было заметно до и после Русско-японской войны
{Гурко В. И. Царь и царица. Париж, 1927. С. 22). Впрочем, подобное
геостратегическое легкомыслие, скорее всего, вовсе не персональный недостаток последнего
русского императора, а генетическая черта российских правителей, имеющая
глубокие исторические корни. Примечательно, что всего за полгода до своего
падения царь в письме к великому князю Николаю Михайловичу писал о
разгроме «пакостной» Австро-Венгрии и завоевании проливов. См.: Хрусталев
B. М. Братья Гурко в истории России (Приложения) // Гурко В. И. Царь и
царица. М., 2008. С. 257.
39 Дурново выступал против присоединения Галиции, опасаясь, что это приведет к
увеличению в населении державы доли «поляков, евреев, украинизированных
униатов» и создаст благоприятные условия для «крайне опасного
малороссийского сепаратизма», не одобрял планов захвата Познани и Восточной
Пруссии, чреватых включением в российские границы «беспокойных познанских и
восточно-прусских поляков», приструнить которых не в силах даже «более
твердая, чем русская» германская власть, обращал внимание на финляндский вопрос,
возможность волнений среди кавказских и туркестанских мусульман — словом,
валил все в кучу ради пущей убедительности общего предостережения. См.:
Былое. 1922. № 19. С. 167-174.
40 См.: Казьмина О. Е., Пучков П. И, Основы этнодемографии. М., 1994. С. 103. В
целом превышение числа родившихся над умершими составило за 1897-1913 гг.
41,4 млн человек. См.: Сифман Р. И. Динамика численности населения России за
1897-1914 гг. // Брачность, рождаемость, смертность в России и СССР. М., 1977.
C. 66.
41 Исследователями подмечено, что при этом с 1500 по 1850 г. сыграли свою роль
и аграрное перенаселение, и беспорядочная урбанизация, и этномиграционные
процессы, и общее «омоложение» населения, и даже десоциализация
студенчества. См.: Goldstone J. A. How Demographic Change Can Lead to Violent Conflict //
Journal of International Affairs. 2002. Vol. 56. No. 1. P. 6.
42 Жизнь крестьянской семьи по закону. M., 1904. С. 9, 17. Примечательно, что к
этому времени сами земские начальники воспринимались крестьянами как
крепостники, командовавшие всей жизнью деревни. См.: Семенов С. Т. Двадцать
пять лет в деревне. Пг., 1915. С. 86.
43 По некоторым подсчетам, избыточное сельское население к началу Первой
мировой войны составляло почти 10 млн чел. См.: Островский А. В. О
региональных особенностях аграрного перенаселения капиталистической России //
Проблемы исторической географии. Вып. 2. М., 1982. С. 175-181.

1. Модернизация и война
719
44 Считается, что между 1897 и 1910 гг. еврейское городское население выросло
почти на 1 млн человек (с 1 559,5 до 3 545,4 тыс.). См.: Слёзкин Ю. Эра
Меркурия. Евреи в современном мире. М., 2007. С. 158.
45 Тарновский Е. Н. Статистические сведения о лицах, обвиняемых в
преступлениях государственных // Журнал министерства юстиции. 1906. № 4. С. 57.
46 См.: Миронов Б. Н. Преступность в России в XIX—начале XX века //
Отечественная история. 1998. № 1. С. 35, 38-40. Вероятно, разрыв был меньше:
крестьянская община скрывала определенные виды преступности.
47 Дьячков В. Л. О женской доле, мужской роли и нашем месте под Солнцем, или о
том, что бывает за неправильное и несознательное демографическое поведение //
Социальная история. Ежегодник, 2000. М., 2000. С. 227-229.
48 Тарновский Е. Я. Война и движение преступности в 1911-1916 гг. // Сборник
статей по пролетарской революции и праву. 1918. № 1-4. С. 100-122.
49 В стране, где православные составляли около 70 % населения, существовало
78 тыс. храмов и часовен, 1 253 монастыря и скита. Верующих обслуживали
около 120 тыс. священников, диаконов и псаломщиков, кроме того,
насчитывалось 95 тыс. монашествующих и послушников. Духовных пастырей готовили
57 семинарий и 4 академии. См.: Всеподданнейший отчет Обер-прокурора
Святейшего Синода по ведомству православного вероисповедования за 1914 г. Пг.,
1916; Соколов П. Путь Русской православной Церкви в России—СССР (1917-
1961) // Русская православная Церковь в СССР. Мюнхен, 1960. С. 81-82.
50 Дьячков В. Л., Трофимова Е. В. Крестьянская семья и церковь до революции 1917
года: взаимная любовь или брак по расчету? // Провинциальное духовенство
дореволюционной России. Вып. 2. Тверь, 2006. С. 50.
51 Чернов В. Рождение революционной России (Февральская революция). Париж,
1934. С. 38. Отмечен случай, когда крестьянин публично заявлял: «Еть хочу
вашего Бога и Христа» (цит. по: Сухова О. А. Десять мифов крестьянского
сознания. Очерки истории социальной психологии и менталитета русского
крестьянства (конец XIX—начало XX в.) по материалам Среднего Поволжья. М., 2008.
С. 514), но вряд ли за этим стоит что-нибудь большее кроме крайней формы
бытовой разнузданности.
52 Гернетп М. Я. История царской тюрьмы. Т. IV. М., 1954. С. 177-178.
53 См.: Первая мировая война: Дискуссионные проблемы истории / Под ред.
Ю. А. Писарева и В. Л. Малькова. М., 1994. С. 4; Facing Armageddon. The First
World War Experienced. Ed. by H. Cecil and P. Liddle. L., 1996. P. XVI.
54 См.: Степанов А. И. Россия перед Красным Октябрем // Россия XXI. № 11-12;
Gregory P. Russian National Income, 1885-1913. Cambridge, L.; Ν. Y., 1982. P. 131,
156,166; Россия, 1913 год. Статистико-документальный справочник. СПб., 1995.
С. 308, 309, 311; Анфимов А. М. Царствование императора Николая II в цифрах
и фактах (Опыт подтверждения и опровержения) // Из истории экономической
мысли и народного хозяйства России. Ч. 1. М., 1993.
55 См.: Тэри Э. Россия в 1914 г.: Экономический обзор. Париж, 1986. С. 8-9.
56 См.: Боголепов М. И. Финансы довоенной России // Основы финансовой
системы Союза ССР. М., 1930. С. 10-11,19.
57 Можно считать, что производство и распространение спиртного приносило
третью часть бюджетных доходов. См.: Россия, 1913 год. С. 154.
58 См.: Боголепов М. И. Указ. соч. С. 24-26.
59 «Чтобы вывести страну из... все более углубляющегося кризиса, — говорилось
на съездах общеземского и общегородского союзов в марте 1916 г., —
необходима система государственных органов, объединяющих все дееспособные силы
нации в лице общественных организаций, обнимающих все слои населения, и
переход власти в руки общественных выразителей... народа». Цит. по: Россия,
1917 год: Выбор исторического пути. М., 1989. С. 113.

720
I. Пути погружения в хаос
60 Война и костромская деревня (По данным анкеты статистического отделения).
Кострома, 1915. Имеются свидетельства, что в деревне благодаря «сухому
закону» образумились даже горькие пьяницы (См.: Вертинский А. Я. Дневник.
Воспоминания. Тверь, 2005. С. 20). Также см.: Сухова О. А. Указ. соч. С. 389,
395.
61 Тверской край в XX веке. Документы и материалы. Вып. 2. 1907—февраль
1917 г. Тверь, 1995. С. 113.
62 Коковцов В. Я. Указ. соч. С. 329-330.
63 См.: Преображенский Е. А. Теория падающей валюты. М.; Л., 1925. С. 112-117.
Понятно, что любая статистика базировалась на сведениях, в искажении
которых само крестьянство было совершенно определенным образом
заинтересовано.
64 Россия в мировой войне. 1914-1918 годы (В цифрах). М., 1925. С. 17.
65 См.: Там же. С. 16-22. Из 50 европейских губерний в армию было призвано
47,4 % всего трудоспособного сельского мужского населения (там же. С. 49).
66 См.: ХращеваА. Крестьяне в войне и революции. М., 1921. С. 11.
67 См.: Сорокин А. К, Монопольная прибыль в России (К постановке проблемы) //
Вопросы истории. 1990. № 4. С. 58.
68 Туган-Барановский М. И. Русская фабрика. М.; Л., 1934. С. 296.
69 См.: Москвин В. В. Литературные запросы рабочих России (Конец XIX—начало
XX вв.) // Русский язык, культура, история. М., 1997; Чугунов Е. А. О некоторых
аспектах образовательного уровня промышленных рабочих Верхнего Поволжья
в конце XIX—начале XX вв. (1895-1917 гг.) // Там же.
70 См.: Саар Г. Саратовская промышленность в 90-х и в начале 900-х годов.
Саратов, 1928. С. 4.
71 См.: Тверской край в XX веке. Документы и материалы. Вып. 2. С. 74.
72 См.: Желгпова В. П. Стачечная борьба российского пролетариата в 1910-1912 гг.
М., 1993. С. 209.
73 Некоторые западные авторы отмечают, что в России сложилась смешанная
сословно-классовая структура, при которой архаичные формы идентичности
сохраняли свою силу. См.: Freeze G. The Soslovie (Estate) Paradigm and Russian
Social History // The American Historical Review. 1986. Vol. 91. P. 26.
74 См.: Class, Power and Conflict: Classical and Contemporary Debates. Ed. by A.
Giddens and D. Held. Berkely, Los Angeles, 1982. P. 361.
75 Немалую роль в утверждении этого мифа сыграла статистика стачек и особенно
разделение их на «экономические» и «политические». Формально в первой
половине 1914 г. был достигнут количественный уровень стачечной активности
1905-1907 гг. Но кем доказано, что существует какая-то грань, своего рода
критический предел, когда забастовочное движение перерастает в
«революционное» качество? Считалось, что увеличение удельного веса «политических»
забастовок — показатель приближения к революции. Но рабочие уже привыкли
отмечать не только 9 января, но и 1 мая. То и другое можно рассматривать как
периодическое напоминание власти о своем существовании, не больше. Если
угодно, эти акции можно рассматривать как классово-идентифицирующий, а не
социально-дестабилизирующий фактор. Лично мне приходилось бывать на
местах традиционных «маевок»; горожане в иных местах после долгой зимы
охотно по-прежнему посещают их. Их можно понять, но стоило бы понять и рабочих,
выбравшихся на своеобразный (пьяноватый) пикник, и социалистических
агитаторов, стремящихся придать загородной вылазке нуждающихся в социальной
релаксации недавних крестьян «политический» характер.
76 См.: Мясников Г. Философия убийства, или почему и как я убил Михаила
Романова // Минувшее. 1996. Т. 18. С. 25, 34.
77 Бакунин М. А. Философия. Социология. Политика. М., 1989. С. 542.

1. Модернизация и война
721
С-ский К. Психология русского рабочего вопроса. СПб., 1911. С. 13.
См.: Милоголова И. Я. Крестьянка в русской пореформенной деревне // Вестник
Московского университета. Серия 8. История. 1998. № 2. С. 74.
Зафиксирован случай, когда отец-крестьянин в 1913 г. заставлял свою дочь не
только торговать собой в Петербурге, но и склонил ее к воровству. См.:
Левина Н. Б., Шкаровский М. В. Проституция в Петербурге (40-е гг. XIX в. — 40-е гг.
XX в.). М., 1994. С. 49.
Лурье Л. Хулиганы старого Петербурга // Неприкосновенный запас. 2000. № 3.
С. 13.
См.: Кирьянов Ю. И. Стачечное движение в России в 1914—феврале 1917 г.
(По материалам официальных источников и «хроник» выступлений рабочих) //
История СССР. 1990. № 5.
Советские историки, как известно, упорно подтягивали российский
пролетариат (как и другие классы) к неким западным образцам, старательно пытаясь
придать его движению некое антикапиталистическое (механически
отождествляемое с социалистическим) качество (см.: Рабочий класс России. 1907 — февраль
1917 г. М., 1982; Рабочий класс в Октябрьской революции и на защите ее
завоеваний. 1917-1920 гг. // История советского рабочего класса: В 6 т. Т. 1. М., 1984;
и др.).
См.: Haimson L. Op. cit.; Engelstein L· Moscow, 1905: Working Class Organization
and Political Conflict. Stanford, 1982; Swain G. Russian Social Democracy and the
Legal Labor Movement L., 1983; McDaniel T. Autocracy, Capitalism and Revolution
in Russia. Berkeley L., 1988; Surh G. 1905 in St. Petersburg: Labor, Society,
Revolution. Stanford, 1989; McKean R. St. Petersburg Between the Revolutions: Workers
and Revolutionaries, June 1907 — February 1917. New Haven; L., 1990.
См.: Zelnik R. The Peasant and the Factory // The Peasant in the
Nineteenth-Century Russia. Ed. by W. Vucinich. Stanford, 1968. P. 188-190; BrowerD. The Russian
City between Tradition and Modernity, 1855-1900. N. Y., 1996. P. 76-90.
По мнению В. Дьячкова, в начале XX в. русский крестьянин «оставался по
преимуществу биологическим, а не социальным существом». См.: Дьячков В. Л,
О женской доле, мужской роли и нашем месте под Солнцем, или о том, что
бывает за неправильное и несознательное демографическое поведение. С. 224.
См.: Громыко М. М. Мир русской деревни. М., 1991.
См.: Зырянов П. Н. Крестьянская община Европейской России. М., 1993;
Менталитет и аграрное развитие России (XIX-XX). М., 1996; Формы
сельскохозяйственного производства и государственное регулирование. М., 1995. Конечно
же, споры вокруг исчезнувшей русской общины и ее роли в русской истории не
прекратятся никогда. В этих условиях исследователю революции важнее
помнить о ее незримом присутствии во всем, разумеется, соблюдая меру,
предотвращающую мистификации.
Это повлекло за собой, с одной стороны, нежелание крестьян посещать сельские
сходы, с другой — злоупотребления со стороны сельских должностных лиц. См.:
Кравцова Е. С. «Всегда бедны и безденежны»: сельские сходы как элемент
фискальной системы на рубеже XIX-XX вв. // Вестник Российского университета
дружбы народов. Серия «История России». 2008. № 3.
См.: Елисеев В. Н. О «смекалке» и находчивости русского крестьянина (По
материалам РГВИА) // История крестьянства России. СПб., 2000.
Правда, некоторые западные исследователи склонны считать, что в начале XX в.
община уже была поражена «конфликтом поколений», причем образование
стремительно ускоряло этот процесс (Eklof В. Russian Peasant Schools:
Officialdom, Village Culture and Popular Pedagogy, 1861-1914. Berkeley, 1986. P. 423;
Figes О. Peoples' Tragedy. P. 93-94). Действительно, бунт детей против отцов
составлял существенный элемент нарастания психосоциальной напряженности в
деревне. Но, во-первых, следует иметь в виду, что свидетельства, подтверждаю-

722
I. Пути погружения в хаос
щие этот феномен, исходят от представителей образованных слоев, склонных
всякое непривычное явление возводить в «историческую тенденцию». Во-
вторых, скорее всего, происходила протестная маргинализация общинной
среды, а не социокультурный раскол. В-третьих, как показывает
исторический опыт, подобные процессы в традиционных социумах не носят
необратимого характера — не столько в силу устойчивости общинной психологии,
сколько по причине отсутствия навыков к индивидуалистической
жизнедеятельности.
92 Шатковская Г. В. Правовая ментальность российских крестьян второй
половины XIX века: опыт юридической антропометрии. Ростов-на-Дону, 2000. С. 38-
39, 74-77.
93 Гинзбург С. С. Кинематография дореволюционной России. М., 2007. С. 276.
Священники утверждали, что распространение массовой культуры в годы
войны («пивные, кинематографы и граммофоны...») вело к безбожию,
непослушанию, сквернословию, распутству и прочим порокам в крестьянской среде
(Сухова О. А. Указ. соч. С. 514).
94 Зверев В, В. «Власть земли» и «власть денег» в произведениях Глеба
Успенского: традиционный мир русского крестьянства // Историк и художник. 2004. № 1.
С. 47.
95 См.: Шингарев А. Вымирающая деревня. М.,1902; ПругавинА. Голодающее
крестьянство. СПб., 1906; Панкратов А. Без хлеба. СПб., 1913.
96 Короленко В. Г. Земли! Земли! // Новый мир. 1990. № 1. С. 169.
97 См.: Вольф Э. Крестьянские восстания // Великий незнакомец: крестьяне и
фермеры в современном мире. М., 1992. С. 302-303.
98 См.: Фирсов Б. М.у Киселева Я. Г. Структуры повседневной жизни русских
крестьян конца XIX в. // Социс. 1992.
99 Бокарев Ю. П. Бунт и смирение. Крестьянский менталитет и его роль в
крестьянском движении // Менталитет и аграрное развитие России. С. 167-172.
100 EklofB. Russian Peasant Schools. P. 263, 482.
101 П. Струве считал, что, во-первых, освобождение крестьян запоздало на целое
столетие, во-вторых, произошло не собственно освобождение
(гарантированное личными правами, утверждением крестьянской собственности на землю и
соответствующей землеустроительной политикой), а всего лишь «наделение
крестьян землей». По его мнению, «извращение всей крестьянской реформы
идеей "надела" привело к аграрной революции 1917 года, изживать которую
стране придется с огромными трудностями и жертвами». См.: Струве Я. Б.
Исторический смысл русской революции и национальные задачи // Из глубины.
Сб. статей о русской революции. М., 1990. С. 240-241.
102 СенчаковаЛ. Т. Крестьянские наказы и приговоры 1905-1907 гг. // Судьбы
российского крестьянства. М., 1996. С. 75, 77, 78.
103 См.: Буховец О. Г. Социальные конфликты и крестьянская ментальность в
Российской империи начала XX века: новые материалы, методы, результаты. М.,
1996. С. 224-225, 363-367,390-392.
104 Формально средний душевой надел, по имеющимся данным, составлял в 1900 г.
чуть больше 50 % от уровня 1861 г. См.: Ермолов А, С Наш земельный
вопрос. СПб., 1906. С. 62.
105 См.: Успенский Г. И. Власть земли. М, 1988. С. 228.
106 См.: Голос народа: Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях
1918-1932 гг. М., 1998. С. 17-18.
107 Толстой И. И. Указ. соч. С. 27.
108 См.: там же. С. 21-22.
109 р030в £ χ Новгородское крестьянство во второй половине XIX—начале XX
веков // Вестник Новгородского университета. 1995. № 2. С. 44.

1. Модернизация и война
723
110 См.: Волков-Муромцев Я. В, Юность: От Вязьмы до Феодосии (1902-1920). М.,
1997. С. 23, 60, 61, 75-80,115.
111 См.: Кабанов В. В. Крестьянская община и кооперация России XX века. М.,
1997.
112 См.: Зырянов П. Я. Петр Столыпин. М., 1993. С. 63. Правда, по некоторым
подсчетам, это составляло только 14 % общинных земель. См.: Фигуровская Я. К,
Симонов В. В. Кондратьев и российская экономика переходного времени //
Кондратьев Я. Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и
революции. М., 1990. С. 31.
113 По некоторым подсчетам, число крестьянских дворов, укрепивших землю в
единоличное пользование (по 50 губерниям Европейской России) составило
4-5 млн, или 27-33 % их общего числа. См.: Данилов В. Я. Об исторических
судьбах крестьянской общины в России // Ежегодник по аграрной истории.
Вологда, 1976. Вып. VI. С. 106.
114 Розов Е. К. Указ. соч. С. 47.
115 Ситуация впечатляюще описана О. Файджесом на примере с. Андреевского
Волоколамского уезда Московской губернии. См.: Figes О. A People's Tragedy.
P. 235-239.
116 См.: Кареев Я. И. Прожитое и пережитое. Л., 1990. С. 268.
117 См.: Леонтьева Т. Г. Вера или свобода? Попы и либералы в глазах крестьян в
начале XX в. (на материалах Тверской губернии) // Революция и человек:
социально-психологический аспект. М., 1996.
118 Фигуровская Я. К., Симонов В, В. Указ. соч. С. 3; Сорокин Я. Л. Долгий путь.
Сыктывкар, 1991. С. 49.
119 См: Карнишин В. Ю. Общественно-политический процесс в Поволжье в начале
XX века. Пенза, 1996. С. 25,96-98. В годы войны в крестьянской среде все чаще
стали раздаваться голоса о том, что «священники забыли Христовы заповеди».
См.: Сухова О. А. Указ. соч. С. 517.
120 См.: Гатагова Л. С. Юдофобия: сумма зол // Рубежи. 1998. № 2. С. 106-109.
121 Наумов А. Я. Из уцелевших воспоминаний. 1869-1917. Кн. 2. Нью-Йорк, 1954.
С. 24-25.
122 Россия, 1913 год. С. 310.
123 См.: Тверской край в XX в. Вып. 4. Культура и быт Тверской губернии (1895—
1916). Тверь, 1997. С. 286-287.
124 Россия, 1913 год. С. 307.
125 Уже в пореформенное время в некоторых областях империи (Царство
Польское, Малороссия, Северо-Запад) не только производили суррогаты, но и
потребляли одеколон, «киндер-бальзам» и даже «гофманские капли» (серный
эфир, или анодин). См.: Дмитриев В. К. Критические исследования о
потреблении алкоголя в России. М., 1911. С. 105.
126 См.: Буховец О. Г. Указ. соч. С. 361, 364.
127 С 1880-х гг. по потреблению учтенного алкоголя в спиртовом эквиваленте
Россия оказывалась позади Германии, Швейцарии, Бельгии, Голландии, Швеции
и Франции — там традиционно производили и поглощали значительное
количество пива и вина. К тому же в России практически невозможно было
учитывать количество потребленных суррогатов {Дмитриев В. К. Указ. соч. С. 13).
128 В действительности наиболее дотошные исследователи-позитивисты в начале
XX в. так и не смогли связать уровень потребления спиртного в России с каким-
либо природным, социальным, психосоциальным фактором. При этом все
попытки прямых и косвенных ограничений давали обратный эффект: «простой
люд», дорвавшись до недоступного напитка, «редко способен удержаться в
границах умеренности». См.: Дмитриев В. К. Указ. соч. С. 77.

724
I. Пути погружения в хаос
129 См.: Привалова Т. В. Питание российского крестьянства на рубеже веков //
Крестьяноведение: Теория, история, современность. Ежегодник. 1997. М., 1997.
С. 141.
130 В Уфимской губернии мусульмане были замечены в потреблении «кислушки» —
плодово-ягодного самогона. Си:. Дмитриев В. К. Указ. соч. С. 105.
131 См. новейшую западную литературу по этому вопросу: Shlapentokh D.
Drunkenness and Anarchy in Russia: A Case for Political Culture // Russian History. 1991.
No 4; Pogroms. Anti-Jewish Violence in Modern Russian History. Ed. by D. Klier
and S. Lambroza. Cambridge, 1992; Wynn C. Workers, Strikes and Pogroms in
Russia. The Donbass-Dnepr Bend in Late Imperial Russia. 1870-1905. Princeton, 1992.
132 В изначальном хлыстовстве (название идет от самозванных «христов»)
считалось, что назначение человека в том, чтобы умереть, воскреснуть и сделаться
ангелом, т. е. наличествовал обновленчески-жертвеннический компонент, но с
примесью демонстративного аморализма. См.: Барское Я. Русский
простонародный мистицизм. СПб., 1869. С. 32.
133 Зто было связано с тем, что в условиях, когда «кризис и оскудение Центрально-
Земледельческого района были кризисом и оскудением общинно-помещичьей
деревни», часть крестьян уже не могла хозяйствовать без приработков на
владельческих плантациях, винокуренных, сахарных, табачных заводах. См.:
Вронский О. Г. Крестьянская община на рубеже XIX—XX вв.: структура управления,
поземельные отношения, правопорядок. М., 1999. С. 7, 22-23.
134 В 1909-1913 гг. поставки помещиков в недеревенский товарооборот
составляли всего пятую его часть (21,6 %). См.: Немчинов В. С. Сельскохозяйственная
статистика с основами теории. М., 1945. С. 34.
135 Тверской край в XX веке. Документы и материалы. Вып. 2. С. 28-29.
136 Анфимов А. М. Российская деревня в годы Первой мировой войны (1914—
февраль 1917 г.). М, 1962. С. 280, 282, 300-301.
137 См.: Китанина Т. М. Война, хлеб и революция (Продовольственный вопрос в
России. 1914—октябрь 1917 г.). Л., 1985; Лейберов И. П., Рудаченко С. Д.
Революция и хлеб. М., 1990. Есть, правда, данные, свидетельствующие как будто о
другом: хотя в 1913 г. под посевами у общинников было 64 млн десятин земли
против 7 млн у частновладельцев (среди которых помещиков по общему
объему производства товарного хлеба давно превзошли хуторяне и отрубники), те и
другие частновладельцы давали тогда 34 % товарного хлеба внедеревенского
товарооборота, в 1915 г. эта доля повысилась до 40 %, а для армии — даже 52 %
заготовленного хлеба (см.: Исторический архив. 1992. № 1. С. 168). Эти данные,
приводимые А. Н. Куропаткиным, человеком, несомненно, знающим существо
проблемы, нуждаются в уточнении: по другим сведениям, в 1916 г. на частников
приходилось 11,3 % всех посевов. См.: Ковальченко И. Д. Столыпинская
аграрная реформа (Мифы и реальность) // История СССР. 1991. № 2. С. 54.
138 См.: Moritsch Α. Landwirtschaft und Agrarpolitik in Russland vor der Revolution.
Wien, 1986. S. 276.
139 См.: Отечественная история. 1994. С. 54-55.
140 Челинцев А. Перемены в хлебной продукции России в связи с общим развитием
сельского хозяйства. Харьков, 1913. С. 6,15.
141 Кондратьев Н. Д. Указ. соч. С. 200.
142 Судя по некоторым (преимущественно косвенным) свидетельствам, крестьяне
полагали, что воевать имеет смысл только «за землю» (см.: Федорченко С.
Народ на войне. М.; Л., 1925. С. 12) — так обнаруживал себя наиболее архаичный
пласт сознания. Когда же обнаруживалось, что в Галиции «землю пахать
неудобно», испытывали крайнее разочарование (Степун Ф. Бывшее и
несбывшееся. СПб., 1994. С. 270-271).

1. Модернизация и война
725
143 Тверской край в XX веке. Документы и материалы. Вып. 2. С. 111.
144 Розов Е. К. Указ. соч. С. 47. Отходничество повсеместно понималось как
возможность пожить, не обременяя себя излишними обязанностями. Так, среди
крестьян Симбирского уезда, привыкших ходить на промыслы в Баку, само
слово «Баку» стало синонимом «привольного житья». Отсутствие обычных
сельских семейных забот делало из «бакинца» «ухаря-хулигана», отмечали
сельские священники. См.: Сухова О. А. Указ. соч. С. 506.
145 В связи с провалом планов разверстки в декабре 1916 г. власть прибегла к
изъятию зерна из сельских запасных магазинов. Поскольку это было
посягательством на запасы, создаваемые на случай неурожая, последовал бурный протест
крестьян, и эту меру пришлось отменить. И хотя власти начали прибегать к
насильственным реквизициям хлебных запасов у помещиков (к крестьянам
применить эту меру они не решились), в декабре 1917 г. удалось закупить лишь
63 млн пудов зерна (52 % плана), причем почти все оно было отправлено в
армию. Города получали лишь малую часть закупок, задания по снабжению
гражданского населения были выполнены в январе 1917 г. на 20 %, в феврале — на
30 %. См.: АнфимовА. М. Земельная аренда в России в начале XX века. М., 1961.
С. 268; Китанина Т. М. Война, хлеб, революция. Продовольственный вопрос в
России. 1914 — октябрь 1917 г. Л., 1985. С. 218; Кондратьев Н.Д. Рынок хлебов
и его регулирование во время войны и революции. М., 1991. С. 288.
146 См.: Аграрная революция. Т. IV. М., 1928. С. 46.
147 Сидоров А. Л. Экономическое положение России в годы Первой мировой
войны. М., 1973. С. 452. По данным на начало 1916 г., на сельскохозяйственных
работах было занято 246 тыс., на оборонных предприятиях — 139 тыс., на
железнодорожных работах — 66 тыс., на заготовке дров — 34 тыс., на земских
работах — 19 тыс. военнопленных. В Тверской губернии основная масса
военнопленных поступала в распоряжение земских управ и Министерства
земледелия, значительная их часть использовалась на железнодорожном транспорте, в
промышленности использовалась около 17,5 % всех военнопленных (ΓΑΤΟ.
Φ. Ρ-163. On. 1. Д. 17. Л. 94). Судя по всему, случаи, когда военнопленные
могли свободно разгуливать по городу, были нередкими (см.: ΓΑΤΟ. Φ. 56. On. 1.
Д. 28109. Л. 1-1 об.). Особенно небрежно власти относились к охране
военнопленных-славян. См.: Киреева Ю. В. Обзор документов Российского
государственного военно-исторического архива об иностранных военнопленных в
России в годы Первой мировой войны (1914-1918 // Последняя война
Российской империи. М., 2006. С. 86.
148 Цит. по: Карнигиин В. Ю. Прелюдия Февраля: Влияние Первой мировой войны
на массовые настроения провинциального общества // Февральская
революция и судьбы демократии в России. Ставрополь, 1997. С. 44-45. Также см.: Дети
и война. Киев, 1915.
149 ОсъкинД. Записки солдата. М., 1929. С. 318.
150 Порой это выливалось в серьезные стычки с местными обывателями — см.: ΓΑΤΟ.
Φ. 56. On. 1. Д. 1853. Л. 159-160.
151 См.: Тверской край в XX веке. Вып. 4. С. 287-290.
152 Сухова О. А. Указ. соч. С. 395.
153 ГАРО. Ф. 835. Оп. 1. Д. 682. Л. 1об.
154 Согласно некоторым воспоминаниям эмигрантов патриотический подъем
довольно быстро превратился в ритуал исполнения гимнов перед концертами.
См.: Реден Н. Сквозь ад русской революции. Воспоминания гардемарина. 1914-
1919. М., 2006. С. 18-19.
155 См.: Кавтарадзе А, Г. Военные реформы в России 1905-1912 гг. // Реформы и
реформаторы в истории России. М., 1996. С. 160.
156 Stone N. The Eastern Front, 1914-1917. L., 1978. P. 13-14.

726
I. Пути погружения в хаос
157 На принятие решения о наступлении в Восточной Пруссии повлияла позиция
H. Н. Янушкевича, заявлявшего, что России нужна «первая победа». См.:
Восточно-прусская операция. Сб. док-в. М., 1939. С. 85-86.
158 Stone N. Op. cit. P. 61-68.
159 См.: Кавтарадзе A. Г. Указ. соч. С. 158-160.
160 Головин Н. Я. Военные усилия России в Мировой войне // Военно-исторический
журнал. 1993. №6. С. 61.
161 Тверской край в XX веке. Документы и материалы. Вып. 2. С. 132, 28.
162 Цит. по: Дьяконова И. А. Долги Российской империи (По швейцарским
архивам) // Россия, XXI. 1998. № 1-2. С. 160.
163 Виноградов С. А Югославянские военнопленные австро-венгерской армии в
России в 1914-1918 гг. // Новый часовой. 1998. № 6-7. С. 74.
164 Там же. С. 75.
165 Тверской край в XX веке. Документы и материалы. Вып. 2. С. 102.
166 См.: Там же. С. 101,121,123.
167 Виноградов С. А. Указ. соч. С. 75.
168 Брусилов А. А. Мои воспоминания. М., 1963. С. 247.
169 Зеленин В. В. Под красным знаменем Октября: Югославские
интернационалисты в Советской России. 1917-1921 гг. М., 1977. С. 15.
170 См.: Журналы Тверской городской думы за 1914 г. Тверь, 1916. С. 385.
171 См.: Волков Г. Ю. Костромская губерния в 1915 г. // Российская провинция и ее
роль в истории государства, общества и развитии культуры народа. Ч. 3.
Костромская провинция в составе Российского государства. Кострома, 1994.
С. 57-59.
172 В январе 1917 г. в Пермской губернии среди крестьян была отмечена
«пропаганда против сдачи хлеба для армии», которые вели солдаты-отпускники и
зажиточные крестьяне. При этом утверждалось, что «земство, отбирая хлеб у
крестьян по твердой цене, перепродает его по повышенным ценам». Цит. по:
Поршнева О. С. Социальное поведение российского крестьянства в годы
Первой мировой войны (1914—февраль 1917 г.) // Социальная история.
Ежегодник, 2000. М., 2000. С. 82.
173 См.: Бахтурина А. Ю. Окраины Российской империи: государственное
управление и национальная политика в годы Первой мировой войны (1914-1917 гг.).
М., 2004. При этом следует учитывать, что половину вынужденных мигрантов
составляли евреи, а треть — немцы (КурцевА. Я. Беженство // Россия и первая
мировая война (Материалы международного научного коллоквиума). СПб.,
1999. С. 131; Полян Я. Не по своей воле... История и география принудительных
миграций в СССР. М., 2001. С. 27; Хольквист Я. Российская катастрофа (1914-
1921) в европейском контексте. Тотальная мобилизация и «политика
населения» // Rossia. 1998. Vol. XXI. No. 11-12. С. 38-39) - те и другие (а также
поляки) находились под подозрением властей.
174 Шевырин В. М. Земский и Городской союзы. 1914-1917. М., 2000.
175 Мацузато К. Земства во время Первой мировой войны: межрегиональные
конфликты и падение царизма // Земский феномен. Политологический подход.
Sapporo: Slavic Research Center, 2001. С. 144-198.
176 Порой складывалась парадоксальная картина, описанная 4 октября 1916 г. в
письме члена Государственной думы Лакшевича: «Нет видимых запасов
хлеба. На пристанях Волги его нет, а через две недели закрывается
навигация. Нет его отчасти из-за распутицы, отчасти от того, что крестьяне не
хотят его продавать... Общее положение грозит катастрофой в недалеком
будущем». Цит. по: Охранка предупреждала: «Мы накануне голодного дня, за
которым последует голодный бунт». Публ. Ю. И. Кирьянова // Родина. 1999.
№11. С. 19.

1. Модернизация и война
727
177 См.: Engel В, Not the Bread Alone: The Subsistence Riots in Russia during World
War I //Journal of Modern History. 1997. Vol. 69. No. 4. P. 696-720.
178 ГА РФ. Φ. ДП. 4. Д. 1916. On. 125. Д. 42. Ч. 3. Л. 38.
179 См.: там же. Д. 14. Ч. 3. Л. 20.
180 См.: там же. Д. 70. Ч. 3. Л. 1; Сафонов Д. А. Крестьянское движение на Южном
Урале. 1855-1922 гг. Хроника и историография. Оренбург, 1999. С. 194.
181 ГА РФ. Ф. 5881. Он. 2. Д. НО. Л. 42-46.
182 Там же. Л. 48-51.
183 Считается, что из 540 тыс. рабочих, бастовавших в 1915 г., 385 тыс.
преследовали экономические цели. См.: KoenkerD., Rosenberg W. Strikes and Revolution in
Russia, 1917. Princeton, 1989. P. 348.
184 См.: Волков Г. Ю. Указ. соч. С. 60.
185 Белова Т. В. О социально-психологической характеристике стачечного
движения в Верхнем Поволжье в годы Первой мировой войны (1914—февраль
1917 г. // Российская провинция и ее роль в истории государства, общества и
развитии культуры народа. Ч. 3. Костромская провинция в составе Российского
государства. Кострома, 1994. С. 62, 64.
186 Тверской край в XX веке. Документы и материалы. Вып. 2. С. 113, 116-117,
134-136.
187 См.: LohrE. Nationalizing the Russian Empire. The Campain against Enemy Alienee
during World War I. Cambridge; MA, 2003. P. 32-39; Дённингхаус В. Немцы в
общественной жизни Москвы: симбиоз и конфликт (1494-1941). М., 2004.
С. 336-348.
188 Цит. по: Гатагова Л. С. Москва во власти охлоса (о погромах немцев в 1915 г.) //
Проблемы этнофобии в контексте исследования массового сознания. М., 2004.
С. 119-120,122-124.
189 Писарькова Л, Ф. Московская дума в период революций (1905-1917) //
Московский архив. Вторая половина XIX—начало XX в. М., 2000. С. 508-509,
516-517.
190 Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. СПб., 1998. С. 66.
191 ГАОО. Ф. 714. Оп. 1. Д. 1263. Л. 1, 5,14,17.
192 Там же. Л. 14 об., 16, 63-84,118-120; Д. 1297. Л. 2, 39,41.
193 См.: Волков Г. Ю. Указ. соч. С. 60.
194 Грулев М. В, Записки генерала-еврея. С. 212-218.
195 «Солдат не верил в справедливость оценки его деяний и определенно считал
обвинительный приговор не заслуженным наказанием, а произволом
всесильного начальства, — свидетельствовал современник. — ...Это полное
непонимание свойств совершаемого деяния, а потому и несоответствие тяжести
наказания сознанию виновности приводило многих начальников к стремлению
скрывать преступления своих подчиненных и прибегать к отеческому воздействию,
то есть по простому к кулачной расправе». См.: Раупах фон Р. Р. Facies Hippo-
cratica (Лик умирающего). СПб., 2007. С. 36-37.
196 См.: Грулев М. Злобы дня в жизни армии. Б. м., 1911. С. 143.
197 Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917-
1920 гг. М., 1988. С. 27.
198 Революционное движение в русской армии. 27 февраля—24 октября 1917 г. М.,
1966. С. 164.
199 См.: GrafD. M. Military Rule Behind the Russian Front, 1914-1917. The Political
Ramification //Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas. IVF 22. 1974. S. 390-411.
200 См.: PummuxA. Русский военный быт в действительности и мечтах. СПб., 1893.
С. 257-259; Веселовский [Кап. Веселовский]. К вопросу о воспитании солдат.
СПб., 1900. С. 7-9.
201 Волков-Муромцев Н. В. Указ. соч. С. 90-91.

728
I. Пути погружения в хаос
202 См.: Беркович А. В. Крестьянство и всеобщая мобилизация в июле 1914 г. //
Исторические записки. 1947. Т. 23. В некоторых случаях призванные требовали
выдавать им бесплатно в лавках табак, отправить на фронт полицейских,
начинали громить еврейское население (Еврейские погромы в Российской
империи. 1900-1916. М., 1998. С. 231). Кое-где, дабы предупредить недовольство,
местное начальство все же разрешало открывать винные лавки. См.: Драгунов-
ский Я. Д. Моя жизнь // Воспоминания крестьян-толстовцев. 1910-1930-е
годы. М., 1989. С. 331.
203 Увы, даже через год после начала войны обнаруживалось, что на некоторых
призывных участках новобранцев негде было разместить, им приходилось
ночевать буквально на голой земле. При этом рекруты были легко одеты
(крестьяне рассчитывали, что им тут же выдадут казенное обмундирование),
некоторые на виду у местного населения выходили на строевые занятия
босиком, после чего отправлялись выпрашивать у обывателей «куски хлеба,
уверяя, что они страшно голодны». См.: ΓΑΤΟ. Φ. 927. On. 1. Д. 1920. Л. 395-
396 об.
204 См.: Бингшток В, И., Каминский Л. С. Народное питание и народное здравие.
М.; Л., 1929, С. 37, 39, 42-43). Фактически же в первые месяцы войны была
установлена норма дачи мяса в 1,5 фунта, хлеба — 2,5 фунта, усиленно
выдавались чай, сахар, овощи. Проделано это было высшим начальством
исключительно в видах стимулирования боевого духа вопреки мнению интендантства.
Вскоре в армии образовался даже избыток продовольствия, часть которого
пришлось возвращать в тыл. Норма выдачи мяса была снижена до 3/4 фунта
(ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 110. Л. 25).
205 По некоторым сведениям, уже весной 1915 г. некоторые немецкие солдаты
«забастовали», обещая, что если питание не улучшится, то они будут сдаваться в
плен. См.: Из дневников офицера русской армии Бакулина // Голоса истории.
Материалы по истории Первой мировой войны. Сб. научных трудов. Вып. 24.
Кн. 3. М., 1999. С. 54-55.
206 ΓΑΤΟ. Φ. 927. On. 1. Д. 1920. Л. 275-275 об.
207 Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914-1919. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о
Мартовской революции 1917 г. М., 1994. С. 17-18.
208 Клементьев В. Ф. В большевицкой Москве (1918-1920). М., 1998. С. 7-8.
209 ГА рф φ 5881. On. 2. Д. 530. Л. 6.
210 Wirtschafter R. The Ideal of Paternalism in the Prereform Army // Imperial Russia,
1700-1917: State, Society, Opposition. Essays in Honor of Marc Raeff. Dekalb,
1988. P. 107.
211 См.: Кришевский Я. В Крыму (1916-1918 г.) // APP. Т. 13. С. 79-80.
212 Цит. по: Фирсов С. Л. Военное духовенство накануне и в годы Первой мировой
войны // Новый часовой. 1995. № 3. С. 24.
213 См.: Гиацинтов Э. Записки белого офицера. СПб., 1992. С. 58; Драгуновский Я. Д.
Указ. соч. С. 344.
214 См.: Кавтарадзе А. Г. Военные реформы в России 1905-1912 гг. // Реформы и
реформаторы в истории России. М., 1996. С. 164-165.
215 См.: Зайончковский П. А. Офицерский корпус русской армии накануне 1
Мировой войны // Вопросы истории. 1981. № 4. С. 23.
216 См.: Меленберг А. А. Немцы в российской армии накануне Первой мировой
войны // Вопросы истории. 1998. № 10. С. 128-129.
217 Бурский П. Д. Революция и офицеры. М., 1917. С. 2.
218 Данилов И. Воспоминания о моей подневольной службе у большевиков // APP.
Т. 14. С. 39; Злоказов Г И. Солдатские письма с фронта в канун Октября //
Свободная мысль. 1996. № 10. С. 32-33; Сухова О. А. Указ. соч. С. 435-436.

1. Модернизация и война
729
219 Они занимались откровенной показухой перед вышестоящим начальством,
«били морду» солдатам и совершенно не дорожили их жизнями. См.: Из дневников
офицера русской армии Бакулина // Голоса истории. Материалы по истории
Первой мировой войны. Сб. научных трудов. Вып. 24. Кн. 3. М., 1999. С. 51.
220 См.: ОськинД. Записки солдата. М., 1929. С. 35, 45-46, 71, 94-95,119,127-129,
138, 143-144, 148-149, 164-168, 229; Пирейко А. М. В тылу и на фронте
империалистической войны. Воспоминания рядового. Л., 1926. С. 40,55; Ершов С. Ф.
Страницы прошлого. Воспоминания старого солдата. Л., 1962. С. 162,169-170.
221 См.: Протасов Л. Г. Солдаты гарнизонов Центральной России в борьбе за власть
Советов. Воронеж, 1978. С. 26.
222 Шляпников А. Г. Канун семнадцатого. М., 1992. С. 338.
223 цит по: фокин £ Февральская буржуазно-демократическая революция 1917 г.
М., 1937. С. 45.
224 Шавельский Г. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и
флота. Т. 2. М., 1996. С. 272-277.
225 Фирсов С. Л. Военное духовенство России (К вопросу о материальном
положении священно- и церковнослужителей русской армии и флота последней
четверти XIX—начала XX столетий) // Новый часовой. 1994. № 2. С. 20-23.
226 См.: Шавельский Г. И. Указ. соч. Т. 2. С. 79.
227 30 представителей военного духовенства погибли, более 100 попали в плен, где
продолжали свою пастырскую деятельность. См.: Шавельский Г. И. Указ. соч.
С. 104-106.
228 См.: Новый часовой. 1995. № 3. С. 25, 30.
229 Шавельский Г. И. Указ. соч. Т. 2. С. 284, 287.
230 цит по: Зигель И. А. Деятельность административно-полицейской власти
Новгородской губернии в годы Первой мировой войны // Государственная власть
и общественность в истории центрального и местного управления России.
СПб., 2004. С. 149.
231 Деникин А. И. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии. Февраль-
сентябрь 1917 г. М., 1991. С. 79-80.
232 См.: Шавельский Г. Указ. соч. Т. 1. С. 143.
233 Моргачев Д. И. Моя жизнь // Воспоминания крестьян-толстовцев. С. 250-251.
234 См.: Оськин Д. Указ. соч. С. 180, 269; Пирейко А. М. Указ. соч. С. 25, 46; Сте-
пун Ф. Из писем прапорщика-артиллериста. Одесса, 1919. С. 16,21-22; ГА РФ.
Д. 523. Оп. 2. Д. 14. Л. 22-41; Оп. 3. Д. 37. Л. 2-8,17-23.
235 См.: Бингшток В. И., Каминский Л. С. Указ. соч. С. 64-65.
236 См.: ОськинД. Записки солдата. М., 1929. С. 315-316. Говорили, что медсестры
награждают дурными болезнями офицеров; последние, со своей стороны,
прибегают к услугам евреев, которые порой даже предлагают живой товар с
вопросом: «Для удовольствия или эвакуации (чтобы попасть в госпиталь. — В. 2>.)?».
См.: Из дневников офицера русской армии Бакулина // Голоса истории.
Материалы по истории Первой мировой войны. Сб. научных трудов. Вып. 24. Кн. 3.
М., 1999. С. 87.
237 Бингшток В. И., Каминский Л. С. Указ. соч. С. 66.
238 Тверской край в XX веке. Документы и материалы. Вып. 2. С. 133.
239 См.: Жданов Я. Русские военнопленные в мировой войне 1914-1918 гг. Ч. 1-3.
М., 1920.
240 См.: Ленцен И. Использование труда русских военнопленных в Германии
(1914-1918 гг.) // Вопросы истории. 1998. № 4. С. 135.
241 См.: Davidian I. The Russian Soldier's Moral: From the Evidence the Tsarist
Military Censorship // Facing Armageddon: The First World War Experience. L., 1996.
P. 539-544.

730
I. Пути погружения в хаос
242 Цит. по: Зигель И. А. Указ. соч. С. 194.
243 Тверской край в XX веке. Документы и материалы. Вып. 2. С. 114.
244 Цит. по: Дьяконова И. А. Долги Российской империи (По швейцарским
архивам) // Россия, XXI. 1998. № 1-2. С. 162.
245 Так, среди 234 человек, объявленных в розыск по Северному фронту в 1916 г.
секретными циркулярами департамента полиции МВД, значится 46
«инородцев», 31 «православный крестьянин», 17 унтер-офицеров и чиновников, 7
мещан, 2 казака (о социальном происхождении других беглецов сведений нет,
ясно, что в данном случае фиксировались наиболее броские черты) (см.: НАФ.
Venälaisiä sotilasiakirjoja. Korvisto. 5. Suomenm. VA: η. luettelo 342:7, η. 13745. Л. 1).
Понятно, что это лишь малая — уголовная — часть дезертирства. Но заметно,
что им была отмечена наиболее «образованная» часть солдатской массы. Если
допустить, что среди потерь русской армии в первые месяцы войны графа
«пропавшие без вести» скрывала определенный процент дезертиров и
перебежчиков, то получится, что в этом отношении самое неблагополучное положение
было у католиков (поляков) и иудеев, самое благоприятное — у мусульман
(см.: ГА РФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 2099. Л. 1. (Секретная сводка о потерях по
вероисповедному принципу, оказавшаяся в фонде П. Н. Милюкова.)
246 ГА РФ. Ф. 555. Оп. 1. Д. 932. Л. 11.
247 Там же. Д. 610. Л. 6.
248 См.: Асташов А. Б, Деструктивное поведение солдат русской армии в Первой
мировой войне как фактор утраты целостности России // Россия в новое
время: единство и многообразие в историческом развитии. М., 2000. С. 103.
249 Шавельский Г. Указ. соч. Т. 2. С. 269.
250 Ямщиков С. В. Жизнь и быт солдат тыловых гарнизонов русской армии в годы
первой мировой войны (На материалах Тверской губернии) // История
российского быта. СПб., 1999. С 218.
251 Тверской край в XX веке. Документы и материалы. Вып. 2. С. 131-133.
252 Цит. по: Фокин Е. Февральская буржуазно-демократическая революция 1917 г.
М., 1937. С. 45.
253 Воспоминания генерала барона П. Н. Врангеля. Ч. 1. М., 1992. С. 8-9.
254 См.: Протасов Л. Г, Солдаты гарнизонов Центральной России в борьбе за власть
Советов. Воронеж, 1978. С. 26.
255 Ferro M. La politique des nationalities du Gouvernement Provisoire
(février—October 1917 // Cahiers du monde Russe et Soviétique. Vol. IL Avril—juin 1961.
P. 133.
256 См.: Zetterberg S. Die Liga der Fremfolker Russlands 1916-1918. Ein Beitrag zu
Deutschlands antirussischen Propagandakrieg unter den Femfolkern Russlands in
Erstem Weltkrieg. Helsinki, 1978.
257 Красный архив. 1929. T. 2 (33). С. 10.
258 Fedishyn О. S. The Germans and the Union for The Liberation of the Ukraine, 1917—
1921: A Study in Revolution. Cambridge (MA), 1977. P. 311-313.
259 См.: Евлогий (Георгиевский), митрополит. Путь моей жизни. М., 1994. С. 240,
256; Шавельский Г, Я. Указ. соч. Т. 1. С. 167-168; Фирсов С. Л. Некоторые
аспекты церковно-государственных отношений в России начала XX столетия //
Церковь и государство в русской православной и западной латинской
традициях. СПб., С. 561-564.
260 РГВИА. Ф. 366. Д. 282. Л. 2-6 об., 7 об., 19, 20.
261 См.: Дмовский Р. Германия, Россия и польский вопрос. СПб., 1909.
262 См.: Масарик Т. Мировая революция. Прага, 1927. С. 140.
263 SkedA. The Decline and Fall of the Habsburg Empire, 1915-1918. L.; N. Y., 1987.
P. 258-269.

1. Модернизация и война
731
264 РуССКая контрразведка обладала точной информацией на этот счет, что и
оказалось зафиксировано в соответствующих воспоминаниях. См.: ГА РФ. Ф. 5881.
Оп. 2. Д. 377. Л. 8-24.
265 Евгении И. Н. Финляндия во время войны. Гельсингфорс, 1915. С. 24-25,39,41.
266 См.: НАФ. Venälaisiä sotialasiakirjoja. Korvisto. VA: η. luettelo 342:7, η. 9119,
v. 1915, л. 4-6, 8,12-16,17, 59, 23, 47, 31-31 об., 33, 42, 43, 53, 76, 61-62, 75 об.,
78, 91, 97, 106, 107, 113, 115-117, 126, 122-122об., 141, 130-131, 134, 158-159,
167; Korvisto 5. Suomemn. VA: luettelo 342:7, η. 3482. Л. 1-6.
267 См.: Сборник материалов об экономическом положении евреев в России. СПб.,
1903. Т. 1. С. 35-39; Т. 2. С. 226.
268 ГА рф φ 523. On. 2. Д. 14. Л. 10-41; Оп. 3. Д. 37. Л. 2-8.
269 Там же. Оп. 3. Д. 37. Л. 11-16. Собранные свидетельства оказались в руках
думских либералов, но те отказались от соответствующего запроса правительству
из опасений предстать «непатриотичными» и «юдофильствующими» в глазах
общественности. Еврейское население недоумевало: во всех странах есть евреи,
но только в России их считают предателями (Еврейские погромы в Российской
империи. 1900-1916. М., 1998. С. 226).
270 Шавельский Г. Указ. соч. Т. 1. С. 271.
271 См.: ГА РФ. Ф. 523. Оп. 2. Д. 14. Л. 2-3, 10-12, 24-41; Еврейские погромы в
Российской империи. 1900-1916. С. 233-239.
272 ГА РФ. Ф. 523. Оп. 3. Д. 35. Л.8-8 об., 16.
273 Там же. Д. 36. Л. 1-3.
274 См.: Еврейские погромы в Российской империи. 1900-1916. С. 219.
275 НАФ. Venälaisiä sotilasiakirjoja. Kovisto. 5. Suomenm. VA: η. luettelo 342:7. No. 027.
С. 12-13.
276 Еврейские погромы в Российской империи. 1900-1916. С. 243.
277 НАФ. Venälaisiä sotilasiakirjoja. Kovisto. 5. Suomenm. VA: η. luettelo 342:7. No. 4027.
С. 51; Еврейские погромы в Российской империи. 1900-1916. С. 221, 224, 227-
232.
278 См.: Слёзкин Ю. Указ. соч.
279 Традиционно уничижительное отношение общинных евреев к «гоям» отмечает
Ю. Слёзкин (см.: Слёзкин Ю. Указ. соч. С. 146-148) — такова оборотная сторона
этнокультурного изоляционизма, провоцирующая «аморальное» отношение к
чужакам. Но этот же автор приводит массу примеров трепетного отношения к
русскому языку и русской культуре со стороны евреев, стремящихся к свободе
от гетто (см.: там же. С. 172-183).
280 Цит. по: Тайна Израиля. «Еврейский вопрос» в русской религиозной мысли
конца XIX—первой половины XX вв. СПб., 1993. С. 303.
281 га РФ. ф. 523. Оп. 3. Д. 34. Л. 1-3, 38-38 об.).
282 См.: Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны.
Бумаги А. Н. Яхонтова (записи заседаний и переписка). СПб., 1999. С. 43.
283 НАФ. Venälaisiä sotilasiakirjoja. Kovisto. 5. Suomenm. VA: η luettelo 342:7. η. 4027.
С. 81.
284 Compte rendu sommaire de la Conférence Nationalités reunie a Lausanne 27-
29 juin 1916. Lausanne, [1917]. P. 30.
285 Еврейские погромы в Российской империи. 1900-1916. С. 244-245.
286 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 1005. Л. 2.
287 Там же.
288 См.: «Такое управление государством недопустимо». Доклад А. Ф. Керенского
на закрытом заседании Государственной думы. Декабрь 1916 г. //
Исторический архив. 1997. № 2.
289ЦГАРУ. Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1200. Л. 5 об.

732
I. Пути погружения в хаос
290 Известия Всероссийского мусульманского совета. 1917. 11 августа.
291 ЦГАРУ. Ф. Р-1044. Оп. 1. Д. 7. Л. 49-49 об.; Д. 26. Л. 1-2; Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1185.
Л. 30-30 об.; Д. 1189. Л. 18-19). Вирусы этнофобского развращения русского
населения, которыми в наибольшей степени оказались заражены недавние
переселенцы, шли, однако, скорее от местных властей — как европейских, так и
туземных — коррумпированных до последней степени (ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2.
Д. 227 (воспоминания очевидца событий П. Аношкина). Л. 2-2 об.
292 ЦГАРУ. Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1191. Л. 3 об.
293 Там же. Л. 109.
294 Так, в одной из местностей, где не пострадал ни один европеец, переселенцами
было убито 1 100 туземцев. См.: ЦГАРУ. Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1191. Л. 24 об.
295 Согласно его информации был уничтожен 20-тысячный город Джизак,
жителей которого изгнали на непригодные для проживания территории
(Исторический архив. 1997. № 2. С. 17.)
296 ЦГАРУ. Ф. Р-1044. Оп. 1. Д. 5. Л. ИЗ; Ф. И-1. Оп. 31. Д. 1189; Л. 24 об., 84 об.;
Д. 1000. Л. 2, 9; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 227. Л. 7-34; День. 1917. 1 августа.
2. Интеллигенция: идеалы или народ?
1 Центральное место в них долгое время занимал вопрос об уникальности
русской интеллигенции. Действительно, само слово «интеллигенция» вошло в
бытовой обиход из романов П. Д. Боборыкина и И. С. Тургенева, а ее имидж
возмутителя спокойствия — из «Бесов» Достоевского. Раньше так и принято
было считать. Р. Пайпс, предпринявший сравнительный экскурс в эту область,
отметил, что слова «intelligence» и «Intelligenz» в 1830-1840-е гг. имели
хождение соответственно во Франции и Германии, но затем вышли из оборота за
ненадобностью. В конечном счете он сравнил русских интеллигентов с
французскими «философами», подготовившими революцию (см.: Пайпс Р. Указ.
соч. Ч. 1. С. 138-149). Налицо искусственно проводимая аналогия, исходящая
всего из одной посылки: и во Франции, и в России произошли
разрушительнейшие революции. Появление русской интеллигенции было скорее
предопределено указом о вольности дворянству, в результате которого среди
служилого сословия появились философствующие «бездельники». Но возникает
вопрос: почему в массе своей они стали не безобидными Маниловыми, откуда
среди них появились социально не безопасные суицидалы типа Ставрогина?
Среди возросшего потока новейших исследований русской интеллигенции
(в годы перестройки и постперестройки он, естественно, усилился
(разумеется, не качественно), что связано с идентификационными потребностями
этого неуничтожимого слоя) особо выделяется, пожалуй, лишь одна
любопытная статья. См.: Романовский С. И. Нетерпение мысли // Новый часовой. 1998.
№ 6-7.
2 См.: Романовский С. И. Указ. соч. С. 363-364.
3 Иного и быть не могло, если учесть, что даже в 1890-1891 гг. при известиях о
голоде и холере среди крестьян поползли слухи «об отравлении простого люда
господами — врачами и фельдшерами». См.: Наумов А, Н. Из уцелевших
воспоминаний. 1869-1917. Кн. 1. Нью-Йорк, 1954. С. 114.
4 Достаточно сказать, что только в 1904 г. холерой в России переболели 212 тыс.
человек, из них около 100 тыс. умерли. См.: Рейн Г. Е. Из пережитого. 1907—
1918. Т. 1. Берлин, б/г. С. 81.
5 Eklof В. Russian Peasant Schools: Officialdom, Village Culture and Popular
Pedagogy, 1861-1914. Berkeley and Los Angeles, 1986. P. 170.

2. Интеллигенция: идеалы или народ?
733
6 См.: Карнишин В, Ю. Общественно-политический процесс в Поволжье в начале
XX века. Пенза, 1996. С. 26-27, 79.
7 «Крестьянин — умница из умниц, но прикидывается дурачком, дает раньше
выболтаться "барину", а барами он считает всех, кто не крестьянствует», — это
свидетельство выглядит точным (Грузенберг О. О. Вчера. Воспоминания. Париж,
1938. С. 26).
8 Критика социализма звучала в России и ранее. Например, Д. Менделеев считал,
что это учение способно увлечь только «малоразвитых людей», напротив, «умы
пытливые и уравновешенные» его отвергают (Менделеев Д. И. Заветные мысли.
М., 1995. С. 229). В связи с этим возникает вопрос: почему же среди российских
образованных людей все же возобладала прослойка личностей явно
неуравновешенных?
9 Троцкий Л. Д. Соч. Т. XX. М.; Л., 1926. С. 295.
10 См.: Калинчук С. 5. Психологический фактор в деятельности «Земли и воли»
1970-х годов // Вопросы истории. 1999. № 3. С. 46-57.
11 Троцкий Л. Д. Указ. соч. С. 335.
12 Там же. С. 339-340.
13 ГА РФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 2275. Л. 1 об. (цитируемый документ является не
наброском резолюции съезда врачей об Учредительном собрании (как значится в
архивной описи), а проектом выступления психиатров на Государственном
совещании в августе 1917 г. в Москве).
14 См.: Романовский С Я. Указ. соч. С. 364-365.
15 Плеханов Г. В. Соч. М, б/г. Т. 4. С. 274.
16 Цит. по: Суворов В. П. Кропоткины в Тверском крае (1886-1926 годы) // Из
архива тверских историков. Вып. 3. Тверь, 2002. С. 171-172.
17 См.: Энгелыитейн Л. Ключи счастья: Секс и поиски путей обновления России на
рубеже XIX-XX веков. М., 1996. С. 219-226.
18 Ключевский В. О. Письма, дневники, афоризмы и мысли об истории. М., 1968.
С. 287.
19 «Современное церковное движение можно назвать либеральным
христианством, а либеральное христианство — только полуистина, — проницательно
заметил будущий протоиерей В. Свенцицкий. — Душа, разгороженная на две
камеры — религиозную и житейскую — не может целиком отдаться ни на
служение Богу, ни на служение миру» (Свенцицкий 5., протоиерей. Диалоги. М., 1995.
С. 6). Неудивительно, что даже профессора духовной академии в январе 1917 г.
всерьез рассчитывали на пропагандистский эффект от издания книги С. А. Ни-
луса, которому приписывалось авторство «Протоколов сионских мудрецов».
См.: «Печально что-то и страшно». Впечатления и размышления профессора
Московской духовной академии А. Д. Беляева. Январь—март 1917 г. //
Исторический архив. 2007. № 5. С. 10.
20 См.: Мягкова К. О положении народных учителей. СПб., 1905; Дурылин С.
В школьной тюрьме. М., 1907; Каптерев Я. Ф. Современные задачи народного
образования в России. М., 1913.
21 К вопросу о терроризме. Лондон, 1903. С. 51-52. Если верить некоторым
жандармам, то обнаружится, что участники «экспроприации» составляли весьма
пеструю массу — наряду с фанатиками среди них обнаруживались «и вовсе
бесхарактерные люди, просто вовлеченные в грабительскую деятельность,
попадались развращенные недоучки, женщины и испорченные до мозга костей
незрелые юноши». См.: Заварзин П. П. Работа тайной полиции. Воспоминания.
Париж, 1924. С. 156.
22 Ключевский В. О. Письма, дневники, афоризмы и мысли об истории. М., 1968.
С. 370.
23 Белинский В. Г. Поли. собр. соч. Т. 12. М., 1956. С. 52, 72.

734
I. Пути погружения в хаос
24 Чехов А. Л. Поли. собр. соч. и писем: В 30 т. Письма. М., 1976. Т. 3. С. 308. Однако
редкие историки цитируют такие, к примеру, заявления А. Чехова: «Я не верю в
нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную,
ленивую, не верю, даже когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители
выходят из ее же среды». Цит. по: Романовский С. И. Указ. соч. С. 365.
25 Ключевский В. О. Соч.: В 9 т. Т. 7. М., 1989. С. 386.
26 Богданович А. Три последних самодержца. М., 1990. С. 253-254,269,274; Гурко В,
И. Черты и силуэты прошлого: правительство и общественность в царствование
Николая II в изображении современников. М., 2000. С. 88.
27 Палеолог М. Царская Россия во время мировой войны. М., 1991. С. 225.
28 См.: Коковцов В. Я. Из моего прошлого. Воспоминания. 1911-1919. М., 1991.
С. 465; Таганцев H. Н. Из моих воспоминаний (Детство. Юность) //
Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 245.
29 Бирюков С. Поэзия русского авангарда. М., 2001. С. 54.
30 Берберова Н. Я. Курсив мой. Автобиография. Т. 1. New York, 1983. С. 12.
31 См.: Булдаков В. П. Элиты и массовая культура: Россия времен Первой мировой
войны // Историк и художник. 2005. № 3 (5); его же. Первая мировая война:
рождение массовой культуры в России // Опыт мировых войн в истории
России. Челябинск, 2007.
32 Новый мир. 1991. № 5. С. 195.
33 См.: Зырянов П. Я. Православная церковь в борьбе с революцией 1905-1907 гг.
М., 1984. С. 106-107; Леонтьева Т. Г Священник, революция, власть: судьба
Андрея Голикова // Долг и судьба историка. Сб. статей памяти доктора
исторических наук П. Н. Зырянова. М., 2008. Ленин тут же уловил этот момент:
«Брожение среди духовенства, стремление его к новым формам жизни, выделение
клерикалов, появление христианских социалистов и христианских демократов,
возмущение «иноверцев», сектантов и т. д.: все это играет как нельзя больше на
руку революции...» (Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 10. С. 218). И хотя Ленин, как
всегда, склонен был выдавать желаемое за действительное, он, несомненно,
обладал интуицией перманентного разрушителя.
34 По мнению С. Ю. Витте, это был «университетский бравый человек» и вместе
с тем «аршинная душа». См.: Витте С. Ю. Избранные воспоминания. 1949-
1911 гг. М., 1991. С. 550,553.
35 С. Ю. Витте называл их «революционерами справа», которые, однако, «милы
психологии царя и царицы». «На знамени их высокие слова "Самодержавие,
Православие и Народность"», а приемы и способы их действий архилживы, ар-
хибессовестны, архикровожадны, — писал он. — Во главе явно стоит всякая с.ь,
как Дубровин, Грингмут, Юзефович, Пуришкевич, а по углам спрятавшись —
дворцовая камарилья». См.: Витте С. Ю. Указ. соч. С. 517.
36 См.: Булдаков В. П. «Немецкий вопрос» в IV Государственной думе // Власть и
общество в России: опыт истории и современность, 1906-2006 гг. (К 100-летию
российского парламентаризма). Краснодар, 2006.
37 Гершензон М. О. Творческое самосознание // Вехи. Сб. статей о русской
интеллигенции. 2-е издание. М., 1909. С. 84.
38 Цит. по: Романовский С. И. Указ. соч. С. 365, 368.
39 См.: Rice J. L. Russian Stereotypes in the Freud-Jung Correspondence // Slavic
Review. Vol. 41. No. 1. Spring, 1982. P. 19.
40 Характерно, что в годы Первой мировой войны все заметные произведения
русских писателей редуцировались кинематографом в угоду толпе (см.: Гинзбург С. С
Кинематография дореволюционной России. М., 2007. С. 264-277) — эта
тенденция по-своему символична.
41 См.: Романовский С. И. Указ. соч. С. 365.
42 Толстой И. И. Указ. соч. С. 13-14.

2. Интеллигенция: идеалы или народ?
735
43 Совершенно не случайно наиболее активно масонскую тему подняли
российские правые, известные своей повышенной, мягко говоря, мнительностью.
Н. Марков предложил объяснение, ставшее «классическим» для современных
российских «патриотов»: «Покорные слуги и послушные исполнители велений
всемирной власти Темной силы, решившей под видом Интернационала
окончательно поработить и Россию, и прочие государства» (Марков Г. Е. Войны
темных сил. Париж, 1928. Т. 1. С. 174). Известный эмигрантский историк
революции Б. Николаевский попытался внести некоторую ясность в эту тему
(Николаевский Б. И. Русские масоны и революция. М., 1990), но в результате добавил в
нее лишь новую порцию тумана, что, разумеется, еще больше подстегнуло
людей подозрительных.
44 Дань внимания масонской теме была отдана в годы перестройки, давшей
возможность заглянуть в ранее недоступные архивы (см.: Старцев В. И. Русское
политическое масонство, 1906-1918 гг. (Документы из архива Гуверовского
института войны, революции и мира) // История СССР. 1989. № 6). И хотя
серьезные авторы не нашли убедительных доказательств способности российских
масонов вызвать революцию и вынуждены были ограничиться лишь
предположениями (см.: Старцев В. И. Российские масоны XX века // Вопросы истории.
1989. № 6; Хасс Л. Еще раз о масонстве в России начала XX века // Там же. 1990.
№ 1; Соловьев О. Ф. Споры вокруг масонства: некоторые штрихи // Вестник
АН СССР. 1990. № 9), некоторые современные исследователи воспринимают
всякое упоминание о них как «доказательство». Но это уже проблематика не
собственно истории, а исторической психологии — критические моменты
человеческого существования всегда сопровождаются взлетом маниакальных
представлений.
45 Россия, 1913 год. М., 1995. С. 219.
46 В своих мемуарах (весьма далеких от объективности) С. Ю. Витте связывает
радикализацию еврейства с ужесточением правительственной политики: «Из
феноменально трусливых людей, которыми были почти все евреи лет 30 тому
назад, явились люди, жертвующие своей жизнью для революции, сделавшиеся
бомбистами, убийцами, разбойниками...» (Витте С. Ю. Указ. соч. С. 400). Эту
характеристику можно отнести лишь к весьма незначительной прослойке
еврейской молодежи, полностью порвавшей с укладом жизни гетто.
47 Толстой И. И. Указ. соч. С. 81.
48 Федотов Г. П. Новый град. Нью-Йорк, 1952. С. 17. Г. Федотов написал об
эволюции облика русской интеллигенции много такого, что выглядит как парафраз
хрестоматийных мыслей Ленина из статьи «Памяти Герцена». Но куда проще
рассуждений того и другого смотрится знаменитое высказывание П. Б. Струве.
Для него в отличие от Ленина большевизм означал не «соединение социализма
с рабочим движением», а симбиоз немецкого марксизма с русской сивухой.
49 Епископ Уфимский Андрей (Ухтомский) уже после большевистской победы
говорил не только об особой форме интеллигентского безрелигиозного сознания,
выращенного в «антирусских» школах и потому позволявшего легко променять
учение Христа на проповеди Маркса, но и о том, что вся старая власть была
«антирусская» — поэтому «при всяких реформах справлялись о том, что скажет и
как будет смотреть на эти реформы Европа, и никогда не спрашивали, как эти
реформы отразятся на русском народе». По его мнению, «все российские
реформы — копии с англичан, немцев, французов» (см.: Заволжский летописец. 1918.
15 сентября). Такие настроения были широко распространены. Воцерковившие-
ся со временем люди аналогичным образом высказывались о «религиозно-
философской интеллигенции» как «выродившейся в касту с барственным
отношением к человеку в лаптях». По их мнению, «оторванные от народа и
плавающие в состоянии духовной "невесомости" наши интеллигенты оказались

736
I. Пути погружения в хаос
втянуты в сопло европейской цивилизации» и прижились там настолько, что
«потянули эту цивилизацию, часто в изуродованном виде, к себе на родину,
пытаясь внедрить ее в душу простого русского человека, и этими бесполезными
умствованиями только отравляли его национальное самосознание». См.: Сергий
(Савельев), архимандрит. Далекий путь. История одной христианской общины.
М., 1998. С. 22.
50 В 1918 г. в статье «Культура демократии» один провинциальный автор описал
это так: «Громадная невежественная страна стала культивироваться буквально
по рецепту пижонов и выскочек. Настроили бездну средних и высших учебных
заведений, где сотни тысяч юношей до 20 лет зубрят всякую всячину, потом еще
пять лет зубрят в университете ту же науку, превращают свои мозги... в ростки
погребного картофеля и в заключение... поступают в казенную палату или в
акциз, где их высокие знания решительно ни к чему не нужны. У этих господ очень
солидные дипломы, и не хватает еще цветных шариков на шляпах и
длиннейших ногтей на пальцах, как у подлинных китайских мандаринов». Цит. по:
Азербайджан. 1918. 29 ноября.
51 Пивоваров Ю. С, Фурсов А. И. Русская Система: генезис, структура,
функционирование (Тезисы и рабочие гипотезы) // Русский исторический журнал. Т. 1.
Лето 1998. № 3. С. 59.
52 Горький и русская журналистика начала XX века. Неизданная переписка //
Литературное наследство. Т. 5. М., 1988. С. 283.
53 Hingley R. The Russian Mind. New York, 1977. P. 30,33,90-120; The Modernization
of Japan and Russia: A Comparative Study. New York, 1975. P. 155, 228.
54 Хальбвакс M. Социальные классы и морфология. М.; СПб., 2000. С. 172.
55 См.: Политические партии России в период революции 1905-1907 гг.
Количественный анализ. М., 1987; Степанов С А. Илиодор (С. М. Труфанов) //
Политическая история России в партиях и лицах. М., 1993. С. 341-364; Пряникова
Я. В. Илиодор в Царицыне (страницы политической биографии) // Проблемы
отечественной истории. Волгоград, 1994. С. 83-90.
56 Политические партии России в период революции 1905-1907 гг. С. 5,193.
57 Там же. С. 91-95.
58 См.: Буховец О. Г. Указ. соч. С. 303.
59 См.: Русское православие: Вехи истории. М., 1989. С. 454.
60 Нарский И. В. Революционеры «справа»: Черносотенцы на Урале в 1905-1916 гг.
(Материалы к исследованию «русскости»). Екатеринбург, 1994. С. 69.
61 См.: Кирьянов Ю. И. Правые партии в России накануне и в февральско-
мартовские дни 1917 г.: причины кризиса и краха // Февральская революция:
От новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 82.
62 См.: Алексеев И. Е. «Царско-народное мусульманское общество» в Казанской
губернии // Социально-историческое знание в Татарстане: Исследовательские
традиции и современность. Казань, 1995. С. 76-78.
63 См.: там же. С. 84.
64 «...Каждая группа политической организации в десять членов слагается из двух
предателей, двух растратчиков, трех дураков и только трех идейных
работников», — уверял человек, знакомый с революционерами не понаслышке. См.: Pay-
пах фон Р. Р. Facies Hippocratica (Лик умирающего). СПб., 2007. С. 41.
65 «Массовый интеллигент обыватель, составлявший тот слой русского населения,
которым определяется весь характер государственной жизни страны, не обладал
элементарными качествами гражданина, — свидетельствовал современник. —
Он не знал чувства патриотизма, не был способен к жертвенности, и только
личные выгоды и интересы вызывали у него энергию и пробуждали деятельность.
Он был ужасающе беспринципен». См.: Раупах фон Р. Р. Указ. соч. С. 39.
66 ПришвинМ. М. Дневники. 1918-1919. М., 1994. С. 26.

2. Интеллигенция: идеалы или народ?
737
67 Воспоминания. Из бумаг С. Е. Крыжановского, последнего государственного
секретаря. Берлин, 1968. С. 84-85.
68 См.: Буховец О. Г. Указ. соч. С. 366-367.
69 Цит. по: Романовский С. Я. Указ. соч. С. 365.
70 См.: Шелохаев В. В. Феномен многопартийности в России // Крайности
истории и крайности историков. М., 1997. С. 10-11.
71 Киевская мысль. 1916.11 июня.
72 См.: Liszkovski U. Zwischen Liberalismus und Imperialismus. Die zaristische Aussen-
politik vor dem Ersten Weltkrieg im Urtiel Miljukov und der Kadettenpartei 1905-
1914. Stuttgart, 1974; Вишневский Э. Либеральная оппозиция в России накануне
Первой мировой войны. М., 1994; Шелохаев В. В. Теоретические представления
либералов о войне и революции // Первая мировая война: Дискуссионные
проблемы истории. М., 1994.
1Ъ Дякин В. С. Русская буржуазия и царизм в годы первой мировой войны (1914-
1917). Л., 1967. С. 45-46.
74 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 530. Л. 16.
75 Милюков П. Я. Воспоминания. Ч. 2. Нью-Йорк, 1955. С. 187.
76 См.: Дякин В. С. Указ. соч. С. 48-51.
77 См.: Розанов В. В. Война 1914 г. и русское возрождение. Пг., 1915. С. 162.
78 Трубецкой Е. Национальный вопрос. Константинополь и Св. София. М., 1915.
С. 6-7.
79 См.: Пуришкевич В. М. Дневник. Рига, 1924. С. 42-43.
80 См.: Вопросы мировой войны. Пг., 1915. С. 588, 555, 137, 548.
81 Милюков Я. Я. Цели войны // Ежегодник газеты «Речь» на 1916 год. Пг., 1917.
С. 32-37.
82 См.: Игнатьев А. В. Внешняя политика Временного правительства. М., 1974. С. 12.
83 Джунковский В. Ф. Воспоминания. Т. 2. М., 1997. С. 598-599.
84 Шенгели Г. А. Черный погон (роман-хроника) // Встречи с прошлым. Вып. 7. М.,
1990. С. 126.
85 Необычайный спрос на театральные постановки в Москве некоторые связывали
с наплывом беженцев. См.: «Печально что-то и страшно». С. 13.
86 Чернов В. М. Интернационал и война. Пг., 1917. С. 63, 54.
87 Тютюкин С. В. Война, мир, революция: Идейная борьба в рабочем движении
России. 1914-1917 гг. М., 1972. С. 30-38,92, 119.
88 Ленин В. Я. Поли. собр. соч. Т. 30. С. 186.
89 Джунковский В. Ф. Воспоминания. Т. 2. М., 1997. С. 599-600.
90 См.: Булдаков В. Я. Элиты и массовая культура: Россия времен Первой мировой
войны // Историк и художник. 2005. № 3 (5).
91 Цит. по: Журавская Я. Л. Полковник К. И. Рябцев. Страницы биографии //
Отечественная история. 1998. № 4. С. 67.
92 В 1917 г. выяснилось, что по политическим убеждениям он был близок к народным
социалистам. См.: Вознесенский А. Я. Москва в 1917 году. М.; Л., 1928. С.116.
93 См.: Верховский А Я. На трудном перевале. М., 1959. С. 84.
94 Цит. по: Журавская Я. Л. Указ. соч. С. 67.
95 Ключевский В. О. Указ. соч. С. 315.
96 Бурышкин Я. А. Москва купеческая. М., 1990. С. 319.
97 ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 773. Л. 8; Д. 853. Л. 65 об. Более того, в глазах
некоторых черносотенцев сложился нелепый образ «чиновничьей и жидовской
революции».
98 Источник. 1995. № 6. С. 12.
99 ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 849. Л. 6,11; Д. 851. Л. 1; Д. 858. Л. 18,51-52 об.
Черносотенцы, со своей стороны, не скупились на уничижительные высказывания в

738
I. Пути погружения в хаос
адрес бюрократии; при этом они погрязли во взаимных склоках. См.: Источник.
1995. № 6. С. 12,15, 20.
100 ГА РФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 6392. Л. 1-1об.
101 Сафонов Д. А. Крестьянское движение на Южном Урале. 1855-1922 гг. Хроника
и историография. Оренбург, 1999. С. 193.
102 Революционное движение в армии и на флоте. 1914-февраль 1917 г. М., 1966.
С. 273.
103 ΓΑΤΟ. Φ. 56. On. 1. Д. 27898. Л. 3-3 об.
104 ГАРФ. Ф. 97. On. 1а. Д. 29. Л. 127.
105 ΓΑΤΟ. Φ. 56. On. 1. Д. 27904. Л. 7-7 об.
106 См.: Булдаков В. Я. «Немецкий вопрос» в IV Государственной думе.
107 Правда, некоторые правые деятели считали, что в январе 1917 г. речи думских
ораторов стали «вялыми» — к их стандартно оппозиционному тону и заявлениям о
«негодности правительства» все привыкли. См.: «Печально что-то и страшно». С. 13.
tos цит по: Сухова О. А. Десять мифов крестьянского сознания. Очерки истории
социальной психологии и менталитета русского крестьянства (конец XIX-
начало XX в.) по материалам Среднего Поволжья. М., 2008. С. 415.
109 См.: 1917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и
Мартова / Сост. Н. С. Антонов, Л. А. Роговая. М., 2005. С. 145-146. Ю. Мартов тем
временем полагал, что ни в коем случае не стоит ехать в Россию «в качестве
подарка, подброшенного Германией русской революции» (там же. С. 146). Что
касается В. И. Ленина, то он, по словам А. В. Луначарского (графомана и
любителя опереточных «красивостей»), перед отъездом вел себя «как тоскующий
лев, отправляющийся на отчаянный бой» (С. 149).
3. Феномен «голого короля»
1 См.: Вишняк М. Февральская революция // Современные записки. Т. XXXI.
Париж, 1927; ГанА. (Гутман А,) Россия и большевизм. Материалы по истории
революции и борьбы с большевизмом. Ч. 1. Шанхай, 1921; Мелыунов С. На
путях к дворцовому перевороту (Заговоры перед революцией 1917 года). Париж,
1931; Рутыч Я. Я. Думская монархия. Статьи разных лет. СПб., 1993.
2 См.: Уортман Р. Николай II и образ самодержавия // История СССР. 1991. № 2;
Ферро М. Николай II. М., 1991; Ананьин Б, В., Ганелин Р. Ш. Николай II //
Вопросы истории. 1993. № 2; БохановА. Я. Император Николай II. М., 1998; Лоба-
чева Г. В. Самодержец и Россия: Образ царя в массовом сознании россиян
(конец XIX—начало XX веков. Саратов, 1999.
3 Карамзин Я. M Записки о древней и новой России в ее политическом и
гражданском отношениях. М., 1991. С. 102.
4 Ключевский В. О. Указ. соч. С. 377.
5 Указывавший на это В. Гурко вместе с тем отмечал, что поскольку царская чета
была искренне любима народом, то с мнением общественности не следует
считаться. Отсюда пренебрежительное отношение к существующим законам
{Гурко В. Я. Царь и царица. Париж, 1927. С. 34, 67, 68-69).
6 Толстой Я. Я. Указ. соч. С. 113.
7 См.: Jones £. The Life and Work of Sigmund Freud. N. Y., 1953, P. 338.
8 Волков С. Возле монастырских стен. Мемуары. Дневники. Письма. М., 2000.
С. 209-212.
9 Си;. Аничков В. Я. Екатеринбург-Владивосток. (1917-1922). М, 1998. С. 104,103.
10 С. Ю. Витте относил императора к числу слабовольных людей, у которых
«характер заменяется упрямством». В другом случае он утверждал, что у него
был «женский характер». См.: Витте С. Ю. Избранные воспоминания. 1849-
1911гг. М., 1991. С. 559, 577.

3. Феномен «голого короля»
739
11 По мнению С. Ю. Витте, в начале своего царствования император представлял
собой «человека доброго, далеко не глупого, но неглубокого, слабовольного, в
конце концов, человека хорошего...». Естественно, продолжал он, Николай II «не
был создан, чтобы быть императором вообще, а неограниченным императором
такой империи, как Россия, в особенности» (Витте С. Ю. Указ. соч. С. 596-597).
12 Блок М. Короли-чудотворцы. Очерк представлений о сверхъестественном
характере королевской власти, распространенных преимущественно во Франции
и в Англии. М., 1998.
13 Цит. по: Тихомиров Л. А. Христианство и политика // Апология Веры и
Монархии. М., 1999. С. 112.
14 Коковцов В. Я. Указ. соч. С. 234.
15 Ольденбург С. С. Царствование Императора Николая П. Т. 2. М., 1992. С. 15.
16 См.: Ганелин Р. Ш.у Флоринский Μ. Ф. Российская государственность и Первая
мировая война // Февральская революция: от новых источников к новому
осмыслению. С. 9-10.
17 В обществе отношение к Николаю Николаевичу, как и ко всем великим
князьям, было сложным. Раздражало, что члены романовской фамилии были
фактически безответственны (см.: Бурышкин П. А. Указ. соч. С. 319). По мнению
С. Ю. Витте (весьма далекого от объективности), он под влиянием своей жены
стал инициатором настроений «православного язычества», захвативших
петербургские верхи, а в общем был человеком «довольно ограниченным и
малокультурным» (Витте С. Ю. Указ. соч. С. 566).
18 Мария Федоровна была шокирована решением своего сына. «У меня чуть не
случился удар, — записала она в дневнике, пытаясь уверить, что «если он
сделает это, все увидят, что это приказ Распутина». Ее представления об умственных
способностях сына были однозначными: «Он совсем не понимает, какую
опасность и несчастье это может принести нам и всей стране» (Дневники
императрицы Марии Федоровны (1914-1920,1923 годы). М., 2005. С. 89).
19 См.: Куликов С. В, Социальный облик высшей бюрократии России накануне
Февральской революции // Из глубины времен. Вып. 5. 1995. С. 3-25.
Столыпин пользовался нелестной репутацией среди столичных сановников. «Тип
приспособляющегося провинциального либерального дворянина», — так
характеризовал его И. Л. Горемыкин (Витте С. Ю. Указ. соч. С. 566). Справедливости
ради следует признать, что даже такой типаж — определенно способный
улавливать веяния времени — был все же предпочтительнее министров, озабоченных
исключительно стремлением угодить императору.
20 Liven D. Nicholas II: Emperior of All Russians. L., 1993. P. IX, 261. Но инерция
фетишизации роли самодержца оставалась столь велика, что еще 13 февраля, всего за
две недели по победы восстания, чиновник А. А. Клопов, доверенный
информатор Николая II, заклинал его «идти в Думу» и объявить, что в «знак доверия к
стране» ей даруется правительство, «которому она верит, которое будет
ответственно перед царем и народом» и с помощью которого осуществится, наконец,
«слияние» власти с народом (см.: Письма чиновника А. А. Клопова царской
семье // Вопросы истории. 1991. № 2. С. 219). Любопытно, что публикаторы и
комментаторы писем Клопова к монарху упорно пытались сделать из престарелого
мелкого чиновника фигуру, действующую по наущению либералов (см.: там же.
С. 204-207). При этом совершенно не принимается во внимание, что независимо
от контактов с теми или иными политиками давно вступивший в диалог с
властью скромный «Акакий Акакиевич» олицетворял собой последнюю жалкую
попытку восстановления обратной связи Романовых с народной массой.
21 Витте С. Ю. Указ. соч. С. 558.
22 В связи с этим в Симбирском уезде начала ходить по рукам прокламация, в
которой говорилось, что теперь «конец радужным мечтам», ибо «пришел праздник

740
I. Пути погружения в хаос
немецкой партии, теперь происки ратных честолюбцев совьют себе прочное
гнездо при штабе армии, теперь генералы будут побеждать друг друга...». Цит.
по: Сухова О. А, Десять мифов крестьянского сознания. Очерки истории
социальной психологии и менталитета русского крестьянства (конец XIX—начало
XX в.) по материалам Среднего Поволжья. М., 2008. С. 414-415.
23 Судя по всему, император использовал «законы» избирательно. В. И. Гурко — в
мемуарах, которые отнюдь не отличаются объективностью, вслед за С. Ю. Витте
отмечал, что Николай II имел «совершенно неправильное представление о
пределах власти, принадлежащей ему», он не задумывался над тем, что ему самому
следовало бы соблюдать законы (См.: Гурко В. И. Царь и царица. С. 33).
24 См.: Канатчиков С. Из истории моего бытия. М.; Л., 1930. С. 89. Разумеется,
случаев бытовой разнузданности с упоминанием царя, царицы и Бога (чаще в
форме частушечного непотребства) было предостаточно и в XIX в., и еще ранее.
Но подобное явление характерно для любой традиционной культуры: вера
требует периодических релаксаций. При оценке подобных явлений важно найти грань,
за которой «смеховая культура» приобретает характер направленной сатиры.
25 Наумов А. Я. Из уцелевших воспоминаний. 1869-1917. Кн. 1. С. 26.
26 Полищук Н. С. Отражение самосознания рабочих в их песенном репертуаре //
Российский пролетариат: Облик, борьба, гегемония. М., 1970. С. 175.
27 Судя по воспоминаниям Л. Тихомирова, опиравшегося на свидетельства людей,
близких ко двору, Николай II так и не понял, что «позорный», по его же словам,
мир с Японией нанесет колоссальный удар по его собственной репутации. См.:
Тихомиров Л А. Тени прошлого. М., 2000. С. 667.
28 См.: Карнишин В. Ю. Указ. соч. С. 27-28.
29 См.: Буховец О. Г. Ментальность и социальное поведение крестьян //
Менталитет и аграрное развитие России. М., 1996. С. 185, 187, 190; его же. Социальные
конфликты и крестьянская ментальность в Российской империи начала XX
века: новые материалы, методы, результаты. М., 1996. С. 309-312.
30 О. А. Сухова приводит целый ряд матерных высказываний крестьян в адрес
царя: «В нашем царе правды нет ни х...» (1906 г.); «Я царя Никольку е... как свою
Польку» (1908 г.); «на х... он мне сдался», «я е... Царя, веру и закон его» (1913 г.).
О более пристойной ругани и говорить не приходится. См.: Сухова О. А, Указ.
соч. С. 333-338.
31 См.: Уортман Р. Николай II и образ самодержавия // История СССР. 1991. № 2.
С. 119-127. Положительно оценивая сам по себе авторский подход, следует
вместе с тем, заметить, что реальная подвижка во взгляде народа на царя могла
произойти лишь в случае экстраординарной «шокирующей» информации.
32 См.: Поспеловский Д. В. Русская православная церковь в XX веке. М., 1995.
С. 29-30; ФлоровскийГ. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991. С. 483.
33 Окунев Н. Я. Дневник москвича. 1917-1920. Т. 1. М., 1997. С. 20.
34 См.: Ганелин Р. Ш., Флоринский М. Ф. Указ. соч.; Бахтурина А. Ю.
Государственное управление окраинами Российской империи в годы Первой мировой войны //
Февральская революция: От новых источников к новому осмыслению.
35 ГАОО. Ф. 714. Оп. 1. Д. 1271.
36 Цит. по: Сухова О. А. Указ. Соч. С. 416.
37 Figes О., Kolonitskii В. Interpreting the Russian Revolution: The Language and
Symbols of 1917. New Haven and London, 1999. P. 26.
38 См.: Поршнева О. С. Социальное поведение российского крестьянства в годы
Первой мировой войны (1914—февраль 1917 г.) // Социальная история.
Ежегодник, 2000. М., 2000. С. 71. Любопытны приводимые Поршневой
высказывания крестьян о том, что царь вместо подготовки к войне «строил мосты да
кабаки», «клубы да театры устраивал», «бутылки отливал». Представляется, что

3. Феномен «голого короля»
741
инвективы такого рода, сравниваемые с аналогичными рядами суждений
времен Русско-японской войны, требуют более обстоятельного анализа
применительно к психоментальным мутациям крестьянского сознания, нежели тот
формализованный метод, который используется автором.
39 См.: Дякин В. С. Николай, Александра, Распутин и камарилья // Новый
часовой. 1995. № 3. С. 154-155.
40 Цит. по: Долин В. M. А. Н. Савин: Nil admirari (Дневник историка) //
Исторические этюды о Французской революции: Памяти В. М. Далина (к 95-летию со
дня рождения). М., 1998. С. 57.
41 БохановА. Я. Сумерки монархии. М, 1993. С. 145.
42 Кудрина Ю. В. «...Ужасно думать, что это только начало» (Война глазами
вдовствующей императрицы Марии Федоровны) // Первая мировая война: пролог
XX века. М., 1998. С. 448.
43 В. И. Гурко уверял, что «русские императрицы исконно отличались
очаровательной любезностью и простотой» (Гурко В. И. Царь и царица. С. 63). Строго
говоря, эта характеристика относится прежде всего к Марии Федоровне —
именно на ее фоне Александра Федоровна столь безнадежным и роковым образом
проигрывала.
44 По мнению С. Ю. Витте, она не только не уравновесила недостатки своего
супруга, но и, напротив, их усугубила, «и ее ненормальность стала отражаться в
ненормальности некоторых действий ее августейшего супруга». См.: Витте С. Ю.
Указ. соч. С. 597.
45 Императрица пошла на это в связи с тем, что боялась, что кто-нибудь
перескажет великим княжнам сплетни про Распутина и т. п. См.: Кривошеина Н. А.
Четыре трети нашей жизни. М, 1999. С. 73.
46 Кригер-Войновский Э. Б. Записки инженера: Воспоминания, впечатления,
мысли о революции; Спроге В. Э. Записки инженера. М., 1999. С. 185.
47 О Николае Николаевиче отзывались по-разному. М. Д. Бонч-Бруевич называл
его «длинным и нескладным... с лошадиным лицом и подслеповатыми
глазками». Но даже в его тенденциозных мемуарах отмечается, что он был «намного
умнее венценосного племянника», что, вероятно, близко к истине. См.: Бонч-
Бруевич М.Д. За власть Советов. Воспоминания. Ташкент, 1958. С. 55, 64-65.
48 Шаляпин Ф. И. Маска и душа: Мои сорок лет на театрах. М., 1990. С. 154.
49 «Пафос власти был ему чужд», — считал В. И. Гурко, отмечавший, что «обаяния
властности» императора никто не ощущал, «властным авторитетом личности»
Николай II не обладал. См.: Гурко В. И. Царь и царица. С. 8,40.
50 Кригер-Войновский Э. Б. Записки инженера: Воспоминания, впечатления,
мысли о революции; Спроге В, Э. Записки инженера. С. 87.
51 Си:. Дякин В. С. Указ. соч. С. 67-68.
52 Иногда рассуждали по следующие схеме: «Зачем нам лезть в Восточную
Пруссию и Галицию? Отошли бы мы из Польши и оставили бы немцам поляков с
нашей широкой железнодорожной колеей, это бы сразу немцев и австрийцев
ослабило. Государь обещал Польше независимость (разумеется, ничего
подобного не было. — В. Б.)> поляки прекрасно знают, что от Германии они ее не
получат и станут мстить в тылу у неприятеля. А у нас уже построена
оборонительная линия от Шавли до Каменец-Подольска». Гибель корпуса Самсонова в
Мазурских болотах приписывали Жилинскому, который действует «рука в руку с
Жоффром», т. е. вкралось подозрение, что «Россию продают». Вслед за тем
заговорили о глупости и нечистоплотности командования: Николай Николаевич,
оказывается, был первостепенный «дурак и интриган», к тому же начальником
штаба у него Янушкевич (последнего не любили все). См.: Волков-Муромцев
Я. Я. Указ. соч. С. 93-94,106.
53 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 531. Л. 6-9.

742
I. Пути погружения в хаос
54 Там же. Л. 10-12.
55 См.: Тарковский К. Н. Формирование государственно-монополистического
капитализма в России в годы первой мировой войны. М., 1958. С. 42.
56 Родзянко М. В. Крушение империи. Харьков, 1990. С. 101-102.
57 См.: Дякин В. С. Указ. соч. С. 71.
58 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 531. Л. 12-14. По другим сведениям, он даже имел
кличку «Квазимодо»; дурной образ заслонял его военные таланты и
способности. См.: Бонч-Бруевич М.Д. Указ. соч. С. 93.
59 Родзянко М. В. Указ. соч. С. 124-125.
60 Шавельский Г. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и
флота. Т. 1. М., 1996. С. 187-189,197-198.
61 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 531. Л. 31.
62 См.: Гинсбург С. С. Кинематография дореволюционной России. М., 1963. С. 199.
63 Так считает Ю. Слёзкин {Слёзкин Ю. Эра Меркурия. Евреи в современном
мире. М., 2007. С. 151), что не совсем точно — немцы несли в империи скорее
цивилизаторскую миссию, что в истории вовсе не столь необычно. Согласно
данным различных исследователей, пропорциональное представительство
балтийских немцев в университетах было наивысшим в Европе, в 1880-е гг.
российские немцы (1,4 %) населения занимали 62 % высших постов в
Министерстве почт и коммерции и 46 % в Военном министерстве, в 1890 г. они
составляли до 20,1 % основателей кампаний и 19,3 % их управляющих, даже в
1915 г. 16 из 53 высших чиновников МИДа носили «немецкие» фамилии.
Представляется, что важнее другое — чрезвычайно высокий удельный вес
немцев среди инженеров, врачей, провизоров, учителей, гувернанток и даже
акушерок (там же. С. 151-153).
64 См.: Владиславлев И. В. Русская литература о войне 1914 г. (Библиографический
указатель). М., 1915. С. 5.
65 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 531. Л. 65, 70.
66 См.: Волков-Муромцев Я. В. Указ. соч. С. 108-109.
67 Цит. по: Долин В. М. Указ. соч. С. 59.
68 «Куда Брусилов лезет? ...Опять, дурак, в Галицию... Какая польза лезть в
Галицию? Только никчемушных австрийских пленных брать, они и нам, и
австрийцам обуза, чехи, венгры», — так комментировал эти события С. Д. Сазонов. Цит.
по: Волков-Муромцев Н. В. Указ. соч. С. 119.
69 Цит. по: Дьяконова И. А. Долги Российской империи (По швейцарским
архивам) // Россия, XXI. 1998. № 1-2. С. 162.
70 В обществе об этом существовало несколько преувеличенное, но по сути верное
представление (см.: Аничков В. П. Екатеринбург—Владивосток (1917-1922).
С. 103). Так, великий князь Михаил Александрович писал императору 11
ноября 1916 г. о «всеобщей ненависти к некоторым людям», стоящим близко к нему,
которая «объединила правых и левых с умеренными». Великий князь Александр
Михайлович, в свою очередь, утверждал, что именно эти люди в окружении
царя ведут Россию к «неминуемой гибели» (цит. по: Хрусталев В. М. Братья
Гурко в истории России (Приложения) // Гурко В. И. Царь и царица. С. 262,
263).
71 Цит. по: Долин В. М. Указ. соч. С. 60.
72 Цит. по: Иоффе Г. 3. Великий Октябрь и эпилог царизма. М., 1987. С. 15.
73 Шавельский Г. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и
флота. Т. 2. С. 201.
74 Нет смысла останавливаться на известном опусе Э. Радзинского (см.: Радзин-
ский Э. Боже, спаси и усмири Россию! Николай II: Жизнь и смерть. М., 1993).
Это претенциозная попытка сочинить трагедию шекспировского масштаба, ис-

3. Феномен «голого короля»
743
пользуя обломки российской истории. Получился плаксивый «готический
роман», способный вызвать умиление разве что у домохозяек. Можно
рассматривать все это как напоминание о неизжитости российского холуйства и умении
паразитировать на этом.
75 Боханов А. Н. Сумерки монархии. М., 1993. С. 11-49. Есть, правда, вполне
взвешенные оценки личности Николая II (см.: Иоффе Г. 3. Революция и судьба
Романовых. М., 1992; Ананьич Б. В., Ганелин Р. Ш. Николай II // Вопросы истории.
1993. №2). Но достаточно ознакомиться с некоторыми характерными
эпизодами из придворной жизни, рассказанными Л. А. Тихомирову еще более
преданным монархии Е. В. Богдановичем, чтобы понять, что в лице последнего
императора и его наследника произошел катастрофичный надлом династии. См.:
Тихомиров Л. А, Тени прошлого. С. 685-694.
76 См.: Figes О., Kolonitskii В. Interpreting the Russian Revolution: The Language and
Symbols of 1917. С 15-17; Сухова О. Л. Указ. соч. С. 414-416.
77 Волков-Муромцев Н. В. Указ. соч. С. 128.
78 Немалую роль в этом сыграла откровенная нелюбовь вдовствующей
императрицы, которая считала, что именно «безумная» Александра Федоровна,
искусственно изолировавшая себя и своего мужа от общества, заставляет смещать
«действительно преданных людей» (Дневники императрицы Марии
Федоровны (1914-1920,1923 годы). С. 90).
79 Вырубова А. А. Страницы из моей жизни. М., 1993. С. 258. Видимо, не случайно
в 1916 г. постоянно интересовались: «Правда ли, что царь запил?». Ходили
слухи и о том, что его пользует некий бурят (имелся в виду Бадмаев), от снадобий
которого разрушается мозг. См.: Воспоминания великого князя Александра
Михайловича. М., 1999. С. 259-260.
80 Тайны царского дома и Гришка Распутин. М., 1917. С. 12: Илиодор (Труфанов С).
Святой черт. Записки о Распутине. М., 1917. С. 93.
81 Станкевич В. Б., Ломоносов Ю. В. Указ. соч. С. 219-220.
82 Образец солдатского юмора на этот счет воспроизвел Артем Веселый:
«...Заходит Гришка к царице в будуар, снимает плисовы штаны и давай дрова рубить!».
См.: Веселый А. Россия, кровью умытая. М., 1990. С. 37.
83 См.: Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 13,14,16. Представления об овладевшем
властью «сексуальном гиганте» были столь распространены, что поэт Мятлев
сочинил стихи о том, как сыщики нашли труп Распутина по его основному «таланту»:
«...Торчал, как пень он («талант», он же половой член. — В. Б.) из воды,
И за него схватились дружно,
Тебя (Распутина. — В. Б.) с триумфом извлекли...». См.: ГА РФ. Ф. 6281. Оп. 1.
Д. 9. Л. 5 об.
84 Была изобретена и такая сексуальная конструкция: императрица спит с
Григорием, император — с Вырубовой (последняя в действительности была
девственницей). Говорили, впрочем, и о том, что Александра Федоровна делит ложе с
мужем и Распутиным, и о том, что она состоит в лесбийской связи с Вырубовой.
Злые языки называли Распутина «канцлером империи», «некоронованным
королем» и даже Григорием I. Этим охотно пользовались революционеры. См.:
Ольденбург С С. Царствование императора Николая П. СПб., 1991. С. 578-179;
Труфанов С. М. Тайны дома Романовых. М., 1917. С. 135; Казнь Гришки
Распутина. Пг., 1917. С. 13; Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Восстание в
Петрограде. М., 1967. С. 67; Лапшин В. В. Художественная жизнь Москвы и
Петрограда в 1917 году. М., 1983. С. 88.
85 Трепач. 1917. №1. С. 11.
86 Так высказался один солдат. См.: Поршнева О. С Социальное поведение
российского крестьянства в годы Первой мировой войны. С. 71.
87 Figes О., Kolonitskii В, Op. cit. Р. 18.

744
I. Пути погружения в хаос
88 Гурко В. И. Царь и царица. С. 70-71.
89 Известный литератор А. В. Амфитеатров попытался легально опубликовать
статью, в которой между прочим говорилось: «Более усердного холопа реакция
еще не создавала, страшно и подумать, куда он ведет страну, его власть — это
безумная провокация революционного урагана». См.: ГА РФ. Ф. 97. Оп. 1 а.
Д. 37. Л. 66.
90 Кудрина Ю. В. «...Ужасно думать, что это только начало» (Война глазами
вдовствующей императрицы Марии Федоровны) // Первая мировая война: пролог
XX века. М., 1998. С. 448.
91 Долин В. М. Указ. соч. С. 61.
92 Из дневников офицера русской армии Бакулина // Голоса истории. Вып. 24.
Кн. 3. Материалы по истории Первой мировой войны. М., 1999. С. 79.
93 Шавельский Г И. Указ. соч. Т. 2. С. 174.
94 Пуригикевич В. Дневник. «Как я убил Распутина». М., 1990. С. 76-77, 80.
95 Похоже, что в исторической памяти Распутину суждено навсегда остаться
культовой фигурой, способной, подобно хамелеону, менять окраску в соответствии
с «цветом» исторического времени. Так, у него не перевелись поклонники
религиозно-фанатичного склада и в современной России. В книге О. Файджеса
«Трагедия народа» его убийство подается с довольно странной подсветкой —
как «гомосексуальная вендетта», т. е. месть со стороны соответствующих
представителей высшей аристократии, обратившихся за террористическими
услугами к Пуришкевичу. См.: Figes О. A People's Tragedy. The Russian Revolution
1891-1924. London, 1996. P. 289.
96 Тыркова А. Петроградский дневник // Звенья. Исторический альманах. Вып. 2.
М.; СПб., 1992. С. 326.
97 Воспоминания генерала барона П. Н. Врангеля. Ч. 1. М., 1992. С. 21.
98 Цит. по: Долин В. М. Указ. соч. С. 61.
99 См.: Волконский С. Мои воспоминания. Родина. Ч. III. Берлин, б/г. С. 223.
100 Станкевич В. Б. Ломоносов Ю. В. Указ. соч. С. 220.
101 Тверской край в XX веке. Документы и материалы. Вып. 2. С. 114.
102 Тыркова А. Указ. соч. С. 326.
103 Власть и реформы: от самодержавной к советской России. СПб., 1996. С. 637.
104 Тыркова А. Указ. соч. С. 326-327.
105 В. И. Гурко отмечал, что перед истериками супруги Николай II «не мог
устоять». См.: Гурко В. И. Царь и царица. С. 29.
106 Вдовствующая императрица считала, что Александра Федоровна «всех
ненавидит и мечтает о мести». См.: Дневники императрицы Марии Федоровны
(1914-1920,1923 годы). С. 166.
107 Позднее у некоторых представителей эмиграции сложилось убеждение, что «во
главе государства стояли мягкий застенчивый мужчина и неврастеничная
женщина». См.: Реден Н. Сквозь ад русской революции. Воспоминания
гардемарина. 1914-1919. М., 2006. С. 31.
108 Figes О., Kolonitskii Я. Op. cit. С. 15.
109 «Печально что-то и страшно». Впечатления и размышления профессора
Московской духовной академии А. Д. Беляева. Январь—март 1917 г. // Исторический
архив. 2007. № 5. С. 8, 13. О И. Ф. Манусевиче-Мануйлове, ставленнике «темных
сил», связанном с полицией и банковскими дельцами вроде Рубинштейна,
обвиненном в мошенничестве и шантаже и осужденном на полтора года, говорили, что
он — «чуть ли не жидовское отродье, встал на верхах» (там же. С. 14).
110 Так, один неграмотный крестьянин Костромской губернии еще в конце июня
1915 г., выслушав прочитанное одним из односельчан газетное сообщение,
закричал: «Убить бы давно нужно нашего Государя, какую он власть дал нем-

3. Феномен «голого короля»
745
цам» (Цит. по: Поршнева О. С. Социальное поведение российского
крестьянства в годы Первой мировой войны. С. 75). К сожалению, в данном случае
невозможно понять, что возмутило крестьянина — то ли пересуды о «немецком
засилье», то ли информация о военных победах германских армий. Из других
источников, однако, видно, что крестьяне связывали «измену» с тем, что «среди
начальства и офицеров много немцев, которые не стараются за Россию». Цит.
по: Сухова О. А. Указ. соч. С. 409.
111 Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция. 1914-1917 гг. Нью-
Йорк, 1960. Кн. 2. С. 123.
112 ТырковаА. Указ. соч. С. 326.
113 Канищев В, В. Русский бунт — бессмысленный и беспощадный. Погромное
движение в городах России в 1917-1918 гг. Тамбов, 1995. С. 47.
114 Кирьянов Ю. В. Массовые выступления на почве дороговизны в России (1914-
февраль 1917 г.) // Отечественная история. 1993. № 3. С. 3-18.
115 Буржуазия накануне Февральской революции. М.; Л., 1927. С. 136-138.
п6Хэймсон Α., Бриан Э. Стачечное движение в России во время мировой войны:
количественный анализ // Россия и США на рубеже XIX—XX вв. М., 1992.
С. 103.
117 В Воронеже продавали лишь по 5 фунтов муки в месяц, в Пензе продажу
ограничили 10 фунтами, а затем вообще прекратили. В Одессе, Киеве, Чернигове,
Подольске громадные толпы людей бесполезно стояли в очередях за хлебом.
В декабре 1916 г. карточки на хлеб были введены в Москве, Харькове, Одессе,
Воронеже, Иваново-Вознесенске и других городах, но и здесь карточки не
всегда гарантировали получение хлеба. См.: Погребинский А. П. Сельское хозяйство
и продовольственный вопрос в России в годы первой мировой войны //
Исторические записки. 1950. Т. 31. С. 54, 56; Лейберов И. П., Рудаченко С. Д.
Революция и хлеб. М., 1990. С. 59; Китпанина Т. М. Война, хлеб, революция.
Продовольственный вопрос в России. 1914—октябрь 1917 г. Л., 1985. С. 334.
118 Бакулин В. И. Стихийно-анархический компонент событий 1917 г. в Вятской
губернии // Октябрьская революция: от новых источников к новому
осмыслению. М., 1998. С. 82.
119 РГИА. Ф. 796. Оп. 442. Д. 2787. Л. 218 об. По некоторым данным,
провинциальные газеты вплоть до октября 1916 г. были заполнены рассказами о жизни
«разбогатевшей деревни». См.: Сухова О. А. Указ. соч. С. 394.
120 Тверской край в XX веке. Документы и материалы. Вып. 2. С. 117. Слух об «ан-
чутке», по-видимому, имел весьма широкое хождение. В Воронежской губернии
говорили, что он прикладывает особую печать ко лбу сельских школьников —
женщины тут же стали забирать детей из школ. См.: Поршнева О. С. Социальное
поведение российского крестьянства в годы Первой мировой войны. С. 78.
121 Буржуазия накануне Февральской революции. С. 125-126.
122 «Печально что-то и страшно». С. 9.
123 РГИА. Ф. 796. Оп. 442. Д. 2752. Л. 16.
124 Цит. по: Колоницкий Б. Сага о народной любви и ненависти // Новое время.
2007. 9 ноября. № 39. С. 9.
125 Даже по мнению симпатизирующего С. Ю. Витте, И. Л. Горемыкин был
«недурным и умным» человеком, обладающим, однако, «спокойствием, присущим
всякому бездеятельному организму». Горемыкин любил «покой и
отдохновение», а потому отличался откровенно наплевательским отношением к своим
обязанностям. См.: Bumme С. Ю. Указ. соч. С. 540, 621.
126 С. Ю. Витте называл А. Н. Хвостова «одним из самых больших безобразников»,
для которого «никаких законов не существует». См.: Bumme С. Ю. Указ. соч.
С. 647.
127 Пуришкевич В. Дневник: «Как я убил Распутина». С. 106.

746
I. Пути погружения в хаос
128 См.: APP. Т. 2. С. 178.
129 Тверской край в XX веке. Документы и материалы. Вып. 2. С. 116.
130 Его подозревали также в организации погромов в 1905 г. (Батюшин Я. С У
истоков русской контразведки. Сб. документов и материалов. М., 2007. С. 276-277).
Кроме того, говорили, что он завел дружбу с «сомнительными людьми» из числа
«комиссионеров и аферистов», что он «напивался до бесчувствия... позволял себе
мочиться среди улицы, невзирая на присутствие городовых и посторонней
публики...». Утверждали также, что одному из своих служащих он предлагал в
служебном кабинете полюбоваться пришедшими к нему девицами «и выбрать себе одну,
так как они отлично умеют делать "минет"». Между тем было известно, что, когда
в начале июля 1916 г. начались погромы торговцев (инициированные
солдатками) в Таганроге и окрестностях Ростова, Комиссаров, «имея в своем
распоряжении сравнительно небольшой штат полиции, сумел предотвратить несчастье и
внес полное спокойствие». Кроме этого, он «сорвал несколько забастовок». Тем
не менее под давлением общественности М. С. Комиссаров был отправлен в
отставку; при этом помимо пенсии в 3 000 р. 22 ноября 1916 г. министр внутренних
дел А. Д. Протопопов просил вознаградить его за «отлично-усердную и
полезную служебную деятельность» дополнительными выплатами общей суммой до
10 000 руб. в год (см.: ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 655. Л. 1 об.-З об., 5 об., 7,12.)
131 См.: Сидоренко Н. С. Монархическое движение на Урале накануне Февральской
революции 1917 года // К истории русских революций. События, мнения,
оценки. М., 2007.
132 Согласно полицейским донесениям, уже летом 1915 г. среди солдат
муссировался слух о «123 офицерах и 6 генералах» (цифры менялись), которые
продали Перемышль». Осенью 1915 г. в народе заговорили, что «нас всех продали
немцам, крепости сдают нарочно за золото... слово "измена" не сходит с уст
крестьян». Цит. по: Сухова О. А. Указ. соч. С. 434,407.
133 См.: Яхонтов А. Первый год войны (июль 1914—июль 1915 г.) Записи, заметки
и воспоминания бывшего помощника управляющего делами Совета
министров // Русское прошлое. 1996. Кн. 7. С. 305.
134 Гинсбург С С Кинематография дореволюционной России. М., 2007. С. 243-245.
135 Цит. по: Сухова О. Л. Указ. соч. С. 414.
136 См.: Колоницкий Б.И. К изучению механизмов десакрализации монархии (слухи
и «политическая порнография» в годы Первой мировой войны // Историк и
революция. СПб., 1999. С. 80. Косвенным подтверждением подспудного
ожидания расправы над царицей-немкой можно считать слух о том, что она была убита
в дни Февральской революции. См.: «Печально что-то и страшно». С. 15.
137 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 807. Л. 14-15 (воспоминания проф. М. П. Чубинского).
138 «Печально что-то и страшно». С. 9.
139 В 1916 г. по стране бастовали 957 тыс. человек. См.: Koenker D., Rosenberg W.
Strikes and Revolution in Russia, 1917. Princeton, 1989. P. 348.
140 ГА РФ. Φ. 5881. On. 2. Д. 807. Л. 19-20; Д. 427. Л. 40-42 (воспоминания
Н. Д. Крупенского).
141 Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны
(1914-1917). М., 1960. С. 430, 432.
142 ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 621. Л. 28, 33. Следует заметить, в Земгоре нашли
себе временное пристанище некоторые эсеры и социал-демократы (вплоть до
большевиков вроде М. В. Фрунзе) — доходило до того, что под его вывеской
левые вели свою партийную работу на фронте. См.: Шевырин В. М. Земский и
Городской союзы. 1914-1917. М., 2000. С. 26-29.
143 Звонарев К. К. Агентурная разведка. Германская агентурная разведка до и во
время войны 1914-1918 гг. Кн. 2. М., 2003. С. 122-123.
144 Бибин М. А. Дворянство накануне падения царизма в России. Саранск, 2000.
С. 176-204.

4. Кровь на февральском снегу
747
145 4 февраля 1917 г. в Одессе сложилась следующая ситуация: «Говорят, что скоро
не будет муки, нет керосина уже более недели. Везде очереди, хвосты... Право,
казна сама ведет к бунту на казенные деньги. Вкрадывается подозрение, что
нарочно это устраивают, что администрация наша в большинстве продажна и
сама спекулирует... или она бездарна, ей нет дела до населения». Цит. по: Охранка
предупреждала: «Мы накануне голодного дня, за которым последует голодный
бунт». Публ. Ю. И. Кирьянова // Родина. 1999. № 11. С. 21.
шМелъгунов С. П. Последний самодержец. М., 1990. С. 6.
147 «Печально что-то и страшно». С. 29.
148 Сухова О. А. Указ. соч. С. 519.
149 «Всего недостает, а в череду приходится стоять по целой смене, — писала
работница одной из тверских фабрик мужу-военнопленному в январе 1917 г. — А в
фабричной лавке дешевле, чем на воле, в городе, благодаря тому, что рабочие
работают почти даром. Стали нас ставить на три станка, и скоро мне черед
достанется. Очень не желаем этого... У нас иногда читают газеты. Там ничего не
пишут. А народ поговаривает, что скоро война должна окончиться, потому что
бедные солдатики совсем обессилили, харчи — тоже очень плохие, одежда
плохая, обувь — калошки, да обвертят портянками. Даже теперь многие мерзнут»
(ΓΑΤΟ. Φ. 56. On. 1. Д. 28315. Л. 22, 23).
150 Шаляпин Ф. И. Указ. соч. С. 152. По имеющимся данным, солдаты давно
разуверились в милосердии власти: пропагандистская кампания по созданию образа
императрицы — заботливой сестры милосердия не принесла успеха. См.: Figes
О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 24.
151 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 110. Л. 2.
152 Между тем сами генералы жаловались на свою полную беспомощность из-за
«предательства» императрицы. См.: Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 22.
153 См.: Бонч-Бруевич М.Д. За власть Советов. С. 112.
154 Данилов Ю. Я. Великий князь Николай Николаевич. Париж, 1930. С. 316-318.
155 речь 1917. 9 марта. Это мнение относится к числу расхожих. Говорили, что
революция началась не на февральских улицах Петрограда в 1917 г., а со второй
половины 1916 г. «сначала при Дворе и исходила от самого Государя, который
уже тогда все делал, чтобы уронить и свой престиж, и престиж Правительства»
(см.: Кригер-Войновский Э. Б. Записки инженера: Воспоминания, впечатления,
мысли о революции; Спроге В. Э. Записки инженера. С. 89).
156 См.: Александр Иванович Гучков рассказывает... Воспоминания Председателя
Государственной думы и военного министра Временного правительства. М., 1993.
157 См.: Figes О., Kolonitskii В, Op. cit. Р.159-162; Булдаков В. Я. «Немецкий вопрос»
в IV Государственной думе // Власть и общество в России: опыт истории и
современность, 1906-2006 гг. Краснодар, 2006. По мнению пензенского вице-
губернатора, среди населения, особенно низших слоев, «стали
распространяться слухи о враждебных действиях антихристианских сил, евреев, специально
подобравших кандидатуру Распутина для продвижения его к власти и
использовании оного как свое оружие...». Цит. по: Сухова О. А. Указ соч. С. 414.
158 Звонарев К. К. Указ. соч. С. 83. В шпионаже подозревали даже бывшего
председателя Общества борьбы с немецким засильем А. Н. Вознесенского (см.:
Звонарев К. К. Агентурная разведка. Германская агентурная разведка до и во время
войны 1914-1918 гг. Кн. 2. М., 2003. С. 140).
А. Кровь на февральском снегу
1 Имеется информация о том, что еще 24 февраля от руки конного городового
погибла Е. А. Ларионова, мещанка, слушательница петроградских
бухгалтерских курсов (ГА РФ. Ф. 6992. Оп. 1. Д. 6. Л. 1-1 об.). Подсчитать общее

748
I. Пути погружения в хаос
количество раненых и погибших в столице невозможно, хотя существуют
сводные данные об убитых: «служащих» (неясно каких?) — 69, матросов — 7,
солдат — 120, рабочих — 111 (там же. Д. 9. Л. 1-12). В день похорон «Рабочая
газета» сообщала, что во время восстания было убито 169 человек, из них 59 солдат
и 22 рабочих (Рабочая газета. 1917. 23 марта). Однако записи в госпиталях и
больницах велись настолько торопливо и потому небрежно, что любые цифры
вызывают сомнение. Тем не менее из 405 раненых и убитых, учтенных только
в 15 петроградских больницах, было 37 женщин — около 9 % (см.: ГА РФ.
Ф. 6992. Оп. 1.Д.2.Л.З).
2 См.: Hasegawa Г. February Revolution: Petrograd, 1917. Seattle, L., 1981. P. 133-134.
3 Питерские рабочие и Великий Октябрь. Л., 1987. С. 44.
4 Минувшее. Т. 20. С. 609.
5 Астрахан X. М. О тактике «снятия с работы» в Петрограде в первые дни
Февральской революции 1917 г. // Свержение самодержавия. М., 1970. С. 122-130.
6 Главарь преступников Ванька Бык позднее демонстрировал рабочим добычу —
снятые с генерала сапоги. См.: Поликарпов В. В. Путиловский завод в 1915-
1917 годах // Поликарпов В. Д. От Цусимы к Февралю. Царизм и военная
промышленность в начале XX века. М., 2008. С. 449-450.
7 Одного английского журналиста поразил удивительно пестрый —
«гротескный» — социальный состав увешанной всевозможным оружием революционной
толпы (солдаты, рабочие, студенты, хулиганы, освобожденные уголовники),
занятой главным образом демонстрацией своей «силы», а не сколь-либо
осмысленными действиями. См.: Figes О. A People's Tragedy. The Russian Revolution
1891-1924. P. 320.
8 Шляпников А. Г. Семнадцатый год. M., 1990. С. 72-77, 82-88,96-101,112-113.
9 См.: Голос народа. С. 22-23.
10 См.: В Синоде // Всероссийский церковно-общественный вестник. 1917. № 1.
С. 2-3.
11 Английский морской офицер Ф. Кроми, находившийся в разгар февральских
событий в гостинице «Астория», переполненной союзными и русскими офицерами,
обратил внимание на то, что возбужденно ревущая толпа, ворвавшись в вестибюль
гостиницы и встретив спокойные и улыбающиеся лица уверенных в себе людей,
сразу остыла. Во время следующего налета на гостиницу толпа принялась
растаскивать оружие и спиртное — и вновь «свидетеля» поразил благодушный настрой
толпы (Напалков А. В. События Февральской революции в письмах
британского командора Ф. А. Кроми (Петроград—Ревель) // Историк и революция. СПб.,
1999. С. 139-140). На деле 27 февраля в гостинице был убит князь А. Абашидзе,
полковник Северского драгунского полка, — из свидетельства о смерти можно
узнать, что ему была нанесена «огнестрельная рана черепа» (ГА РФ. Ф. 6992. Оп. 1.
Д. 4. Л. 1) — скорее всего, ему в упор выстрелили в лицо. Стоит заметить, что
«Астория» имела репутацию «гнезда шпионажа» (Звонарев К. К. Агентурная разведка.
Германская агентурная разведка до и во время войны 1914-1918 гг. Кн. 2. М., 2003.
С. 140). Слухи о расправе, происшедшей в гостинице, моментально разнеслись по
столице, но они столь же быстро оказались стерты из памяти современников.
12 См.: Напалков А. В. Указ. соч. С. 140. Сами восставшие сообщали о пулеметной
стрельбе с крыш домов на Большом проспекте и даже с крыш Зимнего дворца
(ГА РФ. Ф. 3348. Оп. 1. Д. 128. Л. 3,13). Говорили также о том, что восставшие
«сняли 11 человек с 2 пулеметами, судя по всему, юнкеров Николаевского
училища», которые якобы «стреляли из дома Кшесинской и мечети» (ГА РФ. Ф. 3348.
Оп. 1.Д. 132. Л. 4).
13 Грудцова О. Довольно, я больше не играю... Повесть о моей жизни // Минувшее.
Т. 19. С. 19.
14 Февральская революция 1917 года. Сб. документов и материалов. М., 1996. С. 124.

4. Кровь на февральском снегу
749
15 Примечательно, что в Саратове, где переворот совершился на редкость
спокойно, также пронесся слух, что полицейские вооружены пулеметами. См.: ГА РФ.
Ф. 5881. Оп. 2. Д. 505. Л. 12 об.
16 Грузинская Н. П. Записки контрреволюционерки. Хроника ее переживаний в
течение первых трех лет революции в городе и деревне // Октябрьская
революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1998. С. 346.
17 Определенная часть «героев Февраля» действительно подозрительно большое
внимание уделяла вопросу об аресте жандармов (см.: Аничков В. П. Указ. соч.
С. 19-20).
18 См.: Окунев Я. Я. Дневник москвича. 1917-1920. Т. 1. М., 1997. С. 19-20.
19 «На углу Кирочной и Воскресенского проспекта солдаты грабят магазин», «на
окраинах происходят разгромы магазинов», на Лиговке, 99, «пьяные солдаты
изнасиловали женщину», — такие сообщения поступали со столичных улиц
(ГА РФ. Ф. 3348. Оп. 1. Д. 128. Л. 3,12,18). «Из-за отсутствия начальства
солдаты вторые сутки грабят население, жгут дома, беспрерывно стреляют по
городу», — в панике докладывал 1 марта полицмейстер Петергофа (см.: ГА РФ.
Ф.3348.0п. 1.Д. 133.Л. 1а).
20 Утверждение новой власти в традиционалистской среде связано в ее релокали-
зацией — сначала на охлократическом, затем на символическом уровне. О. Файд-
жес и Б. Колоницкий указывают на целую серию петиций (по-видимому,
относящихся к числу «слезниц») выздоравливающих солдат из петроградских
госпиталей, адресованных «Таврическому дворцу» (Figes О,, Kolonitskii В. Ор.
cit. Р. 129). К этому времени бывшее здание Государственной думы, еще не
превратившись в резиденцию «Хозяина Земли Русской» — Учредительного
собрания, казалось, утратило властную ауру (хотя на крупных банковских билетах и
красовался его купол). Массовый характер посланий из столицы исключает
предположение о незнании солдатами (скорее всего, из крестьян) географии
новой власти. Скорее всего, они прибегли к использованию универсального
«старо-нового» образа нужной им власти.
21 Тыркова А. Указ. соч. С. 327.
22 Беляев И. С. «Повседневное описание случившегося» // Исторический архив.
1993. № 2. С. 41.
23 Шульгин В. В. Дни. М., 1989. С. 21.
24 Этот случай описан по самым различным слухам. См.: Бердяев Н. А.
Самопознание (Опыт философской автобиографии). Paris, 1989. С. 262
(Примечания Е. Ю. Рапп); Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. СПб., 1998.
С. 114.
25 Амфитеатров-Кадашев В. Страницы из дневника // Минувшее. Т. 20. С. 440,
442, 446; Окунев Я. Я. Дневник москвича. 1917-1920. Т. 1. М, 1997. С. 21-22.
26 См.: Аничков В, П. Екатеринбург-Владивосток (1917-1922). М., 1998. С. 7-9,16.
27 Им были арестованы некоторые чины полиции, включая, как сообщает
либеральный мемуарист, «глубоко честного, мягкого, справедливого и ...по-
своему демократичного полицмейстера, губернатора и вице-губернатора и
местного "реакционера"». См.: ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 505. Л. 9, 12-12 об.,
13 об., 15.
28 Там же. Л. 13 об.
29 ГАОО. Ф. 3396. Оп. 1. Д. 4. Л. 18. В Васильсурске Нижегородской губернии
начальник уезда кн. Мустафин поступил и того проще: прежних полицейских
объявил милиционерами, оставив всех начальников на местах. Правда, один
бдительный рабочий отправил соответственную телеграмму губернским
властям, требуя прислать войска (см.: Ефимов О. В. Нижегородская губерния в
период двух революций (1917-1920 гг.). (Сб. документов с комментариями.)
Арзамас, 2008. С. 7).

750
I. Пути погружения в хаос
30 ГАОО. Ф. 714. Оп. 1. Д. 1325. Л. 1 об.-2.
31 Там же. Д. 1324. Л. 8-10.
32 Воспоминания генерала барона П. Н. Врангеля. М., 1992. С. 29.
33 Журавлев J3. А. Периодическая печать о российском офицерстве 1917 г.:
нерешенные проблемы и трагические последствия // Клио. 1999. № 1 (7). С. 59.
34 Тихонова Я. Узники двух революций в Петропавловской крепости // Новый
журнал. 1997. № 1.С. 85.
35 Позднее, в апреле 1917 г., А. И. Деникин ходатайствовал перед военным
министром о замене изображения Николая II на Георгия Победоносца, но это
так и не успели сделать {Дуров В. Георгиевская медаль в годы первой мировой
войны // Первая м1ровая война и участие в ней России (1914-1918). Ч. 1. М.,
1994. С. 35-37).
36 Список погибших см.: ЧижовА. М. Мартиролог // Андреевский флаг. 1992. № 3.
Так же см.: Граф К. Г. Кровь офицеров // Слово. 1990. № 8. С. 22-25.
37 «Русская революция». Донесения начальника бельгийской военной миссии
барона Риккеля. 1916-1918 гг. // Исторический архив. 1996. № 3. С. 178.
38 Окнинский А. Л. Два года среди крестьян. Виденное, слышанное, пережитое в
Тамбовской губернии с ноября 1918 до ноября 1920 года. М., 1998. С. 231.
39 Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. М.,
1971. С. 107,109,111; Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. М.,
1990. С. 37-41, 46-48.
40 См.: Дудоров Б, П. Адмирал Непенин. СПб., 1993; Панцержанский Э. С. От
Февраля к Октябрю // Север. 1987. № 7.
41 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 706. Л. 18.
42 Февральская революция в императорской резиденции Петергоф // Русское
прошлое. 1993. № 4. С. 10. Поразительно, но уже к середине марта в глухой
провинции прокатилась волна погромов базарных торговцев. Так, 6 марта в Кукмо-
ре Казанской губернии толпа, подстрекаемая «темными личностями»,
разгромила мануфактурные и бакалейные лавки, растащив товар общей стоимостью в
350 тыс. рублей. Дознание по неизвестной причине было приостановлено
(ГА РФ. Ф. 1788. Оп. 2. Д. 103. Л. 38). Впрочем, такие явления эпизодически
случались и раньше, но тогда в них участвовали преимущественно солдатки.
См.: Сафонов Д. А. Крестьянское движение на Южном Урале. 1855-1922 гг.
Хроника и историография. Оренбург, 1999. С. 194-195.
43 Бонч-Бруевич М.Д. За власть Советов. Воспоминания. Ташкент, 1958. С. 132.
44 Согласно воспоминаниям одного большевика, «солдаты набросились на него с
криком "Обуй его в лапти!" и стали разувать и раздевать, затем в одном белье
повели его по улице, через 200 шагов один солдат с криком "Чего с ним
нянчиться!" ударил его по голове поленом, и полковник был тут же убит». Руководил
выступлением солдат прапорщик с благозвучной «поповской» фамилией Бла-
гонравов. См.: ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 178а (воспоминания А. К. Чуева).
Л. 22-23.
45 См.: Мясников Г. Указ. соч. С. 25, 33-34.
46 Сухова О. А. Десять мифов крестьянского сознания. Очерки истории
социальной психологии и менталитета русского крестьянства (конец XIX—начало XX в.)
по материалам Среднего Поволжья. М., 2008. С. 603.
47 Келъзон 3. Милиция Февральской революции. Воспоминания // Былое. 1925.
№ 1 (29). С. 168.
48 Цит. по: Долин В. М. Указ. соч. С. 61-62.
49 См.: Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 1. М., 1991. С. 178; Русские
ведомости. 1917. 9 марта; Московский листок. 1917. 17,18 марта.
50 См.: Бурджалов Э. Я. Указ. соч. С. 112-113; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 377. Л. 93-
115 (воспоминания Д. Казанцева, судя по всему, контрразведчика).

4. Кровь на февральском снегу
751
51 См.: Напалков А. В. События Февральской революции в письмах британского
командора Ф. А. Кроми (Петроград—Ревель) // Историк и революция. СПб.,
1999. С. 141.
52 Николаев А. Б. Думские комиссары в русской армии (февраль—март 1917 года) //
Новый часовой. 1996. № 4. С. 73, 75.
53 НАФ. Venälaisiä sotilasiakirjoja. VA: п. luettelo 342:2, η. 3896. Л. 14.
54 Коковцов В. Η. Указ. соч. С. 467, 473; Пешехонов А. В, Первые недели // Страна
гибнет сегодня. Воспоминания о Февральской революции 1917 года. М., 1991.
С. 277.
55 См.: Князев Г. А. Из записной книжки русского интеллигента за время войны и
революции 1915-1922 гг. // Русское прошлое. 1991. Кн. 2. С. 115, 121, 124, 125,
133; АуэрбахВ. А. Революционное общество по личным воспоминаниям // APP.
Т. 14. С. 10; Завадский С. В, На великом изломе (Отчет гражданина о пережитом
в 1916-17 годах)//APP. Т. U.C. 19-20; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 115. Л. 3
(воспоминания С. Оловянникова); Оп. 1. Д. 784. Л. 5 (воспоминания Л.
Оболенского, зав. беженским отделом Союза городов).
56 Кригер-Войновский Э. Б. Записки инженера: Воспоминания, впечатления,
мысли о революции; Спроге В. Э. Записки инженера. С. 185.
57 См.: Луговкин А. А. Народ и власть в Тверской губернии в марте—апреле 1917 г. //
Из архива тверских историков. Вып. 1. Тверь, 1999. С. 99). Впрочем, в таких
городах, как Новочеркасск, шла постепенная замена старой полиции милицией из
студентов. См.: ГАРО. Ф. 694. Оп. 1. Д. 280. Л. 12-13.
58 См.: Аничков В. П. Указ. соч. С. 7-9.
59 ПасманикД. С. Революционные годы в Крыму. Париж, 1926. С. 26,30,32,37-38,
49, 57.
60 Термин «кулак» был известен по меньшей мере с первой половины XIX в.
Поначалу он относился преимущественно к торговцам, посредникам, лицам
некрестьянского труда, затем коннотационно стал сближаться с термином
«мироед» — чиновник, сборщик налогов с общины. В. И. Ленин стал употреблять его
вместо понятия «сельская буржуазия» с конца 1917 г. В 1920-е гг. термин
постепенно вошел в сознание беднейших крестьян в большевистском смысле. См.:
Доброноженко Г. Ф. Дефиниция понятий «кулак» и «сельская буржуазия» //
Политические репрессии в России. XX век. Сыктывкар, 2001; Шамшин Р. В,
Трансформация понятия «кулак» в конце XIX—начале XX вв. (На примере
Смоленщины) // Власть—общество—личность в истории России. Смоленск,
2008.
61 Аничков В, П. Указ. соч. С. 19.
62 Минувшее. Т. 20. С. 445.
63 Карабчевский Н. Я. Что мои глаза видели // Страна гибнет сегодня. С. 160.
64 Некоторые требовали выборов «народного царя», отдельные солдаты хотели
«демократической республики» с «царем-батюшкой», избранным на 3 года (см.:
Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 73). Именно в таком контексте следует
воспринимать довольно многочисленные крестьянские «республиканские»
манифестации (ibid. Р. 139).
65 Колоницкий Б. И. «Демократия» как идентификация: к изучению политического
сознания Февральской революции // Февральская революция: от новых
источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 114-115.
66 См.: Иванов-Разумник Р. В. Писательские судьбы. Тюрьмы и ссылки. М., 2000.
С. 422.
67 См.: Колоницкий Б. И. Культ А. Ф. Керенского: Образы революционной власти //
Отечественная история. 1999. № 4. С. 105-107.

752
I. Пути погружения в хаос
68 Карабчевский Н. П. Указ. соч. С. 164.
69 Керенский А. Ф. Царская семья и Временное правительство // Страна гибнет
сегодня. С. 173. Есть косвенные данные, что в первые послефевральские дни
Керенский искренне воображал себя «якобинцем», требовал от подчиненных
быть «немножко Маратами» (см.: Вознесенский А. Н. Москва в 1917 году. М.; Л.,
1928. С. 91,94; Поликарпов В. Д. Военная контрреволюция в России. 1905-1917.
М., 1990. С. 200-201; Figes О., Kolonitskii Я. Op. cit. Р. 29).
70 Бубнов А. Д. В царской Ставке: Воспоминания. Нью-Йорк, 1955. С. 336-337.
71 Стоит отметить, что некоторые представители «мирных профессий», вроде
математика В. А. Стеклова, тем временем готовы были потребовать от
правительства пытать пленных «предателей» страхом публичного повешения до тех пор,
пока те не сойдут с ума. См.: Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 28.
72 В Петрограде карманников обычно сбрасывали в Фонтанку, а подростков,
заподозренных в воровстве, дружно секли. См.: Архипов И. Л. Общественная
психология петроградских обывателей в 1917 году // Вопросы истории. 1994. № 7.
С. 55; Амфитеатров-Кадашев В. Указ. соч. С. 471.
73 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 2. Д. 170. Л. 9.
74 ЦГИА РБ. Ф. Р-3. Оп. 1. Д. 41. Л. 1, 6,7, 9.
75 Поступали в частности донесения о том, что «два подозрительных субъекта
раздают воинским чинам спиртное и распространяют заведомо ложные слухи», а
в казармах «полная анархия, солдаты бродят по городу», поступали просьбы о
помощи «для усмирения пьяных солдат» (ГА РФ. Ф. 3348. Оп. 1. Д. 132. Л. 2,
6, 48).
76 Здесь солдаты «разбили погреб с вином у местных жителей, вино выпустили на
землю и пили его прямо с грязью». Прибывшие сюда делегаты Черноморского
флота пытались вразумить пьяниц (Из дневников офицера русской армии Ба-
кулина // Голоса истории. Вып. 24. Кн. 3. Материалы по истории Первой
мировой войны. М., 1999. С. 112).
77 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 2. Д. 255. Л. 14-15. Солдаты разграбили имение Лоаль
и учинили погром, продолжавшийся несколько дней и сопровождавшийся
стрельбой.
78 ГА РФ. Ф. 6281. Оп. 1. Д. 71. Л. 137, 139. Сообщалось, что здесь «беспрерывно
пьянствовали» солдаты таможенных пунктов, при этом они снабжали
контрабандным спиртом местных солдаток. Пьяные толпы крестьян, окружив
таможенные посты, требовали беспошлинной перевозки товаров.
79 Из дневников офицера русской армии Бакулина // С. 112.
80 Сухова О. А. Указ. соч. С. 603-604.
81 См.: Булдаков В. П. Революционная наркотизация: параметры проблемы //
Историческая наука и образование на рубеже веков. М., 2004. С. 300-312.
82 Так, 6-7 марта в селе Торговом Николаевской волости Медвеженского уезда
Ставропольской губернии на 4-тысячном собрании было решено развернуть
борьбу с пьянством и самогоноварением. Избранный гражданский комитет
опечатал все винные погреба, изъял аппараты для варки «кишмишевки». При этом
в гостинице, расположенный в центре села, был обнаружен завод по ее
производству стоимостью в 10 тыс. руб., для вывоза оборудования которого
потребовалось три подводы. Последовали аресты самогонщиков (Судавцов Н. Д.
Ставропольское земство в революциях 1917 года. М.; Ставрополь, 1999. С. 62). 14-
28 марта на заседании Комитета общественных организаций Уфы в связи с тем,
что наблюдались увеличение числа пьяных на улицах города, факты отпуска
спирта из-под полы, было принято решение об усиленной охране винных
складов и об уничтожении их в случае волнений. Было решено обратить особое

4. Кровь на февральском снегу
753
внимание на «приготовление и продажу кислушки (местная разновидность
самогона. — В. Б.) и других суррогатов». Более того, Комитет общественных
организаций назначил двух специальных комиссаров по борьбе с пьянством и
особого комиссара по наблюдению над отпуском спирта из аптек (ЦГИА РБ.
Ф. Р-3. Оп. 1. Д. 41. Оп. 1. Л. 1, 6-7, 9, 20-20 об.; Д. 3. Л. 10). И так было во
многих местностях, причем в некоторых случаях «революционная
сознательность» побеждала (хотя бы на время).
83 Завадский С. В. Указ. соч. С. 71.
84 Аничков В. Я. Указ. соч. С. 19.
85 ГА ВО. Ф. 788. Оп. 1. Д. 86. Л. 144.
86 ВОАНПИ. Ф. 3837. Оп. 3. Д. 238. Л. 355-356. Недовольство «прогрессивного»
учительства священниками было весьма распространено. В мае 1917 г. в
Томске на съезде народных учителей была принята резолюция с требованием
огосударствления школ, находящихся в ведении духовенства, и передаче средств,
ассигнуемых на них, в распоряжение местных властей ( Черняк Э. И.
Революция в Сибири: Съезды, конференции и совещания общественных объединений
и организаций (март 1917—ноябрь 1918 года). Томск, 2001. С. 198-199).
87 Сибирская жизнь. 1917. 18 марта.
88 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 2. Д. 166. Л. 1.
89 Крестьяне одной из деревень Тверской губернии делегировали к нему своего
односельчанина унтер-офицера с хлебом-солью и собранными в
ознаменование «народной победы» 60 рублями. См.: Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 135.
90 Речь. 1917. 20 апреля.
91 ОкуневН. Я. Дневник москвича. 1917-1920. Т. 1. М., 1997. С. 14.
92 Шульгин В. В. Дни. М., 1989. С. 94.
93 «Печально что-то и страшно». Впечатления и размышления профессора
Московской духовной академии А. Д. Беляева. Январь—март 1917 г. //
Исторический архив. 2007. № 5. С. 17.
94 Один из гимназистов вспоминал: «Подошли к полицейскому управлению,
заглянули в помещение, но оно было пусто. На дворе стоял стог сена. Кто-то
копнул его, и оттуда вылез полицейский. Его встретили веселыми криками и
смехом. Он уныло побрел домой, а демонстранты пошли дальше». См.: Сергий
(Савельев), архимандрит. Далекий путь. История одной христианской общины.
М., 1998. С. 15.
95 Смидович П. Г. Выход из подполья в Москве // В железных батальонах
революции. Минск, 1887. С. 22; Кригер-Войновский Э. Б. Записки инженера:
Воспоминания, впечатления, мысли о революции; СпрогеВ. Э. Записки инженера. С.186.
96 Амфитеатров-Кадашев В. Указ. соч. С. 443,455.
97 Позднее Дуров проделал то же самое на гастролях в Симферополе, причем к
слону добавился верблюд, а агитировали они против самосудов, в пользу
Общества помощи освобожденным уголовникам и фонда Военно-крестьянского
союза (Дурова-Садовская А. В. По вечерам на старой Божедомке. М., 1977.
СИЗ).
98 Писарькова Л. Ф. Московская дума в период революций (1905-1917) //
Московский архив. Вторая половина XIX—начало XX в. М., 2000. С. 508-509,585,
588.
99 Аничков В. П. Указ. соч. С. 24, 23-24. Примечательно, что распорядителем
праздника, в котором, как считалось, участвовали 100 тыс. демонстрантов, был
инженер H. Н. Ипатьев — владелец дома, в подвале которого была расстреляна
царская семья. В марте Ипатьев стал членом местного комитета общественной
безопасности, ему был даже предложен пост комиссара Временного
правительства, однако он отказался, ссылаясь на нездоровье. 27 апреля 1918 г. местные
большевики предложили ему освободить особняк в 48 часов «ввиду жилищной

754
I. Пути погружения в хаос
проблемы в городе». См.: Бирюков Е. Ипатьевский дом. Екатеринбург, 2003.
С. 27-28.
1001 марта 3. Гиппиус записывала в дневнике: «С утра текут, текут мимо нас полки
к Думе... День удивительный: легкоморозный, белый, весь зимний — и весь уже
весенний... В толпе, теснящейся около войск, по тротуарам, столько знакомых,
милых лиц... Но все лица, и незнакомые, — милые, радостные, верящие какие-
то... Незабвенное утро, алые крылья и марсельеза в снежной, золотом
отливающей, белости...». См.: Гиппиус 3. Петербургские дневники (1914-1919). Нью-
Йорк, 1982. С. 166.
101 Судя по торопливо освидетельствованным трупам (общее их число вряд ли
соответствует количеству погибших полицейских), расправы были
действительно ужасными — ранения наносились либо в голову, либо в живот. Один из
агентов охранного отделения погиб от огнестрельных ран груди и лица (ГА РФ.
Ф. 6992. Оп. 1. Д. 4. Л. 2), 65-летнему городовому Александро-Невского участка
нанесли рубленые раны головы (там же. Л. 4), 73-летний околоточный
надзиратель получил «огнестрельные раны головы» (там же. Л. 10), а у 35-летнего
околоточного надзирателя Казанского участка была «рубленая рана лица с
раздроблением лицевой кости» (там же. Л. 22). Обычно убивали либо
выстрелами из револьверов, либо наносили удары холодным оружием — можно
предположить, что полицейских и жандармов уничтожали отобранных у них же
оружием. Смертельные ранения в голову абсолютно преобладали, штыковые
раны встречались редко. Сомнительно, чтобы среди убийц преобладали
фронтовики с их привычно-деловым отношением к смерти. Убивали остервеневшие
«мстители», чья иррациональная озлобленность сфокусировалась на
символической фигуре полицейского.
102 Тыркова А. Петроградский дневник // Звенья. Исторический альманах. Вып. 2.
М.; СПб. С. 331.
103 Аничков В. П. Указ. соч. С. 27.
104 Окунев Н. П. Дневник москвича. 1917-1920. Т. 1. М., 1997. С. 25.
105 Берберова Н. Я. Указ. соч. С. 95.
юс цит по: леонов с. В. «Разруха в головах»: к характеристике российского
массового сознания в революционную эпоху (1901-1917 гг.) // Ментальность в
эпохи потрясений и преобразований. М., 2003. С. 158. По некоторым данным, во
время демонстрации в Москве 12 марта Совет солдатских депутатов запретил
лозунги «Долой войну!». См.: «Печально что-то и страшно». С. 24.
107 При этом «жертвами старого режима» могли быть объявлены случайные люди
(см.: Бабкин М. А. Духовенство Русской православной церкви и свержение
монархии (начало XX в.-конец 1917 г.). М., 2007. С. 335-336). Описан случай,
когда двенадцатилетний мальчик, играя брошенным автоматическим
пистолетом, убил троих и тяжело ранил еще четверых солдат. См.: Figes О. A People's
Tragedy. The Russian Revolution 1891-1924. P. 320.
108 См.: Бурджалов Э. H. Вторая русская революция. Восстание в Петрограде. М.,
1967. С. 404-405.
109 Там же. С. 405.
110 По просьбам родственников, а также одного из членов Петроградского Совета
его организовал настоятель Храма Воскресения-на-Крови, который произнес
речь о великой заслуге «героев, погибших на благо Родины» (Колоницкий Б. И.
Символы власти и борьба за власть: к изучению политической культуры
российской революции 1917 г. СПб., 2001. С. 46-47, 50-51). Более масштабные
поминовения прошли на Пасху {Бабкин М. А. Указ. соч. С. 337).
111 См.: ГА РФ. Ф. 6992. Оп. 1. Д. 2. Л. 1-10.
112 Тыркова А. Указ. соч. С. 328.
113 СухановН, Я. Записки о революции. Т. 1. М., 1991. С. 223, 241.

4. Кровь на февральском снегу
755
114 См.: Шаляпин Ф. И. Указ. соч. С. 155-156. Какая-то «великосветская старушка»
сообщила, что под ней находятся «погреба», в которые злоумышленники могут
заложить взрывчатку и взорвать ее во время похорон (ГА РФ. Ф. 6992. Оп. 1.
Д. 1. Л. 28). Учитывая нервозную обстановку тех дней, нельзя исключить, что
именно это сообщение оказало влияние на выбор места захоронения.
115 См.: ГА РФ. Ф. 6991. Оп. 1. Д. 8. Л. 6-41.
116 Похоже, подспудное желание записать всех в «жертвы царизма» было столь
велико, что солдатскому комитету Волынского полка пришлось специально
объяснять, что штабс-капитан И. С. Лашкевич и подпрапорщики И. К. Зенин и
М. Данилов, «которые числятся в списках погибших героев», являлись в
действительности «защитниками старого режима». См.: ГА РФ. Ф. 6992. Оп. 1. Д. 3.
117 См.: ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 427. Л. 34.
118 См.: Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 г.
Протоколы. Т. 1. Л., 1991. С. 152.
119 Поразительно, но в начале апреля высказывались даже предложения об
организации особого, правда, «временного» музея, увековечивающего организацию
похорон — желательно в цирке «Модерн» (ГА РФ. Ф. 6992. Оп.1. Д. 1. Л. 23).
120 Согласно официальным данным, в одном только Петрограде было убито и
ранено 1 443 человека. Между тем один из друзей князя Г. Е. Львова рассказывал
французской журналистке, что на самом деле было убито 1 500 человек и
ранено около 6 тыс. (Figes О. A People's Tragedy. The Russian Revolution 1891-1924.
P. 321), что, разумеется, было обычным для таких случаев преувеличением.
121 В Петроградский военный Николаевский госпиталь поступило 13 трупов
переодетых городовых (см.: ГА РФ. Ф. 6992. Оп. 1. Д. 2).
122 Там же. Д. 1. Л. 29.
123 Вероятно, по этой причине ранее их хотели доставить в Таврический дворец.
См.: там же. Д. 1. Л. 26.
124 Там же. Л. 31-31 об.
125 Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 55. В марте некоторые газеты, особенно
анархистские, приводили материалы о мгновенном «перевоспитании»
преступников. Из них особо примечательно свидетельство «Русского слова» о том, что
известный налетчик Г. И. Котовский (будущий красный командир) агитировал
уголовников поддержать новый режим (см.: Русское слово. 1917. 10 марта).
В Смоленске уголовников выпустили из тюрьмы для проведения
манифестации под красными знаменами, после чего они организованно вернулись назад
(см.: Ильюхов А. А. Революция 1917 года на Смоленщине. Хроника событий.
Смоленск, 2007). Такие идиллические отношения, однако, длились недолго.
126 Волошин М. А. Россия распятая // Волошин М. А. Стихотворения. Статьи.
Воспоминания современников. М., 1991. С. 313. В данном случае мы, скорее всего,
имеем дело с образом, нежели с реалиями.
127 Российское духовенство и свержение монархии в 1917 году (Материалы и
архивные документы по истории Русской православной церкви / Сост., автор
предисловия и комментариев М. А. Бабкин. М., 2006. С. 293). Среди них был и
обличитель Л. Н. Толстого, Г. Е. Распутина и Илиодора (Труфанова) епископ
Гермоген, постоянно преследовавшийся при старом режиме. В связи с
Февральской революцией он писал: «Я ни благословляю случившегося переворота,
ни праздную мнимой еще "пасхи" (вернее же, мучительнейшей Голгофы)
нашей многострадальной России и исстрадавшегося душой духовенства и народа,
ни лобзаю туманное и "бурное" лицо "революции", ни в дружбу и единение с
ней не вступаю, ибо ясно еще не знаю, кто и что она есть сегодня и что она даст
нашей родине, особенно же Церкви Божией, завтра». Цит. по: Мраморное А. И.
Церковная и общественно-политическая деятельность епископа Гермогена
(Долганова, 1958-1918). Саратов, 2006. С. 319.

756
I. Пути погружения в хаос
128 Бабкин М. А. Указ. соч. С. 329. Многие владыки тем временем отслужили
благодарственные молебны (там же. С. 329-332).
129 Freeze G. The Parish Clergy in Nineteenth Century Russia: Reform, Counterreform.
Princeton, 1983. P. 469-472. Такие явления не должны удивлять. Духовенство в
России издавна находилось в тени самодержавия, а потому оно попросту не
знало, что делать, когда власти в привычном ему понимании нет. Оно настолько
растеряло свои ориентиры, что архиепископ Таврический Дмитрий 5 мая
провозгласил: «Ныне Сам Царь небесный занял Престол Русского Царства, дабы
Он Единый Всесильный был верным помощником нашим в постигшей нас
великой скорби, в бедствиях, нагнанных на нас нашими бывшими
руководителями государственной жизни нашей». Цит. по: Зарубин А, Г., Зарубин В. Г. Без
победителей: Из истории гражданской войны в Крыму. Симферополь, 1997. С. 17.
130 Бабкин М. А. Указ. соч. С. 333.
131 См.: БовкалоА. А. Февральская революция и проблемы взаимоотношения
церкви и государства // Церковь и государство в русской православной и западной
латинской традиции. СПб., 1996. С. 63.
132 См.: Бакулин Б. С. Несвоевременные воспоминания // Религия и демократия:
На пути к свободе совести. Вып. 2. М., 1993. С. 149-150; Левитин Α., Шавров В.
Очерки по истории русской церковной смуты. Т. 1. Кюснахт, 1978. С. 37.
133 Евлогий, митрополит (Георгиевский). Путь моей жизни. М, 1994. С. 264. 22
августа 1917 г. И. Бунин констатировал в дневнике: «...Где-то церковный сторож
запретил попу служить, запер церковь — поп "буржуй"...» (Бунин И. А. Лишь
слову жизнь дана... М., 1990. С. 89).
134 См.: ГАОО. Ф. 594. Оп. 1. Д. 1. Л. 39,43 об.-44.
135 Степанов В. (Русак). Свидетельство обвинения. Т. 2. М., 1993. С. 208-221.
136 Волошин М. А. Россия распятая // Волошин М. А. Стихотворения. Статьи.
Воспоминания современников. М., 1991. С. 313.
137 Существовало несколько версий Марсельезы, ее иной раз произносили «Мар-
силюза» (Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 31, 39-40).
138 Пришвин М. М. Дневники. М., 1990. С. 80.
139 О. Файджес и Б. Колоницкий приводят целый список переименованных судов
(см.: Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 58), из которого видно тяготение к слову
«свобода».
140 Люди с «царскими» фамилиями теперь чувствовали себя уязвимыми. Некий
Иван Романов просил Временный комитет Государственной думы признать его
Иваном Республиканским (см.: Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 59), а Федор
Алексеевич Романов из Пензенской губернии пожелал стать Львовым — в
честь новоиспеченного премьера (Figes О. A People's Tragedy. P. 349). В марте
1918 г. декретом Советской власти процедура смены фамилий была упрощена
(Декреты Советской власти. Т. 1. М., 1957. С. 520-521).
141 Фамилия Распутин стала настолько одиозной, что солдат 80-го Сибирского
стрелкового полка после Февраля умолял власти разрешить сменить фамилию,
так как сослуживцы не доверяют ему. См.: Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 19.
142 См.: Колоницкий Б. И. Указ. соч. С. 109.
143 Семенов-Тян-Шанский В. П. Фрагменты воспоминаний // Звенья. Вып. 2. С. 416.
144 См.: Стайте Р. Русская революционная культура и ее место в истории
культурных революций // Анатомия революции. 1917 год в России: массы, партии,
власть. СПб., 1994. С. 372-374.
145 Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 48.
146 Один известный сатирик выразил это в следующих рифмованных строках:
«Вся Русь по-новому одета, чертовски пестрый маскарад! Погромщик принял
вид кадета, а кто теперь не демократ?» См.: Русская стихотворная сатира 1908—
1917 годов. Л., 1974. С. 568.

4. Кровь на февральском снегу
757
147 Амфитеатров-Кадашев В. Указ. соч. С. 448. «Нестерпимы совершенно две
вещи: грязь, которую бульварная печать выливает на императрицу, рассказывая
всякие мерзости про Распутина, и уличные мистики у памятника Пушкину
(в Москве. — В. Б)> где часами... толпа слушает нескладные речи
доморощенных Катилин. Боже, что они несут... — продолжал он. — Сегодня (6 марта. — В. Б,)
распространились слухи о большой победе на фронте... и о революции в
Германии...».
148 Geldern von]. Bolshevik Festivals, 1917-1920. Berkeley, 1993. P. 23.
149 См.: Shlapentokh D. The Images of the French Revolution in the February and
Bolshevik Revolutions // Russian History. 1989. Vol. 16. No. 1.
150 Если Французская революция означала попытку разрушения границы между
элитарной и народной культурами ( Vovelle M. La mentalit révolutionnaire. Paris,
1985. P. 15), то в России это оказалось невозможным уже потому, что город был
слишком отчужден от деревни.
151 См.: Жданов Л. Суд над Николаем IL Пг., 1917. С. 28-33.
152 См.: Лемке М. 250 дней в царской Ставке. Пб., 1920. С. 261; Николай И-й
Романов. Его жизнь и деятельность. 1894-1914 (По иностранным и русским
источникам). Пг., 1917. С. 72.
153 См.: Тайны царского двора и Гришка Распутин. М., 1917. С. 4-5,12; ЖеваховН.Д,
Воспоминания товарища обер-прокурора Святейшего Синода князя Н. Д. Же-
вахова. М., 1993. Т. 1. С. 240-253.
154 Эта тема стала активно эксплуатироваться кинематографом, и по мнению
О. Файджеса, такого рода пропаганда могла сыграть существенную роль в
разрушении народных представлений о божественном происхождении царской
власти, что еще предстоит проанализировать исследователям (см.: Figes О.
People's Tragedy. P. 349). В действительности отношение масс к конкретному
правителю и восприятие власти как феномена метафизического порядка в
социально-историческом сознании практически не стыкуются — это характерно
и для доисторических времен, и для современных демократий.
155 Архипов И. Л. Указ. соч. С. 52.
156 См.: Корнаков П. К. Символика и ритуалы революции 1917 года // Анатомия
революции. С. 357-358, 360-361. Кое-где свобода именовалась царицей. См.:
Петроградский листок. 1917. 4 апреля.
157 См.: Корнаков П. К. Знамена Февральской революции // Геральдика. Л., 1983.
{5НЛотман Ю. М. Культура и взрыв. М., 1992. С. 258.
159 См.: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. С. 416-442; Dukes Р.
October and the World: Perspectives on the Russian Revolution. L., 1979. P. 108.
II. ПСИХОЛОГИЯ МАСС И ВЕКТОРЫ СОЦИАЛЬНОГО НАСИЛИЯ
1 См.: Булдаков В. П. Лики революционного хаоса: источники и исследователь //
Народ и власть: Исторические источники и методы исследования. Материалы
XVI научной конференции. Москва, 30-31 января 2004 г. М., 2004; его же.
Феномен революционной этнофобии // Проблемы этнофобии в контексте
исследования массового сознания. М., 2004; его же. Революционная
наркотизация: параметры проблемы // Историческая наука и образование на рубеже
веков. М., 2004; его же. Забытые реалии 1917 года // Современная
отечественная история в музейных экспозициях. М., 2004; его же. За фасадом
радикальных доктрин: абсурд революционной повседневности, 1917-1918 гг. //
Задавая вопросы прошлому. М., 2006; его же. Феномен революционного
антисемитизма, 1917-1918 гг. // Постигая историю. Сб. научных статей. Пенза, 2006.
2 См.: Поршнева О. С, Поршнев С. В. К характеристике менталитета народных
масс России: Революция 1917 г. в фокусе массового сознания (Опыт статисти-

758
II. Психология масс и векторы социального насилия
ческого анализа писем рабочих, крестьян и солдат в центральные органы
Советов рабочих и солдатских депутатов) // Круг идей: Историческая
информатика на пороге XXI в. М.; Чебоксары, 1999. С. 140-141.
1. Рабочие: социализм или социальное выживание?
1 Окунев Я. Я. Дневник москвича. 1917-1920. Т. 1. М., 1997. С. 23.
2 Даже среди фармацевтов раздавались голоса о необходимости борьбы
«аптекарского пролетариата против аптекарского капитала». См.: Труды Первого
Всероссийского съезда военных и морских фармацевтов (Состоялся в Москве 7-
9 апреля 1917). М., 1917. С. 8.
3 См.: Поршнева О. С, Поршнев С В, Указ. соч. С. 140-143.
4 Исследователи отмечают, что такие наиболее известные революционные песни,
как «Марсельеза», «Интернационал», «Варшавянка», «Смело, товарищи, в
ногу!», позволяли всем недовольным на фоне «богачей-паразитов» и «своры псов
и палачей», «темных сил» и т. п. идентифицировать себя в качестве «рабочего
народа», «голодного люда» и, наконец, «всего мира голодных и рабов». См.: Figes
О., KolonitskiiB. Op. cit. P. 111.
5 В существовании отдельных рабочих, прошедших европейскую
социал-демократическую выучку и ненавидящих православие, царизм, черносотенство — все,
вплоть до крестьянских бород, напоминающих о «культурной отсталости» (см.:
Шаповалов А. Путь молодого рабочего. М., 1923. С. 66), разумеется, сомневаться
не приходится.
6 Материалы по статистике труда Северной области. Вып. 1. Пг., 1919. С. 10.
7 См.: Труды ЦСУ. Т. 26. Вып. 1. С. 374-413.
8 Rosenberg W. G. Russian Labour and Bolshevik Power after October // Slavic
Review. Vol. 44. No. 2. Summer 1985. P. 216.
9 См.: Питерские рабочие и Великий Октябрь. Л., 1987. С. 9-20.
10 Smith S. A. Red Petrograd: Revolution in the Factories. 1917-1918. Cambridge, 1983.
P. 36.
11 Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. P. 119.
12 Цит. по: Соболев Г, Л. Пролетарский авангард в 1917 году. СПб., 1993. С. 96,97.
13 Андреева-Бальмонт Е. А. Воспоминания. М., 1996. С. 405.
14 ГАРО. Ф. 3750. Оп. 1. Д. 1. Л. 19, 23, 24.
15 ГА РФ. Ф. 1788. Оп. 1. Д. 74. Л. 1-37.
16 Figes О., Kolonitskii В, Op. cit. Р. 176.
17 См.: Крупянская В, Ю. Эволюция семейно-бытового уклада рабочих //
Российский пролетариат: облик, борьба, гегемония. М., 1970.
18 См.: Соболев Г. Письма из 1917 года. // Коммунист. 1989. № 15. С. 7-9. Известны
стремление служащих к союзу «пролетариев пера и молотка», попытки создания
Советов депутатов трудовой интеллигенции по примеру рабочих Советов. См.:
Городские средние слои в Октябрьской революции и гражданской войне. М., 1984.
19 Исследователями подмечено, что действия российских рабочих на фоне
активности их европейских «товарищей по классу» не смотрятся чем-то уникальным
(см.: Geary D. European Labour Protest, 1848-1939. L., 1981).
20 См.: Соболев Г. Л. Письма из 1917 года. С. 7-8.
21 Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 169.
22 Так, в начале мая в 3-й армии расследовалась деятельность рабочего-«ленинца»
Михайлова, который натравливал солдат на офицеров, призывал к братанию.
Командование отмечало, что «сочувствие такой агитации было велико» (см.:
РГВИА. Ф. 366. Оп. 1. Д. 21. Л. 25-26.) Нельзя, однако, не учитывать, что
подобные рапорты обычно подавались в порядке перестраховки перед
начальством, приводимые в них сведения всячески преувеличивались.

1. Рабочие: социализм или социальное выживание?
759
23 Иванов С. А. Февраль 1917 года в Пскове: события и люди // Освещение
событий 1917 года в курсах отечественной истории в средней и высшей школе. М.,
1998. С. 104.
24 Долгоруков П. Д. Великая разруха. Мадрид, 1964. С. 27-28.
25 В июне 1917 г. смоленское землячество опубликовало в «Правде»
специальное обращение к рабочим с призывом «прийти на помощь» смоленской
деревне. С этой целью рабочие завода «Розенкранц» предлагали «всем рабочим
Петрограда собраться и прислать своих представителей от уезда по одному с
завода». См.: ИльюховА. А. Революция 1917 года на Смоленщине. Хроника событий.
Смоленск, 2007. С. 104.
26 Смирнов H. Н. На переломе: Российское учительство накануне и в дни
революции 1917 года. СПб., 1994. С. 105.
27 См.: Первый Всероссийский съезд служащих кредитных учреждений. 28 мая—
4 июня 1917 г. Протоколы и материалы. Пг., 1917. С. 8-10, 12.
28 Свободное слово. 1917.10 июля.
29 Аничков В. П. Екатеринбург-Владивосток (1917-1922). М., 1998. С. 28-29.
30 См.: Розенберг У. Государственная администрация и проблема управления в
Февральской революции // Февральская революция: от новых источников к
новому осмыслению. М., 1997. С. 125-126.
31 Полищук Н. С. Отражение самосознания рабочих в их песенном репертуаре //
Российский пролетариат: Облик, борьба, гегемония. М., 1970. С. 177-180.
32 См.: White J. D. The Sormovo-Nikolaev Zemlyachestvo in the February Revolution //
Soviet Studies. Vol. 31. No. 4. 1979. P. 479-504. В течение двух последующих
месяцев было образовано около 2 тыс. союзов, к июню они объединяли 1,5 млн
человек (Рабочее движение в 1917 г. М.; Л., 1926. С. 83, 84.)
33 См.: Розенталь И. С. О количестве, численности и составе профсоюзов в
царской России // История СССР. 1984. № 1.
34 См.: Фарутин И, А, Характер и особенности кооперативного движения в
дореволюционной России // Ученые записки Калининградского
госуниверситета. Вып. IV. 1970. С. 89,147.
35 Борьба за массы в трех революциях в России: Пролетариат и средние городские
слои.М., 1981. С. 169-170.
36 Тверской край в XX веке. Документы и материалы. Вып. 2.1907—февраль 1917 г.
Тверь, 1995. С. 58.
37 См.: Пирейко А. М. В Московском губернском Совете рабочих депутатов // В
железных батальонах революции. Воспоминания уроженцев Белоруссии —
активных участников Великой Октябрьской социалистической революции. Минск,
1987. С. 95.
38 4 апреля 1917 г. в Вышнем Волочке местный «буржуазный» исполнительный
комитет созвал «общественное собрание» для обсуждения программы
«Общества женщин». Женщины-большевички «попытались объяснить вред такой
организации для дела пролетариата, но поборницы равноправия не давали им
говорить». В результате «произошла настоящая потасовка между женщинами на
сцене возле президиума», в результате которой большевички все же «отбились с
помощью поднявшихся к нам работниц и погнали с трибуны разбушевавшихся
либералок...». В результате было решено организовать единый — для мужчин и
женщин — вышневолоцкий профсоюз. См.: ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 159
(воспоминания А. Г. Соловьевой). Л. 12-13.
39 Белаш А. В., Белаш В. Ф. Дороги Нестора Махно. Киев, 1993. С. 20.
40 В начале августа на Кадиевских заводах (ст. Алмазная, Славяносербский уезд
Екатеринославской губернии) член местного Совета солдатских и рабочих депу-

760
II. Психология масс и векторы социального насилия
татов Залетик, именующий себя большевиком, выгнал с предприятия заводского
комиссара Семдзя, угрожая ему убийством (ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 381. Л. 4).
41 См.: Кукушкин С. Московский Совет в 1917 г. М., 1957. С. 77.
42 Avrich P. The Russian Anarchists. Princeton, 1967; Brinton M. The Bolsheviks and
Workers Control. L, 1970; CheuvierJ.-M. Contrôle ouvrier et "autogestion sauvage"
en Russie (1917-1921) // Revue des pays de l'Est. 1973. Vol. 14.
43 Sirianni C. Workers' Control and Socialist Democracy. The Soviet Experience. L.,
1982.
44 Волков А. И. Конфронтация или компромисс? (Что означает участие рабочих в
управлении капиталистическим предприятием?). М., 1986.
45 См.: ГА РФ. Ф. 4100. Оп. 1. Д. 46. Л. 1-2.
46 Там же. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 381. Л. 7.
47 Бингшток В. И,, Каминский Л. С. Народное питание и народное здравие. М.; Л.,
1929. С. 31.
48 Струмилин С. Г, Проблемы экономики труда. М., 1982. С. 334.
49 Продовольствие и снабжение. 1917. № 2. С. 13.
50 РГВИА. Ф. 1606. Оп. 2. Д. 972. Л. 137,139.
51 Установление и упрочение Советской губернии в Вятской губернии. Киров,
1957. С. 169.
52 Донецкий горнотехнический профессиональный союз просил оградить
инженеров и служащих от насилий и привлечь виновных к ответственности (ГА РФ.
Ф. 1791. Оп. 6. Д. 381. Л. 19). Однако «одумываться» рабочие стали много
позднее — когда остались без работы.
53 Окунев Н. П. Указ. соч. С. 84.
54 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 271. Л. 38. Описаны случаи, когда московские
красногвардейцы весьма сурово обходились со своими товарищами, замеченными в
мелких хищениях. Провинившиеся должны были носить на груди плакатик с
надписью: «Я вор». См.: Дунэ-Зарецкий Э. М. Красная гвардия завода
«Проводник» // Московский архив. Историко-краеведческий альманах. Вып. 4. М., 2006.
С. 100.
55 По подсчетам В. В. Канищева, среди участников городских бунтов
«промышленные рабочие» составляли всего 13 % (Канищев В. В. Можно ли измерить
параметры «русского бунта»? // Круг идей: историческая информатика в
информационном обществе. Труды VII конференции Ассоциации «Историк и
компьютер». М., 2001. С. 139, 145, 148, 150, 152, 154). Понятно, однако, что
собственно рабочие были заняты на производстве, «пролетарский компонент»
бунтарства (в основном связанного с добыванием продовольствия и дефицитных
товаров) могли представлять их жены и члены семьи. Да и в целом попытки
автора вычленить в стихийных выступлениях масс «классовый» и «сознательный»
фактор слишком напоминают о былом квазимарксистском усердии иных
историков «первой в мире социалистической революции».
56 Рабочее движение в 1917 году. М.; Л., 1926. С. 278-280.
57 Окунев Я. Я. Указ. соч. С. 88, 91.
58 См.: Волобуев П. В, Пролетариат и буржуазия России в 1917 году. М., 1964.
С.246-282.
59 На демонстрации официанты выходили под лозунгами: «Мы заставим уважать
в официантах человека» и требованиями 8-часового рабочего дня. См.: Figes О.
Op. cit. Р. 480-481.
60 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 1005. Л. 23-24.
61 См.: ЛисецкийА. М. Большевики во главе массовых стачек. Кишинев, 1974. С. 288.
62 Smith S. Op.cit; Mandel D. The Petrograd Workers and the Old Regime; Petrograd
Workers and the Soviet Seizure of Power. Vol. 1-2. L., 1984; Koenker D. Moscow

1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 761
Workers and the 1917 Revolution. L., 1981; Koenker D.y Rosenberg W. Strikes and
Revolution in Russia, 1917. Princeton, 1989; Рабинович А. Большевики приходят к
власти. M., 1989; Реши Д. Политические судьбы российской губернии: 1917 год в
Саратове. Саратов, 1995.
63 Mandel D. Op. cit. P. 43,180.
64 АуэрбахВ. A. Указ. соч. С. 17.
65 Koenker D.y Rosenberg W. Op. cit. P. 307,313,316. Известны, впрочем, случаи,
когда они требовали уравнять оплату своего труда с мужчинами. См.: Ефимов О. В.
Нижегородская губерния в период двух революций (1917-1920 гг.) (Сб.
документов с комментариями). Арзамас, 2008. С. 27.
66 Koenker D.f Rosenberg W. Op. cit. P. 321.
67 Ibid. P. 327.
68 Figes O., Kolonitskii B. Op. cit. P. 119.
69 Husband W. B. Revolution in the Factory. The Birth of the Soviet Textile Industry,
1917-1920. New York; Oxford, 1990. P. 38.
70 ГА РФ. Φ. 546. On. 1. Д. 1267. Л. 165.
71 См.: Борьба за массы в трех революциях в России. С. 227-233.
72 См.: Рябинский К. Революция 1917 года. Т. V. Октябрь. М.; Л., 1926. С. 115.
73 Вознесенский А. Н. Москва в 1917 году. М.; Л., 1928. С. 124.
74 Арбатов 3. Ю. Екатеринослав 1917-22 гг. // APP. Т. 12. С. 84-85.
75 Махно Н. Воспоминания. М., 1992. С. 35-36, 38.
76 АуэрбахВ. А. Указ. соч. С. 28-29.
77 Член Центрального бюро профсоюзов Петрограда известный меньшевик П. Гар-
ви в июне 1917 г. в связи с подготовкой к профсоюзной конференции писал члену
Московского бюро профсоюзов М. Г. Гриневичу: «Здесь теперь царит Д. Б.
Рязанов. Настоящая язва египетская. Тянет в сторону большевиков и даже хуже
их» (Цит. по: Борисова Л. В. Трудовые отношения в Советской России (1918-
1924 гг.). М., 2006. С. 147). Между тем Д. Б. Рязанов представлял далеко не
крайний вариант большевизма: 27 марта 1918 г. он сложил с себя полномочия
председателя Петроградского совета профсоюзов из-за несогласия с увольнениями и
арестами банковских служащих. Позднее он выступал против «красного
террора» и преследований меньшевиков и эсеров.
78 Об этом, в частности, проговорился С. Орджоникидзе, посетивший Ленина в
Разливе. См.: Орджоникидзе Г. К. Ильич в июльские дни // Воспоминания о
Ленине. Т. 1. М., 1956. С. 525.
79 См.: Пирейко А. М. В Указ. соч. С. 96. В Таганроге среди рабочих доходило до
кулачной расправы над большевиками, при этом особенно усердствовали
женщины. См.: ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 599. Л. 2.
80 См.: Rocher R. Absolutistische Gedankengange im Sozialismus. Frankfurt.a.M. 1974;
Schneider M. Revolutionärer Syndicalismus und Bolschewismus. Erlangen, 1974;
Gertz A. Kritik der ökonomischen Vernunft. Berlin, 1989.
81 См.: Чураков Д. О. Фабрики рабочим? Не обольщайтесь! // Профсоюзы и
экономика. 1993. № 6; его же. Традиции русского пролетариата: Опыт 1917 года и
современность // Россия XXI. 1993. № 3; его же. Октябрь 1917 года и некоторые
причины кризиса рабочего самоуправления // Россия XXI. 1995. № 3-4; его же.
К чему привело противостояние фабзавкомов и профсоюзов // Профсоюзы и
экономика. 1995. № 1; Sirianni С. Workers' Control and Socialist Democracy. London,
1982.
82 Селицкий В. И. Массы в борьбе за рабочий контроль (март—июль 1917 г.). М.,
1971. С. 193-195; Иткин М. Л. Рабочий контроль накануне Великого Октября.
С. 114-115.
83 См.: Питерские рабочие в борьбе с контрреволюцией в 1917-1918 гг. М., 1986.
С. 118,213-216.

762
II. Психология масс и векторы социального насилия
84 См.: Степанов 3. В, Фабзавкомы Петрограда в 1917 г. Л., 1985. С. 64-65.
85 Фабрично-заводские комитеты Петрограда в 1917 году. Л., 1979. С. 439.
86 Rosenberg W., KoenkerD. The Limits of Formal Protest: Worker Activism and Social
Polarization in Petrograd and Moscow, March to October, 1917 // The American
Historical Review. Vol. 92. No. 2. April 1987. P. 326.
871917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова.
С. 196.
88 Ригосик С. М. Первые комсомольцы // В железных батальонах революции.
С. 104-106.
89 См.: Луговкин А. А. Народ и власть в Тверской губернии в марте—апреле 1917 г. //
Из архива Тверских историков. Вып. 1. Тверь, 1999. С. 106-108.
90 ЦГИА РБ. Ф. Р-3. Оп. 1. Д. 7. Л. 42.
91 Бэдкок С. Переписывая историю российской революции: 1917 год в
провинции // Отечественная история. 2007. № 4. С. 107.
92 ГАОО. Ф. 3396. Оп. 1. Д. 19. Л. 7.
93 Примечательно, что здесь в середине июня в связи с сокращением размеров
пайка взбунтовались женщины-беженки; милиция оказалась не в состоянии
успокоить «разъяренных баб». В результате местные власти вынуждены были
сохранить старые нормы распределения продуктов (Великая Октябрьская
социалистическая революция в Белоруссии. Т. 1. Минск, 1957. С. 378).
94 Голубева В. А. Работа большевиков среди женщин // Под красным знаменем
Октября. Воспоминания участников революционных событий в Белоруссии в
период Великого Октября. Минск, 1987. С. 191-193; Волин Б. М. Октябрь в
Москве // В железных батальонах революции. С. 90.
95 Трошина Т. И, Как идея овладевала массами. Процесс политизации населения
Архангельской губернии в период «от Февраля к Октябрю» //1917 год в
судьбах России и мира. Архангельск, 2007. С. 134.
96 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 2. Д. 199. Л. 46-46 об.
97 ФинЯ. Фабрично-заводские комитеты России. М., 1922. С. 12.
98 Итпкин М. Л. Центры фабрично-заводских комитетов в России в 1917 г. //
Вопросы истории. 1974. № 2. С. 35. Похоже, ближе к Октябрю рабочие уже не
представляли, что делать в общенациональном масштабе — а этот уровень
становился естественной сферой их активности — и потому доверились
радикальным демагогам. Проходившая 12-17 октября 2-я конференция фабзавкомов
Москвы потребовала национализации ряда отраслей, принудительного синди-
цирования, контроля государства над промышленностью и банками (Социал-
демократ. 1917. 27 октября.) — т. е. всего того, что официально провозгласили
большевики. При всем своем негативном отношении к профсоюзам 17-22
октября 1-я Всероссийская конференция фабзавкомов фактически признала их
верховенство на конференции, где численно преобладали большевики.
(Любопытно, что слабыми оказались позиции анархо-синдикалистов. Из 99 делегатов с
решающим и 68 с совещательным голосом их было всего 11 человек
(меньшевиков еще меньше — 8.) См.: Новый путь. 1917. № 3-4. С. 2-3.
99 Существовало 94 объединения фабзавкомов, из них 75 городских, районных,
уездных и губернских, 8 отраслевых и 11 производственных, действовавших в
65 промышленных городах. См.: Итпкин М. Л. Указ. соч. С. 35.
100 См.: ЧураковД. О. Октябрьский переворот и фабзавкомы // Октябрьская
революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1998. С. 106-108.
101 См.: Там же. С. 109-111.
102 ГА ВО. Ф. 788. Оп. 1. Д. 86. Л. 247-249.
103 ГА РО. Ф. 835. Оп. 1. Д. 735. Л. 1-3.
104 См.: Колоницкий Б. Я. К изучению механизмов десакрализации монархии
(слухи и «политическая порнография» в годы Первой мировой войны) // Историк

1. Рабочие: социализм или социальное выживание?
763
и революция. Сб. статей к 70-летию со дня рождения Олега Николаевича
Знаменского. СПб., 1999. С. 80-83.
105 Вольность. 1917. 11 октября.
юс Металлист. 1917. 30 ноября.
107 Социал-демократ. 1917. 14 ноября.
108 Леонов С В. Рождение советской империи: Государство и идеология. 1917-1922 гг.
М., 1997. С. 122.
109 Киселев А. Ф. Профсоюзы и Советское государство (Дискуссии 1917-1920 гг.)
М., 1991. С. 29.
110 См.: Сухомлинов Д. В. Рабочий контроль и национализация предприятий в
Рыбинском уезде (По материалам фондов ГАЯО) // VII Золотаревские чтения.
Тезисы докладов научной конференции (23-24 ноября 1998 г.). Рыбинск, 1998.
С. 112-113.
111 Розенберг У. Создание нового государства в 1917 г.: Представления и
действительность // Анатомия революции. С. 85.
112 См.: Колоницкий Б. И. Антибуржуазная пропаганда и «антибуржуйское»
сознание // Анатомия революции. С. 188-202; АуэрбахВ. А. Указ. соч. С. 18.
113 Анский С. После переворота 25-го Октября 1917 г. // APP. Т. 8. С. 49.
114 Гиппиус 3. «Черные тетради» // Звенья. Вып. 2. М.; СПб., 1992. С. 25.
115 «К тебе и о тебе мое последнее слово». Письма В. О. Лихтенштадта к М. М.
Тушинской // Минувшее. 1996. Т. 20. С. 152.
116 ВОАНПИ. Ф. 3837. Оп. 1. Д. 39. Л. 33.
117 Там же. Л. 11-12.
118 Raleigh DJ. Languages of Power: How the Saratov Bolsheviks Imagined their
Enemies // Slavic Review. Vol. 57. No. 2. Summer 1998. P. 328.
119 Shkliarevsky G. Labor in the Russian Revolution. Factory Committees and Trade
Unions, 1917-1918. N. Y., 1993. P. 192-193. Автор привел массу примеров
нарастания противоречий между фабзавкомовской партийной верхушкой и
рабочими крупных столичных предприятий с конца ноября 1917 г. (ibid. Р. 139-140).
120Дробижев В. 3. Главный штаб социалистической промышленности (Очерки
истории ВСНХ. 1917-1932 гг.). М., 1966. С. 50-54.
121 Киселев А. Ф. Указ. соч. С. 11.
122 Каюров В. Н. Мои встречи и работа с В. И. Лениным в годы революции //
Пролетарская революция. 1924. № 3. С. 35.
123 См.: Mandel D. Op. cit. Vol. 2. P. 417.
124 Князев Г. А. Из записной книжки русского интеллигента за время войны и
революции 1915-1922 гг. // Русское прошлое. 1993. Кн. 4. С. 13.
125 См.: Новая жизнь. 1918. 26 марта.
126 «...Правительство коммунистов, как и царские его предшественники, не терпит
никаких проявлений независимого рабочего движения, ибо в нем ему чудится
близкая гибель своей власти... и неспособное справиться со своими
государственными задачами обрушивается на вождей рабочей общественности», — так
комментировали, находясь в заключении, ситуацию лидеры так называемого
рабочего съезда, в очередной раз призвав к «независимости и революционно-
организационной самодеятельности» рабочих организаций (цит. по:
Борисова Л. В. Трудовые отношения в Советской России (1918-1924 гг.). М., 2006.
С. 99)
127 Цит. по: Ходяков М. В. Социалистическая оппозиция Советам: чрезвычайное
собрание уполномоченных фабрик и заводов Петрограда (март—июль 1918 г.) //
Вестник Санкт-Петербургского университета. Сер. 2. 1995. Вып. 2. С. 35.
128 См.: Старцев В. И. Штурм Зимнего. Л., 1987. С. 100,112. В другой работе автор
пишет, что в оцеплении было от 12 до 18 тыс. солдат, красногвардейцев и матро-

764
II. Психология масс и векторы социального насилия
сов. См.: Старцев В. И. Победа Октябрьского вооруженного восстания в
Петрограде и Москве // Вопросы истории. 1989. № 12. С. 44.
129 Рид Д. Десять дней, которые потрясли мир // Рид Д. Избранное. Кн. 1. М., 1987.
С. 119,118.
130 Троцкий Л. Моя жизнь. М., 1991. С. 287.
131 См.: Другое Ф. Октябрьские дни в Смольном // Солидарность. 1995. № 21
(118).
132 Еремеев К. С Осада Зимнего дворца // В железных батальонах революции. С. 56.
В Москве на заводе товарищества «Проводник» обучением красногвардейцев
также занимался бывший офицер, но вооружены они были плохо. См.: Дунэ-
Зарецкий Э. М. Красная гвардия завода «Проводник» // Московский архив.
Историко-краеведческий альманах. Вып. 4. М., 2006. С. 89.
133 См.: Старцев В. И. Очерки по истории петроградской Красной гвардии и
рабочей милиции. (Март 1917-апрель 1918 г.) М.; Л., 1965. С. 253, 256, 261, 265,
267-268, 286-287.
134 Отмечены, однако, случаи, когда в Красную гвардию записывались целыми
семьями, включая женщин (Дунэ-Зарецкий Э. М. Указ. соч. С. 89).
135 Окунев Я. Я. Указ. соч. С. 102.
136 ГАРО. Ф. 3750. Оп. 1. Д. 1. Л. 35.
137 Чубинский М. Я. Год революции (1917). Из дневника // Октябрьская
революция: От новых источников к новому осмыслению. М. 1998. С. 331.
138 В сущности, к такому выводу приходит Р. Уэйд. См.: Wade R. Red Guards and
Workers' Militias in the Russian Revolution. Stanford, 1985.
139 СадулъЖ. Записки о большевистской революции. M., 1990. С. 158.
140 См.: Рид Д. Указ. соч. С.176, 228.
141 Местным Советом в связи с этим происшествием была образована
следственная комиссия. См.: Московский листок. 1917. 8 ноября.
142 Гиппиус 3. «Черные тетради». С. 43,46-47, 56.
143 ГА РФ. Ф. 336. Оп. 1. Д. 256. Л. 1 об., 3, 5,8.
144 Дело народа. 1918. 7 января.
145 В тылу у красных случалось и такое: «...Матросский батальон не хотел никому
подчиняться, они вооружились до зубов, осаждали президиум губисполкома,
требуя смерти арестованным и даже предъявили незаконные требования на
выдачу им денег... Начались самочинные обыски населения, грабежи и
пьянство. И эти пьяные ватаги настолько обнаглели, что стали охотиться за
представителями власти». См.: ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 1001 (воспоминания
Ф. П. Сараева). Л. 49.
146 См.: Годы террора: Книга памяти жертв политических репрессий. Пермь, 1998.
С. 32, 43.
147 Подсчитано по: Цыпкин Г. Α., Цыпкина Р. Г. Красная гвардия — ударная сила
пролетариата в Октябрьской революции (По материалам Центрального
промышленного района, Урала и Поволжья). М., 1977. С. 342-374.
148 См.: Октябрьская революция и фабзавкомы. М., 1927. Ч. 1. С. 12.
149 См.: Народное сопротивление коммунизму в России: Урал и Прикамье (ноябрь
1917—январь 1919). Париж, 1982. С. 336. Некоторые исследователи полагают,
что уральский «пролетарий» был наполовину рабочим, наполовину
крестьянином, но при этом он был «ни по тому, ни по другому состоянию не обеспечен
средствами существования» (см.: Нарский И. В, Русская провинциальная
партийность. Челябинск, 1995. Ч. 1. С. 33). К настоящему времени вульгарно-
классовый подход к этим событиям преодолен — показано, что следует
исходить из особого социокультурного уклада уральских рабочих (См.:
Коробков Ю. Д. Социокультурный облик рабочих горнозаводского Урала (вторая
половина XIX—начало XX века). М., 2003). Конечно, дело вовсе не в «мел-

1. Рабочие: социализм или социальное выживание?
765
кобуржуазности» ижевских и воткинских рабочих, которой воспользовались
меньшевики и эсеры. Из за политики «военного коммунизма» в это время анти-
болыневисткими настроениями были захвачены все слои общества (см.: Леком-
цев В. К истории Боткинского завода. Междоусобная война (1918-1919 годы).
Воткинск, 1998; Ижевско-Воткинское восстание. 1918. М., 2000).
150 Мясников Г. Указ. соч. С. 32.
151 Белаш А. В., Белаш В, Ф. Указ. соч. С. 23.
152 См.: Ливший А. Я., Орлов И. Б. Революция и справедливость: послеоктябрьские
«письма во власть» // Октябрьская революция: от новых источников к новому
осмыслению. М., 1998. С. 258-259.
153 См.: Сборник законов и распоряжений рабочего и крестьянского правительства
с 1-го января 1918 г. по 1-е апреля 1918 г. Вып. 2. Пг.; М., 1918. С. 99,102-103.
154 Ижевский и Боткинский заводы активно выступили не столько против
большевиков и максималистов, как против «комиссародержавия» (см.: Уповалов И,
Рабочее восстание против Советской власти // Заря (Берлин). 1923. № 3, 4, 5,
6-7; Гутман-Тан А, Два восстания // Белое дело. Летопись белой борьбы.
Берлин. 1927. Т. 3; Ефимов А. Г. Ижевцы и воткинцы. Борьба с большевиками.
1918-1920. Конкорд (Калифорния), 1975; Дмитриев П. Н., Куликов К. И. Мятеж
в Ижевско-Воткинском районе. Ижевск, 1992). Все началось с убийства 4
марта 1918 г. красногвардейцами-максималистами (предположительно)
председателя исполкома Ижевского Совета рабочего-большевика А. И. Сосулина
(одновременно был ранен другой активист Совета — священник А. И. Васнецов,
известный как противник социализма и борец с пьянством). Вслед за тем начался
массовый выход рабочих из большевистской партии (из 1 300 членов в мае
осталось 400). В середине июня произошли перевыборы Совета (его возглавил
эсер В. И. Бузанов, заместителем стал меньшевик П. П. Михайлов), однако
местные красногвардейцы оставались под контролем большевиков и
максималистов, которые 17 июля начали репрессии против «эсеро-меныпевистских»
лидеров Советов. После того как большевики и максималисты отправились
защищать от белогвардейцев Казань, 6 августа правление Союза фронтовиков
приняло решение о начале антибольшевистского восстания, которое победило
при поддержке рабочих, в руках которых город находился в течение 90 дней
(Шумилов Ε. Ф. Августовское антибольшевистское восстание 1918 г. в городе
Ижевске и его последствия // Белая гвардия. Альманах. № 6. Антиболыпевиц-
кое повстанческое движение. М., 2002. С. 12-13).
155 См.: Волков-Муромцев Н. В. Указ. соч. С. 335, 346.
156 Буйко А. М. Мы чтим их память // В железных батальонах революции. С. 125-
126.
157 ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 130. Л. 54 об.
158 В литературе имеются лишь смутные сведения об этом. Между тем некоторые
воспоминания живописуют спровоцированный вызывающим поведением
комиссаров антибольшевизм рабочих очень убедительно. См.: ГА РФ. Ф. 5881.
Оп. 2. Д. 356. Л. 12-13; Д. 343. Л. 6-7 об.
159 Так, в Воронеже местный Совет предотвратил погром винного склада. См.: Ра-
бичевН. Октябрь в Воронеже. Воронеж, 1934. С. 74.
160 Давыдов А. Ю. Мешочничество и советская продовольственная диктатура.
1918-1922 годы // Вопросы истории. 1994. № 3. С. 44.
161 По-видимому, достаточно типичной для «потребляющих» регионов была
ситуация в Тверской губернии. Внутригубернские заготовки, по признанию
местных большевиков, «давали ничтожное количество хлеба». Поступления извне
также уменьшались: 48 вагонов в январе и 33 вагона в феврале 1918 г. —
рабочим пришлось выдавать по {/2 фунта хлеба. В марте за счет заготовки хлеба по-

766
II. Психология масс и векторы социального насилия
сыльными (менявшими хлеб на мануфактуру на Украине) в губернию
поступило 228 вагонов, в апреле — еще 222. Теперь рабочим выдавалось до 1 фунта
хлеба. Однако состоявшееся в апреле губернское продовольственное совещание
приняло решение о недопустимости самостоятельной заготовки
продовольствия и незыблемости хлебной монополии. См.: ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 80
(воспоминания В. С. Кандеева). Л. 8-9.
162 См.: Реликвии Великого Октября. Центральный музей революции СССР.
Государственный музей Великой Октябрьской социалистической революции.
Каталог. М., 1987. С. 113-120.
163 Особенно впечатляет, насколько неуемно и однобоко использовал этот термин
И. Церетели. См.: Церетели И. Г. Воспоминания о Февральской революции.
Т. 2. Париж, 1963. С. 194, 394,402.
164 Figes О., Kolonitskiî В. Op. cit. Р. 122-123.
165 Аничков В. П. Указ. соч. С. 83.
166 См.: Кривошеина Н. А. Четыре трети нашей жизни. М., 1999. С. 29.
167 См.: Золотарев С. А. Четыре смены молодежи (1905-1925). Из наблюдений
педагога. Л., 1926. С. 79-80.
168 Горький М. Несвоевременные мысли. Заметки о революции и культуре. М., 1990.
С. 94.
169 Суханов Я. Я. Записки о революции. Т. 2. М., 1991. С. 97.
170 По словам Троцкого, Ленин не без смущения признался ему однажды, что
именно он сам призывал с трибуны «грабить награбленное» {Троцкий Л. Д.
О Ленине. Материалы для биографа. М., 1924. С. 102). На деле, похоже, его не
раз опередили.
171 Суханов Я. Я. Записки о революции. Т. 3. М., 1992. С. 292-293.
172 Долгоруков П. Д. Указ. соч. С. 30.
173 Вестник труда. 1917. 24 сентября.
174 Утро. 1917. 16 ноября.
175 Таганрогский вестник. 1917. 9, 10 декабря. Примечательно, что Таганрогский
окружной исполнительный комитет Советов крестьянских и рабочих
депутатов 26 апреля 1918 г. по отношению к убийце Переверзева принял решение
об отправке его «на общественные работы» в Боковский рудник (см.: ГАРО.
Ф. 3750. Оп. 1. Д. 1. Л. 66). Кстати сказать, большевики из числа «идейных», а
не «стихийных» не строили иллюзий относительно деятелей, подобных Пере-
верзеву. «Сегодня приехал Переверзев... — записывал в дневнике один из них
10 ноября 1917 г. — Взбаламутил всех. Забастовка. Переверзев — анархист.
Поднял рудники на забастовку без всякой подготовки, требует, чтоб мы
присоединились. Наши резонно заявили... что [если] дело идет о захвате рабочими
предприятий, так зачем же их разрушать. Потом восстанавливать, голодать. Ну и
головотяпы же анархисты... Вперед они совершенно не смотрят. Становятся в
позу и даже нас большевиков обвиняют в буржуазности потому, что мы ставим
вопрос о власти. Почему он (Переверзев — В. Б.) взбаламутился, не пойму.
Разве хочет половить в мутной водице рыбу? Ну, там (так в тексте. — В. Б.) он
ближе всего к казакам. Они ему с такой же сепаратистской дорогой покажут
кузькину мать. Жаль рабочих. Видимо, большой демагог, раз за ним пошли
рабочие тех рудников» (РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 35. Д. 1172. Л. 4-5). Судьба
Переверзева была предсказана довольно точно.
176 См.: Козлов А. Б. Рыбинск в 1917 году // VII Золотаревские чтения. Тезисы
докладов научной конференции (23-24 ноября 1998 г.). Рыбинск, 1998. С. 107.
177 Ленин В. Я. Полн.собр. соч. Т. 35. С. 311,313.
178 Лившин А. Я., Орлов И. Б. Революция и справедливость. С. 255.
179 Окнинский А. Л. Два года среди крестьян. Виденное, слышанное, пережитое в
Тамбовской губернии с ноября 1918 года до ноября 1920 года. М., 1998. С. 14-
15,215-216.

1. Рабочие: социализм или социальное выживание?
767
18013 января 1918 г. епископ Уфимский и Мензелинский Андрей (Ухтомский)
нанес визит местным большевикам. По его словам, председатель Совета
отнесся к нему с «безукоризненным вниманием». Большевики произвели на
епископа своеобразное впечатление: «Это какие-то святые праведники,
фанатично настроенные, но они сбиты с толку и обмануты умными людьми,
которые преступно ими пользуются» (Заволжский летописец. 1918. 15 февраля.
С. 18).
181 Петроградская правда. 1919. 20, 22 марта.
182 В результате на ижевских оборонных заводах, где место ушедших к Колчаку
квалифицированных рабочих заняли выходцы из деревни, производство
сократилось на 20 % процентов. См.: Бехтерев С. Л. Ижевский «Кронштадт» // Белая
гвардия. Альманах. № 6. С. 32.
183 Ливгиин А. Я., Орлов И. Б. Революция и справедливость. С. 266.
184 В Ижевске вся руководящая верхушка оказалась поражена пьянством — дело
дошло до появления «специальных фабрик по изготовлению самогонки».
Впрочем, по этой части здесь отличались все — вплоть до чернорабочих. См.:
Бехтерев С. Л. Указ соч. С. 31-32.
185 ЛившинА. Я., Орлов Я. Б. Революция и социальная справедливость: ожидания и
реальность («Письма во власть» 1917-1927 годов) // Cahiers du monde Russe.
Vol. 39 (4). Octobre-décembre 1998. P. 494.
186 Цит. по: Борисова Л, В. Указ. соч. С. 145-146.
187 На Путиловском заводе число рабочих снизилось на протяжении 1918 г. с 22,8
тыс. до 11 тыс. человек, на Трубочном — с 18,4 до 1,9, на Обуховском — с 11 до
3,5 тыс. человек. См.: Материалы по статистике труда Северной области. Вып. 5.
Пг., 1919. С. 5.
188 Не случайно В. И. Ленин с декабря 1917 г. все чаще стал говорить о том, что
трудящиеся подавляют сопротивление эксплуататоров «недостаточно
беспощадно». См.: Ленин В, И. Поли. собр. соч. Т. 35. С. 187-188,197; и др.
189 Мысль. (Владимир). 1918. 19 января.
190 Следует учитывать, что иные большевистские мемуаристы отмечали отказы
рабочих (в частности, после победы антибольшевистского ижевско-воткинского
восстания) от расправ с красными (см.: ЦДНИ УР). Ф. 352. Оп. 1. Д. 76. Л. 12,
174.; Д. 77. Л. 57 об., 166-167). Увы, вероятно, здесь звучит желание выдать
желаемое за действительное — «правовое самоограничение» чувства мести в
смутные времена вряд ли возможно.
191 Сорокин П. А. Страницы из русского дневника // Рубеж. 1991. № 1. С. 72.
192 См.: Яров С. В. Пролетарий как политик: Политическая психология рабочих
Петрограда в 1917-1923 гг. СПб., 1999. С. 184-185.
193 Лившин А. Я., Орлов И. Б. Революция и справедливость. С. 254.
194 См.: Рязанцев Я. П. К вопросу о масштабах красного террора в Рыбинске осенью
1918 г. // VII Золотаревские чтения. Тезисы докладов научной конференции
(23-24 ноября 1998 г.). Рыбинск, 1998. С. 117.
195 Ильюхов А. А. Политика Советской власти в сфере труда (1917-1922 гг.)
Смоленск, 1998. С. 104-105.
196 За этим нейтральным термином скрывались не только попытки насильственно
прикрепить рабочих к производству, но и неуклонное ужесточение трудовой
дисциплины с помощью специальных комиссаров, дисциплинарных судов,
реввоенжелдортрибуналов, которые не только снижали продовольственные
пайки за прогулы и невыполнение плановых заданий, но отправляли в
штрафные роты, концлагеря, на принудительные работы (См.: Борисова Л. В. Указ
соч. С. 36-41).
197 Десятый съезд РКП(б). Стенографический отчет. М., 1922. С. 806.

768
II. Психология масс и векторы социального насилия
198 См.: Ильюхов А. А. Политика Советской власти в сфере труда. С. 66.
199 См.: Бессонов С. Эксплуатируется ли уральский рабочий? Свердловск, 1926.
С. 23.
200 Струмшшн С. Г. Избранные произведения. Т. 3. М., 1964. С. 378-382.
201 Ильюхов А. А. Политика Советской власти в сфере труда. С. 102.
202 См.: Струмшшн С. Г, Избранные произведения. Т. 1. М., 1963. С. 390.
203 Шумилов Ε. Ф. Указ. соч. С. 13-14.
204 рд рф φ 353. On. 3. Д. 124. Л. 114-114 об. Трудно сказать, сам ли рабочий
написал это письмо, или кто-то ему «помог», но очевидно, что так или иначе в
него намеренно был вложен «классовый» смысл, который «пролетарская
власть» понимала по-своему.
205 Симптомы подобных настроений отмечались и далеко от «пролетарской
столицы». В ночь на 1 сентября в Ижевске были арестованы 7 руководителей
готовящегося антибольшевистского «восстания» и 30 активистов — среди них
были офицеры и красноармейцы, служащие заводов и госучреждений (см.:
Бехтерев С. Л. Указ соч. С. 32-34). Впрочем, трудно сказать, действительно ли
готовилось восстание, или местные чекисты провели «профилактическую»
акцию. В пользу последней версии говорит мягкость приговоров (руководители
заговорщиков получили «всего» по 10 лет принудительных работ), хотя,
возможно, это было сделано для того, чтобы не привлекать внимание центра к
«промахам» своей работы в одном из пролетарских центров.
206 См.: Яров С. В. Рабочие и Учредительное собрание: 1921 г. // Историк и
революция. СПб., 1999. С. 201-214.
2. Неистовства «черного передела»
1 См.: Figes О. Op. cit. Р. 92-95,182-184.
2 О. Файджес и Б. Колоницкий приводят перечень лексико-понятийных
трансформаций 1917 г., приписываемых крестьянской среде: республика
превращалась в «режь публику», режим — в «прижим», Учредительное собрание
понималось как «чередительное», зато большевики стали то ли «большаками» (Figes
О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 129), то ли «лешаками». Следует, однако, иметь в
виду, что естественное непонимание деревней языка современной политики (в
сочетании с фетишизацией печатного слова) вдохновляло в то время любителей
позлословить. В любом случае, даже осуществляя мысленный «перевод»
незнакомых слов, крестьяне воспринимали его как туманный образ, а не конкретный
эквивалент.
3 Своего рода когнитивный ступор порой вызывало у крестьян (в том числе
бывших) расхожее политическое словосочетание 1917 г. «аннексии и
контрибуции» — первый термин смог даже трансформироваться в пугающий образ
вредоносной и всемогущей «бабы Аксиньи», которая способна накликать новую
войну (см.: Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 129). Вместе с тем некоторые
мемуаристы отмечают «непомерную любовь» крестьян к иностранным словам —
«старый» язык они считали «языком смирения», а потому предпочитали
«тяжеловесные» термины, значения которых не понимали. См.: Реден Я. Сквозь ад
русской революции. Воспоминания гардемарина. 1914-1919. М., 2006. С. 78.
4 См.: «Изюмцы» в боях за Россию. Воспоминания офицеров 11-го гусарского
Изюмского генерала Дорохова полка. М., 1997. С. 47-49. Судя по всему,
религиозное (преимущественно «спасительное») представление о революции
сохранялось в традиционалистской среде довольно долго. См.: Kolonitskii В. L The
«Russian Idea» and the Ideology of the February Revolution // Empire and Society:

2. Неистовства «черного передела»
769
New Approaches to Russian History. Ed. by Т. Hara and K. Matsuzato. Sapporo,
1997.
5 Бакулин В. И. Стихийно-анархистский компонент событий 1917 г. в Вятской
губернии // Октябрьская революция: От новых источников к новому
осмыслению. М., 1998. С. 83.
6 См.: Ямщиков С. В. «Человек с ружьем» и крестьянство Тверской губернии в
1917 году // История крестьянства России. СПб., 2000. С. 95; ИльюховА. А.
Революция 1917 года на Смоленщине. Хроника событий. Смоленск, 2007. С. 38.
7 ГАОО. Ф. 635. Оп. 1. Д. 438. Л. 23-24.
8 Ко времени революции так называемых выделенцев осталось не так много;
теперь общинники решили, что настало время окончательно похоронить
столыпинские нововведения. В свое время Г. Герасименко привел характерный
пример: весной 1917 г. отрубники одного из сел Саратовской губернии с санкции
губернского комиссара решили организовать свои — независимые от
общинников — органы самоуправления, однако волостной комитет арестовал их
старосту, отобрал печать и разогнал правление. См.: Герасименко Г А. Низовые
крестьянские организации в 1917—первой половине 1918 годов. Саратов, 1974. С. 61.
9 Сафонов Д. А. Крестьянское движение на Южном Урале. 1855-1922 гг. Хроника
и историография. Оренбург, 1999. С. 193-197.
10 Ильюхов А, А. Люмпенизация населения в российской провинции в 1917 году
(К вопросу об особенностях общественного сознания и классовой борьбы) //
Академик П. В. Волобуев. Неопубликованные работы. Воспоминания. Статьи.
М., 1999. С. 300,303.
11 Figes О. A Peopled Tragedy. P. 346-347.
12 ЕмеляхЛ. И. Крестьяне и церковь накануне Октября. Л., 1976. С. 64, 71.
13 Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 134,138.
14 Аничков В. П. Указ. соч. С. 27.
15 Деятельность священника Успенского оценивалась как провокаторская: то он
публично заявлял, что ему поручено «следить за настроением духовенства в
уезде», то неодобрительно отзывался о деятельности земств (см.: Ефимов О. В.
Нижегородская губерния в период двух революций (1917-1920 гг.) (Сб.
документов с комментариями). Арзамас, 2008. С. 12-13).
16 При этом отмечалось, что каждый должен обрабатывать землю непременно
«собственными руками», а не машиной. См.: КострюковА. А. О некоторых
условиях служения военного духовенства в годы Первой мировой войны // Вестник
Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета. II. История.
История Русской Православной Церкви. Вып. 1. С. 30.
17 Такой случай зафиксирован в Курской губернии (см.: Бунин А, Ю. Курская
епархия в 1917 году // 1917 год в судьбах России и мира. Архангельск, 2007. С. 86).
18 Некоторые памятники Александру II уничтожались под пение «Марсельезы»
(Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть: К изучению
политической культуры российской революции 1917 года. СПб., 2001. С. 134-135).
Описан также случай, когда крестьяне Барковской волости Сердобского уезда
Саратовской губернии снесли памятник «царю-освободителю» под пение
«Дубинушки». См.: Герасименко Г. А. Низовые крестьянские организации в 1917—первой
половине 1918 годов. С. 51.
19 См.: Съезды, конференции и совещания социально-классовых, политических,
религиозных, национальных организаций в Енисейской губернии (март 1917—
ноябрь 1918 гг.). Томск, 1991. С. 35.
20 Дневник тотемского крестьянина А. А. Замараева. 1906-1922. М., 1995. С. 155,
158. Характерно, что для многих разочарование в «помазаннике Божьем»
автоматически означало начало сомнений в Боге. См.: ЕмеляхЛ. И. Указ. соч. С. 144-
145). Может быть, именно поэтому некоторые старики и старухи в деревнях

770
II. Психология масс и векторы социального насилия
Тверской губернии плакали, узнав, что «царя больше нет». См.: Луговкин А. А.
Народ и власть в Тверской губернии в марте—апреле 1917 г. // Из архива
тверских историков. Вып. 1. М., 1999. С. 100.
21 См.: Кареев Н. И. Прожитое и пережитое. Л., 1990. С. 268.
22 См.: Трубецкой Тр. Н., кн. Годы смуты и надежд. 1917-1919. Монреаль, 1981.
С. 16.
23 25 апреля один солдат сообщал в Петроградский Совет из Пензенской
губернии: «Крестьяне ничего не понимают в политике. Хотя здесь уже побывали
депутаты [из Совета], крестьяне очень скоро забыли, что они им говорили о
свободе, республике, монархии» (цит. по: Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 128). «Мы не
можем понять многих ваших слов, — жаловался один крестьянин эсеровскому
представителю на Курганском крестьянском съезде в ходе развернувшейся
дискуссии о форме государства, — говорите по-русски» (ibid. Р. 128-129).
24 Волконский С. Мои воспоминания. Родина. Ч. III. Берлин, б/г. С. 224.
25 Белаш А. В., Белаш В. Ф. Указ. соч. С. 21.
26 См. Луговкин А. А. Указ. соч. С. 105-106,102; Сафонов Д. А. Крестьянское
движение на Южном Урале. 1855-1922 гг. Хроника и историография. С. 193-200.
27 Малышева С. Ю. Российское Временное правительство 1917 года.
Отечественная историография 20-х—середины 60-х годов. Казань, 1999. С. 39-40.
28 Шнайдер Д. М. Крестьянское движение в Башкирии накануне Великой
Октябрьской социалистической революции (февраль—октябрь 1917 г.) // Ученые
записки Башкирского университета. Вып. 1. Уфа, 1957. С. 47,50; ИльюховА.А.
Революция 1917 года на Смоленщине. С. 105.
29 См.: Толстова Н. Н. Земельный вопрос в крестьянских наказах 1917 г. (По
материалам Волго-Вятского региона) // Аграрная революция и социальные
преобразования в советской деревне. Горький, 1980.
30 Figes О. Op.cit. Р. 365.
31 Крестьянское движение в 1917 году. М.; Л., 1927. С. 200, 335, 336.
32 Сухова О. А. Десять мифов крестьянского сознания. Очерки истории
социальной психологии и менталитета русского крестьянства (конец XIX—начало XX в.)
по материалам Среднего Поволжья. М., 2008. С. 473.
33 Дневник генерала А. Н. Куропаткина. 1917 год // Исторический архив. 1992.
№ 1. С. 169.
34 Октябрьская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1998.
91,155.
35 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 271. Л. 157. В годы Гражданской войны подобная
практика расправы над односельчанами получила распространение в Сибири. В
Томском уезде одному полузакопанному перед смертью «милостиво» дали
покурить. См.: Заря народоправства (Камышлов). 1918. 25 декабря; Звягин С.
Поделом вору и мука? Самосуд Гражданской войны на востоке России // Родина.
2008. № 3. С.82.
36 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 272. Л. 7-8.
37 Русское слово. 1917. 21 июля; ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 273. Л. 55-56.
38 Бунин И. А. Лишь слову жизнь дана... М., 1990. С. 83.
39 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 273. Л. 56.
40 Есиков С. А. Крестьянское хозяйство Тамбовской губернии в начале XX века
(1900-1921 гг.) Тамбов, 1998. С. 52. Первые советские исследователи аграрного
движения подмечали, что в целом весной крестьяне помещичьих имений почти
не трогали. См.: ШестаковА. В. Очерки по сельскому хозяйству и
крестьянскому движению в годы войны и перед Октябрем. Л., 1927. С. 142.
41 См.: ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 505. Л. 17 об.; оп. 1. Д. 483. Л. 3-4.
42 Седов А. В. Февральская революция в нижегородской деревне // Мининские
чтения. Н. Новгород, 1992. С. 89-90; Бакулин В. И. Стихийно-анархистский

2. Неистовства «черного передела»
771
компонент событий 1917 г. в Вятской губернии // Октябрьская революция: От
новых источников к новому осмыслению. М., 1998. С. 84.
43 Федотова И. Я. Крестьянские исполнительные комитеты северной части
Центрального района в 1917 году // История крестьянства в России. СПб., 2000. С. 92.
44 Седов А. В. Февральская революция в нижегородской деревне. С. 91.
45 Бакулин В. И. Стихийно-анархистский компонент событий 1917 г. в Вятской
губернии. С. 85; Сафонов Д. А. Крестьянское движение на Южном Урале. 1855-
1922 гг. Хроника и историография. С. 195, 209, 212.
46 Ефимов О. В. Указ соч. С. 48.
47 ГА РФ. Ф. 1788. Оп. 2. Д. 121. Л. 83-84.
48 Седов А. В. Февральская революция в нижегородской деревне. С. 92.
49 См.: ЦГАМО. Ф. 683. Оп. 7. Д. 12. Л. 61-62 об. Термин «буржуй» претерпел в
крестьянском сознании весьма впечатляющие коллизии. Некоторые крестьяне
считали буржуями монархистов. См.: Figes О., Kolonitskii В, Op. cit. Р. 149-150.
50 Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов (25-
26 октября 1917 г.). Сб. документов и материалов. М., 1997. С. 59.
51 Один из крестьян интересовался: «Какие-то объявились, говорят, большаки или
лешаки, что хотят, чтобы скорее закончилась война». Е. М. Ярославский в
помощью встречных вопросов убедил его, что если он «за мир и землю», то сам и
является большевиком. См.: Агалаков В. Т. Киренский уезд Иркутской губернии
в 1917-1920 годах (Изучение истории провинциальной России). Иркутск, 1994.
С. 8.
52 Телицын В. Л, Февральская революция и аграрный вопрос: теория и практика //
Февральская революция: От новых источников к новому осмыслению. С. 180.
53 См.: Хитприна Я. Е. Конец столыпинской аграрной реформы (1917 г.) // Кре-
стьяноведение. Теория. История. Современность. М., 1999. С. 66-67.
54 См.: Смирнов Я. Я. На переломе. Российское учительство накануне и в дни
революции 1917 года. СПб., 1994. С. 243-250. Разумеется, сельские учителя
стремились «организовывать деревню на демократических началах» и «спасать ее от
анархии». Такую резолюцию, в частности, вынесло собрание солдат учителей в
Смоленске, потребовавшее для этой цели демобилизацию всех учителей. См.:
Ильюхов А. А. Революция 1917 года на Смоленщине. С. 98.
55 Лавров В. М. «Крестьянский парламент» России (Всероссийские съезды
крестьянских депутатов в 1917-1918 годах). М., 1996. С. 25-122.
56 Цит. по: Лавров В. М. Указ. соч. С. 47.
57 Впервые в отечественной литературе такой термин был использован В. М. Бу-
хараевым и Д. И. Люкшиным (см.: Бухараев В. М., Люкшин Д. И. Российская
смута начала XX в. как общинная революция // Историческая наука в
изменяющемся мире. Вып. 2. Казань, 1994; Люкшин Д. И. Крестьяне-общинники
Казанской губернии и власть накануне гражданской войны // Происхождение и
начальный этап гражданской войны. Ч. 1. С. 79-81). Сходные формулировки
ранее получили хождение в западной литературе (см.: Figes О. Peasants Russia,
Civil War: The Volga Countryside in Revolution. Oxford, 1989; Файджес О.
Крестьянские массы и их участие в политических процессах 1917-1918 гг. //
Анатомия революции. С. 231).
58 В общину возвращались даже ее идейные противники из числа наиболее
передовых крестьян, и этот процесс неуклонно прогрессировал. По мнению О. Файд-
жеса, если накануне революции около трети крестьянских хозяйств были
частновладельческими, то через четыре года таковых осталось менее 2 %. См.:
Figes О. A People's Tragedy. P. 363.
59 См.: Короленко В. Г. Земли. Земли! М., 1991. С. 125.
60 Довольно убедительный пример эскалации общинной революции приводится в
книге О. А. Суховой. Общинники с. Вязовка Городищенского уезда Пензенской

772
II. Психология масс и векторы социального насилия
губернии еще в марте 1917 г. пытались воздействовать на хуторян. Но погромы
их хозяйств начались только 11 ноября под влиянием солдат-отпускников и
зажиточных общинников. Из них (около 100 человек) и составилось ядро
сельских «революционеров», повернувших жизнь всего села (367 домохозяев).
Сельский комитет занял при этом выжидательную позицию. Как сообщал
начальник местной милиции, грабители «принуждали все общество к участию в
ограблении хуторян, причем угрожали убийством». Под их давлением был
составлен приговор от всего общества, санкционирующий погром. В результате
было разорено около 50 домов, погибло не менее 2 человек. См.: Десять мифов
крестьянского сознания: Очерки истории социальной психологии и
менталитета русского крестьянства (конец XIX—начало XX в.) по материалам Среднего
Поволжья. М., 2008. С. 459.
61 Хитрина H. Е. Конец столыпинской аграрной реформы (1917 г.). С. 67-70;
Сафонов Д. А. Крестьянское движение на Южном Урале. 1855-1922 гг. Хроника и
историография. С. 197, 209,215.
62 См.: Першин П. Н. Первые итоги аграрной реформы // Келлер В., Романенко И,
Первые итоги аграрной реформы. Воронеж, 1922. С. 15.
63 В прошлом отечественные исследователи, пытаясь отыскать в насильственных
действиях крестьян непременно классовую, а не хозяйственно-психологическую
подоплеку, пытались выделить в их движении первую (против помещиков и
государства) и вторую (против сельской буржуазии) социальные войны.
Получалось, что количество крестьянских выступлений против помещиков более чем
в два раза превышало число действий против хуторян и отрубников, но, правда,
удельный вес акций второго рода вырос в октябре 1917 г. до 42,2 % от их
общего числа (см.: Седов А. В. Роль крестьянских комитетов в аграрном движении
1917 года. Горький, 1977. С. 48-49). Не учитывалось, что многие отрубники
начали сами возвращаться в общину как под влиянием хозяйственной
необходимости, так и из страха перед односельчанами. Своеобразной реанимацией
подобных представлений (при формальном их отрицании) можно считать
попытку выделить «реформистские» и «революционные» попытки взаимодействия
общинников с отрубниками (Сухова О. А. Указ. соч. С. 299, 284-288). На деле
активность крестьянского движения всегда носила сезонный характер и к тому
же зависела от характера сопротивления, которое она встречала. Что касается
интенсивности борьбы против хуторян, то на этот счет есть красноречивый
пример: 27 июня 1917 г. крестьяне Киржеманской волости Симбирской губернии
разделили хуторские земли трех солдаток, избив их и заставив подписать
документ о согласии возвращения в общину (Крестьянское движение в 1917 году.
С. 93).
64 См.: Figes О. Peasant Russia, Civil War: The Volga Countryside in Revolution 1917-
1921. P. 47-56,122-124; Ефимов О. В, Указ. соч. С. 90-92,97-98,102; Сухова О. А.
Указ. соч. С. 601-602.
65 Ефимов О. В, Указ. соч. С. 106-107.
66 См.: Седов А. В. Роль крестьянских комитетов в аграрном движении 1917 года.
С. 4.
67 Октябрь в Поволжье. Саратов, 1967. С. 128.
68 См.: Осипова Т. В. Крестьянский фронт в гражданской войне // Судьбы
российского крестьянства. М., 1996.
69 Ямщиков С. В. «Человек с ружьем» и крестьянство Тверской губернии в 1917
году //С. 95.
70 Думские политики особо подчеркивали, что скандал с Распутиным похоронил
монархистскую идею в сознании крестьян (Figes О., KolonitskiiB. Op. cit. P. 137),
что, разумеется, было далеко не так. Крестьяне попросту не представляли иной
модели власти-подчинения, кроме монархической.

2. Неистовства «черного передела»
773
71 См.: Мещеряков Ю. В. Крестьянское восстание в селе Рудовка Тамбовской
губернии в октябре 1918 г. // Центрально-Черноземная деревня: История и
современность. М., 1992; Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919—
1921 гг. «Антоновщина». Тамбов, 1994. С. 47. Косвенные свидетельства дают
основания утверждать, что весть об убийстве царя крестьяне восприняли
равнодушно, хотя порой с изумлением: «Неужели посмели?». Разумеется, были
характерные исключения. Один мужик в 1920 г. уверял, что в действительности
землю дал царь, за что его сослали в Сибирь, а потом убили вместе с
наследником «Керенский, да Ленин, да Троцкий». «Они хотели было не дать землю нам,
да наши помешали, когда с фронта пришли в Москву и Петроград, — утверждал
мужик. — А теперь эти министры за то, что должны были дать нам землю, и
душат нас... Ничего, придет наше время!» (см.: Окнинский А. Л. Два года среди
крестьян. М., 1998 С. 230). Думается, что сообщение достоверно, ибо за ним стоит
чрезвычайно удобная в разгар «военного коммунизма» для крестьян легенда.
Странно только, что Р. Пайпс цитирует это высказывание в качестве
иллюстрации едва ли не совершенно типичного или программного заявления крестьян.
См.: Пайпс Р. Указ. соч. Ч. 2. С. 476.
72 Лавров В. M Указ. соч. С. 71.
73 Янов J5. В. Краткие воспоминания о пережитом // Воспоминания крестьян-
толстовцев. 1910-1930-е годы. М., 1989. С. 16-17.
74 Крестьяне полагали, что теперь постановления их съездов приобретают силу
«законов». См.: Figes О. A People's Tragedy. P. 366.
75 См.: Красный архив. 1926. № 1 (14). С. 46. Особенно усилился этот процесс в
связи с появлением в деревне солдат — отпускников и дезертиров. К примеру,
20 июня из Яренска Вологодской губернии сообщали, что возвращающиеся с
фронта солдаты считают, что волостные комитета «избраны неправильно»
(ГА ВО. Ф. 788. Оп. 1. Д. 63. Л. 23 об.).
76 См.: Телицын В, Л, Октябрь 1917 г. и крестьянство: Поведенческий императив и
хозяйственная обусловленность // Октябрьская революция: от новых
источников к новому осмыслению. М., 1998. С. 156.
77 Герасименко Г. А. Проявление последствий столыпинской аграрной реформы в
деревне в марте—октябре 1917 года // Социально-экономические проблемы
российской деревни. Ростов н/Д., 1980. С. 255.
78 РГВИА. Ф. 2003. Оп. 4. Д. 12. Л. 8 об. Помещики адресовались в верхи в третий
раз — на сей раз не в Петроград, а к командованию Юго-Западного фронта,
очевидно, рассчитывая на оперативное прибытие усмирителей. Послание, по
известной русской привычке, было, конечно, переадресовано в столицу.
79 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 271. Л. 148.
80 Сафонов Д. А. Крестьянское движение на Южном Урале. 1855-1922 гг. Хроника
и историография. С. 214.
81 Figes О. Peasant Russia, Civil War: The Volga Countryside in Revolution 1917-1921.
P. 54. Некий И. Я. Гарькин, крестьянин с. Черенцовка Пензенского уезда 18 июля
публично заявлял: «...Дураки вы, воюете, воткнули бы штык в землю и ушли...
может быть, при Вильгельме нам будет жить лучше, Германия давно готова была
дать нам мир без аннексий и контрибуций, да буржуазист Керенский этого не
хочет». В ходе заседания волостного комитета он утверждал, что «Керенский —
буржуй, и Временное правительство состоит из тех же буржуев...», что
Керенский «ведет крестьянство к погибели». Цит. по: Сухова О. А. Указ. соч. С. 483.
82 См.: ЕмеляхЛ. И. Указ. соч. С. 87-140; Сафонов Д. А. Крестьянское движение на
Южном Урале. 1855-1922 гг. Хроника и историография. С. 205; Крестьянское
движение в 1917 году. С. 200, 356; Ефимов О. В, Указ. соч. С. 41, 55, 87,93.
83 Крестьянское движение в 1917 году. С. 356.

774
II. Психология масс и векторы социального насилия
84 Южный Урал. 1917.13 декабря. По-видимому, подобные случаи не были
редкостью. В начале августа из Елизаветграда сообщали, что избранный в состав
гарнизонного духовенства священник Чекан ранее издавал в Кишиневе крайне
правую газету, а ныне «произносит большевистские речи». Местный Совет
устранил этого священника от общественной деятельности (Утро России. 1917.
5 августа).
85 См.: Hapbici псторьи Беларусь Ч. 2. Минск, 1995. С. 17; Бакулин В. И. Стихийно-
анархистский компонент событий 1917 г. в Вятской губернии // Октябрьская
революция: От новых источников к новому осмыслению. М., 1998. С. 85.
86 См.: Крестьянское движение в 1917 году. С. VII—IX.
87 Шаханов Н. П. 1917 год во Владимирской губернии. Хроника событий.
Владимир, 1927. С. 91.
88 Хотя в деревню отправлялись также агитаторы внепартийной,
общедемократической окраски (см.: Отчет о деятельности Союза воспитания свободного
человека за 1917-1918 (первый) год. Пг., 1918), их влияния на крестьянскую массу
не было заметно.
89 См.: Рубач М. А. Очерки по истории революционного преобразования аграрных
отношений на Украине. Киев, 1965. С. 389-395.
90 Ильюхов А. А, Революция 1917 года на Смоленщине. С. 67, 86.
91 Речь идет прежде всего о сохранившихся в Русском заграничном историческом
архиве воспоминаниях Ф. Д. Сорокина, матроса, эсера, командированного
агитатором из Петрограда в родную Тамбовскую губернию (Ф. 5881. Оп. 1. Д. 483),
Н. П. Грузинской, помещицы Орловской губернии (Ф. 5881. Оп. 2. Д. 317),
Д. Путилова, студента, перебравшегося из голодного Петрограда весной 1918 г.
в разгромленное имение в надежде прокормиться (Ф. 5881. Оп. 1. Д. 122) и
некоторых других.
92 См.: Крестьянское движение в 1917 году. С. VII—IX.
93 Разумеется, случаев ироничного отношения к большевистским агитаторам
было предостаточно, но они, как правило, был связаны с тем, что партийные
бунтари воспринимались как люди, не наделенные ни властью, ни силой убеждения,
ни организаторскими способностями (см.: Старый владимирец. 1917. 25 июня).
94 См.: Волконский С. Указ. соч. С. 229-230.
95 См.: Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. М., 1990. С. 485-486.
96 См.: Карнишин В. Ю. Общественно-политический процесс в Поволжье в начале
XX века. Пенза, 1996. С. 96.
97 Прайс Μ. Ф. Русская революция. Воспоминания о 1917-1919 годах // Вопросы
истории. 1967. № И. С. 137.
98 Формы аграрных насилий над священниками и монахами были весьма
многообразны. В июне в Киевской губернии в Каневском уезде Михайловский сельский
комитет предложил священнику оставить приход и «нарушил его права как
земельного собственника» (ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 103. Л. 347), в Уманьском
уезде Ботвинский сельский комитет насильственно удалил из прихода местного
священника и захватил церковную землю (там же. Л. 348), в Васильковском
уезде Поправский сельский комитет захватил также церковную землю (там же.
Л. 355). Месяцем позже в селе Городецком Звенигородского уезда Киевской
губернии «самозваные казаки и дезертиры» выгнали из дома семейство
священника Мизерницкого (там же. Л. 379), в августе то же самое произошло в Радо-
мысльском уезде (там же. Л. 391). В июне в Казанском уезде крестьяне семи
пригородных селений решили разделить землю, принадлежащую не только
городу, но и женскому монастырю (там же. Д. 459. Л. 12). Незаконные покосы на
монастырских землях, как это случилось в Каблуковской волости Тверской
губернии, где крестьяне скосили шесть десятин покоса, принадлежащего
Вознесенскому женскому монастырю (там же. Д. 271. Л. 174), или в Суворовской

2. Неистовства «черного передела»
775
волости Корчевского уезда той же губернии, где крестьяне захватили Прудцов-
скую лесную дачу, принадлежащую Ильинскому женскому монастырю (там
же. Л. 183), стали обычным делом. В конце июля в Тверской губернии
крестьяне деревень, расположенных в окрестностях озер, принадлежавших Тверскому
Архиерейскому дому, не давали никому ловить в них рыбу (там же. Л. 25).
В это же время в Московском уезде Островский волостной комитет запретил
местному духовному приюту покос травы на принадлежавшей ему земле и
намеревался выселить обитателей приюта (там же. Л. 23). Тогда же в селе Хальзе-
во Мценского уезда Орловской губернии испольщики захватили урожай с
причтового поля (там же). В августе крестьяне двух деревень Смоленской
губернии захватили земли и покосы, принадлежащие Владимир-Екатерининскому
женскому монастырю (там же. Л. 182), а крестьяне деревни Крупичины
Курской губернии аналогичным образом поступили с сенокосом Знаменского
женского монастыря, заодно приступив к вырубке монастырского леса (там же.
Д. 272. Л. 49).
99 ГА РФ. Ф. 5881, Оп. 1. Д. 483. Л. 5.
100 Солдатские письма 1917 года. М.; Л., 1927. С. 61.
101 Обычно нарушались заключенные ранее договоры о сдаче земли в аренду (по
закону община выделяла причту землю, которую священники и
священнослужители, в свою очередь, сдавали в аренду). 20 июня 1917 г. крестьяне с. Эммаус
(Тверская губерния) объявили причту, что они лишают его права пользоваться
сенокосными угодьями на «церковной земле». Затем у притча отобрали землю,
которая раньше сдавалась им в аренду. 24 июня священник с. Введенского
Кашинского уезда той же губернии Дворяшин пожаловался, что крестьянский
комитет самовольно обложил церковно-причтовые земли налогом по 1, 25 руб. с
десятины (см.: ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 124. Л. 12). Нечто подобное
происходило повсеместно. В августе в Сеннянской волости Богодуховского уезда
Харьковской губернии местный земельный комитет произвел захват церковно-причтовой
земли и раздал ее по 6 руб. за десятину (ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 393. Л. 5).
102 Правда, на деле оказалось, что священник, участвуя в работе кредитного
товарищества, «содействует получению сахара, соли богатым» (ГАОО. Ф. 3396.
Оп. 1. Д. 13. Л. 27). Примечателен и другой случай: в августе крестьяне
Минского уезда «уличили» священника Семиреченской церкви Самойловича в
возбуждении населения против Временного правительства и внушении
«контрреволюционных идей» (ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 271. Л. 179; Д. 386. Л. 20 об.).
103 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 96. Л. 133.
104 См.: Кондрашин В. В. История села Лох // Крестьяноведение: Теория, история,
современность. Ежегодник. 1997. М., 1997. С. 191,190.
105 ЕмеляхЛ. И. Указ. соч. С. 72-77. В правительственные инстанции, к примеру,
в начале августа 1917 г. поступали сигналы о «земельных беспорядках»,
связанных с тайным винокурением, контрреволюционной агитацией, которая
осуществлялась «в том числе и духовенством» (ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 2. Д.
177. Л. 32-33).
106 N. N. Записки белогвардейца // APP. Т. 10. С. 60, 59.
107 Московский листок. 1917. 21 ноября. После того как стало известно о
трагической ошибке, крестьяне попросили прощения у вдовы и обещали поставить
погибшему памятник.
108 Шаламов В. Несколько моих жизней. М., 1996. С. 346.
109 ЕмеляхЛ. И. Указ. соч. С. 72-91,149-150.
110 Еще до революции сельские священники отмечали, что в толпе при появлении
пастыря «всегда найдется два-три негодяя, которые, прячась за спины других,
непременно пустят какой-нибудь пасквиль по его адресу...» Как правило, за
этим следовал «долгий несмолкаемый хохот толпы», причем «если обиженный

776
II. Психология масс и векторы социального насилия
иерей вздумает усовестить оскорбителей... то очутится еще в худшем
положении...» (цит. по: Сухова О. А. Указ. соч. С. 489). Разумеется, такого рода
обычное бытовое глумление, известное по временам Средневековья, отнюдь не
несло в себе реального атеистического заряда.
111 Чельцов М. Воспоминания 1918 года // Вестник русского христианского
движения. 1989. № 156. С. 229.
112 Белаш А. В., Белаш В. Ф. Указ. соч. С. 48-49,53. О терпимом отношении Махно
к религии и церкви знали даже белые. См.: ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 212. Л. 32 об.
113 Окнинский А. Л. Два года среди крестьян. М., 1998. С. 185, 230.
114 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 212. Л. 34. Подобные высказывания соответствовали
дореволюционным крестьянским пожеланиям об избрании царя «из высших
людей на несколько лет, как выбирают старост». Цит. по: Поршнева О. С.
Социальное поведение российского крестьянства в годы Первой мировой войны (1914—
февраль 1917 г.) // Социальная история. Ежегодник, 2000. М., 2000. С. 72.
115 Там же. Оп. 1. Д. 483. Л. 7 об.
116 См.: Бакулин В. И, Стихийно-анархистский компонент событий 1917 г. в
Вятской губернии. С. 85.
117 См.: Першин П. Н. Аграрная революция в России. Кн. 1. От реформы к
революции. М., 1966. С. 430-431; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 483. Л. 3.
118 ГА ВО. Ф. 788. Оп. 1. Д. 86. Л. 70-71, 242.
119 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 384. Л. 82.
120 Там же. Д. 394. Л. 3.
121 Канищев В. В. Можно ли измерить параметры «русского бунта»? // Круг идей:
Историческая информатика в информационном обществе. Труды VII
конференции Ассоциации «Историк и компьютер». М., 2001. С. 146.
122 См.: РГВИА. Ф. 2003. Оп. 4. Д. 12. Л. 8 об.-9.
123 Автор, должно быть, ошибся. Убийство кн. Вяземского произошло в
Тамбовской губернии. Обстоятельств его таковы. В конце августа в селе Лотареве
Усманского уезда толпа крестьян, как сообщалось, «в 5 тыс. человек,
собравшаяся по набату», разгромила имение князя, арестовала его самого и отправила
на станцию Грязи, где он был убит солдатами проходившего мимо эшелона.
Примечательно, что земли князя тут же перешли в руки земельных комитетов,
что породило слухи об «успехе» крестьян и надежды на возможность захвата
других имений. Союз земельных собственников ходатайствовал перед
правительством о том, чтобы владения князя перешли к его наследникам, и просил
для их охраны выделить надежную кавалерийскую часть (ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6.
Д. 271. Л. 191; Д. 392. Л. 6).
124 Амфитеатров-Кадашев В. Указ. соч. С. 487-488.
125 Так, события в Смоленской губернии показывают, что крестьяне в тяжбах с
помещиками предпочитали опираться на поддержку волостных земельных
комитетов и местных Советов. Более того, в ряде случае они стали платить им
деньги «за аренду» захваченных у помещиков земель. См.: ИльюховА. А. Революция
1917 года на Смоленщине. С. 99,101,104-105,107,109,111,112,113.
126 ΓΑΤΟ. Φ. 56. On. 1. Д. 28109. Л. 1-1 об.; Ефимов О. В. Указ. соч. С. 19.
127 Логинов В. Т. Продовольственная политика (осень 1917-го) // Свободная мысль.
1997. № 10. С. 32.
128 Бэдкок С. Переписывая историю российской революции: 1917 год в
провинции // Отечественная история. 2007. № 4. С. 109.
129 Логинов В. Т. Указ. соч. С. 30-31.
130 Там же. С. 33.
131 В Поречском уезде начался голод, но попытки крестьян вывозить хлеб из Крас-
нинского уезда пресекались. См.: Ильюхов А. А. Революция 1917 года на
Смоленщине. С. 95.

2. Неистовства «черного передела»
777
132 РГВИА. Ф. 1606. Оп. 1. Д. 88. Л. 86.
133 Там же. Оп.2.Д. 1007. Л. 8.
134 Бунин И. А. Лишь слову жизнь дана... М., 1990. С. 107.
135 См.: Барынкин В. Я. Основные черты крестьянского движения накануне
Октября 1917 г.// Общественная мысль, политические движения и партии в России
XIX—XX вв. Брянск, 1996. С. 79; Ильюхов А. А, Революция 1917 года на
Смоленщине. С. 93.
136 См.: Война и костромская деревня (По данным анкеты статистического
отделения). Кострома, 1915. С. 102-126.
137 Полетика Я. Я. Виденное и пережитое (Из воспоминаний). Тель-Авив, 1982.
С. 103.
138 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 393. Л. 4.
139 Там же. Д. 392. Л. 17.
140 Там же. Ф. 1788. Оп. 2. Д. 121. Л. 88. До побоищ, впрочем, дело доходило редко.
Часто просто активировались старые тяжбы. К примеру, в начале июля из Мен-
зелинского уезда Уфимской губернии сообщали, что крестьяне д. Нижние
Челны отобрали у крестьян д. Красные кадки 14 десятин земли, купленной ими в
Уфимском управлении земледелия в 1910 г. (ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 394. Л. 2).
141 Логинов В, Т. Указ. соч. С. 33.
142 Федотова И. Я. Крестьянские исполнительные комитеты северной части
Центрального района в 1917 году // История крестьянства в России. СПб., 2000.
С. 93: Ефимов О. В. Указ. соч. С. 32.
143 Логинов В. Т. Указ. соч. С. 34.
144 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 317. Л. 37, 73. Распространенность подобных
представлений подтверждается тем, что в других местностях крестьяне требовали
немедленно выдать им по семь десятин земли на душу. См.: Малышева С. Ю.
Указ. соч. С. 40.
145 Солдатские письма 1917 года. С. 61.
146 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 317. Л. 73,156-157; Путилов Д. На обломках старого
мира. Воспоминания бывшего помещика о положении в деревне в 1918-1919
гг. // Октябрьская революция: от новых источников к новому осмыслению. М.,
1998. С. 375-376.
1471917 год в деревне. М., 1967. С. 39.
148 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 483. Л. 4 об.
149 Грузинская Я. Я. Записки контрреволюционерки. Хроника ее переживаний в
течение первых трех лет революции в городе и в деревне // Октябрьская
революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1998. С. 351-354;
Волконский С. Мои воспоминания. Родина. Ч. III. Берлин, б/г. С. 229-230; Пришвин
М. М. Дневники. М., 1990. С. 83.
150 См.: Майер Я. Служба в комиссариате юстиции и народном суде // APP. Т. 8.
С. 79.
151 Аксакова Т. А, Дочь генеалога // Минувшее. Париж, 1987. Т. 4. С. 10; Махно Я.
Указ соч. С. 60.
152 См.: Першин Я. Я. Аграрная революция в России. Кн. 1. С. 418-433; Кн. 2.
Первые преобразования Великой Октябрьской социалистической революции
(1917-1918 гг.). М., 1966. С. 177-187.
153 Ефимов О. В. Указ. соч. С. 49.
154 Путилов Д. Указ. соч. С. 380.
155 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 122. Л. 25.
156 См.: ГА РФ. Ф. 353. Оп. 2. Д. 450. Л. 1; Ефимов О. В. Указ. соч. С. 51, 54.
Удивительно, впрочем, другое. Ограбленные в ноябре 1917 г. помещики
пожаловались в окружной суд в январе 1918 г., наивно надеясь, что в тогдашних условиях
кто-то сможет защитить их собственность. Порой целые блоки подобных до-

778
II. Психология масс и векторы социального насилия
кументов перекочевывали из старого суда в болыневистско-левоэсеровский
Наркомюст.
157 Сухова O.A. Указ. соч. С. 575-576, 579.
158 ГА РФ. Ф. 5881. Он. 2. Д. 317. Л. 125.
159 Там же. Л. 114-117.
160 Там же. Оп. 1.Д. 122. Л. 62.
161 Там же. Оп. 2. Д. 317. Л. 107,120.
162 Пушкарев С. Г Воспоминания историка. 1905-1945. М, 1999. С. 59-60.
163 Там же. С. 75, 282-283; Путилов Д. Указ. соч. С. 379; К 40-летию Октября на
Брянщине. Сб. документов и воспоминаний. Брянск, 1957. С. 211; Вермени-
чев И. В. Аграрное движение в 1917 г. // На аграрном фронте. 1926. № 2. С. 60.
164 Русское слово. 1917.10 октября.
165 Путилов Д. Указ. соч. С. 374.
166 См.: Ильюхов А. А. Революция 1917 года на Смоленщине. С. 48.
167 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 103. Л. 391.
168 Цит. по: Ямщиков С. В. «Человек с ружьем» и крестьянство Тверской губернии
в 1917 году // История крестьянства России. СПб., 2000. С. 97.
169 Южный Урал. 1917.2 декабря. По-видимому, сходным образом поступили
крестьяне Нижегородской губернии, поделив «остатки племенного скота». «Идея
культурного рассадника гибнет», — так комментировали происходящее. См.:
Ефимов О. В. Указ. соч. С. 57.
170 Еремеев К. С. Эпизоды октябрьских дней // В железных батальонах революции.
С. 46.
171 См.: Бакулин В. И. Стихийно-анархистский компонент событий 1917 г. в
Вятской губернии. С. 87-88.
172 Грузинская Н. П. Записки контрреволюционерки. С. 360.
173 Революционная борьба крестьян Казанской губернии накануне Октября.
Казань, 1958. С. 148.
174 Князев Г. А. Указ. соч. // Русское прошлое. 1991. Кн. 2. С. 46-47.
175 Евлогий, митрополит (Георгиевский). Указ. соч. С. 265.
176 В конце сентября из Енисейской губернии сообщали, что в некоторых деревнях
обнаружены самогонные аппараты, владельцами которых являлись сельские
общества (ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 273. Л. 153). Впрочем, известны случаи,
когда волостные сходы запрещали курение самогона под угрозой штрафа. См.:
Слово трудового крестьянства. 1917. 12 сентября.
177 См.: Бакулин В. И. Стихийно-анархистский компонент событий 1917 г. в
Вятской губернии. С. 89-91.
178 Солдатские письма 1917 года. С. 62.
179 Крестьянское движение в 1917 году. С. 348. Следует учитывать, что крестьяне
охотно использовали жупел черносотенства для избавления от доносчиков и
«мироедов». См.: Ефимов О. В. Указ. соч. С. 22.
180 РГВИА. Ф. 1616. Оп. 2. Д. 1013. Л. 28 об.
181 См.: История северного крестьянства. Т. 2. Архангельск, 1985. С. 288-289, 302,
304.
182 Саблин В. А. Крестьянство Европейского Севера России в революции и
гражданской войне (1917-1921 годы) // 1917 год в судьбах России и мира.
Архангельск, 2007. С. 155.
183 См.: Горбачев Б. С. В борьбе за Советскую Белоруссию // Под красным
знаменем Октября. С. 226-233.
184 Ильюхов А. А. Роль солдат в революции 1917 г., или кто «делал» революцию в
Смоленской губернии // Октябрьская революция: от новых источников к
новому осмыслению. С. 101, 100.
185 См.: Голос народа. С. 17-18.

2. Неистовства «черного передела»
779
186 По мнению О. Файджеса и Б. Колоницкого, крестьяне использовали
радикальных агитаторов для того, чтобы нейтрализовать влияние местных священников
и монархистов. По мере того как деревню наполняли подобные агитаторы, из
нее шел отток сельской интеллигенции. См.: Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 133;
Figes О. Peasant Russia, Civil War: The Volga Countryside in Revolution, 1917—
1921. P. 147-151.
187 Цит. по: Герасименко Г. А. Политическое положение саратовской деревни в
октябрьские дни // Октябрьская революция: от новых источников к новому
осмыслению. С. 159.
1881917 год в деревне (Воспоминания крестьян). М., 1967. С. 228.
189 ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 76 (воспоминания П. Н. Илюхина). Л. 1.
190 Ефимов О. В. Указ. соч. С. 64-65, 72.
191 См.: Сафонов Д. А, Крестьянское движение на Южном Урале. 1855-1922 гг.
Хроника и историография. С. 224-228.
192 Есиков С. А, Крестьянское хозяйство Тамбовской губернии в начале XX века
(1900-1921 гг.) Тамбов, 1998. С. 54-56.
193 Иной раз ограбленные помещики даже как бы обижались на тех своих соседей,
которых крестьяне почему-то не тронули. «У всех помещиков дома разграблены
и снесены, а ваш дом стоит», — такой упрек пришлось выслушать Μ. М.
Пришвину в апреле 1918 г. См.: Пришвин М. М. Дневники. М., 1990. С. 90.
194 См.: Гайсинский М. Борьба большевиков за крестьянство в 1917 г.
Всероссийские съезды Советов крестьянских депутатов. М., 1933. С. 151; Луцкий Е. А.
К истории конфискации помещичьих имений в 1917-1918 гг. // Известия
АН СССР. Серия истории и философии. М., 1948. Т. V. № 6; Журавлева Н. С
Конфискация помещичьих имений в Тверской губернии в 1917-1918 гг. //
Исторические записки. М., 1949. Т. 29.). О движении «озлобленных деревенских
масс» (Першин П. Н. Аграрная революция в России. Кн. 1. От реформы к
революции. М., 1966. С. 425), как правило, говорилось мимоходом и невнятно.
Большинство советских авторов старались подчеркнуть, что после появления
Декрета о земле крестьяне сразу же решили, что не стоит разрушать то, что им уже
принадлежит. На деле трудно представить, что Декрет дошел до массы крестьян
столь скоро и был воспринят адекватно. Скорее крестьяне восприняли декрет
как дополнительное санкционирование или даже поощрение того образа
действий, к которому они уже привыкли. Но если допустить, что погромное движение
и вправду не получило большого размаха, то, спрашивается, почему в 1919-
1920 гг. губернским органам Советской власти приходилось порой специально
рассматривать вопрос о сохранности имений и даже иногда взыскивать с
крестьян деньги за порушенное и растащенное барское добро (Хитрина Я. Е.
К вопросу о сохранности помещичьих имений в 1918-1919 гг. // Мининские
чтения. С. 101; ОкнинскийА. Л. Два года среди крестьян. Виденное, слышанное,
пережитое в Тамбовской губернии с ноября 1918 года до ноября 1920 года. М.,
1998. С. 205-206). Косвенным показателем масштабности погромного
движения крестьян в регионах с развитым частнособственническим землевладением
являются сведения о том, что, к примеру, в Курской губернии к 1926 г.
оставалось лишь 13,4 % землевладельцев — в основном из числа средних и мелких.
См.: Говорков А. А. К вопросу о судьбе бывших помещиков после аграрной
революции 1917-1918 годов (По материалам Курской губернии) // Из истории
революций в России (первая четверть XX в.). Вып. 1. Томск, 1996. С. 156.
195 См.: Пылькин В. А. Крестьянство Центра России в гражданской войне.
Общественно-политические настроения, социальные процессы, протест. Рязань,
2005. Некоторые эсеровские лидеры уже в июле 1917 г. констатировали:
«Деревня фактически поступает так, как ей надо». См.: Осипова Т. В. Российское
крестьянство в революции и гражданской войне. М., 2001. С. 27.

780
II. Психология масс и векторы социального насилия
196 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 122. Л. 41; Телицын В. Л. Октябрь 1917 г. и
крестьянство. С. 150.
197 Там же. Л. 42; Оп. 2. Д. 505. Л. 18 (воспоминания А. А. Минха).
198 Пушкарев С. Г. Указ. соч. С. 58.
199 См.: ЕмеляхЛ. И. Указ. соч. С. 130-140, 148. Обычно крестьяне покушались на
монастырские продовольственные запасы. См.: Ефимов О. В. Указ. соч. С. 28-
29,41,55.
200 Сухова О. А. Указ. соч. С. 585.
201 Party, State and Society in the Russian Civil War: Exploration in Social History. Ed.
by D. P. Koenker, W. G. Rosenberg, and R. G. Suny. Bloomington and Indianapolis,
1989. P. 42.
202 См.: Телицын В. Л. Октябрь 1917 г. и крестьянство. С. 158; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2.
Д. 505. Л. 18.
203 Маковой П. П. Страницы прошлого, 1916-1920 // Russian Emigre Archives.
Vol. IV. Fresno, 1973. P. 4. Подобным явлениям не следует удивляться. В
Орловской губернии «культурное» имение Брасово, принадлежавшее великому
князю Михаилу Александровичу, местные крестьяне не трогали ни в 1905-м,
ни в 1917 г. Более того, в январе 1918 г. они с оружием в руках выступили
против крестьян-погромщиков из трех соседних волостей, а в апреле того же года
вновь спасли имение, не дав разграбить дворец анархистам, угрожавшим
обстрелять их из орудий бронепоезда (См.: Ермолов И. Г. История Локотского
округа и Русской Освободительной Народной Армии. Орел, 2008. С. 16-18). По-
видимому, местные жители придерживались устойчивых антибольшевистских
взглядов — не случайно в годы Великой Отечественной войны немецкие
оккупанты согласились на существование здесь автономного «Локотского округа».
204 См.: ГА РФ. Ф. 353. Оп. 2. Д. 453. Л. 2-3. В данном случае крестьяне Остаевской
волости Московского уезда в октябре 1918 г. «пожалели» помещиков (женщин
и детей) и даже ходатайствовали перед СНК против их выселения, мотивируя
это тем, что запашку их полей они осуществили весной этого года, а теперь они
им не мешают.
205 Известный либерал П. Д. Долгоруков писал, что «в середине лета в
Подмосковье некоторые местные власти выносили постановления о выселении
помещиков». Известен, однако, случай, когда «волостной совет отказался выполнить
это постановление, так как помещик был в хороших отношениях с
крестьянами». Дело кончилось тем, что «приехал комиссар-еврей и увез его от больной
жены в городскую тюрьму, где помещик просидел три недели». В результате
излишне «нервный», «прогрессивный помещик» превратился в антисемита.
См.: Долгоруков П. Д. Великая разруха. Мадрид, 1964. С. 105-106.
206 См.: Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. М., 1990. С. 569.
207 См.: Рахманинов С. В. Письма. М., 1955. С. 486.
208 цит по: Телицын В. Л. Октябрь 1917 г. и крестьянство. С. 157,158.
209 См.: Ульяновская В. А. Формирование научной интеллигенции в СССР. 1917—
1937 гг. М., 1966. С. 74-77.
210 См.: Пролетарская революция. 1927. № 10 (69). С. 92.
211 См.: Давыдов М. И. Борьба за хлеб. М., 1971. С. 4.
212 См.: Орлов Н. Девять месяцев продовольственной работы Советской власти. М.,
1918. С. \\\ЛюкшинД. Я. 1917 год в деревне: общинная революция? //
Революция и человек: социально-психологический аспект. М., 1996. С. 134.
213 См.: Бакулин В. И. Стихийно-анархистский компонент событий 1917 г. в
Вятской губернии. С. 86.
214 Зарин П. Февральская революция и церковь // Антирелигиозник. 1937. № 3.
С. 66. В данном случае число погибших, скорее всего, основательно
преувеличено. Вместе с тем число «обид» и «гонений» против обитательниц монастырей

2. Неистовства «черного передела»
781
в это время было действительно весьма велико (См.: Сухова О. А. Указ. соч.
С. 521-523).
215 ГА РФ. Ф. 6978. Оп. 1. Д. 472. Л. 18.
216 Герасименко Г А. Трансформация власти в России в 1917 г. // Отечественная
история. 1997. № 1.С. 69.
217 См.: Тимошко В. А. Православная церковь в Молдавии в 1917 г. // Ученые
записки Кишиневского государственного университета. Т. 98. Кишинев, 1968.
С. 93.
218 Случай в Кукморской волости (Казанская губерния) вполне типичен. См.: Бэд-
кок С Указ. соч. С. 109.
219 См.: Пирейко А. М. Указ. соч. С. 95.
220 См.: Письма во власть. 1917-1927. Заявления, жалобы, доносы, письма в
государственные структуры и большевистским вождям. М., 1998. С. 14-15.
221 Герасименко Г. А, Политическое положение саратовской деревни в октябрьские
дни // Октябрьская революция: от новых источников к новому осмыслению.
222 Ефимов О. В. Указ. соч. С. 57, 71. Кое-где уездные земские собрания сами
передавали полномочия местным Советам (там же. С. 82-83).
223 Буйко А. М. Мы чтим их память // В железных батальонах революции. С. 124.
224 См.: Звенья. Вып. 2. С. 384-385.
225 Крестьянское движение в 1917 году. С. 164,314.
226 Герасименко Г А. Политическое положение саратовской деревни в октябрьские
дни. С. 165-166.
227 Звягин С. Я. Сибирское земство и самогоноварение в 1918-1919 гг. // История
крестьянства России. СПб., 2000. С. 112.
228 Герасименко Г А. Политическое положение саратовской деревни в октябрьские
дни. С. 160-163,166-167.
229 См.: Протасов Л. Г Всероссийское Учредительное собрание: История
рождения и гибели. М., 1987. С. 363-365; Спирин Л. М. Россия, 1917 год: Из истории
борьбы политических партий. М., 1987. С. 276-317.
230 Протасов Л. Г Всероссийское Учредительное собрание: История рождения и
гибели. М., 1987. С. 233.
231 См.: ГА РФ. Ф. 353. Оп. 2. Д. 446,448,449,451. Подробные описи разграбленного
поражают как уровнем зажиточности хуторян, так и грабительским азартом
крестьян. При этом, как сообщали дознаватели, «погромы сначала касались
живого и мертвого инвентаря, затем растаскивали и уничтожали домашнее
имущество, мебель, посуду и прочие вещи», далее тащили все от «мякины до белья»
(там же. Оп. 1. Д. 36. Л. 8), от «квашеной капусты до колодезного сруба» (там
же. Оп. 1. Д. 37. Л. 3 об. Также см: там же. Д. 61. Л. 1-1 об.; Д. 35. Л. 11; Д. 36.
Л. 8-9; Д. 37. Л. 5-6 об.).
232 См.: ГА РФ. Ф. 353. Оп. 2. Д. 445,447, 450,452, 454.
233 См.: там же. Д. 520, 532.
234 Сухова О. А Указ. соч. С. 573.
235 ГА РФ. Ф. 353. Оп. 1. Д. 61. Л. 1 об.
236 Один из милиционеров в конце декабря 1917 г. сообщал, что виновных найти
невозможно, поскольку при попытках дознания «получается моментальное
сборище народа, не позволяющее давать показания», в результате чего
оказывается, что никто ничего не видел (ГА РФ. Ф. 353. Оп. 1. Д. 35. Л. 2) — и это при
том, что в ряде случаев пострадавшие прямо указывали на грабителей (там же.
Д. 36. Л. 8).
237 Ильюхов А. А. Люмпенизация населения в российской провинции в 1917 году.
С. 306.
238 pj3 Тамбовской губернии (Усманский уезд, Бреславская волость) сообщали,
что «действовали крестьяне скопом, собирались для этого из нескольких селе-

782
II. Психология масс и векторы социального насилия
ний единовременно», при этом «прекратить деяния силой местной власти нет
никакой возможности, тем более что местная организованная власть, по-
видимому, сама принимает участие в этих погромах, например, представители
бреславских продовольственного и земельного комитетов» (ГА РФ. Ф. 353.
Оп. 1.Д.61.Л. 1).
239 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 368. Л. 22.
240 См.: Ковалев Е. М. География выборов во Всероссийское Учредительное
собрание по Тверской губернии //Вопросы исторической географии России. Тверь,
1995. С. 109-117.
241 Спирин Л. М. Россия, 1917 год: Из истории борьбы политических партий.
М.,1987.С310.
242 Цит. по: Лившин А. Я., Орлов И. Б. Революция и справедливость. С. 265-266.
243 ВОАНПИ. Ф. 3837. Оп. 1. Д. 39. Л. 32.
244 См.: Махно Я. Указ. соч. С. 52.
245 Некоторые исследователи полагают, что тексты такого рода следует относить к
«фальсифицированному фольклору», создаваемому «собирателями», а не самими
крестьянами (см.: ПанченкоА.А. Культ Ленина и «советский фольклор» // Одиссей.
Человек в истории. 2005. Время и пространство праздника. М., 2005).
Представляется, что подобные произведения точнее было бы относить к «творческой
синергетике» постреволюционного времени, когда народные и профессиональные
авторы в поисках смысловой определенности «взаимодополняли» друг друга.
246 ГА рф φ 5881. On. 1. Д. 122. Л. 56.
247 Большевистский мемуарист писал, что однажды в уездный
землеустроительный отдел местного Совета (Новоторжский уезд Тверской губернии) явился
помещик полковник Безобразов, вздумавший оспорить предписание
освободить имение под предлогом, «что его выселению могут воспротивиться
крестьяне». В ответ ему было заявлено, «что большевики в таком случае
расправятся и с крестьянами». Однако присутствовавшие при этом представители
крестьян «вовсе не стали защищать Безобразова, напротив, благодарили за то,
что им помогли избавиться от него». Сходный конфуз случился с известным
либералом И. И. Петрункевичем. Он полагал, что его, человека, который
«крестьян не притесняет», выселяют из имения неправомерно. Ему тут же
разъяснили, что для новой власти он всего лишь помещик, а потому «ему
надлежит сдать имение и выехать оттуда». В его имении Машу к, сообщает
мемуарист, «была организована школа практического сельского хозяйства для
крестьянской молодежи» (см.: ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 156 (воспоминания
А. Н. Соколова). Л. 8-9), однако невозможно понять, насколько успешной
оказалась ее деятельность.
248 Устинов А. О земле и крестьянстве. М., 1919. С. 27. Парадоксально, что
известны случаи, когда крестьянские люмпены организовывали «свои» деревенские
«партии коммунистов» для наложения контрибуций на односельчан. См.:
Ефимов О. В. Указ. соч. С. 128.
249 Путилов Д. Указ. соч. С. 378-380. Позднее белогвардейцы смогли даже уловить
«законы» крестьянского грабежа: то, что нельзя было унести, крестьяне
уничтожали (см.: Походы и кони. Записки поручика Сергея Мамонтова. 1917-1920.
М., 2001. С. 190,191,213,218).
250 Там же. Л. 56; Мещеряков Ю. В. Указ. соч. С. 44-45; Brovkin V. Behind the Front
Lines of the Civil War: Political Parties and Social Movements in Russia, 1918-
1922. Princeton, 1994. P. 98.
251 Сведения преувеличены. Численность штатных сотрудников ЧК в это время не
превышала 1 тыс. человек. См.: Известия ВЦИК. 1918. 28 августа.
252 Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918-1939 гг. М., 1998. Т. 1.
С. 343. Скорее всего, эти данные многократно преувеличены. Некоторые вы-

2. Неистовства «черного передела»
783
ступления были спровоцированы бесчинствами представителей новой власти.
Так, летом 1918 г. крестьяне Причерноморья восстали после того, как
красноармейцы разграбили два вагона с мануфактурой, предназначавшейся для
продуктообмена с деревней (Черкасов А. А, Крестьянское движение на территории
Сочинского округа в период власти белогвардейцев (10 февраля 1919—11
февраля 1920 гг.): Материалы исследования. Сочи, 2002. С. 5).
253 Свободная речь (Семипалатинск). 1918. 21 февраля.
254 В деревне Дербышки крестьяне устроили самосуд над гимназистами Брагиным
(15 лет) и Виноградовым (16 лет). По словам родителей, они заблудились и
попали в деревню, крестьяне, со своей стороны, утверждали, что приняли их за
грабителей, поскольку они, будучи вооружены ружьями, револьверами и
кинжалами, ворвались в дом одной крестьянки и стали у нее чего-то требовать.
Убитые дети выглядели ужасно: оба были зверски избиты, у одного был выбит
глаз, оторвано ухо (Казанское слово. 1918.1 мая).
255 См.: Майер Н. Указ соч. С. 95; ОкнинскийА. Л. Два года среди крестьян. С. 173-175.
В организации коммун в 1918 г. столкнулось несколько разнородных тенденций,
которые официальная статистика пыталась подать как общий стихийный курс
на создание «социалистических» коллективных хозяйств. На начальном этапе
преобладали давно известные в деревне артели малолошадных крестьян по
совместной обработке земли. Характерно, что такие «коммуны» возникали на
надельных землях: то ли помещичьи земли уже перешли к общине, то ли крестьяне
выжидали, когда на них созреет урожай, чтобы прийти на готовое. В статистику
включались и традиционные общины всевозможных сектантов. Активизация
создания собственно коммун началась с мая 1918 г., когда правительство
выделило на «организацию дружин для обработки незасеянных полей и огородов»
10 млрд рублей, затем этот процесс ускорился в связи с созданием комбедов и
притоком в деревню городских рабочих. По официальной статистике, первый
резкий скачек в общей динамике создания коммун и артелей приходится на
июнь (13,5 % всех созданных за 1918 г. коммун), следующий — на август
(15,6 %), заключительный — на октябрь (45 %). Вряд ли следует считать, как это
делалось, что динамика создания коммун определялась началом и завершением
полевых работ: похоже, что крестьяне в большей степени руководствовались
желанием «доделить» землю — на сей раз под своего рода официальной
вывеской. Коммуны были малочисленны: в среднем 8-12 семей. Ясно, что их
организаторы исходили из логики выживания с помощью традиционных методов, а не
создания более совершенного аграрного производства. Социальный состав
коммун это подтверждает. Наряду с коммунами деревенской голытьбы и городских
рабочих возникали коллективные товарищества сельской интеллигенции,
кулаков, попов, зафиксирована даже помещичья «коммуна», куда помимо бывшего
землевладельца и его семьи входили его друзья. Иные коммуны приобретали
вовсе не аграрную специализацию: прибывшие из города рабочие порой
ограничивались ремонтом сельхозинвентаря для крестьян. Уставы коммун и артелей
были по большей части произвольными, их характер всецело определялся
логикой выживания определенных социумов. Случалось, что крестьяне
воспринимали коммуны вполне прагматично: кое-где они оценивали практику выделения
земли коммунарам как поощрение «красных хуторян», т. е. своеобразную
реанимацию столыпинской аграрной политики под новой вывеской. См.: Первая
борозда. М., 1981. С. 59.
256 ГА рф φ 104. On. 1. Д. 89. Л. 3.
257 Там же. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 122. Л. 76-78.
258 См.: Кабанов В, В, Кооперация, революция, социализм. М., 1996. С. 113. Прием
этот состоятельные горожане использовали и на Урале, превращая в
«коммуны» заимки. См.: Аничков В. П. Указ. соч. С. 127.

784
II. Психология масс и векторы социального насилия
259 Так, один из большевистских функционеров уверял, что благодаря указаниям
уездного земельного отдела местного Совета (Новоторжский уезд Тверской
губернии) уже «с весны 1918 г. многие из отобранных помещичьих хозяйств
стали функционировать как совхозы», в которых «были продвинуты в качестве
рабочих надежные люди, которые могли помогать комиссарам контролем
снизу, так было в Грузинах, Млевичах, Стрелках и др.». Наряду с этим, писал он,
«стали складываться коммуны, в которые входили бывшие батраки, бедняки и
партийцы». Впрочем, он отмечает и «попытки растащить крупные хозяйства»
(См.: ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 156 (воспоминания А. Н. Соколова). Л. 4-6).
В Нижегородской губернии отмечены попытки создания в «крупных
имениях» артелей безземельных или трудовых артелей, но подобные начинания
обычно проваливались из-за сопротивления односельчан (Ефимов О. В. Указ.
соч. С. 81, 94)
260 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 122. Л. 80-82. Впрочем, известны иные случаи. В
феврале 1918 г. в селе Карнаво Какушкинской волости Дорогобужского уезда
Смоленской губернии крестьяне отказались от распределения скота и имущества
одного из имений, мотивируя это тем, что «нам грабленное имущество не
нужно». См.: Ильюхов А. А. Революция 1917 года на Смоленщине. С. 287.
261 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 122. Л. 79-85,87-92.
262 См.: Ефимов О. В. Указ. соч. С. 138-150; Курышев И. В. К вопросу о менталитете
сибирского крестьянства в период Гражданской войны // История
крестьянства Урала и Сибири в годы Гражданской войны. Тюмень, 1996; Звягин С. П.
Сибирское земство и самогоноварение в 1918-1919 гг. // История
крестьянства России. СПб., 2000.
263 Октябрьская революция и гражданская война на Севере. Вып. 2. Архангельск,
1933. С. 18-21.
264 Новое казанское слово. 1918. 27 августа.
265 тцднИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 27. Л. 2-3. Приводится часть описи дел о «кулацко-
эсеровских» восстаниях.
266 Там же. Д. 5 (воспоминания Н. Г. Храмова). Л. 2, 5.
267 Там же. Д. 6 (воспоминания И. Р. Бойкова). Л. 33, 38-39.
268 Там же. Оп. 2. Д. 173 (воспоминания Д. Фролова). Л. 4.
269 Общество и власть. Российская провинция. 1917-1985. Свердловская область.
Документы и материалы. Т. 1. 1917-1941. Екатеринбург, 2005. С. 127. Трупы
коммунистов были обезображены до неузнаваемости — некоторые обожжены,
у других были вывернуты и переломаны руки и ноги, рассечены топором
головы. Местные большевики называли восставших «вампирами».
270 Ефимов О. В. Указ. соч. С. 141-142.
271 ТЦДНИ, Ф.114. Оп. 1. Д. 27. Л. 2-4.
272 Там же. Оп. 2. Д. 176. Л. 1-2.
273 Там же. Оп.1. Д. 6. Л. 12-16.
274 Там же. Оп. 2. Д. 76 (воспоминания П. Н. Илюхина). Л. 7 об., 8,15.
275 Ефимов О. В. Указ соч. С. 148.
276 Там же. С. 157-158.
277 Там же. С. 144.
278 Описаны случаи, когда крестьяне «посмеивались», наблюдая за тем, как
белогвардейцы расстреливают большевистских комиссаров. См.: Походы и кони.
Записки поручика Сергея Мамонтова. 1917-1920. М., 2001. С. 189.
279 Осинский Н. Главный недостаток нашей разверстки // Экономическая жизнь.
1920. 2 июля.
280 См.: Павлов Б. В, Коммунистическая партия и советская политическая система
в 1918-1920 гг. // Общественная мысль, политические движения и партии в
России в XIX-XX вв. Брянск, 1996. С. 92-93.

2. Неистовства «черного передела»
785
281 В октябре из Соликамского уезда Пермской губернии сообщали, что
организационно-информационный отдел УИКа направил в волость инструктора-
агитатора С. С. Деменева, который, как выяснилось, не в состоянии сказать
«ни одного путного слова», а его отчеты — «нелепый набор слов». Врачи дали
заключение, что этот деятельный агитатор оказался «выведен из состояния
душевного равновесия и психически ненормален». См.: Бакулин В. И.
Соликамский (Усольский) уезд в 1917-1919 годах. Соликамск, 1995. С. 70.
282 См.: Наживин И. В. Записки о революции. Вена, 1921. С. 41; Луговкин А. А.
Народ и власть в Тверской губернии в марте—апреле 1917 г. С. 105.
283 См.: Дневник тотемского крестьянина А. А. Замараева. С. 168,169.
284 Наш век. 1918.16 марта. Впрочем, это был типичный еврейский погром,
учиненный деморализованным красноармейцами и (частично)
«украинизированными» войсками. В городе было уничтожено «все еврейское население»,
«вся еврейская интеллигенция», в окрестных селах вырезано большинство
еврейских семейств. Писали о том, что был расстрелян 75-летний раввин, а
синагога «была обложена трупами». Погром происходил под лозунгами:
«Отдайте оружие! Всей буржуев и жидов перережем!» На городском
кладбище похоронено 400 расстрелянных и зарубленных. По другим данным (явно
преувеличенным), общее число жертв достигло 5 тыс., были вырезаны все
гимназисты (см.: Рассвет. 1918. 7 апреля. № 11-12. С. 29-30; 21 апреля. № 14.
С. 1, 20-22; 16 мая. № 16-17.; 26 мая; № 18. СерггйчукВ. Погроми в Укранп:
1914-1920. Вщ штучних стереотишв до πρκοί правди, приховуванно1 в ра-
дянських apxiBax. Ки в. 1998. С. 448; Будницкий О. В. Российские евреи
между красными и белыми. (1917-1920). М., 2005. С. 120; Книга погромов.
Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период
Гражданской войны. 1918-1922. Сб. документов / Отв. ред. Л. Б. Милякова. М.,
2007. С. 6-7).
285 См.: Волков-Муромцев Я. В. Указ. соч. С. 150, 170.
286 См.: Осипова Т. В. Крестьянский фронт в Гражданской войне // Судьбы
российского крестьянства. М, 1996. С. 123-124.
287 См.: Курышев И. В. О красном бандитизме в Приишимье// Западно-Сибирское
краеведение. Ишим, 1997.
288 Цит. по: Курышев И. В. Крестьянство Западной Сибири в годы гражданской
войны (нравственный аспект) // Из истории революций в России (первая
четверть XX в.). Вып. 2. Томск, 1996. С. 45.). Имеются также сведения о том, что в
сибирской деревне получили распространение не только самогоноварение и
пьянство (в том числе среди детей), но и наркомания (см.: Сибирская деревня:
история, современное состояние, перспективы развития. Омск, 1998; Звягин С. Я.
Сибирское земство и самогоноварение в 1918-1919 гг. // История
крестьянства России. СПб., 2000. С. 114).
289 Письма во власть. С. 137.
290 См.: Кондратьев К Д. Указ. соч. С. 217-219.
291 Письма во власть. С. 190.
292 См.: Пролетарская революция. 1919. 7 октября. С. 4.
293 См.: Окнинский А. Л, Два года среди крестьян.
294 ГА рф φ 5881. On. 1. Д. 122. Л. 93.
295 ТЦДНИ, Ф. 114. Оп. 1. Д. 28. Л. 2 (воспоминания П. Соколова).
296 См.: Осипова Т. В. Первые мобилизации крестьян в армию в 1918 году // Из
архива тверских историков. Вып. 1. Тверь, 1999. С. 116,119-121; Новикова Л. Г.
Интервенция и Гражданская война на русском Севере: к переоценке
проблемы // Отечественная история. 2007. № 4. С. 116.
297 ВОАНПИ. Ф. 6350. Оп. 1. Д. 24. Л. 19.

786
II. Психология масс и векторы социального насилия
298 Необходимо учитывать, что в ходе первых белогвардейских мятежей
крестьяне, не явившиеся на мобилизацию, зачастую объявлялись «врагами народа».
См.: Рязанцев Я. П. К истории крестьянский выступлений на Верхней Волге в
годы гражданской войны (1918-1920 гг.) // История крестьянства России.
СПб., 2000. С. 116.
299 См.: Brovkin V. Op. cit. P. 98-100,118-126.
300 Осипова Г. В. Первые мобилизации крестьян в армию в 1918 году // Из архива
тверских историков. Вып. 1. Тверь, 1999. С. 131.
301 См.: ШтейнбергИ. 3. Нравственный лик революции. Берлин, 1923. С. 58-63.
302 История крестьянства Урала и Сибири в годы гражданской войны. Тюмень,
1996. С. 33, 35, 62.
303 Отмечены случаи, когда за «кутеж» распускались большевистские сельские
ячейки. См.: Общество и власть. Российская провинция. С. 229.
304 См.: Окнинскш А. Л. Два года среди крестьян. С. 154-159.
305 См.: Курышев И, В. Морально-правовые изменения в жизни сибирской деревни
в годы Гражданской войны (По материалам периодической печати) // История
«белой» Сибири. Кемерово, 1995.
306 Походы и кони. Записки поручика Сергея Мамонтова. 1917-1920. М., 2001. С. 75.
307 См.: Окнинскш А. Л. Два года среди крестьян. С. 104-120.
308 Устрялов Я. В. 1919-й год. Из прошлого // Русское прошлое. 1993. Кн. 4. С. 200.
309 Цит. по: Осипова Т. В. Указ. соч. С. 107. Справедливости ради следует отметить,
что порой большевики наказывали за произвол. Так, в декабре 1918 г. был
отстранены от должности «за порку крестьян» председатель Новоторжской ЧК и
за «бессудные расстрелы, грабежи и незаслуженную грубость» председатель
Тверской губернской ЧК Лапшин (см.: Известия Тверского губернского
исполнительного комитета Совета рабочих, крестьянских и красноармейских
депутатов. 1918. 25, 29 декабря). По неофициальным данным, Лапшин после
подавления крестьянского восстания «терроризовал население своими
беспощадными реквизициями, без всякого разбора отбирая крупный и рабочий скот»
(см.: ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 5 (воспоминания Н. Г. Храмова). Л. 16). В
августе 1919 г. в секретном циркуляре Екатеринбургского губернского ВРК
рекомендовалось «не допускать ни репрессий, ни грубостей» по отношению к
лицам, сотрудничавшим с колчаковской администрацией. См.: Общество и власть.
Российская провинция. С. 196.
310 Окнинскш А. Л. Два года среди крестьян. С. 179,182-184.
311 Лившин А. Я., Орлов И. Б. Революция и справедливость. С. 262-263; Письма во
власть. С. 240-248, 273-274.
312 Письма во власть. С. 232.
313 Заря. 1918. 20 июня.
314 Ишимский край. 1918. 7 июля.
315 ГАОО. Ф. Р-1. Оп. 1. Д. 130. Л. 2-18; Д. 160. Оп. 1. Д. 160. Л. 3.
316 См.: Яковлев Я. Наша деревня. Новое в старом и старое в новом. М., 1924.
С. 141-142.
317 См.: Частные письма эпохи гражданской войны. По материалам военной
цензуры // Неизвестная Россия. М., 1992. Кн. 2. С. 200-252. Публикаторы
препарировали целый массив документов в соответствии со своей простенькой схемой
так, что отбили всякий интерес к нему. Налицо поистине диковинная форма
«источниковедческого» самоутверждения.
318 Дневник тотемского крестьянина А. А. Замараева. 1906-1922. М., 1995. С. 182.
319 Воронович Я. Меж двух огней (Записки зеленого) // APP. Т. 7. С. 111.
320 См.: Махно Н. Указ. соч. С. 54.
321 Уже в январе 1918 г. от некоторых волостных Советов последовали обращения
о «возвращении погромного имущества», сопровождавшиеся угрозами преда-

2. Неистовства «черного передела»
787
ния революционному суду как контрреволюционеров и провокаторов. См.:
Ефимов О. В. Указ. соч. С. 75.
322 См.: История крестьянства Урала и Сибири... С. 35, 70.
323 В июне 1919 г. крестьяне с. Котлован Вышневолоцкого уезда буквально
растерзали председателя исполкома лишь за то, что он пытался уговорить их не
громить лавку, где содержалась соль, запрещенная к выдаче семьям
дезертиров. См.: Возвращение к правде (Из истории политических репрессий в
Тверском крае в 20-40-е и начале 50-х годов). Документы и материалы. Тверь, 1995.
С. 17-19.
324 См.: Телицын В. Л. К истории антисоветских выступлений крестьянства Урала в
первые послереволюционные годы (предварительные замечания) // История
крестьянства Урала и Сибири... С. 63.
325 См.: Майер Я. Указ. соч. // APP. Т. 8. С. 86.
326 См.: Першин Я. Я. Участковое землепользование в России. М., 1929. С. 39.
327 Новикова Л. Г. Интервенция и Гражданская война на русском Севере: к
переоценке проблемы // Отечественная история. 2007. № 4. С. 114-116.
328 Kotsonis Y. Arkhangelsk, 1918: Regionalism and Populism in the Russian Civil
War // Russian Review. 1992. Vol. 51. No. 4. P. 533-544.
329 ЕмеляхЛ. И. Указ. соч. С. 85-86.
330 Булгаков С. Я. На пиру богов. Pro и contra. Современные диалоги // Из
глубины. Сб. статей о русской революции. М., 1990. С. 129.
331 Марушевский В. В. Год на Севере (август 1918—август 1919 г.) // Белый Север.
1918-1920 гг. Мемуары и документы. Вып. 1. Архангельск, 1993. С. 269.
332 Доклад начальнику операционного отделения германского Восточного фронта
о положении дел на Украине в марте 1918 г. Цит. по: Шкляев Я. Я. Одесса в
смутное время. Одесса, 2004. С. 98-99.
333 См.: Аничков В. Я. Указ. соч. С. 224-225.
334 Клибанов А. Я. Народная социальная утопия в России. М., 1977. С. 105.
335 Известия Глазовского Совета Крестьянских, Рабочих и Красноармейских
депутатов. 1918.14 мая.
336 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 122. Л. 93; Оп. 2. Д. 505. Л. 29. О процессах изменения
психологии крестьянства в ходе революции и гражданской войны см.:
Кабанов В. В. Влияние войн и революций на крестьянство // Революция и человек:
социально-психологический аспект. М., 1996.
337 ГА рф φ 5881. On. 1. Д. 122. Л. 94-95.
338 Файджес О. Указ. соч. С. 236.
339 ГА рф φ 5881. On. 1. Д. 122. Л. 98.
340 Там же.
341 Там же. Д. 306. Л. 10 об.-11.
342 Файджес О. Указ. соч. С. 235.
343 ГА рф φ 5881. On. 1. Д. 122. Л. 99.
344 Один из исследователей аграрной революции на Европейском Севере России
пришел к выводу, что крестьяне не приняли ни аграрной политики
большевиков, ни ставки на «сильного хозяина», сделанной их противниками, а в
конечном счете замкнулись в рамках семейного потребления, продемонстрировав
удивительную способность к самовыживанию. См.: Саблин В. А. Аграрная
революция на Европейском Севере России (Социальные и экономические
результаты). Вологда, 2002. С. 98-99,167.
345 См.: Саблин В. А, Социально-экономические и демографические процессы в
Северной деревне в годы гражданской войны // Крестьянское хозяйство: история
и современность. Ч. 1. Вологда, 1992. С. 116.
346 Окнинский А. Л, Два года среди крестьян. С. 228-230.
347 ВОАНПИ. Ф. 3837. Оп. 3. Д. 238. Л. 479-481.

788
II. Психология масс и векторы социального насилия
3· Солдаты: кровавый путь к миру?
1 См.: ОсъкинД. П. Записки прапорщика. М, 1931. С. 163.
2 См.: Поршнева О. С, Поршнев С. В. Указ. соч. С. 140-141.
3 Френкин М. Русская армия и революция. 1917-1918. Мюнхен, 1978. С. 6.
4 Мартынов Г. И. Царская армия в Февральском перевороте. Л., 1927. С. 18.
5 Протасов Л. Г. Солдаты гарнизонов Центральной России в борьбе за власть
Советов. Воронеж, 1978. С. 15-18.
6 Аничков В. П. Указ. соч. С. 48-49.
7 Только в Германии содержалось 3,8 млн военнопленных и интернированных.
См.: Ленцен И. Использование труда русских военнопленных в Германии (1914-
1918 гг.) // Вопросы истории. 1998. № 4. С. 135.
8 См.: Декреты Советской власти. Т.2. М., 1959. С. 167.
9 См.: Бонч-Бруевич М. Д. За власть Советов. Воспоминания. С. 130-131.
10 СадульЖ. Записки о большевистской революции (октябрь 1917—январь 1919).
М., 1990. С. 246.
11 Malta M. The Soviet Tragedy: A History of Socialism in Russia, 1917-1991. N. Y.;
Toronto. P. 16, 520.
12 См.: Френкин M. Русская армия и революция; его же. Захват власти
большевиками в России и роль тыловых гарнизонов армии: подготовка и проведение
Октябрьского мятежа. Иерусалим, 1982.
13 Wildman А. К. The End of the Russian Imperial Army. Vol. II. The Road to Soviet
Power and Peace. Princeton, 1987. P. 224-261, 404-405.
14 Уайлдман А. К. Армия и вопрос о легитимности власти в 1917 г. // Анатомия
революции. С. 251. Также см: его же. Армия и вопрос о законности в России //
Отечественная история. 1994. № 2.
15 ГАОО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1. Л. 127.
16 Там же. Л. 184.
17 Там же. Д. 3396. Оп. 1. Д. 9. Л. 2-4 об. Среди зачинщиков был назван 43-летний
солдат М. В. Марков, а также солдат-нестроевик А. С. Ефиньдьянц, работавший
в офицерском магазине. По мнению последнего, «распоряжения Временного
правительства должны исполняться постольку, поскольку они являются
полезными народу» (там же. Л. 6 об.).
18 ГАОО. Д. 3396. Оп. 1. Д. 9. Л. 9-9 об.
19 Там же. Л. 16-17.
20 Там же. Л. 26.
21 Бэдкок С. Переписывая историю российской революции: 1917 год в
провинции // Отечественная история. 2007. № 4. С. 107.
22 См.: МаркевичА. М. Солдатские письма во ВЦИК и Петросовет в 1917 г. // Круг
идей: Историческая информатика на пороге XXI в. М; Чебоксары, 1999. С. 160.
23 Из офицерских писем с фронта в 1917 г. // Красный архив. 1932. № 1 (50). С. 200.
24 Журавлев В. А. Периодическая печать о российском офицерстве 1917 г.:
Нерешенные проблемы и трагические последствия // Клио. 1999. № 1 (7). С. 58, 61.
25 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 533. Л. 1. Напротив, некоторые правые деятели
полагали, что такое переименование, узаконенное военным министром А. И.
Гучковым, есть не что иное, как «глупость и низкопоклонство перед хамом и
смердом», предпринятое из-за неумения «заняться делом». См.: «Печально
что-то и страшно». Впечатления и размышления профессора Московской
духовной академии А. Д. Беляева. Январь—март 1917 г. // Исторический архив.
2007. № 5. С. 29.
26 Ильюхов А. А. Роль солдат в революции 1917 г., или кто «делал» революцию в
Смоленской губернии // Октябрьская революция: от новых источников к
новому осмыслению. М., 1997. С. 96-97.

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
789
27 Исаев М. М. Захолустный фронт // Московский архив. Вторая половина XIX—
начало XX в. М., 2000. С. 564.
2НДиунов М. Ю. Тыловые гарнизоны русской армии в 1917 году (По материалам
губерний Верхнего Поволжья) // АКД. Ярославль, 1999. С. 15.
29 В иных случаях подчеркивалось, что солдаты и граждане-офицеры составляют
теперь единую семью. См.: Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 136.
30 Воспоминания генерала барона П. Н. Врангеля. Ч. 1. М., 1992. С. 31.
31 См.: Бонч-Бруевич М.Д. Указ. соч. С. 130-131.
32 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 745. Л. 24.
33 Имеются свидетельства, что и после Февраля некоторые солдаты оставались
благодарны тем офицерам, которые в свое время избивали их вместо того, чтобы
отдать под трибунал, — «отеческое внушение» казалось им более справедливой
мерой наказания, нежели перспектива нести ответственность по закону (Лит-
тауэр В. Русские гусары. Мемуары офицера императорской кавалерии. 1911-
1920. М., 2006. С. 229-230).
34 ЕмельяхЛ. Атеизм и антиклерикализм народных масс в 1917 г. // Вопросы
истории религии и атеизма. 1958. Вып. 5. С. 64-67.
35 Кострюков А. А. О некоторых условиях служения военного духовенства в годы
Первой мировой войны // Вестник Православного Свято-Тихоновского
Гуманитарного Университета. II. История. История Русской Православной Церкви.
Вып. 1. С. 28.
36 Вильяме А. Р. О Ленине и Октябрьской революции. М., 1960. С. 127-128.
37 ГА ВО. Ф. 788. Оп. 1. Д. 86. Л. 25. Священник тем не менее сумел настоять на
соблюдении канона, мотивируя это тем, что «новых правил он не получил».
38 Подобный случай, относящийся к середине апреля, описан А. Луговкиным
(см.: Луговкин А. А. Народ и власть в Тверской губернии в марте—апреле
1917 г. // Из архива тверских историков. Вып. 1. Тверь, 1999. С. 108-109).
Нечто подобное происходило повсеместно. См.: Ефимов О. В. Нижегородская
губерния в период двух революций (1917-1920 гг.) (Сб. документов с
комментариями). Арзамас, 2008. С. 34, 42; Сухова О. Л. Десять мифов крестьянского
сознания. Очерки истории социальной психологии и менталитета русского
крестьянства (конец XIX—начало XX в.) по материалам Среднего Поволжья.
М., 2008. С. 605.
39 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 2. Д. 244. Л. 79-79 об.
40 Цит. по: Кострюков А. А. Указ. соч. С. 29.
41 Бунин А. Ю. Курская епархия в 1917 году //1917 год в судьбах России и мира.
Архангельск, 2007. С. 86.
42 Прайс Μ. Ф. Русская революция. Воспоминания о 1917-1919 годах // Вопросы
истории. 1967. № И. С. 136.
43 См.: ЕмеляхЛ. И. Крестьяне и церковь накануне Октября. Л., 1976. С. 130-132.
44 В октябре солдаты захватили архиепископский дом в Чернигове (Утро
России. 1917. 14 октября); кроме того, сообщали о «диких бесчинствах» солдат в
Почаеве и Подкаменке — там они осквернили лавру, «срывали ризы, портили
иконы» (Новое время. 1917. 15 октября). В последнем случае, скорее всего, не
обошлось без местных социалистов, натравивших солдат на «гнездо
черносотенства».
45 См.: Ильюхов А. А. Роль солдат в революции 1917 г... С. 99.
46 Тыркова А. Указ. соч. С. 328-329. Сомнительно, однако, что это свидетельство
известной кадетской дамы отражает реальное отношение солдат к фронтовым
медсестрам. Известно, что часто они считали сестер милосердия проститутками,
обслуживающими офицеров. См.: Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 24.
47 См.: Ильюхов А. А. Роль солдат в революции 1917 г. С. 102-103.

790
II. Психология масс и векторы социального насилия
48 Воспоминания генерала барона П. Н. Врангеля. С. 30; Бенуа А. Н. Мой дневник.
1916-1917-1918. М., 2003. С. 125.
49 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 706. Л. 17-18 (воспоминания полк. Б. В. Фомина).
Один из наблюдателей отметил и такой любопытный факт: победители
«вешали на телеграфные столбы шинели убитых крупных полицейских чинов»
(Тоган 3. В. Борьба мусульман Туркестана и других восточных тюрок за
национальное существование и культуру. М., 1997. С. 113). Архивы сохранили
медицинские освидетельствования только трех трупов жандармов — все с
огнестрельными ранами головы (ГА РФ. Ф. 6992. Оп. 1. Д. 4. Л. 19. 23-26).
Штыковые и огнестрельные раны живота зафиксированы у четверых городовых и
околоточных надзирателей (там же. Л. 9, 11,15, 16). Кроме того, М. Янчевский,
дворянин, околоточный надзиратель, погиб 28 февраля от «колотых ран
грудной клетки и головы» (там же. Л. 28).
50 Вениамищ митрополит (Федченков). На рубеже двух эпох. М., 1994. С. 146-148.
Считается, что расправа была связана с нежеланием губернатора передать власть
Временному комитету городской думы (см.: Луговкин А. А. Народ и власть в
Тверской губернии в марте—апреле 1917 г. // Из архива тверских историков.
Вып. 1. Тверь, 1999. С. 98).
51 Тверской край в XX веке. Документы и материалы. Вып. 2.1907—февраль 1917 г.
Тверь, 1995. С. 116.
52 Там же. С. 133.
53 Согласно воспоминаниям местных большевиков, случилось следующее:
«Арестованного губернатора вели впереди колонны демонстрантов по Миллионной
улице. У гауптвахты он не просил пощады от солдатских штыков... Выстрел из
нагана и удары штыков покончили с этим ставленником монархии. Тут же в
Соборном переулке молодой зеленый прапорщик скорбил о николаевской чести
(потребовал у солдата отдать ему честь. — В. Б.) и выстрелом из браунинга
сразил не повиновавшегося ему солдата. Прапорщик был вынесен из
архиерейского дома на четырех штыках и как губернатор валялся на мостовой» (см.: ТЦД НИ.
Ф. 114. Оп. 2. Д. 155 (воспоминания А. В. Соколова и Г. И. Макарова). Л. 15). По
другим сведениям, «пьяная и разъяренная толпа жителей и солдат»
набросилась на губернатора. У него упали очки, он нагнулся, чтобы подобрать их, «и тут
же солдат воткнул ему в спину штык» (Ротермель Б. Н. Тверь и тверские
правители. 1763-2003. Тверь, 2006. С. 170).
54 См.: Луговкин А. А. Указ соч. С. 98,99.
55 См.: Минувшее. Т. 20. С. 608-609; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 377. Л. 45-48. Также см.:
Елизаров М. А, «...Здесь было много стихийного, слепого и страшного мщения».
Самосуды на флоте в первые дни Февральской революции 1917 года // Военно-
исторический журнал. 2006. № 12. В течение весны и лета 1917 г. по настоянию
матросов из состава флота было отчислено от должностей 306 адмиралов, генералов и
офицеров. См.: Хесин С. Октябрьская революция и флот. М., 1971. С. 25.
56 Френкин М. Русская армия и революция. С. 335; Воронович Н. В. Записки
председателя Совета солдатских депутатов // Страна гибнет сегодня. С. 311.
57 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 292. Л. 51-52,55 (воспоминания С. И. Верещака, эсера,
председателя солдатского Совета Тифлиса).
58 Там, где до расправ дело все же не доходило, обращает на себя внимание
стремление «опустить» ненавидимых начальников: в Смоленске генералов с
немецкими фамилиями в течение нескольких часов возили в грузовиках с открытыми
бортами по городу. См.: Ильюхов А. А. Роль солдат в революции 1917 г. С. 96.
59 Вишневский Е. Матросская секция Гельсингфорсского Совета // Октябрьский
шквал. Пг., 1927. С. 51.
60 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 377. Л. 34-35.

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
791
61 Минувшее. Т. 20. С. 609.
62 Там же. С. 453-454.
63 Аничков В. П. Указ. соч. С. 32.
64 Бонч-Бруевич М.Д. Указ. соч. С. 135.
65 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 1005. Л. 18.
66 ГАОО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 1. Л. 45-46.
67 Сельский сход опасался изгонять его — опасались поджога (Бунин И. А. Лишь
слову жизнь дана... М., 1990. С. 91).
68 Правда, после этого происшествия «венерикам» было запрещено появляться на
бульваре (ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 272. Л. 7-8).
69 Степанов ранил из огнестрельного оружия двух человек из публики. Расправа
над ним была предотвращена подоспевшей милицией (ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6.
Д. 460. Л. 31,41).
70 Танеева (Вырубова) А. А. Страницы из моей жизни // Русская летопись. Кн. 4.
Париж, 1922. С. 156.
71 Тимирев С. Н. Воспоминания морского офицера. Балтийский флот во время
войны и революции (1914-1918 гг.). Ч. П. Нью-Йорк, 1961. С. 96-99. Позднее
недовольство солдат результатами медицинского освидетельствования приняло
всеобщий характер (см.: Ильюхов А. А. Роль солдат в революции 1917 г. С. 102).
Во второй половине 1917 г. солдаты из госпиталей устроили в Москве на
Красной площади многотысячную демонстрацию с требованиями «Здоровые — все
на войну!» (Окунев Н. 77. Указ. соч. С. 51).
72 Чуковский К. Дневник. 1901-1929. М., 1991. С. 81.
73 Февральская революция 1917 года. М., 1996. С. 130.
74 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 494. Л. 63-63 об.; Коковцов В. Я. Из моего прошлого.
Воспоминания. 1911-1919. М., 1991. С. 476-477. Согласно другим
воспоминаниям, солдаты Петропавловской крепости периодически затевали между собой
дискуссии: следует ли им охранять деятелей старого режима или следует их
просто расстрелять, а трупы спустить в Неву. См.: Герасимов А. В. На лезвии с
террористами. Париж, 1985. С. 189.
75 См.: Солдатские письма 1917 года. С. 119.
76 Любопытно, что к этому времени обывательская публика стала уже
симпатизировать Сухомлинову, особенно его жене. Особенно нравилось, что адвокат
последней доказывал, что она просто «молодая баба, любящая приятно пожить, и
истеричная, как все ее поколение», а ее высокопоставленный супруг — «ротозей,
русский разгильдяй-барин» (Окунев Н. П. Указ. соч. С. 70).
77 См.: Глаголь С. Бродячая армия (Из путевых впечатлений) // Свобода и жизнь.
1917.17 июля. №1.
78 Новая жизнь (Юрьевец). 1917. 15 июня.
79 Окунев Я. П. Указ. соч. С. 103.
801917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова /
Сост. Н. С. Антонова и Л. А. Роговая. М., 2005. С. 194.
81 Известия ВЦИК. 1917. 4 августа.
82 Сигнал. 1917. 16 ноября.
83 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 1005. Л. 47.
84 Бонч-Бруевич М.Д. Указ. соч. С. 213.
85 Пешехонов А. В. Первые недели (Из воспоминаний о революции 27 февраля) //
Страна гибнет сегодня. С. 262.
86 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 528. Л. 54-58. Такие свидетельства вполне
корреспондируются с воспоминаниями американского слависта: один солдат заявил ему,
что нужна республика с президентом, на пост которого следует выбрать царя.
См.: War, Revolution and Peace in Russia. The Passages of Frank Golder, 1914-1927.
Stanford, 1992. P. 46.

792
II. Психология масс и векторы социального насилия
87 Некоторые солдаты заявляли, что хотят демократическую республику и «царя-
батюшку», избираемого на три года. Одного меньшевика, который агитировал
за мир, наделение крестьян землей, живописуя преимущества республики
перед монархией, солдаты готовы были тут же избрать царем. См.: Figes О. A
People's Tragedy. The Russian Revolution, 1891-1924. P. 351.
88 Солдатские письма 1917 года. С. 30-31.
89 Соболев Г. Л. Петроградский гарнизон в борьбе за победу Октября. Л., 1985.
С. 51, 77; Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году.
Протоколы. Т. 1. С. 282-285.
90 Соболев Г Л. Указ. соч. С. 64.
91 ПешехоновА. В. Указ. соч. С. 269, 284.
92 См.: ЕмеляхЛ. И. Крестьяне и церковь накануне Октября. Л., 1976. С. 65-70.
93 Станкевич В. Б,, Ломоносов Ю. В. Указ. соч. С. 37.
94 См.: Верцинский Э. А. Год революции. Воспоминания офицера Генерального
штаба. Таллинн, 1929. С. 13-14; Мансырев С. П. Мои воспоминания о
Государственной думе // Страна гибнет сегодня. С. 111; Соколов Б. Защита
Всероссийского Учредительного собрания // APP. Т. 13. С. 7, 8; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1.
Д. 512. Л. 12-14; Оп. 2. Д. 220. Л. 10-11; Д. 534. Л. 51, 55.
95 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 427. Л. 40-41; Д. 220. Л. 5; Д. 745. Л. 15-16.
96 Там же. Д. 220. Л. 6; Д. 428. Л. 120-122 об.; Д. 755. Л. 40 об.; Данилов И.
Воспоминания о моей подневольной службе у большевиков // APP. Т. 14. С. 41; Вргоч А,
Мои воспоминания о мировой войне. 1914-1920 // Столица. 1991. № 23. С. 39.
97 Соколов Б. Указ. соч. С. 24-25.
98 Алейникова Я. С. Дороги дальние, невозвратные. Париж, 1979. С. 272; Курлов Я. Г
Гибель императорской России. М., 1992. С. 250; Вениамин, митрополит (Фед-
ченков) Указ. соч. С. 172; Коковцов В. Я. Указ. соч. С. 505.
99 «Во-вторых, нас было немного...»// Родина. 1997. № 11. С. 34.
100 Сорокин Я. Долгий путь. Сыктывкар, 1991. С. 90, 92; Беляев Я. С.
«Повседневное описание случившегося» // Исторический архив. 1993. № 2. С. 41; Илью-
хов А А. Роль солдат в революции 1917 г. С. 104; его же. Люмпенизация
населения в российской провинции в 1917 г. С. 300.
101 Солдатские письма 1917 года. С. 18.
102 См.: Голикова Я. Б. К истории Астраханского восстания 1705-1706 гг. // Россия
в период реформ Петра I. М., 1973. С. 281.
юз ТЦДНИ. Ф· 114. Оп. 2. Д. 14 (воспоминания большевика И. X. Бодякшина). Л. 36.
104 ЦГАМО. Ф. 683. Оп. 7. Д. 12. Л. 61-62 об.
105 Соколов Б. Указ. соч. С. 8-9.
шАуэрбахВ. А. Указ. соч. // APP. Т. 14. С. 20-21.
107 Солдатские письма 1917 года. С. 18, 23.
108 Там же. С. 20-22, 27-29,31-32, 3-38,49-51.
109 Там же. С. 20-21, 24, 27-29, 36-37,45.
110 Журавлев В. А. Указ. соч. С. 59. Только в Москве к осени 1917 г. было
произведено в офицеры несколько сот евреев — выпускников Александровского и
Алексеевского военных училищ. См.: Еврейская неделя. 1917. 8 октября. № 40.
С. 21.
111 Там же. С. 19, 27-28, 33-34.
112 Известия Всероссийского съезда крестьянских депутатов. 1917. 12 мая.
113 Шавельский Г Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и
флота. Т. 2. С. 277-278.
114 При этом солдаты угрожали повесить посмевшую заступиться за офицера
медсестру, решив, что она его родственница или любовница. См.: ΓΑΤΟ. Φ. Р-2335.
On. 1. Д. 141 (Дневник уроженки Н. А. Колтыпиной (Судаковой), врача
санитарного отряда Красного Креста при 10-й армии). Л. 10.

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
793
115 Так действовали солдаты полка, полковой комитет которого возглавлял
большевик Дзевалтовский. Последний откровенно заявлял Керенскому, что
солдаты наслышались его «прекрасных речей», на что военный министр обидчиво
возмущался: «Вы меня оскорбляете и как человека, и как социалиста». См.:
Известия армейского комитета XI армии. 1917. 20 сентября.
116 Солдатские письма 1917 года. С. 25-27, 29, 38, 41, 46-47.
117 Станкевич В. Б. Воспоминания 1914-1919 гг. // Станкевич В, Б. Воспоминания
1914-1919 гг.; Ломоносов Ю. В. Воспоминания о мартовской революции 1917
года. М., 1994. С. 137.
118 Солдатские письма 1917 года. С. 24, 34-35, 39, 40.
119 Там же. С. 30.
120 Там же. С. 41, 44,46-47.
121 Там же. С. 33, 43,48.
122 Там же. С. 38, 48-49; Злоказов Г. И. Солдатские письма с фронта. С. 38.
123 См.: Ильюхов А, А. Роль солдат в революции 1917 г. С. 101.
124 Окунев Я. Я. Указ. соч. С. 56.
125 Выходящая в Гельсингфорсе большевистская газета так описывала события 2
июня в Ревеле: «темные "социалисты"», возглавляемые матросом с
«Севастополя», разбросали на митинге рабочих и солдат «тысячи листовок,
призывающих к уничтожению максималистов», и с разъяснениями «о вредности
ленинцев». Более того, «кучка озверелых матросов» попыталась разорвать красный
флаг, в результате чего возникла «свалка». См.: Волна. 1917. 23 июня.
126 ГАОО. Ф. 3396. Оп. 1. Д. 13. Л. 344.
127 Аничков В. Я. Указ. соч. С. 37.
128 ГАРО. Ф. 835. Оп. 1. Д. 751. Л. 1-3.
129 См.: Лисовский Ю. Лагерь Ля-Куртин (Русская революция во Франции) // АРР.
Т. 17. С. 267-278.
130 Павлов А. Ю. Русские войска во Франции в период Первой мировой войны //
Новый часовой. 1994. № 2. С. 95.
131 Лисовский Ю. Указ. соч. С. 269.
132 См.: Голос народа. С. 20-22.
133 В мае 1917 г. в Вологде солдат А. К. Чуркин донес на ефрейтора 509-го
Гжатского полка и члена исполкома Совета депутатов армии и флота Свеаборгского
порта Тулякова, агитировавшего за ленинскую программу и заявлявшего:
«Пусть придет немец и завладеет нами, немец народ культурный». Туляков, со
своей стороны, заявил, что программу Ленина не разделяет, а высказывает свой
собственный взгляд на войну. По его мнению, надо повлиять на немцев, «чтобы
они воздействовали на свое правительство» (ГА ВО. Ф. 788. Оп. 1. Д. 86. Л. 274,
274 об., 274а, 276-277).
134 ΓΑΤΟ. Φ. Р-2335. On. 1. Д. 145. Л. 9.
135 См.: Революционное движение в России в июле 1917 г. Июльский кризис М.,
1959. С. 74.
136 Скоропадський П. Спогади. Юнец 1917—грудень 1918. Кшв, Фшадельф1я. 1995.
С. 68.
137 Так писала в своем дневнике Н. А. Колтыпина (Судакова), ссылаясь на мнение
командира 3-й армии. См.: ΓΑΤΟ. Φ. Р-2335. On. 1. Д. 141. Л. 8.
шЯкупов Я. М. Революция и мир (Солдатские массы против
империалистической войны. Март 1917—март 1918 г.). М., 1980. С. 98. Следует учитывать, что
данная, весьма богатая фактическим материалом работа репрессивную
политику правительства и стремление солдат к миру рисует, как было в свое время
принято, слишком упрощенно. 8 июля 1917 г., в день своего назначения
Верховным главнокомандующим Юго-Западного фронта, Л. Г. Корнилов отправил во
вверенные ему части телеграмму, в которой объявил «самовольный уход» под-

794
II. Психология масс и векторы социального насилия
разделений с фронта «изменой и предательством» и категорически потребовал
применения против них «огня пулеметов и артиллерии». Всю ответственность
за жертвы он принимал на себя. 11 июля он издал специальную директиву, в
которой сообщал, что, «получив донесение командарма-11 о том, что солдаты...
позволили себе при оставлении Тарнополя грабить имущество, насиловать
женщин и детей, убивать мирных жителей и друг друга», он приказал
«расстреливать подобных негодяев без суда». Сообщив далее, что 9 июля было
расстреляно «14 подлецов на месте совершения ими преступления», он заявил, что не
остановится ни перед чем «во имя спасения Родины от гибели, причиной
которой является подлое поведение предателей, изменников и трусов». Цит. по:
Гиацинтов Э. Указ. соч. С. 255-256.
139 Якупов H. М. Указ. соч. С. 96, 98.
140 Там же. С. 98,101.
141 См.: ИльюховА. А. Люмпенизация населения в российской провинции в 1917 году.
С. 312.
142 См.: «Изюмцы» в боях за Россию. С. 79-80.
143 РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 678. Л. 67, 82.
144 Там же. С. 102,104.
145 Гиацинтов Э. Указ. соч. С. 129.
146 РГВИА. Ф. 1606. Оп. 2. Д. 1151. Л.92.
147 Социал-демократ. 1917. 19, 24 сентября. По другим данным, по распоряжению
полковника Рябцева 22 сентября из 860 «двинцев» было освобождено после
голодовки 593 человека. См.: Вознесенский А. Я. Москва в 1917 году. М.; Л., 1928.
С. 176.
148 Терентьева А. Н. Этих дней не забыть... // Под красным знаменем Октября.
С. 121-122.
149 Якупов H. М. Указ. соч. С. 106.
150 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 2719. Л. 245.
151 Там же. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 512. Л. 14-15.
152 См.: Ильюхов А, А. Роль солдат в революции 1917 г. С. 100.
153 Солдатские письма 1917 года. С. 57-59, 66-67, 70, 71, 81,85, 88,92,95,101,108,
114.
154 Там же. С. 93,96,109.
155 Там же. С. 69-72, 74, 76, 80, 87,95,100,111,117-118,120,122.
156 Там же. С. 105.
157 ΓΑΤΟ. Φ. Р-2335. On. 1. Д. 145. Л. 6-7.
158 РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 512. Л. 15.
159 росс jj ρ Ударные части в русской армии. (Весна—лето 1917г.)// Новый
часовой. 1994. № 2. С. 133-138.
160 См.: Бонч-Бруевич М.Д. Указ. соч. С. 188,191.
161 Последние, судя по некоторым сведениям, в решающий момент также не
выдерживали психоэмоционального напряжения и попросту могли перепиться.
См.: Бонч-Бруевич М.Д. Указ. соч. С. 216-217.
162 Солдатские письма 1917 года. С. 65, 75.
163 Одного солдата особенно беспокоило, что это будет сделано «по новым душам»,
тогда как у него в деревне остались одни женщины. См.: Малышева С. Ю. Указ.
соч. С. 41.
164 Там же. С. 72-73,78,82-84,86,92-93,106,115-116,120-121,123-125; Злоказов
Г. И. Указ. соч. С. 39-45.
165 Кострюков А. А. О некоторых условиях служения военного духовенства в годы
Первой мировой войны // Вестник Православного Свято-Тихоновского Гума-

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
795
нитарного Университета. II. История. История Русской Православной Церкви.
Вып. 1.С. 30.
166 Веселый А. Россия, кровью умытая. М., 1990. С. 22.
167 Армейский вестник. 1917. 7 июля.
168 См.: Аничков В. П. Указ. соч. С. 40-41.
169 Судьба Юрия Никольского (Из писем Ю. А. Никольского к семье Гуревич и
Б. А. Садовскому. 1917-1921) // Минувшее. Т. 19. С. 149.
170 См.: ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 377. Л. 128-148.
171 См.: Капустин М. И. Солдаты Северного фронта в борьбе за власть Советов. М.,
1957. С. 154; Дубровская Е. Ю. Выборгский гарнизон в корниловские дни //
Историк и революция. СПб., 1999. С. 179-182.
172 Журавлев В. А. Указ. соч. С. 59.
173 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 377. Л. 128-148.
174 Аничков В. П. Указ. соч. С. 57.
175 РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 682. Л. 131.
176 Там же. Д. 1506. Л. 111.
177 См.: Бонч-Бруевич М.Д. Указ. соч. С. 187-188, 210-211, 214-217.
178 См.: Письма во власть. С. 13.
179 Бонч-Бруевич М. Д. Указ. соч. С. 239.
180 Письма 1916-1922 гг. Ю. О. Мартов. Benson, 1990. С. 15.
181 См.: Разложение армии в 1917 году. М.; Л., 1925. С. 148-149.
182 Курганское свободное слово. 1917. 6 октября.
183 См.: Ильюхов Л. А. Роль солдат в революции 1917 г. С. 101-103.
184 Народный труд (Боровичи). 1917.29 октября. Убийцы были выданы солдатами
лишь после того, как в город прибыли уссурийские казаки, арестовавшие
заодно и нескольких членов Совета (см.: Дети русской эмиграции. Книга, которую
мечтали и не могли издать изгнанники. М., 1997. С. 293).
185 См.: Письма во власть. С. 41.
186 Pud Д. Указ. соч. С. 78.
187 См.: Воронович Н. В. Указ. соч. С. 328-336; Ильюхов А. А. Роль солдат в
революции 1917 г. С. 96-101.
188 См.: РГВИА. Ф. 2067. Оп. 3. Д. 56. Л. 7 об.-14 об.
189 См.: Сводка материалов по истории Ревельского укрепленного района за время
с конца октября 1917 г. до середины февраля 1918 г. // APP. Т. 13. С. 162.
190РмЭД. Указ. соч. С. 61.
191 Окунев Я. Я. Указ. соч. С. 96.
192 Вестник московской городской милиции. 1917.14 октября. С. 2.
193 Там же. 17 октября. С. 3.
194 Бреслав Б. А. Седьмой особый // В железных батальонах революции. С. 25.
195 Информация о том, что в июне за грабежи было расстреляно пять солдат, стала
широко известна. См.: Окунев Я. Я. Указ. соч. С. 48.
196 НАФ. Venäläisia sotilasiakirjoja. VA: п. luettelo 342:2, η. 2962. Л. 28.
197 ΓΑ РФ. Φ. 5881. On. 2. Д. 377. Л. 173-174.
198 НАФ. Venäläisia sotilasiakirjoja. VA: п. luettelo 342:2, η. 7239.
199 Милиции С. В. Из моей тетради (Последние дни Преображенского полка) //
APP. Т. 2. С. 178. Л. 1.
200 Русское слово. 1917. 28, 29 апреля.
201 Ильюхов А. А. Революция 1917 года на Смоленщине. Хроника событий.
Смоленск, 2007. С. 92.
202 ГА рф φ 1791. On. 2. Д. 171. Л. 62, 64.
203 Хроника революционных событий Тамбовской губернии. Тамбов, 1927. С. 15.

796
II. Психология масс и векторы социального насилия
204 Айрапетов О. Р. На Восточном направлении. Судьба Босфорской экспедиции в
правление императора Николая II // Последняя война императорской России.
М., 2002. С. 249-250.
205 ГА рф φ 1791. Оп. 6. Д. 386. Л. 73.
206 Усманская газета. 1917. 20 сентября; Пушкарев С. Г. Указ. соч. С. 54-56.
207 Сухова О. А. Указ. соч. С. 608.
208 ргвиА. Ф. 1620. Оп. 1. Д. 36. Л. 459.
209 Ильюхов А. А. Люмпенизация населения в российской провинции в 1917 году.
С. 304.
210 См.: Ильюхов А. А. Роль солдат в революции 1917 г. С. 104; Столыпин А. А.
Записки драгунского офицера (1917-1920 гг.) // Русское прошлое. Кн. 3. 1992.
С. 32-33.
211 РГВИА. Ф. 1606. Оп. 2. Д. 1013. Л. 28.
212 Там же. Ф. 2003. Оп. X. Д. 144. Л. 151. По другим сведениям, в город «был
командирован по соглашению с начальником гарнизона воинский отряд в составе
70 человек казаков и юнкеров, 225 солдат при пулемете» (ТЦДНИ. Ф. 114.
Оп. 1. Д. 124. Л. 21). Впрочем, в те времена имело значение не то, сколько
солдат было командировано, а сколько добралось до места назначения.
213 «Солдаты 70 и 50 полков, натравленные офицерами, разгромили пивной склад
Клейна. Мы благодаря организованности пожарников это ликвидировали, —
писал в воспоминаниях один из местных большевиков. — Тогда пьяная полпа
направилась к винному складу. Завскладом — акцизный чиновник вместе с
сыном помогли толпе сделать преступное дело, напоили команду караула. Толпа с
триумфом вошла в двери винного склада. Ржев в течение 3 дней был поголовно
пьян: пили попы, пили купцы, пили банковские и казначейские служащие,
пили телеграфисты и телефонистки. Только Горсовет в пьяном аду устанавливал
порядок. Члены нашей партии были все мобилизованы для предотвращения
погромов и ревизии. Мы вызвали на помощь Советы — Вяземский, Тверской,
Московский». См.: ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 14 (воспоминания И. X. Бодяк-
шина). Л. 47-48.
214 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 5. Д. 52. Л. 50.
215 ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 124. Л. 22, 25.
216 Скоропадський П. Указ. соч. С. 85.
217 РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 2940. Л. 6.
218 См.: Ильюхов А. А. Роль солдат в революции 1917 г. С. 104.
219 26 ноября в Саранске солдаты местного гарнизона подогревали себя тем, что
«заведующий складом ворует и продает спирт, офицеры и богачи пьют его
беспрепятственно...», заведующий — «буржуа, на штыки его», «выпьем и поделим
спирт!». Цит. по: Сухова О. А. Указ. соч. С. 482.
220 Тем самым солдаты спровоцировали крестьян ряда сел Пензенской губернии
на погром винных складов, который обернулся пожаром и гибелью нескольких
человек. См.: Сухова О. А. Указ. соч. С. 608-609.
221 ГА РФ. Ф. 336. Оп. 1. Д. 2. Л. 57 об.
222 При разбирательстве происшествия выяснилось, что поводом послужило
увольнение «одной прислуги» (ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 273. Л. 40) —
возможно, матросы заступились за одну из своих многочисленных «боевых подруг».
223 При попытке ареста они с бранью набросились на милиционеров, затем,
«произведя выстрел», вышли на улицу, где стали призывать к погрому
комиссариата. После того как милиционеры открыли стрельбу, матросы разбежались. См.:
ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 273. Л. 183.
224 Примечательно, что матросы «Авроры» отличились еще в Февральской
революции. 27 февраля они расправились с командиром корабля капитаном 1-го
ранга М. Никольским — очевидно, за то, что тот совместно со старшим
лейтенантом Ограновичем убил матроса 1-й статьи Осипенкова П. Я., из крестьян

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
797
Смоленского уезда Смоленской губернии (ГА РФ. Ф. 6992. Оп. 1. Д. 3. Л. 6; Д. 2.
Л. 6; Д. 3. Л. 14).
225 См.: Булдаков В. П. Забытые реалии 1917 года // Современная отечественная
история в музейных экспозициях. М., 2004; его же. Феномен российской
революции: Между мифом и реальностью // Вестник Российского университета
дружбы народов. Серия «История России». 2005. № 4; его же. За фасадом
радикальных доктрин: Абсурд революционной повседневности, 1917-1918 гг. //
Задавая вопросы прошлому. М., 2006.
226 Следует иметь в виду, что подобный всплеск вызывающего поведения
наблюдался еще в период мобилизации. «На каждой станции шум делали, матерно
барышень ругали», — признавался один из новобранцев (см.: Федорченко С.
Народ на войне. М.; Л., 1925. С. 10).
227 Кострюков А. А. Указ. соч. С. 30-31.
228 П. Д. Долгоруков вспоминал, что 6 января 1918 г. на службе в Петропавловском
соборе «из тысячного гарнизона крепости было 2-3 десятка солдат»
(Долгоруков П. Д. Великая разруха. Мадрид, 1964. С. 80). В действительности солдат в
крепости было намного меньше, но в падении их религиозности сомневаться не
приходится.
229 См.: Петроградский листок. 1917. 18 ноября.
230 Воронежский телеграф. 1917. 4 ноября.
231 Лапшин Ф. А. Участие солдат и офицеров Костромского гарнизона в
установлении и укреплении Советской власти (Октябрь 1917—апрель 1918 гг. // Октябрь
1917 года в истории России и мира. Ставрополь, 1997. С. 103.
232 Гиппиус 3. «Черные тетради». С. 38.
233 РГВИА. Ф. 366. Оп. 1. Д. 21. Л. 45 об.-46; Известия Всероссийского
мусульманского совета. 1917. 15 сентября.
234 Известия Всероссийского мусульманского совета. 1917.15 сентября.
235 РГВИА. Ф. 366. Оп. 1. Д. 21. Л. 40-41, 46.
236 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 292. Л. 51-52.
237 ЦГАРУ. Ф. Р-1044. Оп. 1. Д. 3. Л. 2.
238 Там же. Д. 5. Л. 206-212.
239 Голос фронта. 1917.1 сентября.
240 Минувшее. Т. 19. С. 150.
241 Там же. С. 155.
242 НАФ. Venäläisia sotilasiakirjoja. VA: п. luettelo 342:2, η. 6105.
243 См.: Ягодинский Ε. А. Первые советские коменданты Зимнего дворца //
Вопросы истории. 1990. № 4. С. 164.
244 См.: Карнишин В. Ю. Общественно-политический процесс в Поволжье в начале
XX века. Пенза, 1996. С. 59-60.
245 См.: Письма во власть. С. 18, 34,42.
246 Клементьев В. Ф. В болыыевицкой Москве (1918-1920). М., 1998. С. 12.
247 РейлиД. Указ. соч. С. 287. Также см.: Елизаров М. А. Отношение матросов к
юнкерам в дни Октябрьского восстания 1917 года и «мятежа
Керенского-Краснова» // Россия и мир. Гуманитарные проблемы. СПб., 2004.
248 См.: Садуль Ж. Указ. соч. С. 34.
249 См.: Петроградский военно-революционный комитет. Документы и материалы.
Т. 1. М., 1966. С. 152.
250 Ягодинский Е. А. Первые советские коменданты Зимнего дворца // Вопросы
истории. 1990. № 4. С. 164.
251 Рид Д. Указ. соч. С. 125.
252 Лопухин В. Б. После 25 октября // Минувшее. Т. 1. 1990. С. 32.
253 «Революция приняла чересчур левый характер». Из воспоминаний В. К. Дебо-
гория-Мокриевича // Исторический архив. 1999. № 1. С. 125.

798
II. Психология масс и векторы социального насилия
254 Москва. Октябрь. Революция. Документы и воспоминания. М., 1987. С. 379.
255 Скорее всего, такие случаи были редкими. В центре Москвы после окончания
октябрьско-ноябрьских боев было отмечено много случаев мародерства и
грабежа. Здесь солдаты и красногвардейцы, отобрав награбленное,
ограничивались мордобоем по отношению к своим провинившимся товарищам. См.: Дунэ-
Зарецкий Э. М. Указ. соч. С. 98-99.
256 Лопухин В. Б. Указ. соч. С. 32.
257 Еремеев К. С. Эпизоды октябрьских дней // В железных батальонах революции.
С. 42, 45.
258 РидД. Указ. соч. С. 205.
259 Эфрон С. Записки добровольца. М., 1998. С. 62-68.
260 Валентинов Н. О Ленине. Нью-Йорк, 1991. С. 64.
261 СадулъЖ. Указ. соч. С. 31.
262 РидД. Указ. соч. С. 180-184.
263 Звенья. Вып. 2. С. 56.
264 См.: Кривошеина Н. А. Четыре трети нашей жизни. М., 1999. С. 79.
265 РидД Указ. соч. С. 124.
266 Этому по-своему способствовала левая, фактически либертерианская,
пропаганда. В мае в выходящей в Гельсингфорсе большевистской газете «Волна»
публиковался рассказ М. Горького «Товарищ», в котором проводилась мысль,
что это слово объединяет и проституток, и нищих, и всех обездоленных вообще.
См.: Волна. 1917. 27 мая.
267 В железных батальонах революции. С. 135-136, 64.
268 См.: Минувшее. Т. 20. С. 496.
269 Смешно сказать, но после Октября одна столичная черносотенная газета
восхваляла большевиков за то, что они «объединили вокруг себя все полки,
отказавшиеся подчиниться правительству из жидов-банкиров,
генералов-изменников, помещиков-предателей и купцов-грабителей». См.: Гроза. 1917. 29
октября.
270 См.: Никитин А. М. Свежие, покрытые кровью страницы русской истории...//
Русский язык, культура, история. Сборник II Научной конференции
лингвистов, литературоведов, фольклористов. Ч. П. М., 1997. С. 309-311.
271 См.: Никитин А. М. Указ. соч. С. 309.
272 РидД. Указ. соч. С. 119-120. Интересна приводимая им информация о том, что
и у арестованных юнкеров было изъято много ворованных вещей. См.: Там же.
С. 121.
273 См.: РидД. Указ. соч. С. 212-215.
274 См.: Пятницкий. Из истории Московского восстания в Москве // Историк-
марксист. 1935. № 5-6. С. 36. В ходе боев в Москве В. П. Ногин был против
обстрела Кремля артиллерией. См.: Вознесенский А. Н. Указ. соч. С. 179.
275 цит по: Журавская И. Л. Полковник К. И. Рябцев. Страницы биографии //
Отечественная история. 1998. № 4. С. 70.
276 См.: Пене Я. Красная гвардия в Москве в боях за Октябрь М.; Л., 1929. С. 104-105.
277 Журавская И. Л. Указ. соч. С. 70.
278 РегельсонЛ. Трагедия русской Церкви. Париж, 1977. С. 215-216.
279 Священный Собор Православной Российской Церкви. Кн. 2. Вып. 2. Деяния
ХХ-ХХХ. Пг., 1918. С. 45.
280 Цит. по: РегельсонЛ. Трагедия русской Церкви. Париж, 1977. С. 218.
281 См.: Данилова М.Д. Из истории октябрьских дней 1917 г. в Ярославской
губернии // VII Золотаревские чтения. Тезисы докладов научной конференции (23-
24 ноября 1998 г.). Рыбинск, 1998. С. 108-109.

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
799
282 Ильюхов А, А. Люмпенизация населения в российской провинции в 1917 году.
С. 313. Характерно, что в Смоленской губернии сказались последствия пьяного
погрома в Ржеве: похищенный там спирт прибывшие для охраны г. Сычевска
солдаты стали распродавать, что подогрело жажду местных жителей.
283 РГВИА. Ф. 2003. Оп. 4. Д. 22. Л. 34-46. По-видимому, добровольцы понесли
большие потери в ходе июльского наступления. По некоторым сведениям, в
отместку пленных они не брали (см.: ΓΑΤΟ. Φ. Р-2335. On. 1. Д. 141. В любом
случае их отчаянный порыв солдаты вряд ли пожелали поддержать.
284 Бакулин В. И. Стихийно-анархистский компонент событий 1917 г. в Вятской
губернии. С. 88.
285 Протасов Л. Г Всероссийское Учредительное собрание: история рождения и
гибели. М., 1997. С. 184, 200.
286 См.: Гиппиус 3. «Черные тетради». С. 25, 28-30, 32, 33, 61, 62.
287 Там же. С. 32.
288 Правда. 1917. 15 декабря.
289 Исторический архив. 1999. № 1. С. 124; Клементьев В. Ф. Указ. соч. С. 5, 37.
290 ГА рф φ 5881. On. 2. Д. 505. Л. 26 об.-27.
291 Гиппиус 3. «Черные тетради». С. 22.
292 См.: Тельберг Г Г. «Университет жил совершенно нормальной жизнью» //
Источник. 1998. № 3. С. 84.
293 Ракитникова И. И. Как русское крестьянство боролось за Учредительное
собрание. Париж, 1918. С. 46-47.
294 См.: Лавров В. М. Указ. соч. С. 223.
295 Бонч-Бруевич М. Д. Указ. соч. С. 226.
296 См.: Пушкарев С. Г Указ. соч. С. 63.
297 Так, Старицкий исполком (Тверская губерния), получив из Петрограда
сообщение об условиях Брестского мира, решил просить ВЦИК о проведении
«Варфоломеевской ночи» (вероятно, акции «устрашения буржуев» — В, Б,), В
Петроград была отправлена соответствующая телеграмма, а ее копия разослана по
20 волостям Старицкого уезда. См.: ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 161
(воспоминания Д. Г. Степанова). Л. 12.
298 См.: Вечерний звон. 1917. 29 декабря.
299 По свидетельским показаниям, собранным белогвардейской следственной
комиссией, днем 12 декабря на миноносце «Феодонисий» был «предательски
убит в спину мичман Ник. Скородинский, пользовавшийся большим
влиянием на матросов, красноречивый, умеренных взглядов». Присутствовавшие на
его похоронах семь офицеров с «Гаджибея» были арестованы, а 15 декабря
расстреляны возле Малахова кургана. Вечером того же дня ворвавшаяся в
арестный дом толпа матросов захватила и расправилась с группой генералов и
офицеров (были расстреляны председатель военно-морского суда генерал-
лейтенант Ю. Э. Кетриц, комендант порта вице-адмирал П. И. Новицкий,
контрадмирал А. И. Александров, бывший командир броненосца «Императрица
Мария» капитан первого ранга И. С. Кузнецов и др. 19 декабря расстреляли еще
семь офицеров и флотского священника. Кроме того, в разных местах было
обнаружено еще 12-14 «сильно обезображенных» неопознанных трупов»
(см.: ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 90. Л. 3 об.-4). Также см.: Крестьянников В. В.
Демократизация Черноморского флота и события 23 февраля 1918 г. в
Севастополе // Русский сборник. Исследования по истории России. Т. III. М.,
2006. С. 252.
300 См.: Лобыцын В.уДядичев В. Еремеевские ночи // Родина. 1997. № 11. С. 29.
301 Волошин М. А. Россия распятая // Волошин М. А. Стихотворения. Статьи.
Воспоминания современников. С. 319-320.

800
II. Психология масс и векторы социального насилия
302 В Осташкове 5 декабря 1917 г. представители местных большевиков
обратились к кронштадтским матросам с просьбой прислать 200 человек «для
наведения революционного порядка», так как гарнизон «совершенно разложился».
Из Кронштадта вместо этого прислали «комиссию из трех человек».
Осташковские большевики планировали прийти к власти следующим образом:
«остановить дальнейшее разложение гарнизона», организовать собственный
партийный комитет, провести соответствующую «агитацию в профсоюзах,
реорганизовать Совет, свергнуть городскую управу, свергнуть земскую управу, для
отделения церкви от государства изъять ценности из Ниловой пустыни,
организовать уездный CHX, произвести национализацию банков». Однако при
известии о присылке матросов среди солдат прозвучал призыв: «За ружьями!
Никому не дадим распоряжаться тем, что досталось нам!» Ситуацию удалось
разрядить и утвердиться у власти постепенно: солдат стали «потихоньку
отправлять в бессрочные отпуска». См.: ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 185
(воспоминания А. М. Шурова). Л. 13-18.
303 См.: Милиции С. В. Указ. соч. С. 180-183.
304 ргвИА. Ф. 2003. Оп. 4. Д. 12. Л. 48, 49.
305 Там же. Л. 43 об.
зов «к Тебе и о тебе мое последнее слово». С. 153.
307 Амфитеатров-Кадашев В. Страницы из дневника // Минувшее. Т. 20. С. 507.
308 ГАРО. Ф. 835. Оп. 1. Д. 830. Л. 2-2 об.
309 Каиищев В. В. Можно ли измерить параметры «русского бунта»? // Круг идей:
историческая информатика в информационном обществе. Труды VII
конференции Ассоциации «Историк и компьютер». М., 2001. С. 145.
310 Веселый А. Указ. соч. С. 37-39, 55, 60-62, 64-65. Возможно, это было связано с
проэсеровскими настроениями. Протасов приводит убедительные данные о
том, что ни на одном из фронтов эсеры не имели такого подавляющего
преимущества, как на Кавказском. См.: Протасов Л. Г. Всероссийское Учредительное
собрание: История рождения и гибели. М., 1997. С. 245.
311 По некоторым данным, среди моряков-балтийцев было не более 10-15 %
«твердых» большевиков (см.: Mawdsley Г. The Russian Revolution and the Baltic Fleet:
War and Politics, February 1917-April 1918. London and Basingstoke, 1978. P. 154).
312 См.: Бреслав Б. А. Седьмой особый // Указ. соч.
313 См.: Соколов Б. Указ. соч. С. 17.
314 См.: Протасов Л. Г. Всероссийское Учредительное собрание: История созыва и
гибели. М., 1997. С. 186, 226-227, 230, 246.
315 Протасов уточняет этот момент, отмечая, что крестьяне могли проголосовать
и за большевиков в тех случаях, когда были настроены на немедленный
передел земли или погром частного имения. См.: Протасов Л. Г. Указ. соч. С. 227,
236-237.
316 См.: Реши Д. Указ. соч. С. 302. Один из солдат самарского гарнизона оставил
описание того, как его однополчане ходили в город «записываться в партию».
Когда одни сообщали, что записались в «свою, крестьянскую партию
социалистов-революционеров», другие их высмеивали: «Значит, вы за лозунг
"Земля и воля и война до могилы, то бишь для победы"». Если верить
воспоминаниям, реакция оказывалась однозначной — солдаты шли «переписываться» в
большевики. Цит. по: Марченя П. П. Политические партии и массы в России
1917 года: Массовое сознание как фактор революции // Россия и современный
мир. 2008. № 4 (61). С. 94-95.
317 Неизвестный Богданов. Кн. 1. Статьи, доклады, письма и воспоминания. М.,
1995. С. 190. Как известно, в Учредительное собрание от армии было избрано
35 эсеров, 34 большевика, 7 украинских социалистов, 1 меньшевик. При этом
наиболее активно за большевиков голосовали матросы и солдаты ближайших

3. Солдаты: кровавый путь к миру?
801
к столице фронтов. Можно предположить, что налицо было несколько
разновидностей «коммунистических» интенций, включая активно-силовую
(преимущественно большевики), выжидающую, связанную с крестьянским
большинством (эсеры) и революционно-изоляционистскую (украинские эсеры). К
сожалению, в современной историографии сохраняются попытки интерпретировать
результаты голосования в армии в чисто партийном духе: «для серьезной
агитации» у уже пришедших к власти большевиков «просто не хватало ни людей, ни
времени» (Базанов С. Н. Выборы в Учредительное собрание в действующей
армии в ноябре 1917 г. // Октябрьская революция — известная и неизвестная. М.,
2008. С. 19). Авторы подобных заявлений, воспроизводящих «доводы» так
называемой историко-партийной литературы времен застоя, забывают о том, что
после переворота Ленин ставил задачу «агитировать декретами» — это
действительно было наиболее мощное пропагандистское оружие того времени.
318 См.: Поликарпов В, Д. Пролог гражданской войны в России. Октябрь 1917—
февраль 1918 г. М., 1987; Френкин М. Захват власти большевиками в России и
роль тыловых гарнизонов армии...; Saul N. Sailors in Revolt: The Russian Baltic
Fleet in 1917. Lawrence, 1978; Mawdsley E. The Russian Revolution and the Baltic
Fleet: War and Politics, February 1917-April 1918. L., 1987.
319 цит по: Ливший А Я., Орлов И. Б. «Серп и молот на престоле»: Революция,
власть и воля в российском менталитете // Мнемозина. Исторический
альманах. Вып. 1. М., 1999. С. 118.
320 Вопреки сложившимся представлениям о том, что едва ли не все латышские
стрелки вместе со своими офицерами поддержали большевиков, на деле среди
латышей-военных произошло такое же резкое размежевание между солдатами
и офицерами, как и у русских солдат. Так, известно о существовании в феврале
1918 г. в Москве контрреволюционной группы латышей численностью до
60 человек. Во время антибольшевистского восстания в Ярославле на стороне
белых также выступили офицеры-латыши. См.: Гоппер К. Четыре катастрофы.
Воспоминания. Rîgâ, 1920. С. 8, 50.
321 См.: «Сведения о том, что пережито в 1917/18 учебном году». Доношение
председателя правления Самарского духовного училища в Учебный совет при
Святейшем Синоде // Исторический архив. 1997. № 2. С. 45-46.
322 См.: Тельберг Г. Г. Указ. соч. С. 82-83.
323 Известия Глазовского Совета Крестьянских, Рабочих и Красноармейских
депутатов. 1918.14 мая.
324 К примеру, в адрес Ленина и Троцкого в начале июня 1918 г. из Воронежской
губернии поступила телеграмма по поводу действий «таких бандитов», как
матрос Яков Околдин, без всяких причин арестовавший местных
железнодорожников. Расследование было формальным: по обычаю того времени виновный
отправился на фронт. См.: ГА РФ. Ф. 253. Оп. 2. Д. 257. Л. 1-8.
325 Клементьев В. Ф. Указ. соч. С. 9, 30.
326 См.: Трубецкой Е. Н. Из путевых заметок беженца // APP. Т. 18. С. 138. По
информации петроградской газеты «Народ», солдатские разговоры о том, что
«если Ленин обманет и мира не даст, мы его на одну веревочку с Керенским
повесим», раздавались среди солдат еще в начале ноября 1917 г. См.: Протасов Л. Г.
Всероссийское Учредительное собрание: история рождения и гибели. С. 250.
327 В октябре 1918 г. некоторые местные чекисты демонстративно игнорировали
мандаты за подписью Ленина, заявляя, что на подобные документы «им
плевать». «Мало ли какой сволочи вертится теперь около Ленина и Троцкого...
Если сам Ленин попадется в контрреволюции, он также будет арестован...», —
утверждали они. Цит. по: Государственная безопасность России: История и
современность. М., 2004. С. 371.
328 Коковцов В. Я. Указ. соч. С. 505.

802
II. Психология масс и векторы социального насилия
329 П. Д. Долгоруков писал, что «солдат, который рассказывал, как он "рубил
немцев, потом — как расстреливал где-нибудь под Петроградом офицеров и
прикалывал недострелянных", в быту мог быть заботливым и жалостливым»
{Долгоруков П. Д. Великая разруха. Мадрид, 1964. С. 71). В общем, это достаточно
типично для «военной» и тем более «военно-революционной» психологии,
имманентно предполагающей расщепление сознания применительно к «своим» и
«чужим» — последние при релаксирующем бытовом контакте могли легко
показаться «своими».
330 Бонч-Бруевич М.Д. Указ. соч. С. 267.
331 См.: Куценко И. Я. Кубанское казачество. Краснодар, 1993. С. 325.
332 ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 48. Л. 2-20 об. Примечательно, что некоторые из них
были арестованы по доносам — возможно, местных казаков, сводящих с ними,
как отмечалось следственной комиссией, «личные счеты» (там же. Л. 18 об.).
333 Там же. Л. 18 об.
334 Там же. Л. 284.
335 См.: Декреты Советской власти. М., 1959. Т. 2. С. 167; Зеленин В. В. Под красным
знаменем Октября: Югославские интернационалисты в Советской России.
1917-1921 гг. М., 1977. С. 72-73,118-119; Виноградов С. А. Югославянские
военнопленные австро-венгерской армии в России в 1914-1918 гг. // Новый
часовой. 1998. № 6-7. С. 75-76.
336 Известия Центральной коллегии о пленных и беженцах. 1918. 7 ноября.
337 Виноградов С. А. Указ. соч. С. 74, 76-77.
338 Только в Германии находилось около 3,8 млн военнопленных и
интернированных лиц из России. Большинство из них использовалось на сельхозработах, в
промышленности и дорожном строительстве, причем по мере ухудшения
военного положения Германии все больший их контингент направлялся на
вредные и тяжелые производства. См.: Ленцен И. Использование труда русских
военнопленных в Германии (1914-1918 гг.) // Вопросы истории. 1998. № 4.
339 См.: Окнинский А. Л. Два года среди крестьян. С. 13,17,49, 50.
340 EncksonJ. The Soviet High Command: A Military-Political History, 1918-1941. L.,
1962; Hagen M. von. Soldiers in the Proletarian Dictatorship: The Red Army and the
Soviet State. Ithaca, 1990.
341 См.: Гиппиус 3. «Черные тетради». С. 88.
342 См.: Воронович Н. Меж двух огней (Записки зеленого) // APP. Т. 8. С. 80.
343 Исторический архив. 1999. № 1. С. 125.
4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих»
1 Национальная политика России: история и современность. М., 1997. С. 180.
2 Известно, что в ночь на 27 февраля было взято под стражу 19 солдат и 3 унтер-
офицеров 4-й роты Павловского полка. Среди них были один еврей и один
мусульманин, среди унтер-офицеров — один (предположительно)
латыш-лютеранин. См.: Барановская В. Я. Солдаты-павловцы. Л., 1968. С. 30.
3 Бейзер М. Евреи Ленинграда, 1917-1939: Национальная жизнь и советизация.
Иерусалим; М., 1999. С. 41.
4 См.: Wildman А. К, The End of the Russian Imperial Army. The Old Army and the
Soldiers' Revolt (March-April 1917). Princeton, 1980. P. 103-104.
5 Кресс Э. Российские немцы или немецкие россияне. M., 1995. С. 10.
6 См.: Данилов Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. Париж, 1930. С. 297.
7 Известия Всероссийского съезда крестьянских депутатов. 1917.16 мая.
8 Между тем в либеральной прессе был поднят вопрос о пересмотре
действующего законодательства о мусульманах, управление которыми в различных регионах

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 803
было построено на различных, зачастую противоречивых основаниях.
Предполагалась унификация законов для всех мусульман, независимо от их
этнокультурного и политического развития (Речь. 1917. 3 мая). Этим, с одной стороны,
открывалась возможность консолидации мусульман в общероссийском
масштабе (что уже происходило, но скорее под знаком социальной общности), с
другой — создавалась возможность для активизации общемусульманских
политических демагогов, так или иначе подрывающих единство демократических
сил. Последнее не замедлило сказаться.
9 Левитин Α., Шавров В. Очерки по истории русской церковной смуты. Т. 1. Кюс-
нахт, 1978. С. 153-154.
10 РГВИА. Ф. 366. Оп. 1. Д. 21. Л. 45 об.-46; Речь. 1917. 26 мая; Шляпников А. Г. За
хлебом и нефтью // Вопросы истории. 2002. № 11. С. 121.
11 Шляпников А. Г. Указ. соч. С. 123; Известия КБМОО. 1917.1 августа; Известия
ВМС. 1917.15 сентября.
12 Русская воля. 1917.10 июня.
13 ГА РФ. Ф. 1788. Оп. 2. Д. 146. Л. 96,97.
14 Исхаков С. М. Российские мусульмане и революция (Весна 1917 г. — лето 1918 г.).
М., 2003. С. 162.
15 Голос Дагестана. 1917.17 сентября.
16Бакулин В. И. Стихийно-анархистский компонент событий 1917 г. в Вятской
губернии // Октябрьская революция: от новых источников к новому
осмыслению. М., 1998. С. 87. И тем не менее здесь разрастался конфликт между
«мусульманским» и «русским» населением на аграрной почве. Он почти не получил
развития в Казанской губернии, где татары и русские «притерлись» друг к другу, но
принял острые формы в Уфимской губернии, где аграрные взаимоотношения
между русскими и башкирами оставались неотрегулированными — здесь
типичны случаи нарушения договоров об аренде земли (см.: ЦГИА РБ. Φ. Р-3.
Оп. 1. Д. 7. Л. 133; Д. 6. Л. 206; Утро России. 1917. 9 августа; ГА РФ. Ф. 1791.
Оп. 6. Д. 196. Л. 14; Исхаков С. М. Российские мусульмане и революция (Весна
1917 г. — лето 1918 г. С. 206). Часто невольно нарушали этническое равновесие
местные власти. В начале октября в Бузулукском уезде Самарской губернии
местный волостной комитет вопреки постановлению Временного
правительства о двукратном увеличении цен на хлеб сохранил прежние цены.
Руководствуясь этим, башкиры принялись вывозить хлеб из одного имения по старым
ценам. При попытке сопротивления они едва не учинили самосуд (ГА РФ.
Ф. 1791. Оп. 6. Д. 273. Л. 61). В конце мая сообщалось, что в Оренбургской
губернии наблюдается «обострение классовой борьбы на национальной почве» —
на деле конфликт был связан с выпасом скота киргизским населением на
«спорных» угодьях (ГА РФ. Ф. 6978. Оп. 1. Д. 322а. Л. 3 об., 4).
17 Дзидзоев В. Д. Белый и красный террор на Северном Кавказе в 1917-1918 годах.
Владикавказ, 2000. С. 78.
18 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 2. Д. 230. Л. 4, 6.
19 Там же. Л. 14,24а об.; Оп. 6. Д. 21. Л. 145; Д. 391. Л. 60; Дело (Семипалатинск).
1 августа; Утро России. 19 июля; Дело народа. 19 июля.
20 Известия ВМС. 1917. 8 сентября.
21 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 413. Л. 10.
22 Там же. Оп. 2. Д. 153а. Л. 11-15,18-21.
23 Там же. Оп. 6. Д. 273. Л. 125.
24 При этом от имени трех сельских обществ даже было заявлено, что
«виновниками кровавой войны среднеазиатской окраины являются не полудикие
инородцы», а свергнутое правительство, которое «намеренно через своих провокаторов-
ставленников толкнуло население на безумное восстание». См.: ЦГАРУ. Ф. И-1.
Оп. 31. Д. 1185. Л. 215, 216.

804
II. Психология масс и векторы социального насилия
25 Известия Всероссийского мусульманского совета, 1917. 11 августа.
26 Киевская мысль. 1917.17, 20 мая.
27 Так, 12 марта к Таврическому дворцу явилась манифестация украинцев,
призывавших как можно более энергично вести борьбу с Германией (Авдеев Н.
Революция 1917 года (Хроника событий). Т. 1. Январь—апрель. М.; Пг., 1923.
С. 88). 14 марта кн. Г. Е. Львова посетила украинская делегация, просившая о
назначении в украинские губернии лиц, знакомых с краем и языком его
народа, а также учреждении при правительстве комиссара по украинским
делам. Предлагалось также осуществить введение украинского языка в суде,
организовать преподавание на украинском языке в начальных и средних
школах, открыть особые «украинизированные» учительские семинарии. Ответ не
замедлил ждать: в Киевском учебном округе было разрешено преподавание
на украинском языке, разумеется, «при соблюдении прав меньшинств» (там
же. С. 94).
28 Кадетская газета писала об образовании новой России — «грандиозного,
величавого дома, в котором всем места хватит, в котором рождается свобода для всех
национальностей». См.: Речь. 1917. 20 апреля.
29 НА РТ. Ф. 4650. Оп. 1. Д. 1. Л. 5 об.
30 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 2. Д. 199. Л. 3-3 об.
31 Там же. Д. 255. Л. 10.
32 Там же. Ф. 6978. Оп. 1. Д. 298. Л. 176-177 об.
33 Френкин М. Русская армия и революция, 1917-1918. Мюнхен, 1978. С. 204; Кай-
мынь Я. Латышские стрелки в борьбе за победу Октябрьской революции. Рига,
1961, С. 90-91, 159; Революционное движение в русской армии в 1917 г. М.,
1968. С. 102.
34 См.: Танин-Львов А. А. Украинская Центральная Рада и Февральская
революция: Блок национальных партий и Временного правительства // История
национальных политических партий России. М., 1997. С. 315-317.
35 Украшська Центральна Рада. Документи i матер1али. Т. 1. Кив. 1996. С. 50.
36 См.: ГАРО. Ф. Р-3986. Оп. 1. Л. 3. Л. 29-29 об.
37 См.: Окунев Н. П. Указ. соч. С. 49.
38 Там же. Д. 478. Л. 10-21.
39 Киевская мысль. 1917. 29, 30 марта.
40 ГА РФ. Ф. 1788. Оп. 2. Д. 131. Л. 202, 203, 205-208 об., 214, 219.
41 См.: Дорошенко Д. И. 1стория Украши. 1917-1923 pp. Т. 1. Доба Центрально!
Ради. Ужгород, 1932. С. 75, 76.
42 Ковалевский М, При джерелах боротьби. 1нсбрук, 1960. С. 245.
43 Киевская мысль. 1917. 30 апреля.
44 Козлов А. И. Генерал Деникин; Финкелыитейн Ю. Е. Симон Петлюра. Ростов-на-
Дону. 2000. С. 355. Следует отметить, что лично Петлюру вряд ли стоит
обвинять в антисемитизме и прямом потворствовании погромам — этот миф был
раздут большевистской пропагандой в связи с его убийством в Париже в 1926 г.
Известно, что Петлюра не раз издавал, пусть с запозданием, приказы против
погромов (Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской
части России в период Гражданской войны. 1918-1922 гг. Сб. док. / Отв. ред.
Л. Б. Милякова. М., 2007. С. 105) и даже расстреливал погромщиков. Вместе с
тем зафиксирован и антисемитский приказ против «граб1Жниюв-москал1в та
жид1в», подписанный Петлюрой (там же. С. 85).
45 Пушкарев С. Г. Указ. соч. С. 57.
46 Своего рода кровавую пародию на С. Петлюру представлял Е. Ляхович. Он
родился в Брацлаве в семье священника, обучался в духовной семинарии, затем в
школе прапорщиков. Согласно украинскому автору, этот участник войны в 1917 г.
вернулся в Брацлавский уезд, вел там культурно-просветительную работу «для

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 805
поднятия национального чувства среди народа». При этом демонстрировал
повадки «джентльмена», намеренно отделяя себя от крестьянской среды. Вину за
погромы в Брацлаве, Немирове, Тульчине, Кубличе, а также Печере Брацлавско-
го уезда Подольской губернии взвалил на присоединившихся к нему атаманов
Соколова и Казакова. Арестовывался С. Петлюрой. Позднее был убит одним из
членов своего отряда (Середа С. Отаманщина: отаман Ляхович // Литопис
Червонной Калиш. Льв1в, 1930. № 4. С. 18-20). По свидетельству местного доктора
Лившица, в 1917 г., вернувшись в Брацлав, Ляхович женился на дочери местного
священника, тогда же проявил себя как «психически больной юноша»,
морфинист, который ради денег присоединился к Петлюре. По его словам, он хвастался,
что собственноручно «зарезал свыше 600 жидов» (Книга погромов. С. 485).
47 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 807. Л. 130,131.
48 Голос Кавказа. 1917. 5 марта.
49 ГА РФ. Ф. 6978. Оп. 1. Д. 297. Л. 251-251 об.
50 Свечников М. С. Революция и гражданская война в Финляндии. 1917-1918 гг.
(Воспоминания и материалы). Пг.; М., 1923. С. 22.
51 Коллонтай А. М. Из моей жизни и работы. Воспоминания и дневники. М., 1994.
С. 265; ее же. Избранные статьи и речи. М., 1972. С. 214.
52 Бобович И. М. Русско-финляндские отношения накануне Великой Октябрьской
социалистической революции. Л., 1968. С. 172-179.
53 ГА РФ. Ф. 6978. Оп. 1. Д. 71. Л. 3-5.
54 Френкин М. Русская армия и революция. С. 54; Бейзер М. Евреи Ленинграда,
1917-1939: Национальная жизнь и советизация. Иерусалим; М, 1999. С. 43.
55 Черносотенная газета с проболыпевистскими симпатиями писала, что 18 июня
столичные рабочие и солдаты «устроили смотр против капиталистов,
продолжающих войну». Против них выступили евреи, но «рабочие и солдаты
бросились на них, разорвав их знамена», См.: Гроза. 1917. 26 июня.
56 Характерно, что по газетным публикациям этот момент не особенно заметен, по
материалам ВЦИКа I и II созывов конфликты с поляками также
прослеживаются с трудом (см.: ГА РФ. Ф. 6978. Оп. 1. Д. 478. Л. 11; Ф. 1235. Оп. 2. Д. 52. Л. 62,72,
104; Д. 54. Л. 50,134).
57 См.: Киевская мысль. 1917. 20 мая.
58 РГВИА. Ф. 366. Оп. 1. Д. 9. Л. 2 об.
59 ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 670. Л. 32.
60 В сентябре 1917 г. Совет польского землевладения даже обратился в Главное
управление по делам милиции в Петрограде с просьбой оградить от насилий со
стороны крестьян (этнических украинцев). См.: ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 2. Д. 193.
Л. 89-89 об., ПО.
61 Там же. Д. 93. Л. 2. По другим данным, 12 апреля военный министр дал согласие
на формирование двух эстонских полков (см.: Великая Октябрьская революция
в Эстонии. Таллин, 1958. С. 504.
62 В одной из большевистских газет писали, что планы польских националистов,
которые в старое время вели многолетние «позорные торги с царским
правительством, чиновниками и всей реакционной кликой в России», создания
«польской армии» отдаляют польских солдат от русских и ведут к продолжению
войны. См.: Волна. 1917. 27 июня.
63 Земля и воля. 1917. 21 октября.
64 Русская воля. 1917. 22 октября; Речь. 1917. 22 октября.
65 См.: Столыпин А. А. Указ. соч. С. 50
661917 год на Киевщине. Хроника событий. Киев, 1928. С. 10, 16, 24. Оберучев К.
В дни революции. Воспоминания о Великой русской революции 1917 года.
Нью-Йорк, 1919. С. 93.
67 РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 2989. Л. 9.

806
II. Психология масс и векторы социального насилия
68 Об этом, в частности, было заявлено в декларации съезда украинских делегатов
армии. См.: Известия Армейского исполнительного комитета 5 армии. 1917. № 1.
18 апреля.
69 См.: РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 2988. Л. 2.
70 Махно Н. Указ. соч. С. 40.
71 Винниченко В. Указ. соч. С. 174-175,177-178.
72 См.: Ковалевский М. При джерелах боротьби. 1нсбрук, 1960. С. 245.
73 Киевлянин. 1917. 7 октября.
74 ГА РФ. Ф. 6978. Оп. 1. Д. 271. Л. 42 об.
75 Там же. Ф. 1778. Оп. 1. Д. 102. Л. 276.
76 Там же. Ф. 555. Оп. 1. Д. 236. Л. 2-2 об; Ф. 6978. Оп. 1. Д. 271. Л. 44-45.
77 ГАОО. Ф. 3396. Оп. 1. Д. 13. Л. 338-340.
78 Новое время. 1917. 28 июля.
79 Русские ведомости. 1917. 7 октября.
80 Вшьне життя (Тифлис). 1917. 1 жовтня.
81 ГА РФ. Ф. 1778. Оп. 1. Д. 102. Л. 267-271,294,307.
82 РГВИА. Ф. 366. Оп. 1. Д. 60. Л. 19.
83 Там же. Л. 13 об.
84 Знамя свободы (Скобелев). 1917.11 июля.
85 Там же. Ф. 366. Оп. 1. Д. 60. Л. 12 об.; Оп. 2. Д. 233. Л. 91, 93 об. Следует
отметить, что в первой половине мая первые «украинизированные» солдаты
произвели самое отрадное впечатление на высшее командование. См.: РГВИА.
Ф.2067.Оп. 1. Д. 2989. Л. 5, 6.
86 Там же. Оп. 2. Д. 233. Л. 3, 116. Военное командование отмечало, что «массы
плохо обученного и недисциплинированного украинского пополнения
оказались в происшедших боях плохими защитниками РОДИНЫ и СВОБОДЫ,
более заботящимися о сохранении своей жизни» (РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1.
Д. 2989. Л. 10).
87 ГА РФ. Ф. 1778. Оп. 1. Д. 102. Л. 272.
88 Социал-демократ. 1917.27 сентября.
89 Даже большевистская газета в Гельсингфорсе отмечала, что в Симферополе
«недавно организованный украинский батальон отказался выступить на фронт»
до тех пор, пока не получил приказ комиссара Центральной Рады. См.: Волна.
1917.11 июля.
90 РГВИА. Ф. 366. Оп. 1. Д. 60. Л. 12,13.
91 Там же. Оп. 2. Д. 233. Л. 77-78.
92 Там же. Оп. 1.Д.93.Л. 17.
93 Там же. Оп. 2. Д. 41. Л. 25.
94 Там же. Д. 233. Л. 21,109-111.
95 РГВИА. Ф. 1796. Оп. 4. Д. 1688. Л. 14-15; Русские ведомости. 1917. 6 июля;
Русская воля. 1917. 9 июля; Биржевые ведомости. 1917. 11 июля; Велика
украшська револющя (матер1яли до icTopii вщновлення украшсько1 державно-
сти). Календар кторичних подш за лютий 1917 року—березень 1918 року. Нью-
Йорк, 1967. С. 19-20; ОберучевК. Указ. соч. С. 94-97.
96 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 220. Л. 17.
97 РГВИА. Ф. 366. Оп. 2. Д. 41. Л. 2.
98 См.: там же. Д. 233. Л. 19.
99 РГВИА. Ф. 366. Оп. 2. Д. 41. Л. 21.
100 Там же. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 22. Л. 65.
101 См.: Френкин М. С. Русская армия и революция. С. 218-220,222-223,332-334;
РГВИА. Ф. 2003. Оп. 4. Д. 22. Л. 61; Ф. 2015. Оп. 1. Д. 106. Л. 24.
102 Вшьне життя (Тифлис). № 2-3.1917.1 жовтня.
103 Свою версию хода украинизации корпуса изложил его командующий П. П. Ско-
ропадский (см.: Скоропадський П. П. Указ. соч. С. 57-74). Она намеренно туман-

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 807
на. Автор постоянно подчеркивает, что сам он был против украинизации, но
его окончательно склонил к этому Л. Г. Корнилов (с. 70). Очень подозрительно
к украинизации отнеслись будущие белогвардейские вожди Деникин и
Марков (с. 72), но Скоропадскому удалось убедить их, что он выполняет приказ.
Очень многие этому поверили (см.: ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 524. Л. 60). Более
детально ход украинизации корпуса излагает в своих неопубликованных
воспоминаниях инспектор, корпусной генерал-майор артиллерии А. Ф. Аккерман
(см.: ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 220). Сопоставляя их с мемуарами Скоропад-
ского, можно предположить, что будущий гетман вел более сложную
политическую игру.). Сам Скоропадский вел себя с подчиненными тогда довольно
круто, об «украинизации» вроде бы не помышлял, но уже в то время
наблюдатели отмечали, что его аристократичная авторитарность скрашивалась
«некоторой долей хохляцкого юмора и хохляцкой хитрости» (ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2.
Д. 524. Л. 59).
104 Согласно официальной справке военного ведомства, первоначально было
решено постепенно украинизировать на Юго-Западном фронте отдельные
дивизии 6,17 и 41-го корпусов, затем в связи с расформированием некоторых
дивизий, а также по ходатайству снизу остановились на украинизации б-го и
34-го корпусов, намереваясь, однако, «разбавить» украинские дивизии
русскими. Украинизация 6-го корпуса затянулась — возможно, в значительной
степени из-за того, что командиром его был отнюдь не украинец.
Окончательный план украинизации 34-го корпуса путем выделения из входящих в него
104-й и 153-й дивизий определился только в конце августа, при этом
обнаружился сильный некомплект солдат и особенно офицеров (РГВИА. Ф. 2067.
Оп. 1. Д. 2988. Л. 3-3 об.; Д. 2989. Л. 7 об.). По резолюциям некоторых
военачальников можно заключить, что в августе 34-й корпус стал рассматриваться
как своеобразный отстойник для украинских демагогов (там же. Л. 15), куда
старались отправить украинцев из 6-го корпуса (там же. Д. 2989. Л. 31-32).
105 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 220. Л. 6, 8,10-12.
106 См.: Френкин М. С. Русская армия и революция. С. 219. В любом случае
украинские газеты откровенно писали о «каше», которую заварили противники,
чтобы спутать планы «украинизации». См.: Вютник Украшського ВИськового
Генерального комитету. 1917. 4 вересня.
107 РГВИА. Ф. 366. Оп. 2. Д. 233. Л. 18 об.-19; Ф. 2067. Оп. 1. Д. 27. Л. 27,28-28 об.
юз ГА рф φ 5881. On. 2. Д. 220. Л. 20; Скоропадський Я. Я. Указ. соч. С. 73.
109 РГВИА. Ф. 366. Оп. 2. Д. 233. Л. 19-19 об.
110 См.: там же. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 2988. Л. 12.
111 ФедюкВ. Я. Белые: Антибольшевистское движение на Юге России, 1917-1918 гг.
М., 1996. С. 73.
112 РГВИА. Ф. 366. Оп. 2. Д. 233. Л. 34-36 об.
113 См.: Украшська Центральна Рада. С. 101-106; Красный архив. 1928. № 5. С. 55;
Вестник Временного правительства. 1917. 17 июня.
114 Киевская мысль. 1917.21 июня; Гольденвейзер А. А. Из киевских воспоминаний
(1917-1921 гг.) // APP. Т. 6. С. 179.
115 Церетели И. Г. Воспоминания о Февральской революции. Т. 2. Париж, 1963.
С. 126-128; ГА РФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 1930. Л. 1.
116 Власть народа. 1917. 28 июля.
117 О некоторых подробностях мусульманского культурно-автономистского
движения см.: Айда А. Садри Максуди Ареал. М., 1996. С. 103-110.
118 НА РТ. Ф. 156. Оп. 1. Д. 1246. Л. 1.
119 Там же. Л. 2-4,12-13, 7-8.
120 Там же. Л. 5-6, 9,17.
121 Бейзер М. Указ. соч. С. 44-45.

808
II. Психология масс и векторы социального насилия
122 В августе 1917 г. крестьяне-татары заявили: «Мы будем подчиняться закону, а
не нормам потребления и не фиксированным ценам» (Бэдкок С. Переписывая
историю российской революции: 1917 год в провинции // Отечественная
история. 2007. № 4. С. 107). Не исключено, что в данном случае автор, ссылаясь на
«Казанскую рабочую газету» и при невольной «помощи» переводчика,
несколько модернизировал картину. По работам казанского историка Д. Люкшина,
особой специфики в аграрном движении казанских татар не прослеживается.
См.: ЛюкшинД. И. Общинная революция и психосоциальные реакции
представителей различных этнических групп поволжского крестьянства // Россия в
XX веке: Проблемы национальных отношений. М., 1999; его же. Вторая русская
смута: Крестьянское измерение. М., 2006.
123 га рф φ 1791. On. 6. Д. 273. Л. 155-156,167. Возможно, это было связано с
образованием и деятельностью особых вакуфных комитетов (см.: Речь. 1917.10
августа), которые призваны были заведовать мусульманским землеустройством.
124 Подпрятов Н. В. Взаимоотношения крестьян в национальных районах России в
1917 году // История крестьянства России. СПб., 2000. С. 101-102.
125 ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 9. Л. 23.
126 уТр0 России. 1917.9 августа. Не исключено, однако, что газета преувеличивала.
127 ГА РФ. Ф. 1788. Оп. 1. Д. 25. Л. 2; Ф. 440. Оп. 1. Д. 23. Л. 7.
128 Любич В. Русские беженцы // Русская дума. 1918. № 1. С. 65, 67, 69.
129 Френкин М. Русская армия и революция. С. 143, 236.
130 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 381. Л. 32.
131 Там же. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 291. Л. 13-14.
132 См.: Вольность. 1917. 11 октября.
133 Мусульманские представители тем не менее оставались недовольны. В
сентябре председатель ЦК Объединенного комитета горцев Северного Кавказа и
Дагестана Г. Бамматов выразил протест против плана реорганизации краевой
власти, сохраняющего преобладание в ней социал-демократов при отсутствии
мусульманских представителей (Утро России. 1917.19 сентября).
134 На деле даже формирование Грузинского корпуса шло медленно из-за того, что
грузинские меньшевики подозревали высших офицеров своей же
национальности в контрреволюционности (Квинитадзе Г. И. Мои воспоминания в годы
независимости Грузии. 1917-1921. Париж, 1985. С. 22-26). Следует, правда,
иметь в виду, что воспоминания этого русифицированного полковника, не
знавшего тогда грузинского языка и с трудом ориентировавшегося в местной
обстановке, грешат массой неточностей.
135 См.: Квинитадзе Г. Я. Указ. соч. С. 20,22. Тем временем малочисленные
большевики, используя солдат, пытались в середине декабря свергнуть Тифлисский
Совет, но последнему удалось разоружить своих противников в казармах (ГА
РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 292. Л. 56). Эта акция была тут же представлена
большевиками как «нападение "инородцев" на русских солдат» (там же. Л. 58).
136 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 292. Л. 56.
137 Там же. Л. 58.
138 Примечательно, что не только армянские, но и азербайджанские авторы
подчеркивали, что «расстрел» русских солдат осуществлялся азербайджанскими
мусаватистами. См.: Гарибджанян Г. Б. Коммунистическая партия Армении в
борьбе за победу Советской власти. Ереван, 1957. С. 129; Галоян Г. Борьба за
Советскую власть в Армении. М., 1957. С. 59; Большевики в борьбе за победу
социалистической революции в Азербайджане. Документы и материалы. 1917—
1918 гг. Баку, 1957. С. 688.
139 Там же. Л. 72-75; Верещак С. И. О революции в Закавказье и роли Советов в
ней // Октябрьская революция: от новых источников к новому осмыслению.
М., 1998. С. 422-423.

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 809
В апреле на станции Садохло произошел показательный случай:
азербайджанцы напали на следовавший из Тифлиса поезд, в одном из вагонов
которого перевозилось в сопровождении старшего милиционера Эфендиева, троих
мусульманских представителей и десятерых солдат-грузин 60 пулеметов.
Нападавшие без единого выстрела обезоружили солдат и выгрузили все пулеметы.
Вслед за этим поездом из Тифлиса последовал другой эшелон, перевозивший
армянскую дружину численностью в 500 человек — начальник станции Того-
нидзе в соответствии с полученным распоряжением пропустил его без
остановки, за что он тут же был убит азербайджанцами. Усмирять азербайджанских
бандитов пришлось с помощью двух бронепоездов с меньшевистской «красной
гвардией», направленных из Тифлиса. Им удалось захватить мятежную
станцию, арестовать злоумышленников и отбить 25 пулеметов. См.: Известия
Совета рабочих и военных депутатов Грозненского района. 1918. 20 апреля.
Показательные события произошли 25-28 апреля между разъездом Шамхал и
Гудермесом. Из Персии в Россию двигался большой эшелон, перевозивший на
родину солдат 36-го Туркестанского стрелкового полка. В трех верстах от
разъезда он вынужден был остановиться — перед ним потерпел крушение
бронированный поезд. Вслед за тем выяснилось, что поселок Шамхал разгромлен и
разграблен. Из-за последующих остановок (пути были разобраны) к туркестанцам
присоединились два эшелона с кубанцами. Вскоре выяснилось, что абреками-
чеченцами были разгромлены и разграблены Чир-Юрт, служащие уведены в
ближайшие аулы. Эшелоны перегруппировались — впереди и сзади были
поставлены бронированные платформы с пулеметами — и 26 апреля двинулись к
Хасав-Юрту, который также оказался сожжен, причем была разрушена церковь.
У Кади-Юрта обнаружили сгоревшие вагоны с трупами беженцев, в том числе
детей. После этого туркестанцы атаковали аул Кади-Юрт и сожгли его. 28
апреля у Гудермеса произошло настоящее сражение с чеченцами. Сообщали, что у
туркестанцев потери составили убитыми и ранеными до 60 человек, у чеченцев
— в два-три раза больше. См.: Известия Совета рабочих и военных депутатов
Грозненского района. 1918. 5 мая.
См.: Крестьянское движение в 1917 году. С. 335.
Лацис Я. Я. Ликвидация контрреволюционного выступления польских
легионеров в начале 1918 года // Под красным знаменем Октября. С. 187-188.
По данным белогвардейской следственной комиссии, к середине 1918 г. из 298 тыс.
десятин принадлежащей калмыкам земли у них было отобрано до 250 тыс.
десятин. См.: ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 9. Л. 11-13.
Национальная политика России: история и современность. С. 204,205.
См.: Бакулин В. И. Стихийно-анархистский компонент событий 1917 г. в
Вятской губернии. С. 87.
ЦаликовА. Мусульмане России и федерация. Пг., 1917. С. 20.
В мае 1917 г. С. Вайсов выпустил в Казани брошюру от имени «Волжских
болгарских мусульман, Ваисовских божьих воинов», в которой осуждались все
священники как «лжеучители, повинные в развязывании мировой войны»,
содержались призывы к «единобожию» и «Интернационалу», понимаемому как
«равенство, братство, любовь и мир», и восстановлению «правды и
справедливости духовным мечом» (ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 37. Л. 161-168 об.). В
феврале 1918 г. С. Вайсов был убит при нападении толпы на «штаб Зеленой Армии»
в Казани. Движение возглавил его брат Г. Вайсов, который в феврале 1919 г.
обратился в Наркомнац с протестом против «автономий», которые «хотят
забрать в свои руки татарские интеллигенты», и требованием создания «Зеленой
армии», которая «будет воевать против контрреволюционеров, отстаивая
интересы Советской России». В интересах мировой революции Г. Вайсов предлагал
«соединить зеленое знамя с красным» для уничтожения «контрреволюцион-

810
II. Психология масс и векторы социального насилия
ных банд, татарских духовных собраний, ложных проповедников-мулл» (там
же. Л. 148, 152 об.). «Социалисты-коммунисты Ислама» требовали от
Советского правительства подчинения всех мусульман «Духовному управлению ваи-
совцев» (там же. Л. 154).
149 См.: ГА РФ. Ф. 1778. Оп. 1. Д. 94. Л. 106; Д. 99. Л. 190.
150 Там же. Д. 92. Л. 57; Д. 94. Л. 78,161; Д. 102. Л. 225.
151 Там же. Ф. 6978. Оп. 1. Д. 322а. Л. 12.
152 Там же. Д. 395. Л. 2б-2в.
153 Современники сообщали о возбуждении, возникшем в связи с этим на
мусульманском съезде в Москве. См:. Долгоруков П. Д. Великая разруха. Мадрид. 1964.
С. 43.
154 См.: Известия Всероссийского мусульманского совета. 1917. 29 сентября, 6
октября.
155 Известия Всероссийского мусульманского военного шуро. 1917. 31 декабря.
156 Знамя свободы (Скобелев). 1917. 1-3, 23 июня, 1 июля.
157 Вестник Временного правительства. 1917. 3 сентября; Знамя свободы
(Скобелев). 1917. 20 сентября; Старцев В. И. Крах керенщины. Л., 1982. С. 67.
158 ЦГАРУ. Ф. И-1044. Оп. 1. Д. 26. Л. 2.
159 Вестник Временного правительства. 1917. 16, 24 сентября; Знамя свободы
(Скобелев). 1917. 8, 14 сентября; Иноятов X. Ш. Победа Советской власти в
Туркестане. М., 1978. С. 148,175.
160 Отечество. 1917. 7 сентября.
161 Знамя свободы (Скобелев). 1917. 16 сентября.
162 ЦГАРУ. Ф. И-1613. Оп. 1. Д. 1а. Л. 106.
163 Пролетарская революция. 1924. № 10 (33). С. 138-161.
164 ЦГАРУ. Ф. И-1044. Оп. 1. Д. 39. Л. 1.
165 Известия армейского комитета XI армии. 1917. 21 сентября.
ice Революционное движение в России в сентябре 1917 г. Общенациональный
кризис. М., 1961. С. 230.
167 «Преступная попытка Ташкентского Совета является явно
«контрреволюционной». Телеграмма А. Ф. Керенского. Сентябрь 1917 г. // Исторический архив.
2005. № 6. С. 204.
168 Иноятов X. Ш. Указ. соч. С. 187-192.
169 ЦГАРУ, Ф. И-1044. Оп. 1. Д. 11. Л. 256-256 об.
170 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 2. Д. 187. Л. 25.
171 См.: Победа Советской власти в Средней Азии и Казахстане. Ташкент, 1967.
С. 304-307, 331; Борьба за власть Советов в Астраханском крае. (1917-1920).
Ч. 1. Астрахань, 1953. С. НО.
172 ЦГАРУ. Ф. Р-1044. Оп. 1. Д. 3. Л. 33.
173 Там же. Д. 3. Л. 68-68 об.
174 Там же. Л. 20.
175 Там же. Л. 1.
176 Знамя свободы (Скобелев). 18 июля.
177 См.: Феномен народофобии. XX век. Казань. 1994. С. 20-21.
178 ЦГАРУ. Ф. Р-1044. Оп. 1. Д. 3. Л. 153; Д. 5. Л. 113,126,153.
179 Там же. Д. 5. Л. 113.
180 Известия Всероссийского мусульманского совета. 1917. И августа. О кровавых
масштабах происходящего свидетельствуют некоторые отрывочные данные,
приводимые в письмах во В ЦИК 1 созыва: «В мае крестьянами было убито
1 000 киргиз (казахов. — В. Б.)... 6 мая Баробаумская резня — 231 чел., 13 мая —
убито более 300... Излишек хлеба более 100 тыс. пудов киргизам не дают».
См.: ГА РФ. Ф.6978. Оп. 1. Д. 271. Л. 30.
181 ГАРО. Ф. 861. Оп. 1. Д. 27. Л. 2 об., 4-5, 7 об.

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 811
182 См.: Френкин М. Русская армия и революция. С. 118, 212, 243-246, 250-251.
Все же создается впечатление, что погромные и самосудные действия
(разграбление винных складов, хлебных магазинов, продовольственных управ,
расправы над ворами) в это время далеко не всегда принимали антисемитский
характер. См.: ИлъюховА. А. Люмпенизация населения в российской провинции в
1917 г. С. 314.
183 При этом распускались слухи, что евреи слабы физически, неспособны к
строевой подготовке, езде верхом. См.: ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 538. Л. 10 об.-11.
184 См.: Поршнева О. С, Поршнев С. В. Указ. соч. С. 140-141.
185 Конечно, левые социалисты поддерживались совершенно иной точки зрения, но
в принципе никто не был заинтересован в сохранении социально-политической
стабильности так, как евреи. Конечно, среди них были и свои идеалисты, и свои
авантюристы. Среди последних можно указать на местного сиониста,
предлагавшему П. Н. Милюкову не только сотрудничество в завоевании проливов в
обмен на поддержку в создании еврейского государства в Палестине, но и идею
прорытия канала... от Каспийского моря для выхода России в Персидский
залив. См.: ГА РФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 5151. Л. 2-2 об.
186 Разумеется, факторы, провоцировавшие погромы в 1905-1906 гг., сохраняли
свое значение. 13 сентября в Киеве толпа попыталась устроить самосуд над
еврейской семьей Разиных — прошел слух, что они убили свою прислугу-
христианку (Киевлянин. 1917.16 сентября). В 1905 г. погромам
предшествовали слухи о том, что евреи разбивали иконы, принадлежавшие прислуге.
187 Так, вскоре после Февраля один из армейских комитетов потребовал
опровержения распространенной Ставкой телеграммы о том, что 9 марта в
Копенгагене состоялось секретное совещание германофильски настроенных российских
евреев, на котором они приняли решение о возвращении в Россию, чтобы
развернуть в войсках антивоенную пропаганду. См.: ГА РФ. Ф. 6281. Оп. 1. Д. 71.
Л. 28, 85.
188 руССКИе ведомости. 1917.9 апреля.
189 руССКое слово. 1917. 17 июля.
190 Октябрьский переворот. Пг., 1918. С. 74.
191 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 21. Л. 88.
192 Так, из Лондона поступила информация о том, что 10 тыс. евреев заявили о
своем желании вернуться в Россию (Речь. 1917. 2 августа), оттуда же сообщали
о формировании особого еврейского полка для отправки в Палестину (там же.
20 августа, 1 сентября).
193 День. 1917. 21, 22 октября.
194 В июле в Минской губернии 19-летний помощник секретаря одного из
волостных комитетов настраивал крестьян против «буржуев и евреев», уверяя, что
скоро тех и других начнут резать. См.: ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 250. Л. 137.
195 РуССКое слово. 1917.4 октября; Утро России. 1917.17 октября; ГА РФ. Ф. 1791.
Оп. 6. Д. 273. Л. 79.
196 День. 1917. 4 октября.
197 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 250. Л. 132.
198 День. 1917. 22 сентября; Новое время. 1917. 22 сентября; Русская воля. 1917.
22 сентября; Рабочая газета. 1917.27 сентября; Октябрьский переворот. С. 75.
199 Свободная Бессарабия. 1917. 22 сентября.
200 День. 1917. 7 июня.
201 Френкин М. Русская армия и революция, 1917-1918. Мюнхен, 1978. С. 54; Бей-
зер М. Евреи Ленинграда, 1917-1939: Национальная жизнь и советизация.
Иерусалим; М., 1999. С. 43.
202 ГА рф φ 2315. On. 1. Д. 21. Л. 18.
203 Рассвет. 1917. 9 июля. № 1. С. 33; № 3. 23 июля. С. 34.

812
II. Психология масс и векторы социального насилия
204 РуССКая воля. 1917. 25 августа.
205 ГА рф φ 1791. Оп. 6. Д. 271. Л. 187-188; Д. 386. Л. 75.
206 Там же. Д. 272. Л. 2.
207 Там же. Д. 271. Л. 37.
208 уТр0 России. 1917. 4 августа.
209 Южная мысль, 1917. 14 сентября.
210 Рассвет. 1917. № 2.16 июля. С. 30-31.
211 Русские ведомости. 1917. 23 октября.
212 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 26. Л. 7; Д. 392. Л. 16; Рассвет. 1917. 20 сентября. №
ΙΟΙ 1. С. 27; 4 октября. № 13. С. 32; 27 октября. № 16. С. 37.
213 Русское слово. 1917. 28 сентября; Октябрьский переворот. Пг., 1918. С. 73; Ка-
нищев В. В. Русский бунт — бессмысленный и беспощадный. Погромное
движение в городах России в 1917-1918 гг. Тамбов, 1995. С. 84, 88.
214 Канищев В. В. Можно ли измерить параметры «русского бунта»? // Круг идей:
историческая информатика в информационном обществе. Труды VII
конференции Ассоциации «Историк и компьютер». М., 2001. С. 140, 147.
215 Рассвет. 1917. 9 июля. № 1. С. 32; № 2. Л. 35.
216 френкинМ. Русская армия и революция, 1917-1918. Мюнхен, 1978. С. 251.
217 См.: РГВИА. Ф. 2067. Оп. 1. Д. 2988. Л. 4. Более того, обнаружилось, что иной
раз почти половина украинцев выступала против украинизации. См.: там же.
Л. 20-21; Д. 2989. Л. 10 об.
218 Винниченко В. Вщродження наци. Частина 1. Кив-Вщень, 1920. С. 105-109.
219 Украинская газета, к примеру, сообщала о сельском священнике по фамилии
Кацюба, «лютом украиножёре» и «черносотенце», который отпраздновал
панихиду по Шевченко, а через неделю «устроил моление в связи с тем, что Господь
избавил людей от такого богохульника, как Шевченко» (Селяньска сшлка.
1917. 16 сентября).
220 Речь. 1917. 22 июля.
221 ГА РФ. Ф. 6978. Оп. 1. Д. 271. Л. 49.
222 РГВИА. Ф. 2003. Оп. 4. Д. 12. Л. 43.
223 Там же. Ф. 366. Оп. 2. Д. 233. Л. 26.
224 ГА рф φ 6978. On. 1. Д. 326. Л. 27.
225 Кришевский Н. Указ. соч. С. 94.
226 Эпоха (Москва). 1918. № 1. 13 января. Представительство устанавливалось по
корпоративному принципу, партии представлены были ничтожно. Армия и
флот должны были прислать 152 представителей, рабочие — 100, крестьяне —
420, губернские земства — 30, городское население — 62, кооперативы — 50,
«трудовая интеллигенция» — 32. Характерно, что и Церковный собор, и
старообрядцы присылали по равному (10) числу делегатов. См.: Великоросс. 1917.
25 декабря (№ 1).
227 Новое слово. 1918. 20 января.
228 Наивысший успех они имели на выборах в Учредительное собрание в Киеве,
где получили 20,5 % голосов. См.: Спирин Л. М. Россия, 1917 год: Из истории
борьбы политических партий. М., 1987. С. 289.
229 Ferro M. October 1917: A Social History of the Russian Revolution. London, 1980.
P. 285.
230 См.: ГА РФ. Φ. 6978. On. 1. Д. 223. Л. 7 об.; Д. 297. Л. 251-251 об.; Ф. 1235. Оп. 2.
Д. 52. Л. 74; Д. 54. Л. 26, 52. Апофеозом подобных настроений можно считать
лозунг одесских низов начала 1918 г.: «Бей жидов, буржуев и матросов!». См.:
Октябрь на Одесщине. Сб. статей и воспоминаний к 10-летию Октября. Одесса,
1927. С. 181.
231 По некоторым данным, к весне 1918 г. в одном только Киеве скопилось до 30 тыс.
бывших офицеров, к лету их стало до 50 тыс. В Одессе их было 20 тыс., в Харь-

4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 813
кове — 12 тыс., в Екатеринославе — 8 тыс. (см.: ФедюкВ. П. Украина в 1918 году.
Гетман П. П.Скоропадский. Ярославль, 1993. С. 9; Волков С. В. Трагедия
русского офицерства. М, 2002. С. 65). Не приходится сомневаться, что в основной
своей массе они были настроены пророссийски. Однако ни во времена
господства украинских социалистов, ни в период гетманщины они так и не составили
сколь-либо заметной самостоятельной силы.
232 См.: Поршнева О. С, Поршнев С. В. Указ. соч. С. 132-139.
233 Так, на территории оккупированной русскими войсками Турецкой Армении
среди русских офицеров наблюдалась растущая ненависть к армянским политикам
и солдатам армянских батальонов. Отмечалось, что воевать они не желают, но
зато активно занимаются грабежом и убийством мирного турецкого населения.
«...Армяне, трусливо и гнусно убегающие от настоящих солдат, чрезвычайно
храбры и отважны в нападениях толпою на одиночных безоружных, на
стариков, на женщин, на детей», — сообщали очевидцы. Больше всего возмущало
стремление армянских политиков заставить русских офицеров воевать против
турок за независимую Армению. (Впрочем, сам предводитель армянских
вооруженных сил Андраник проклинал армянских политических деятелей за то, что
те не смогли мобилизовать население на борьбу с турецким наступлением.)
Такие представления особенно обострились под влиянием панического бегства
армянских войск из Эрзерума в конце февраля 1918 г., когда армянские солдаты
захватили все повозки, что не позволило эвакуироваться их командирам —
русским офицерам. См.: Ruslara göre Ermenilerin Tüklere yaptiklari mezalim. Ankara,
1987. P. 126-127, 130, 139-140, 144, 146-147 (воспоминания подполковника
Твердохлебова, начальника артиллерии Эрзерумской укрепленной позиции).
234 См.: Народна воля (Киев). 1917.16 ноября; Киевская мысль. 1917.13,17
декабря; Вольность. 1917.12 ноября; Власть народа. 1917.12 ноября, 16 декабря;
Русская жизнь. 1917. 8 декабря; Столыпин А. А, Указ. соч. С. 69.
235 Современного обывателя, похоже, больше всего интересует вопрос: кто же
расстреливал царскую семью — евреи, латыши, венгры. Свидетельства на этот счет
крайне противоречивы. По некоторым данным, трое латышей (это в
действительности могли быть и венгры) отказались принимать участие в расстреле,
еще двое латышей или венгров отказались стрелять в женщин. Уральский
историк Н. Плотников, перебрав все имеющиеся противоречивые свидетельства, в
книге с примечательным названием «Правда истории», так и не пришел к
определенному выводу (Плотников Η. Ф. Правда истории. Гибель царской семьи.
Екатеринбург, 2003. С. 212,216,219,224,229), что не помешало ему сделать
вывод о том, что члены царской семьи «погибли от рук почти одних русских
людей» (там же. С. 230, 233). «Правда истории» состоит, однако, не в том, что рас-
стрельная команда была интернациональной, а в том, что в то время желающих
расстрелять Романовых было предостаточно — вполне независимо от
этнической принадлежности.
236 Примечательна фигура 22-летнего учителя начальных классов М. О. Бришки
из Дубова Киевской губернии, который в прошлом был «вхож во многие
еврейские дома», но, побывав в австрийском плену сделался ярым самостийником.
Его погромная карьера началась в мае 1919 г., когда он, побывав у своих
наставников в Умани, вернулся «с директивами, чтобы евреи больше не были у
власти». В результате его действий по искоренению «жидов-коммунистов» за два
дня в местечке примкнувшими к нему уголовными элементами было убито
34 еврея. Примеру Бришки последовали другие атаманы, включая тех, кто
выступал под советскими знаменами (Книга погромов. С. 166-169). Встречались
среди украинских погромщиков и выраженно патологические типажи, вроде
О. Козыря-Зырки (там же. С. 34-39). Вряд ли можно всех таких деятелей
отнести к идейным представителям украинского национализма. Так, атаман

814
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
И. Т. Струк побывал и у Петлюры, и у большевиков, и у добровольцев (там же.
С. 305). В прошлом этот сын простого крестьянина был «матросом-грузчиком и
народным учителем». Свою погромную агитацию он вел под лозунгом «Долой
кацапов, жидов и коммунистов» (там же. С. 437), а вину за погромы всякий раз
перекладывал на красноармейцев, которые объявляют себя струковцами (там
же. С. 316). В октябре 1919 г. Струк устроил пиршество по поводу занятия
Киева добровольцами, в ходе которого бахвалился, что он «своей доблестью затмил
историческую славу Богдана Хмельницкого», но при этом «борется против
большевиков, мирных жителей не обижает, всячески охраняя их интересы без
различия национальности» (там же. С. 315).
237 Заволжский летописец. 1918.15 февраля. С. 5.
238 Там же. С. 8-9.
239 Тоган 3. В. Указ. соч. С. 147.
240 Знамя свободы (Скобелев). 1917. 20 июля.
241 В Казани около 20 тыс., в Уфе — 15 тыс., Оренбурге — 12 тыс. солдат. См.: Гиза-
тпуллин И. Г. Защищая завоевания Октября. Центральная мусульманская
военная коллегия. 1918-1920. М., 1979. С. 46.
242 См.: Исхаков С. М. Первые шаги Совнаркома и российские мусульмане //
Октябрьская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1998.
С. 209-210; его же. Октябрьская революция и борьба мусульманских лидеров за
власть в Поволжье и на Урале // Отечественная история. 1999. № 1. С. 48.
243 Чокаев М. Национальное движение в Средней Азии // Октябрьская
революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1998. С. 429.
244 га рф φ 446. On. 2. Д. 31. Л. 131-133. Не исключено, что белогвардейские
информаторы ошибались: осетины держались особняком среди других
кавказских народов, считая их «отсталыми».
245 Кочубей Я. А (1893-1919 гг.) — из казаков, участник Первой мировой войны,
старший урядник, в 1919 г. был повешен белогвардейцами. Впрочем, повесить
его собирались и большевики в порядке укрепления революционной
дисциплины. В феврале 1919 г. Реввоенсовет Каскавфронта под угрозой расстрела
каждого пятого бойца попытался расформировать его бригаду (400-1000 чел.)
за неподчинение приказам. Разоружать его бойцов пришлось с помощью
артиллерийского огня. Сам Кочубей с небольшой частью отряда сдался белым.
См.: РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 35. Д. 880. Л. 25, 21,31.
246 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 621. Л. 60.
247 Совершенно аналогичным образом А. Г. Шкуро на вопрос: «Как относятся к
Вам ингуши?», искренне отвечал, что «очень хорошо» — после того, как сжег у
них «три аульчика». См.: Бардадым В. Жизнь генерала Шкуро. Краснодар,
1998. С. 42-43.
248 ГА рф φ 446. On. 2. Д. 31. Л. 95.
III. ОТ КВАЗИДЕМОКРАТИИ К СВЕРХДИКТАТУРЕ:
ПРОВОЦИРОВАНИЕ И ОБУЗДАНИЕ СМУТЫ
1. Институционные коллизии и социальный хаос
1 См.: ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 807. Л. 33-35.
2 См.: там же. Л. 34-35; Д. 784. Л. 6.
3 Куликов С. В. Временное правительство и высшая царская бюрократия //
Отечественная история. 1999. № 4. С. 109.
4 «К тебе и о тебе мое последнее слово». Письма В. О. Лихтенштадта к М. М.
Тушинской // Минувшее. 1996. Т. 20. С. 140-141.

1. Институционные коллизии и социальный хаос
815
5 Цит. по: Марченя П. П. Политические партии и массы в России 1917 года:
Массовое сознание как фактор революции // Россия и современный мир. 2008.
№ 4 (61). С. 94.
6 См.: Николаев А. Б. Комиссары Временного комитета Государственной думы
(Февраль—март 1917 г.): Персональный состав // Из глубины времен. СПб.,
1995. № 5.
7 Особые чудеса оптимистического «народолюбия» демонстрировал первый
премьер Г. Е. Львов — весьма опытный администратор, совершенно не способный,
однако, действовать в условиях агрессивной многопартийности. См.: Figes О.
A People's Tragedy. The Russian Revolution, 1891-1924. P. 354-356.
8 См.: Сорокин П. Указ. соч. С. 88-90.
9 См.: ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 784. Л. 2-7.
10 Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 28.
11 См.: Розенберг У. Государство и проблема управления в Февральской революции //
Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997.
12 Разумеется, не обходилось без исключений. Так, согласно воспоминаниям одного
умеренного деятеля, в Саратове после окончательного сформирования губернского
комитета рабочие, солдаты и офицеры образовали «из своей среды "Военно-
революционный комитет" для защиты республики и стали проявлять тенденцию
как бы к захвату власти в городе и игнорированию губкомитета». По его мнению,
«сразу же создалось нечто вроде двоевластия, продолжавшегося вплоть до
большевистского переворота» (ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 505. Л. 10 об.). Не исключено,
однако, что такого рода реминисценции были порождены последующими событиями.
13 Николаев А. Б., Поливанов О. Л. К вопросу об организации власти в феврале-
марте 1917 г. // Февральская революция: от новых источников к новому
осмыслению. С. 134.
14 ПешехоновА. В. Указ. соч. С. 280-281, 279.
15 Александр Иванович Гучков рассказывает... Воспоминания Председателя
Государственной думы и военного министра Временного правительства. М., 1993.
С. 122,125.
16 Тыркова А. Указ. соч. С. 330.
17 Станкевич В. Б., Ломоносов Ю. В. Указ. соч. С. 44.
18 О. Файджес предпочитает писать о «многовластии», а не двоевластии (Figes О.
A People's Tragedy. P. 359). С. Бэдкок (в соответствии с достаточно сложившейся
западной историографической традицией) отмечает, что термин «двоевластие»
«не способен адекватно описать» ситуацию в провинции, где существовало
«множество источников власти», а потому собственно власть оказывалась
«распылена». См.: Бэдкок С. Переписывая историю российской революции: 1917 год
в провинции // Отечественная история. 2007. № 4. С. 105.
19 Соколов Б. Защита Всероссийского Учредительного собрания // APP. Т. 13.
С. 15; Игнатьев В. И. Некоторые факты и итоги 4 лет гражданской войны
(1917-1921 гг.) // Белый Север. 1918-1920 гг. Вып. 1. С. 101.
20 См.: Вишняк М. В. Дань прошлому. Нью-Йорк, 1954. С. 270-272.
21 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 807. Л. 100-101. Любопытно, что проект временного
отказа от принципа несменяемости судей разрабатывался А. С. Зарудным,
сыном известного юриста С. И. Зарудного, одного из творцов пореформенных
судебных уставов, считавших, что принцип несменяемости — важнейшая
гарантия независимости суда. До Февраля против этого принципа выступали только
правые, полагавшие, что он противоречит духу самодержавия. Теперь о том же
заговорили от лица революции социалисты.
22 См.: Гайда Ф. А. Февральская революция и судьбы Государственной думы //
Вопросы истории. 1998. № 2. С. 37-38.
23 См.: Загряцков М. Д. Что такое муниципальный социализм. М., 1917; Курчин-
ский М. А. Муниципальный социализм. Пг., 1917.

816
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
24 См.: Краткий отчет об Учредительном (VII) съезде Всероссийского союза
городов. М., 1917. С. 99.
25 См.: Елизаров М. А. Кронштадтский инцидент в мае—июне 1917 г.: предпосылки
и последствия // Общество и власть. Материалы всероссийской научной
конференции. СПб., 2005.
26 См.: Khodiakov M. В. Industrial Regianalism in the Russian Revolution //
International Politics. Vol. 33. No. 4. December, 1996.
27 См.: ГА РФ. Φ. 1778. On. 1. Д. 93-95,97-99. Следует, правда, учитывать, что
основная масса телеграмм направлялась от организаций образованных слоев
общества.
28 См.: Герасименко Г. А. Первый акт народовластия в России: Общественные
исполнительные комитеты (1917). М., 1992.
29 См.: Аничков В. П. Екатеринбург—Владивосток. С. 11-12,16-18.
30 ГАРО. Ф. 91. Оп. 3. Д. 3. Л. 2 об.-З.
31 См.: ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 115. Л. 1-8. Тем не менее, как видно из некоторых
новейших исследований, в губернию проникали хулиганствующие агитаторы,
которые, в частности, довольно успешно вели антирелигиозную пропаганду.
См.: Бунин А. Ю. Курская епархия в 1917 году // 1917 год в судьбах России и
мира. Архангельск, 2007. С. 86-87.
32 См.: Протасов Л. Г. Всероссийское Учредительное собрание: История рождения
и гибели. М., 1997. С. 181.
33 НА РТ. Ф. 4650. Оп. 1. Д. 1. Л. 5 об. В одной из работ С. Бэдкок прозвучала мысль,
что «этнические меньшинства в Казанской губ, жившие преимущественно в
деревне, были непропорционально плохо представлены в формальных властных
структурах, как и женщины...» (Бэдкок С. Указ. соч. С. 106). На деле в этом менее
всего повинны местные власти — в КОБы кооптировались все без исключения
организации, изъявившие на то желание. Другое дело, что некоторые
меньшинства, как и женщины, не заявили своевременно о своих претензиях.
34 См.: ЦГИА РБ. Ф. Р-3. Оп. 1. Д. 3. Л. 10-10 об., 13-13 об., 15,18.
35 См.: Лубков А. В, Русская провинция и падение самодержавия // Русский язык,
культура, история. Ч. П. М., 1997. С. 260-362.
36 Северокавказский край. 1917. 5 марта.
37 ГАОО. Ф. 594. Оп. 1. Д. 1. Л. 3-4.
38 Старцев В. И. Внутренняя политика Временного правительства первого
состава. Л., 1980. С. 203.
39 Красный архив. 1926. № 2 (15). С. 40.
40 ГАРО. Ф. 861. Оп. 1. Д. 9. Л. 1-2 об. В Макарьевском уезде Нижегородской
губернии некоторые полицейские просили снова взять их на работу. Исполком
местного Совета отказал им по причине нехватки средств (см.: Ефимов О. В.
Нижегородская губерния в период двух революций (1917-1920 гг.). (Сб.
документов с комментариями.) Арзамас, 2008. С. 8.
41 Уже в мае 1917 г. крестьяне Пензенской губернии заявляли, что «кроме
волостного комитета они никого не признают», поскольку уездные и городские
комитеты «работают на руку земледельцам». Цит. по: Верменичев И. Крестьянское
движение в 1917 г. // Аграрная революция. Т. 2. М., 1928. С. 199.
42 См.: Краснов В. Из воспоминаний о 1917-1920 гг. // APP. Т. 8. С. 122.
43 Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. СПб., 1998. С. 119.
44 Там же.
45 На прошедших 25 июня выборах в Москве эсеры получили почти 58 %,
меньшевики — около 12, кадеты — почти 17 % голосов. Однако большевики имели почти
равное с меньшевиками число голосов, что выглядело весьма симптоматично.
46 В 1917 г. один из виднейших правых меньшевиков, А. Н. Потресов, человек
лично честный и специфически «принципиальный», позволял себе говорить о том,

1. Институционные коллизии и социальный хаос
817
что крестьянство представляет собой «аморальный класс». Цит. по: Марченя П. П.
Указ. соч. С. 92.
47 Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 143-144.
48 Цит. по: Сухова О. А. Десять мифов крестьянского сознания. Очерки истории
социальной психологии и менталитета русского крестьянства (конец XIX-
начало XX в.) по материалам Среднего Поволжья. М., 2008. С. 466.
49 См.: Дефицит галош как фактор русской революции // Московский архив.
Вторая половина XIX—начало XX в. М., 2000. С. 135-137. Обыватели особенно
дорожили галошами, которые приходилось приобретать за большие деньги,
выстояв в соответствующем «хвосте». См.: Окунев Н. Я. Дневник москвича. 1917—
1920. Т. 1.М., 1997. С. 101.
50 Кручковская В. М. Центральная городская дума Петрограда в 1917 г. Л., 1986. С. 28.
51 Цит. по: Федоров А. Н. Повседневность советского города в 1918-1920 годах с
санитарной точки зрения // Ученые записки Петрозаводского
государственного университета. Серия: Общественные и гуманитарные науки. 2008. № 1 (91).
Июнь. С. 65.
52 Сухова О. А, Указ. соч. С. 604.
53 Когда на специальном совещании Московской городской думы обсуждался
вопрос о борьбе с проституцией, некий присяжный поверенный взялся
доказывать, что «половой голод сильнее физического», а потому не следует спешить с
закрытием «Эрмитажа», «домов свиданий» и прочих сомнительных заведений
(Вознесенский А, Н. Москва в 1917 году. М.; Л., 1928. С. 113). В Твери
адвокатами «полового голода» выступили сами содержатели домов терпимости
(занимавших целую улицу), помимо всего убеждавшие, что они исправно платят
налоги.
54 ГАРО. Ф. 694. Оп. 1. Д. 261. Л. 44; Оп. 2. Д. 14. Л. 2, 7,14 об., 25 об.-26,30,49 об.,
51, 52; Д. 15. Л. 7,11 об., 13.
55 Дубнов С М. Книга жизни (Воспоминания и размышления. Материалы для
истории моего времени). Т. 2. (1903-1922). Рига, 1935. С. 236.
56 Киевская мысль. 1917. 26 сентября (утренний выпуск).
57 РГВИА. Ф. 69. Оп. 1. Д. 75. Л. 120,122,121.
58 Там же. Л. 128.
59 См.: Николаев А, Б. Подготовка и созыв Московского государственного
совещания // Рабочий класс, его союзники и политические противники в 1917 году. Л.,
1989. С. 271-277; Государственное совещание. М.; Л., 1930. С. 330-337.
60 См.: Грунт А. Я. Москва, 1917-й: революция и контрреволюция. М., 1976. С. 194-200.
61 Окунев Я. Я. Указ. соч. С. 68.
62 Государственное совещание. М.; Л., 1930. С. XXIV, 318-329.
63 Там же. С. 16,307.
64 Там же. С. 61, 63, 75.
65 Окунев Я. Я. Указ. соч. С. 71-74.
66 Ведомости комиссариата московского градоначальства. 1917. 29 августа.
67 Русские ведомости. 1917. 2 сентября.
68 Окунев Я. Я. Указ. соч. С. 74.
69 ГАРО. Ф. 694. Оп. 1. Д. 12. Л. 15.
70 Там же. Оп.2.Д. 14. Л. 25.
71 См.: Shevzov V. Russian Orthodoxy on the Eve of Revolution. Oxford, 2004. P. 258-
259. Воссоздавать церковную иерархию снизу стало рискованно из-за угрозы
так называемого церковного большевизма — радикализма значительной части
рядовых священников. См. : Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 172-173.
72 Козубовский С. По вопросам приходской реформы // Приходская жизнь. 1917.
№ 3. С. 134.

818
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
73 Состав Собора был весьма демократичным: из 564 делегатов было 73 архиерея,
192 клирика и 299 мирян. См.: Андреев А. Руската Православна Църква през
първата половина на XX век. Велико Търново, 2006. С. 49-50, 207.
74 См.: Ковырзин К. В. Поместный собор 1917-1918 годов и поиски принципов
церковно-государственных отношений после Февральской революции //
Отечественная история. 2008. № 4.
75 Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие
документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти.
1917-1943 гг. / Сост. М. Е. Губонин. М., 1994. С. 26.
76 Цит. по: Дудаков С. В. И.Ульянов: знакомый незнакомец // Россия и
современный мир. 2008. № 3 (60). С. 119.
77 Пояснения, что «в каждой их 4-х губерний складывалась особая ситуация»,
ровно ничего к этому не добавляют. Оказывается, что в Пермской губернии из
140 Советов готовы были взять власть в свои руки 76, в Уфимской из 27 — 12,
в Вятской из 34 — всего лишь 3 Совета. Зато в Оренбургской губернии из
10 Советов «обольшевиченными» оказались целых 6. Вслед за тем вместо
пояснений региональных особенностей этого процесса приводятся сведения о
том, что «большевистский лозунг разделили 11 из 16 существовавших на Урале
районных объединений советов, в которые входила основная часть рабочих
региона». См.: Попов Я. Я., Бугров Д. В. Бремя упущенных возможностей: Урал в
1917 году. Екатеринбург, 1997. С. 93-94.
78 Попов Я. Я., Бугров Д. В. Указ. соч. С. 94.
79 Там же. С. 89.
80 Троцкий Л, Моя жизнь. Опыт автобиографии. М., 1991. С. 310.
81 Вознесенский А, Я. Москва в 1917 году. М.; Л., 1928. С. 116.
82 Окунев Я. Я. Указ. соч. С. 79, 81.
83 BicTHHK Украшьского Виськового Генерального комггету. № 12-13. 1917. 4 ве-
ресня.
84 Киевская мысль. 1917.1 сентября.
85 РГВИА. Ф. 2003. Оп. 4. Д. 28. Л. 113-115.
86 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 1. Д. 8. Л. 30-31.
87 День. 1917. 17 сентября.
88 См.: Киевская мысль. 1917. 10, 12 сентября. Данные, приводимые в сборнике
«Революционное движение в России в сентябре 1917 г. Общенациональный
кризис» (М., 1961), неточны. Имеются также сведения, что присутствовали
10 российских эсеров, 2 меньшевика (отнюдь не федералисты), 17
представителей национальных неонароднических партий, 6 «национальных» социал-
демократов, 6 сионистов, 2 поалей-циониста, 2 члена ОЕСРП и 18
беспартийных. См.: Свободный союз. 1917. № 1. С. 14-19.
89 Киевская мысль. 1917.10 сентября.
90 Там же. 10,12 сентября; Власть народа. 1917. 10 сентября.
91 Киевская мысль. 1917.10 сентября.
92 Там же. 12 сентября.
93 Там же. 10,12 сентября.
94 Рафес М. Два года революции на Украине. Раскол «Бунда». М., 1920. С. 40.
95 Там же.
96 См.: Киевская мысль. 1917.13,14 сентября.
97 Власть народа. 1917. 22 сентября.
98 Киевская мысль. 1917.17 сентября.
99 Там же. 19 сентября.
100 См.: Революционное движение в России в 1917 г. Общенациональный кризис.
М., 1961. С. 527-528.
101 ГАРО. Ф. 861. Оп. 1. Д. 5. Л. 1-3 об.

1. Институционные коллизии и социальный хаос
819
102 См.: Тюкавкин В, Г., Щагин Э. М. Крестьянство России в период трех революций.
М., 1987. С. 165,184,190. Также см.: Крестьянское движение в 1917 году. М.; Л.,
1927.
103 ГА РФ. Ф. 1788. Оп. 2. Д. 62. Л. 6-8,13.
104 Там же. Д. 96. Л. 58.
105 Там же. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 384. Л. 80.
106 Бэдкок С. Указ. соч. С. 109-110; Ефимов О. В. Указ. соч. С. 46-47.
107 Цит. по: Бэдкок С. Указ. соч. С. 110.
108 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 391. Л. 46.
109 Там же. Оп. 2. Д. 153 а. Л. 1-3.
110 Там же. Ф. 1788. Оп. 2. Д. 62. Л. 33,35.
111 Там же. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 391. Л. 11,14.
112 Бунин И. Л. Лишь слову жизнь дана... М., 1990. С. 84.
113 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 377. Л. 5; Ф. 1788. Оп. 2. Д. 81. Л. 75, 80, 81;
Октябрьский переворот. Пг., 1918. С. 77; Борьба за власть Советов в Астраханском крае.
Ч. 1. Астрахань, 1958. С. 125; Великая Октябрьская социалистическая
революция. Хроника событий. Т. 4. М., 1961. С. 13, 27,41, 229.
114 «В нашем блудословном отечестве всякая брань на вороту висит, и натурально,
отказ Предпарламента хорошенько обложить большевиков может
способствовать намерению Троцкого нас скушать», — так комментировал это Амфитеат-
ров-Кадашев. См.: Минувшее. Т. 20. С. 491.
115 Окунев Я. Я. Указ. соч. С. 84, 87-90,94,96.
116 ГА РФ. Ф. 1791. Оп. 6. Д. 413. Л. 17 об.
117 Там же. Ф. 1788. Оп. 2. Д. 155. Л. 150-151.
118 Общество и власть. Российская провинция. 1917-1985. Свердловская область.
Документы и материалы. Т. 1.1917-1941. Екатеринбург, 2005. С. 60, 66, 67.
119 Цит. по: Забуга Я. Л. Николай Гурьевич Толмачев — «человек дела» // Власть-
общество—личность в истории России. Смоленск, 2008. С. 315.
120 Новообразовавшаяся московская партия радикал-социалистов, к примеру,
заявляла: «Учредительное собрание, созываемое в момент самой мрачной
тирании — диктатуры охлократии, — не панацея от всех зол и бед, окутавших нашу
Родную Землю. Оно лишь соломинка, за которую тем не менее должна
ухватиться гибнущая Россия». См.: Свободное слово. 1917. 20 ноября.
121 Речь. 1917. 20 сентября.
122 Лавров В. М. Указ. соч. С. 190.
123 Ефимов О. В. Нижегородская губерния в период двух революций (1917-1920 гг.).
С. 64-65,126.
124 Поначалу уездные власти попытались пресечь разгром имений, затем
ограничивали самостоятельную хозяйственную деятельность («спекуляцию»)
комбедов, наконец, запрещали им взимать контрибуции без ведома вышестоящих
властей. См.: Ефимов О. В. Указ. соч. С. 82, НО, 120,133.
125 Троцкий Л. К истории русской революции. М., 1990. С. 213.
126 См.: Игнатов Е. Н. Московский Совет в октябрьские дни // Октябрьское
восстание в Москве. М., 1922. С. 21.
127 См.: Пене Я., Муралов Я. Октябрь-ноябрь // Москва в октябре 1917 г. М., 1919.
С. 55; Октябрьские дни в Москве и районах. М., 1922. С. 38.
128 См.: Журавская И. Л. Полковник К. И.Рябцев. Страницы биографии //
Отечественная история. 1997. № 4. С. 69; Эфрон С. Я. Указ. соч. М., 1998. С. 57.
129 Окунев Я. Я. Указ. соч. С. НО. Меньшевика Л. С. Бессмертного, «сугубо
штатского человека», настаивавшего на том, что здание градоначальства следует
защищать от большевиков до последнего, и убитого 29 октября, похоронить не
удалось — он сгорел в здании, разрушенном большевистской артиллерией. Та-

820
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
кая же участь, по-видимому, постигла и одного застрелившегося с отчаяния
юнкера. См.: Вознесенский А. Н. Указ. соч. С. 186,189,192.
130 Данилова Н. Д. Из истории октябрьских дней 1917 г. в Ярославской губернии //
VII Золотаревские чтения. Рыбинск, 1998. С. 107-109.
131 Вестник IV армии. 1917.1 ноября.
132 ГАРО. Ф. 694. Оп. 1. Д. 290. Л. 15,19, 22, 23 об.
133 Кригер-Войновский Э. Б. Записки инженера: Воспоминания, впечатления,
мысли о революции; Спроге В. Э. Записки инженера. С. 203.
134 Из Хвалынска в Петроград. Письма К. А. Поссе к Н. С. Таганцеву и В. А. Сте-
клову (1917-1918) // Звенья. Вып. 2. С. 384, 387, 390,393.
135 К примеру, в Старице Тверской губернии это произошло на 1-м уездном
крестьянском съезде, созванном 10 декабря 1917 г. по требованиям
демобилизованных солдат. Среди 900 делегатов было 100 меньшевиков и эсеров,
поддерживавших идею Учредительного собрания. На выборах президиума они оказались в
меньшинстве. Тут же было направлено «приветствие Совнаркому и мировому
пролетариату» (ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 104 (воспоминания В. К. Кирсанова)
Л. 13-14). Очевидно, что здесь смена власти произошла с оглядкой на столицу;
судя по всему, местные большевики и левые эсеры потратили три дня на
соответствующие уговоры делегатов.
136 ВОАНПИ. Ф. 6350. Оп. 1. Д. 21. Л. 5-6; Д. 24. Л. 21-21 об. 24 мая 1918 г.
Череповецкий уездный исполком поручил Башмакову «изыскать общеуездный
единовременный советский налог» — проще говоря, получить с «буржуев»
обычную для того времени «контрибуцию». Башмаков согласился, заявив:
«Вам нужны четыре миллиона, вы их получите, и в мои действия прошу не
вмешиваться». Оказалось, что он решил выбить требуемую сумму у
состоятельных родителей ранее им же арестованных студентов. После жалобы
Череповецкого студенческого землячества в Москве Башмаков был предан суду
революционного трибунала за «превышение власти» (см.: ГА РФ. Ф. 353. Оп.
2.Д.218.Л. 1об.-3).
137 ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 178а. Л. 26 (воспоминания А. К. Чуева о работе в Ка-
лязине в 1917-1920 гг.).
138 Один из большевиков так описал события. Большевистская группа в Ржеве
насчитывала около 12 человек. В ночь на 27 октября, после получения сообщения
из Петрограда, был выработан план захвата местной власти. На следующее
утро «по улицам стали двигаться воинские части с красными флагами,
направляющиеся к Совету, и к 11 часам площадь была запружена воинскими частями
и рабочими организациями». Состоялся митинг, на котором выступавшие
призывали «присоединиться к Петроградскому Совету, взявшему власть в свои
руки...» К 12 часам всех «сознательных рабочих и солдат», как видно, удалось
убедить. Противостоять победителям было некому «ввиду того, что во всем
гарнизоне руководящую роль имели военные большевики». Меньшевики и эсеры
ограничились письменными протестами, причем «на улице они не смели и
слова сказать». Тут же «для дальнейшего развития революции» был создан ревком.
Затем последовала «демонстрация с плакатами, пушками, пулеметами и
винтовками». См.: ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 76 (воспоминания П. Н. Илюхина).
Л. 2-6.
139 Ефимов О. В. Указ. соч. С. 56.
140 Киселева Е. В. Формирование культа брянского большевика Игната Фомина
(1917-1922 гг.) // Власть—общество—личность в истории России. Смоленск,
2008. С. 327.
141 ГА РФ. Ф. 470. Оп. 1. Д. 4. Л. 1 об.-2. На этом борьба за власть не закончилась.
В конце апреля власть перешла к ВРК, в состав которого входили «бывший

1. Институционные коллизии и социальный хаос
821
председатель губернского И К Мещеряков, бывший жандармский ротмистр
Конне, матрос Якишин, солдат Топунов, рабочий Лупандин, бывший
прапорщик Занозин и др. Именно они арестовали председателя местного СНК
Пономарева и «военного министра» Мирошникова (там же. Л. 2).
142 Вестник IV армии. 1917. 3 ноября.
143 Статья, в которой иронично описывались эти события, была опубликована в
московской газете и называлась «По российским штатам: самоопределение
Чернигова». См.: Вечерняя жизнь. 1918. 5 апреля.
144 См.: Обухов Л. А. Советы Урала в 1917 году. Пермь, 1992. С. 89-115.
145 См.: Бакулин В. И. Соликамский (Усольский) уезд в 1917-1919 годах.
Соликамск, 1995. С. 37-41. По некоторым данным, подобное было характерно и для
других городов Урала. См.: Аничков В. П. Указ. соч. С. 61-63.
146 Общество и власть. Российская провинция. 1917-1985. Свердловская область.
Документы и материалы. Т. 1.1917-1941. Екатеринбург, 2005. С. 68.
147 См.: Бугай Η. Ф. Чрезвычайные органы Советской власти: Ревкомы. 1918-1921.
М., 1990.
148 См.: Возвращение к правде (Из истории политических репрессий в Тверском
крае в 20-40-е годы и в начале 50-х годов). Документы и материалы. Тверь,
1995. С. 13-14. В данном случае в документе подробно пересказывается, как
5 августа большевики арестовали левоэсеровский исполком Старицкого
Совета.
149ТЦДНИ.Ф. 114.0п.2.Д. 161. Л. 12-14 (воспоминания Д. Г. Степанова об
установлении Советской власти в Старицком уезде).
150 События, однако, приняли неожиданный для большевиков оборот. Эсеры, как
утверждали большевики, распространили слух, что во время Варфоломеевской
ночи большевики «будут убивать через девять домов десятый». В результате из
Ефимьяновской волости в Старицу к зданию уисполкома нагрянули 15 тыс.
крестьян. Когда перед ними выступил член уисполкома Я. Л. Сизов, то ему
предложили сбросить с балкона веревку, чтобы его повесить. Примечательно,
что большевистскому оратору (согласно его собственному свидетельству 1926 г.)
удалось успокоить крестьян. Однако через два дня против большевиков
выступила Бородзинская волость. См.: ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 104 (воспоминания
Я.Л.Сизова). Л. 16-17.
151 Первых они начали громить в первую очередь; произвол максималистов, что
примечательно, им приходилось периодически пресекать. См.: Народное
сопротивление коммунизму в России: Урал и Прикамье. Ноябрь 1917—январь
1919 г. Париж, 1982. С. 284.
152 Штейн М. Г. Ульяновы и Ленины: тайны родословной и псевдонима. СПб., 1997.
С. 224-228.
153 Там же. С. 225, 228.
154 См.: Анишев А. И. Очерки истории гражданской войны. 1917-1920. М., 1925.
С. 133,138.
155 Одна из уездных газет Тверской губернии, к примеру, сообщала, что одно из
отделений Госконтроля возглавляет человек, имеющий дореволюционный
«бюрократический стаж», под его началом работают «монархист и
черносотенец», двое «купцов» и даже «поп Дмитрий» — бывший епархиальный
наблюдатель. Последнего взяли на работу вопреки постановлениям уездного
исполкома и уездной конференции профсоюзов (см.: Известия Новоторжско-
го уездного Совета рабочих и солдатских депутатов. 1919. 20 июля). Нечто
подобное наблюдалось на Урале, где на высших советских должностях
оказывались «приспешники Колчака». См.: Общество и власть. Российская
провинция. С. 236-237.

822
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
2. Природа кризисов властного начала
1 См.: МедушевскийА. Я. Причины крушения демократической республики в
России 1917 года // Отечественная история. 2007. № 6.
2 Окунев Я. Я. Указ. соч. С. 26-31.
3 Цит. по: Долин В. М. А. Н.Савин: Nil admirari (Дневник историка) //
Исторические этюды о Французской революции: Памяти В. М. Далина (к 95-летию со
дня рождения). М., 1998. С. 63.
4 Кригер-Войновский Э. Б. Записки инженера: Воспоминания, впечатления, мысли
о революции; Спроге В. Э. Записки инженера. С. 302.
5 Существует и другое, данное задним числом и потому весьма ехидное
объяснение такого поведения лидеров. Они думали, писала H. Н. Берберова, что «их
пригласили на праздник: не понравилось — уйдем, а понравилось — останемся и
будем веселиться, это — наш день. Но это был день России, и они этого не учли.
Не учли, что их оглядка на демократических министров Франции и
либеральных послов Англии не только смешна и недостойна, но и преступна, и что
сермяжный демос шел в историю, сметая все на своем пути» (Берберова Я. Я.
Курсив мой. Автобиография. Т. 1. New York, 1983. С. 94).
6 Любопытно в этом смысле заключение ревизионной комиссии
Екатеринбургского КОБа о положении дел в Горноблаго датском горном округе. Обнаружив
факты вопиющей бездеятельности и коррумпированности местных
чиновников, она разразилась характерной сентенцией: «...Удаление со службы
нескольких лиц, наиболее преступных, не может вывести округ на путь правильного
развития... Для этого необходимо изменить саму систему, с корнем вырвать и
выбросить всю муть и грязь и перестроить жизнь округа на новых началах, более
рациональных и более твердых, что будет достигнуто только тогда, когда во
главе округа станет лицо, полное кипучей деятельности, энергии и
добросовестности». См.: Общество и власть. Российская провинция. 1917-1985. Свердловская
область. Документы и материалы. Т. 1.1917-1941. Екатеринбург, 2005. С. 51.
7 Известный литературовед Р. В. Иванов-Разумник, захваченный волной
революционного романтизма, писал А. Белому (также увлеченному левизной): «Как не
видите Вы, что идет мировая революция, что в России лишь первая ее искра, что
через год или через век, но от искры этой вспыхнет мировой пожар, вне огня
которого — нет очищения для мира?» Он призывал не верить тем, кто кричит
«об охлократии, об анархии, о погибели»: «...Если толпа в безумии своем
разрушит и сожжет Эрмитаж, взорвет театры и галереи, разорвет книги всех
библиотек — и если я не погибну, противодействуя безумию толпы, то все же ни на
минуту не скажу я: "довольно! стой!" — духу революции». По его словам, в таком
же восторге пребывали поэты Н. Клюев и С. Есенин. См.: Андрей Белый и
Иванов-Разумник. Переписка. С. 104.
8 Старый владимирец. 1917. 29 апреля.
9 Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в апреле 1917 года //
Вопросы истории. 1990. № 4. С. 12.
10 Там же. С. 15.
11 Как видно из одного подробного, хотя и заметно беллетризированного описания
убийства, Φ. Ф. Линде спровоцировал самосуд собственной пылкой
самонадеянностью. Полагая, что на «толпу надо действовать психозом», он вздумал
поучать солдат, замешанных в беспорядках, используя старую офицерскую
лексику («хамы», «свиньи», «сволочи», «негодяи» и, разумеется, наиболее
известное — «Молчать!»). Все это произносилось с явственным немецким акцентом.
Характерно, что во время бунта после издевательств и истязаний был убит
генерал Гиршфельдт, про которого солдаты распустили слух, что он за 40 тыс.
рублей «продал немцам позиции» (такими способами солдаты оправдывали свое
бегство). См.: Краснов Я. Я. На внутреннем фронте // APP. Т. 1. С. 105-112.

2. Природа кризисов властного начала
823
12 См.: Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. М., 1990. С. 74-76.
Также см.: Елизаров М. А. Кронштадтцы в июльских событиях 1917 года // VI
Царскосельские чтения. Т. VI. История и современность. СПб., 2002.
13 См.: Красная летопись. 1923. № 7. С. 91.
14 См.: Галили 3. Апрельский кризис // Февральская революция: От новых
источников к новому осмыслению.
15 См.: ГА РФ. Ф. 1778. Оп. 1. Д. 97. Л. 10,11,20,23,25,29,32,48,62,65,104,111,135,140,
143,144,147,149,160-162,169,171,173, 203, 210; Д. 98. Л. 43,93,107,132-133,139,
234; Д. 99. Л. 90,119,158-159,165,189,207-209,216-217,251,252,265,289.
161917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова /
Сост. Н. С. Антонова и Л. А. Роговая. М., 2005. С. 192.
17 См.: Седьмая (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП
(большевиков). Петроградская общегородская конференция РСДРП (большевиков). М.,
1958. С. 83,85,86,106.
181917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова.
С. 193.
19 Седьмая (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП (большевиков).
Петроградская общегородская конференция РСДРП (большевиков). С. 101.
20 У М. Горького, как видно из его частной переписки, каждый кризис вызывал
очередную волну возмущения всякой политикой — больше всего он был
недоволен большевистскими методами. Но он же, будучи пацифистом, тем не менее
надеялся, что успешное наступление на фронте позволит избавиться от
«плебейской ярости» революционных толп (Figes О. A People's Tragedy. The Russian
Revolution 1891-1924. P. 404-405).
21 См.: Долин В. M. Указ. соч. С. 63.
22 Из писем Ю. А. Никольского к семье Гуревич и Б. А. Садовскому. 1917-1921) //
Минувшее. Т. 19. С. 143.
23 «К тебе и о тебе мое последнее слово». С. 137.
24 Некоторые свидетели описывали ситуацию так: «Точно плотину прорвало, и в
проем неистово ринулся океан слов. Говорили все, кто хотел и даже кто не хотел.
Все знали все». См.: Сергий (Савельев), архимандрит. Далекий путь. История
одной христианской общины. М., 1998. С. 15.
25 Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Протоколы,
стенограммы и отчеты, резолюции и постановления общих собраний, собраний
секций, заседаний Исполнительного комитета, Бюро Исполнительного
комитета и фракций. Т. 3.6 мая—2 июля 1917 года. М., 2002. С. 322. Так передавала речь
Хлебникова кадетская «Речь». Эсеровская газета «Дело народа» изложила его
слова иначе: «Тов. Хлебников ссылается на Америку, где возможны всякие
демонстрации, вплоть до анархистских, с бомбами. Оратор возмущается, что все
делается по параграфам. Отнять право пройти со своими лозунгами никто не
может» (там же. С. 318).
26 ГАРО. Ф. 835. Оп. 1. Д. 750. Л. 1-2.
271917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова.
С. 211.
28 Рабинович А Кровавые дни: Июльское восстание 1917 года в Петрограде. М.,
1992. С. 150.
29 Там же. С. 152.
30 Там же. С. 153-154.
31 Там же. С. 160-162.
32 Лацис М. И. Июльские дни в Петрограде: Из дневника агитатора //
Пролетарская революция. 1923. № 5 (17). С. 111; Биржевые ведомости. 1917. 4 июля.
33 Минувшее. Т. 20. С. 485,487.
34 Рабинович А. Кровавые дни. С. 165,169, 173.

824
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
35 Там же. С. 178.
36 Окунев Н. П. Указ. соч. С. 55.
37 Бэдкок С. Переписывая историю российской революции: 1917 год в провинции //
Отечественная история. 2007. № 4. С. 107.
38 Рабинович А. Кровавые дни. С. 182-183.
39 Там же. С. 203-205.
40 Материалы для истории Корниловского ударного полка. Париж, 1974. С. 18.
41 Судя по воспоминаниям большевиков, в Вышнем Волочке меньшевики дошли
до того, что рассказывали, будто местная организация большевиков «состоит на
жалованьи у немцев: через Ленина уже получено 10 тыс. руб., скоро прибудут
еще 13 тыс.». См.: ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 159 (воспоминания А. Г.
Соловьевой). Л. 22.
42 ГА РФ. Ф. 6978. Оп. 1. Д. 298 (4). Л. 186 об.-187.
43 Армия и флот свободной России. 1917.16 июля.
44 Сайн-Виттенштейн Е. Я. Дневник. 1914-1918 гг. Париж, 1986. С. 88.
45 См.: Бухбиндер Н. На фронте в предоктябрьские дни // Красная летопись. 1923.
№ 6. С. 39.
46 День. 1917.18, 20 июля.
47 Там же. 11 августа.
48 Оболенский В. Моя власть и мои современники. Париж, 1988. С. 536.
49 Цит. по: Абросимова Т. А Эволюция настроений и позиция интеллигенции
накануне октября 1917 года // Историк и революция. СПб., 1999. С. 191,192.
50 Андрей Белый написал в августе 1917 г. следующие строки:
И ты, огневая стихия,
Безумствуй, сжигая меня,
Россия, Россия, Россия —
Мессия грядущего дня!
51 1917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова.
С. 220
52 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 534. Л. 62.
53 26 августа Андрей Белый писал Иванову-Разумнику: «...Плохо то, что
революция гибнет в болоте; и не одна эта революция, внешняя, видимая, а и другая,
более глубокая, внутренняя, духовная. Обыватель сожрет мечтателя, — так тому
и надлежит» (Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. С. 128). Правда,
под «обывателем» он подразумевал Кокошкина и Бердяева — первого он считал
олицетворением кадетского правового крючкотворства (см.: Спивак М. Л.
«Москва кадетская» Андрея Белого // Литературное обозрение. 1995. № 4-5),
второй как-то высмеял его «левизну» (Андрей Белый и Иванов-Разумник.
Переписка. С. 107,109,120).
54 См.: Колоницкий Б. И. Британские миссии и А. Ф. Керенский (март—октябрь
1917 года) // Россия в XIX—XX веках. Сб. статей к 70-летию Рафаила Шоломо-
вича Ганелина. СПб., 1998. С. 69-70.
55 См.: Чуракова О. В. Проблема политического авантюризма // Россия, 1917:
взгляд сквозь годы. Архангельск, 1998. С. 50-53.
56 См.: Воспоминания генерала барона П. Н. Врангеля, Ч. 1. М., 1992. С. 8.
57 См.: Бонч-Бруевич М.Д. Указ. соч. С. 157.
58 См.: ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 604. Л. 79.
59 См.: Новосильцев Л. Н. «Единственный выход — военная диктатура» //
Исторический архив. 1994. № 1. С. 79-97; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 604. Л. 77-82.
60 Леонидов О. Вождь свободы Керенский. М., 1917. С. 5.
61 См.: Архипов И. Л. «Корниловский мятеж» как феномен политической
психологии // Новый часовой. 1994. № 2.

2. Природа кризисов властного начала
825
62 См.: Иоффе Г. 3. Как делали «российского Кавеньяка» // История СССР. 1987.
№5.
63 Чуракова О. В. Указ. соч. С. 51.
64 Там же. С. 51-53.
65 Клементьев В. Ф. В большевицкой Москве (1918-1920). М., 1998. С. 79.
66 Федюк В. П. Указ. соч. С. 44.
67 Готье Ю. В. Мои заметки // Вопросы истории. 1991. № 6. С. 166.
68 Речь. 1917. 30 августа.
69 Готье Ю. В. Указ. соч. С. 166.
70 Цит по: Далин В. М. Указ. соч. С. 63.
71 ГА РФ. Ф. 6978. Оп. 1. Д. 298 (2). Л. 94 об.
72 ПайпсР. Русская революция. М., 1994. Ч. 2. С. 138. Возможно, процитированная
фраза, окажись она лишенной искусственно сконструированного контекста,
стала бы ключевой в объективной характеристике «красной смуты».
73 См.: Окунев Я. Я. Дневник москвича (1917-1924). Париж, 1990. С. 87.
74 Вознесенский А. Я. Москва в 1917 году. М.; Л., 1928. С. 123.
75 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 34. С. 2, 5.
76 См.: Шестой съезд РСДРП (большевиков). Август 1917 года. Протоколы. М.,
1958. С. 142,143, 256, 257.
77 Там же. С. 111,143,250.
78 Там же. С. 181.
79 Там же. С. 258-259.
80 См.: Рабинович А. Большевики приходят к власти: Революция 1917 года в
Петрограде. М., 1989. С. 204-205.
81 Там же. С. 225-226. Характерно, что М. Лашевич, прямо высказавший эти
опасения в начале октября на заседании членов столичного комитета большевиков,
заметил: «Мы стоим на вулкане. Каждый раз я встаю утром и думаю: не
началось ли уже?».
821917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова.
С. 271.
83 Власть народа. 1917. 27 августа.
84 Рассвет. 1917. 4 октября. № 13. С. 33; Октябрьский переворот. Пг., 1918. С. 74.
85 Голос народа. (Владимир.) 1917. 21 октября.
86 Киевская мысль. 1917. 24 сентября (утренний выпуск).
87 См.: ИльюховА. А. Люмпенизация населения в российской провинции в 1917 году
(К вопросу об особенностях общественного сознания и классовой борьбы) //
Академик П. В. Волобуев. Неопубликованные работы. Воспоминания. Статьи.
С. 306-309.
88 Ефимов О. В. Нижегородская губерния в период двух революций (1917-1920 гг.).
С. 78, 79, 91.
89 РГВИА. Ф. 1616. Оп. 2. Д. 1270. Л. 1-2.
901917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова.
С. 250.
91 Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 113.
92 Пэрна Я. Я. Жизнь человека (Из дневниковых записей). СПб., 1997. С. 14.
931917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова.
С. 281-282.
94 Рид Д. Указ. соч. Кн. 1. С. 61.
95 РГВИА. Ф. 2000. Оп. 3. Д. 2752. Л. 2-3.
96 Там же. Ф. 1606. Оп. 2. Д. 1211. Л. 18.
97 Там же. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 682. Л. 217.
98 ГА РФ. Ф. 3348. Оп. 1. Д. 133. Л. 2.

826
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
99 Такое мнение разделялось многими: от корниловцев до британских военных
аналитиков. См.: Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 95.
100 Минувшее. 1996. Т. 20. С. 146.
101 См.: Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов
(25-26 октября 1917 г.). Сб. документов и материалов / Сост. А. С. Покровский,
Е. Ю. Тихонова. М., 1997. С. 13-19.
102 Там же. С. 21-22.
103 Там же. С. 22.
104 Там же. С. 22-23.
105 Там же. С. 24-25.
106 Правда, десятилетие спустя некоторые близкие к правительственных кругам
лица вспоминали, что осенью 1917 г. от поступавших в адрес Временного
правительства телеграмм «веяло ужасом» — в них сообщалось о повсеместных
«восстаниях, погромах, пожарах» (Вознесенский А. Н. Москва в 1917 году. М.; Л.,
1928. С. 119). Налицо обычный для революции разрыв между надеждами и
страхами — в 1917 г. первые заслоняли последних.
107 День. 1917.15 октября.
108 РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 682. Л. 239, 243.
109 См.: ГА РФ. Ф. 3348. Оп. 1. Д. 149. Л. 1.
110 В конце августа юнкера придерживались самых различных политических
ориентации. Так, среди 500 юнкеров Петроградской школы прапорщиков
инженерных войск (в конце октября они в полном составе были вызваны в Зимний)
было около 100 социалистов и примерно столько же кадетов, остальные по
отношению к выступлению Корнилова заняли выжидательную позицию, но в
целом юнкера этой школы были в это время на стороне Временного
правительства (Корниловские дни. Пг., 1917. С. 7, 57). Во 2-й Петергофской
школе прапорщиков практически все юнкера считались тогда «социалистами».
В Павловском военном училище, напротив, юнкера считались корниловцами,
однако часть из них считала, что «контрреволюционеров» надо немедленно
арестовать (там же. С. 9, 57, 63, 64). Среди юнкеров Николаевского
инженерного училища старшекурсники были настроены «контрреволюционно»,
младший курс, напротив, был за «социалистов» — здесь в корниловские дни дело
дошло до конфликта между ними (там же. С. 10, 29, 43). В Константиновском
и Михайловском артиллерийских училищах большинство юнкеров было
настроено прокорниловски, во Владимирском училище, а также во 2-й и 3-й
Петергофских школах прапорщиков и 2-й Ораниенбаумской школе
прапорщиков юнкера поддерживали Временное правительство (там же. С. 11,18, 53,57).
Но следует иметь в виду, что политические настроения того времени были
крайне неустойчивыми, на юнкеров могли повлиять приставленные к ним в
корниловские дни специальные комиссары Петроградского Совета (там же.
С. 20, 57, 64).
111 См.: Вторая и Третья общегородские конференции большевиков в июле и
октябре 1917 г. М.; Л., 1927. С. 44.
112 Бочарникова М. В женском батальоне смерти (1917-1918) // Доброволицы. Сб.
воспоминаний. М., 2001. С. 180.
113 Глобачев К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника
Петроградского охранного отделения // Вопросы истории. 2002. № 10. С. 56.
114 СадулъЖ. Записки о большевистской революции (октябрь 1917-январь 1919).
М., 1990. С. 31.
п5РидД. Указ. соч. С. 180-184.
116 Даже в обстоятельной и столь же яркой книге американского историка А.
Рабиновича об этом говорится крайне мало. См.: Рабинович А. Большевики
приходят к власти. М., 1989.

2. Природа кризисов властного начала
827
117 По имеющимся сведениям, они были выведены из дворца прапорщиком Я.
Скопом. Последний хотя и заявлял, что большевики ведут страну к гибели, но
«деятельного участия в защите дворца... не принимал и даже одним из первых
выступил с предложением, чтобы ударники оставили дворец». В начале декабря
Скоп уже служил у большевиков, по мнению свидетелей, отнюдь не сочувствуя
при этом их целям (см.: ГА РФ. Ф. 336. Оп. 1. Д. 299. Л. 3-6) — такое
действительно встречалось тогда нередко. Из противоречивых показаний по делу Я. Скопа
можно сделать вывод, что деятельное участие в обороне дворца могли принять
лишь отдельные из них, поскольку даже откровенные противники
большевиков не желали выступать против них с оружием в руках.
118 Бочарникова М. Указ. соч. С. 198. Согласно данным воспоминаниям, поначалу
весьма деятельное участие в обороне приняли юнкера Михайловского
артиллерийского училища, но затем их распропагандировал комиссар А. Гундовский,
после чего они покинули дворец (там же. С. 199). По другим сведениям, около
5 часов они «выехали с 4-мя пушками на Дворцовую площадь», но через
несколько минут стало известно, что пушки захватили красногвардейцы. См.:
ГА РФ. Ф. 6281. Оп. 1. Д. 72. Л. 2 об.
119 См.: СинегубА. Защита Зимнего дворца (25 октября—7 ноября 1917 г.) // Архив
русской революции. М., 1991. Т. 3-4. Т. IV. С. 159,165. Казаки, возможно,
«обиделись», так как их не пустил в царскую молельню юнкер-еврей, имевший
приказ охранять ее (там же. С. 159).
120 Там же. С. 160,163,176.
121 Версия не лишена оснований: имеются свидетельства, что ударницы
контактировали с «агитационной» целью с солдатами. «Преображенцы получили
приглашение от женского батальона смерти под командованием Бочкаревой на
молебен и проводы на фронт, — вспоминал один из солдат. — Наши солдаты
откликнулись на приглашение. Ведь интересно было после молебна
потанцевать с психующими барышнями... После отхода поезда женские батальоны
возвращались обратно для воодушевления очередной партии солдат. Мы,
конечно, танцевали с ударницами и кое-что себе позволяли, но следовать на
фронт не помышляли» (Воспоминания А. В. Макеева // ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2.
Д. 125. Л. 43). Независимо от достоверности деталей несомненно, что
ударницы не видели в солдатах «врагов», а открыть огонь по ним могли разве что со
страху.
122 Бочарникова М. Указ. соч. С. 200-201.
123 Некоторые юнкера даже утверждали, что именно женщины начали стрельбу,
что не позволило сторонам мирно разойтись. См.: ГА РФ. Ф. 336. Оп. 1. Д. 405.
Л. 4 об.
124 Пальчинский якобы уверял, что «Керенский с войсками находится уже в Луге,
которая отстоит от Петрограда в 40 верстах всего», на что ему возразили, что
прежде чем говорить такое, ему следовало бы посмотреть в «справочнике
железной дороги, сколько верст от Луги до Петрограда». См.: ГА РФ. Ф. 336. Оп.
1. Д. 405. Л. 13.
125 См.: ГА РФ. Ф. 336. Оп. 1. Д. 405. Л. 10-10 об., 13.
126 ГА РФ. Ф. 3348. Оп. 1. Д. 149. Л. 2. «Дух защитников был недостаточно
высок», — свидетельствовал со своей стороны юнкер Д. Е. Горель, добавляя, что
положение усугублялось агитацией проникавших во дворец матросов и
красногвардейцев. См.: ГА РФ. Ф. 6281. Оп. 1. Д. 72. Л. 2.
127 См.: ГА РФ. Ф. 6281. Оп. 1. Д. 72; Ф. 336. Оп. 1. Д. 405. Л. 1-15. Юнкера 2-й
Петергофской школы прапорщиков и ранее несли охрану Зимнего дворца. См.:
Корниловские дни. Пг., 1917. С. 8.
1281917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова.
С. 287.

828
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
129 См.: Никитин А. М. Роковые годы. Новые воспоминания участника. Мемуары
начальника контрразведки Петроградского военного округа. М., 2000. С. 296-
305. Примечательно, что вопреки сложившимся представлениям о том, что
сразу же после захвата власти большевики «установили свою диктатуру» и
запретили всю «контрреволюционную» печать, продолжало действовать и рассылать
свои декреты «Временное правительство в изгнании», а цитируемые
воспоминания пережившего его арест последнего министра внутренних дел о «штурме
Зимнего» были преспокойно опубликованы в нескольких номерах
правосоциалистической газеты «Власть народа» через месяц после переворота.
130 Гроза. 1917. 29 октября.
131 См.: Покровский А. С. К вопросу о представительстве Советских организаций на
II Всероссийском съезде Советов Р. и С. Д. (25-26 октября 1917 г.) //
Источниковедение XX столетия. Тезисы докладов и сообщений научной конференции.
Москва, 28-30 января 1993 г. М., 1993. С. 115-116.
132 Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. С. 153-
205.
133 Там же. С. 26-33.
134 Там же. С. 34, 36, 67.
135 Там же. С. 134.
136 Там же. С. 137-138.
137 Правда. 1917. 27 октября.
138 Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. С. 148.
139 Рид Л. Указ. соч. С. 152.
140 См.: Второй Всероссийский съезд рабочих и солдатских депутатов. С. 107.
141 Двумя днями позже А. В. Луначарский, для которого переворот,
произошедший накануне открытия съезда Советов, оказался неожиданностью, допускал,
что, возможно, ВРК пошел на это «из страха», боясь «погубить все дело». См.:
1917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова.
С. 285.
142 Рид Д. Указ. соч. С. 95.
143 Екатеринодар—Краснодар. Два века города в датах, событиях, воспоминаниях.
Материалы и летописи. Краснодар, 1993. С. 397.
144 Примечательно, что резолюция о создании красной гвардии была принята 374
голосами против 8, а резолюция о полном удовлетворении требований
стачечников, моратории на квартплату, аресте предпринимателей и переходе власти в
руки «революционной демократии» — всего лишь 332 голосами против 207.
См.: Вознесенский А. Н. Указ. соч. С. 138-140.
145 Там же. С. 159.
146 Там же. С. 161-166.
147 На стороне противников было до 10 тыс. добровольцев (юнкеров, офицеров,
ударников, студентов, гимназистов), на стороне ВРК — до 50 тыс. солдат.
«Белогвардейцы» были лучше организованы, но большевики располагали
артиллерией. См.: Вознесенский А. Н. Указ. соч. С. 166-167, 170.
148 См.: Пятницкий О. А. Московские большевики в октябрьские дни 1917 г. //
Московские большевики в огне революционных боев. М., 1976, С. 105;
Эфрон С. Я. Указ. соч. С. 100-104.
149 См.: Вознесенский А. Я. Москва в 1917 г. М.; Л., 1928. С. 158.
150 Ленин В, Я. Поли. собр. соч. Т. 35. С. 268.
151 Рид Д. Указ. соч. С. 144.
152 Цит. по: Леонов С, В. Рождение советской империи: государство и идеология,
1917-1922 гг. М., 1997. С. 118.
153 См.: Борьба за массы в трех революциях в России: Пролетариат и средние
городские слои. М., 1991. С. 257-262.

2. Природа кризисов властного начала
829
154 Долгоруков П. Д. Указ. соч. С. 54. Примечательно, что из СНК 11 декабря 1917 г.
последовало послание о том, что «бухгалтеров и счетоводов больше не
требуется», но нужны специалисты в области городского и земского хозяйства,
ветеринары, строители и т. п. См.: ГА РФ. Ф. 1718. Оп. 1. Д. 286. Л. 1.
155 См.: Аничков В. Я. Указ. соч. С. 81-83.
156 Еврейская неделя. 1917. 12 декабря. № 45-46. С. 17.
157 П. Д. Долгоруков привел изумивший его пример. Один офицер в Смольном
вскоре после Октября «наивно» заявил: «...Раз власть и командование перешло к ним
(большевикам. — В. Б.)> как же не подчиниться? Ведь нужно же, чтобы кто-нибудь
командовал солдатами...» (см.: Долгоруков П. Д. Указ. соч. С. 61). О подобных
случаях писали и другие мемуаристы. См.: Литтауэр В. Русские гусары. Мемуары
офицера императорской кавалерии. 1911-1920. М., 2006. С. 240.
158 Ефимов О. В. Указ. соч. С. 54.
159 См.: Бонч-Бруевич М.Д. Указ. соч. С. 195, 204-207, 219-220, 222-223, 226.
160 Там же. С. 178.
161 См.: Поликарпов В. Д. Военная контрреволюция в России. 1905-1917. М., 1990.
С. 314-320.
162 Октябрьская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1998.
С. 455,460-461.
163 См.: Разгон А. И. ВЦИК Советов в первые месяцы диктатуры пролетариата. М.,
1977. С. 114-167.
164 Вомпе П. Дни октябрьской революции и железнодорожники (Материалы к
изучению истории революционного движения на железных дорогах). М., 1924.
С. 42.
165 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 35. С. 43.
166 См.: Лавров В. М. Указ. соч. С. 123-230.
167 Цит. по: там же. С. 230.
168 Знамя труда. 1917. 11 ноября.
169 Окунев Я. Я. Указ. соч. С. 116,118.
170 Октябрьская революция: от новых источников к новому осмыслению. С. 453,
461-462.
171 Здесь пришли к выводу, что поскольку самоопределение мусульман возможно
только на основе шариата, они не ориентируются ни на одну из общероссийских
политических партий, но готовы поддержать ту власть, которая доведет страну
до Учредительного собрания и «знакома с местными делами, бытом и
условиями жизни мусульман». Поскольку сосредоточение власти в Советах
признавалось нежелательным, было предложено учредить в Ташкенте
«правительственный кабинет» из 3 представителей от съездов Советов, 3 — от съезда городских
самоуправлений, 6 — от краевого съезда мусульман (ЦГАРУ. Ф. И-1044. Оп. 1.
Д. 12. Л. 2). Но такое паритетное представительство вряд ли могло
удовлетворить как русское население, привыкшее к привилегированному положению, так
и мусульман, составлявших численное большинство.
172 Цит. по: Октябрьская революция: от новых источников к новому осмыслению.
C. 454.
173 Свобода и жизнь. 1917. 20 ноября.
174 Ильюхов А. А. Революция 1917 года на Смоленщине. Хроника событий.
Смоленск, 2007. С. 227.
175 См.: A Russian Civil War Diary: Alexis Babine in Saratov, 1917-1922 / Ed. by
D. J. Raleigh. Durham and London. 1988. P. 37-39; Кригер-Войновский Э. Б.
Записки инженера: Воспоминания, впечатления, мысли о революции; Спроге В. Э.
Записки инженера. С. 233.
176 4 ноября после выступления В. И. Ленина на заседании ВЦИК по вопросу о
политике правительства представители меньшевиков-интернационалистов, ле-

830
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
вых эсеров и умеренных большевиков задали ему ряд вопросов по поводу
издания СНК декретов без согласования с ВЦИК Советов. По информации
эсеровской газеты, Ленин ответил, что «теперь не время отчитываться перед
Советами, но время действовать». Более того, Ленин обмолвился фразой, что
«если Петроградский Совет начнет мутить массу, он, Ленин, не остановится
даже перед тем, чтобы расстрелять Совет» (см.: Власть народа. 1917. 7 ноября).
Естественно, большевики изложили выступление Ленина в совершенно ином
виде (См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 35. С. 56-57,454).
177 В глухую ночь. 1917. 26 ноября. № 2.
178 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 370. Л. 68-69.
179 См.: Минувшее. Т. 20. С. 503.
180 Если верить некоторым воспоминаниям, в декабре в Петрограде для «активной
защиты Учредительного собрания» собрались около 120 офицеров из одних
только латышских стрелковых полков. См.: Гоппер К. Четыре катастрофы.
Воспоминания. Riga, 1920. С. 6.
181 См.: Лукомский А. С. Воспоминания. Берлин, 1922. Т. 1. С. 286; Деникин А. И,
Очерки русской смуты. М., 1991. Т. 2. С. 199.
182 APP. Т. 10. С. 249.
183 См.: Спирин Л. М. Россия, 1917 год: Из истории борьбы политических партий.
М., 1987. С. 238, 273-328.
184 Там же. С. 238.
185 Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 147.
186 Протасов Л. Г. «Кто был кто» во Всероссийском Учредительном собрании //
Крайности истории и крайности историков. М., 1997. С. 80-81.
187 Там же. С. 85.
188 Знаменский О. Я. Всероссийское Учредительное собрание: История созыва и
политического крушения. Л., 1976. Табл. 1, 2.
189 Протасов Л. Г. Указ. соч. С. 85.
190 Там же. С. 87-91.
191 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 40. С. 3-16.
192 См.: Протасов Л. Г. Всероссийское Учредительное собрание. С. 363-365;
Спирин Л. М. Россия, 1917 год: Из истории борьбы политических партий. М., 1987.
С. 276-317.
193 Протасов Л. Г. Всероссийское Учредительное собрание. С. 233.
194 Аничков В. П. Указ. соч. С. 78.
195 См.: Ковалев Е. М. География выборов во Всероссийское Учредительное
собрание по Тверской губернии //Вопросы исторической географии России. Тверь,
1995. С. 109-117.
196 РГВИА. Ф. 1759. Оп. 3. Д. 206, Л. 135; Ф. 1606. Оп. 2. Д. 1013. Л. 30, 33,36.
197 Там же. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 682. Л. 151,159.
198 Там же. Ф. 1606. Оп. 2. Д. 1211. Л. 16.
199 ГА РФ. Ф. 398. Оп. 1. Д. 36. Л. 112; РГВИА. Ф. 1606. Оп. 3. Д. 965. Л. 297.
200 Там же. Ф. 546. Д. 1267. Л. 169.
201 Так, в марте 1918 г. с гневным письмом к Ленину обратился некто Н. А.
Васильев, отрекомендовавшийся «правоверным большевиком» и писавшим от лица
рабочих. Он задал вождю партии ряд вполне стереотипных риторических
вопросов оборончески-разоблачительного свойства, а закончил письмо фразой:
«Да здравствует советская власть, но не ваша». См.: Письма во власть. 1917—
1927. Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и
большевистским вождям. М., 1998. С. 56-57.
202 См.: ГА РФ. Ф. 1781. Оп. 1. Д. 15,18.
203 Известия. 1918. 4 января.
204 Наш век. 1917. 30 декабря.

2. Природа кризисов властного начала
831
205 Учредительное собрание. Россия 1918. Стенограмма и другие документы. М.,
1991.
206 Гиппиус 3. «Черные тетради» // Звенья. Вып. 2. М.; СПб., 1992. С. 50. Сходную
версию случившегося передал в своих воспоминаниях П. Долгоруков,
назвавший «бесконечную» речь Чернова «бездарной перефразировкой болыпевицкой
программы». См.: Долгоруков П. Д. Указ. соч. С. 79.
207 Гиппиус 3. «Черные тетради». С. 159.
208 Там же. С. 49.
209 См.: Известия. 1918. 5 января. Согласно некоторым данным, часть
контрреволюционного офицерства намеревалась прибыть на открытие Учредительного
собрания с припрятанным оружием (см.: Клементьев В. Ф. В болыпевицкой
Москве. М., 1998. С. 274). Увы, как всегда в России, дистанция между
намерениями и их реализацией оказывается непомерно большой. По другим
сведениям (также не особенно надежным), 13 декабря в Петрограде для активной
защиты Учредительного собрания «собралось около 120 офицеров латышских
стрелковых полков», а в середине февраля 1918 г. в Москве существовало около
12 различных офицерских организаций, правда, окончательно не
оформившихся — не было соответствующих средств. Вряд ли можно говорить о готовности
этих офицеров к активным антибольшевистским действиям в то время.
Согласно тому же свидетельству, из тысячи московских офицеров, получивших
особые субсидии для отправки на Дон, воспользовались представившейся
возможностью не более ста. См.: Гоппер К. Указ. соч. С. 6-9.
210 См.: Иоффе Г. 3. Семнадцатый год: Ленин, Керенский, Корнилов. М., 1995.
С. 213; ПайпсР. Указ. соч. Ч. 2. С. 224-225.
211 См.: Гиппиус 3. Указ. соч. С. 43-46.
212 Пайпс Р. Указ. соч. Ч. 2. С. 225, 230.
213 Свобода (Москва). 1918. 1 января.
214 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 370. Л. 72.
215 Велика украшська револющя (матер1яли до icTopii вщновлення украшсько!
державности). Календар кторичних подш за лютий 1917 року—березень
1918 року. Нью-Йорк, 1967. С. 46.
216 Там же. Л. 72-73.
217 Эсеровские и меньшевистские журналисты собрали ряд свидетельств о
событиях. Демонстранты, несмотря на выстрелы, упорно пытались двигаться
вперед. Некоторые солдаты готовы были начать ответную стрельбу, из
револьверов, но им этого не позволяли. Среди убитых и 21 раненого преобладали
рабочие, крестьяне, солдаты. См.: Дело народа. 1918. 7 января. Искра (Воткинск).
1918. 21 января.
218 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 370. Л. 74-75.
219 См.: Неизвестная Россия. XX век. М., 1992. С. 45-46.
220 ОкуневН. П. Указ. соч. С.131,133,134.
221 Поликарпов В. Д. Пролог гражданской войны в России. Октябрь 1917—февраль
1918 г. М., 1976. С. 383.
222 Свободное слово. 1918.15, 21 января.
223 Лавров В. М. Указ. соч. С. 227.
224 См.: Смирнов H. Н. Третий Всероссийский съезд Советов: История созыва,
состав, работа. Л., 1988.
225 Наш век. 1917. 13 декабря.
226 Разобраться в их причинах подчас невозможно. Некоторые большевистские
руководители попросту компрометировали новую власть, ибо грешили по
части «пьянства, злоупотребления оружием и продажи самогона». Разумеется, от
таковых приходилось избавляться. См.: Ильюхов А. А. Революция 1917 года на
Смоленщине. С. 288.

832
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
227 ГАРО. Ф. 835. Оп. 1. Д. 821. Л. 12-13.
228 Окунев Я. Я. Указ. соч. С. 147.
229 Октябрьская революция: от новых источников к новому осмыслению. С. 462,
465,466,470.
230 ИльюховЛ. А Революция 1917 года на Смоленщине. С. 312.
231 ГАРО. Ф. 3750. Оп. 1. Д. 1. Л. 57-58,76.
232 Окунев Я. Я. Указ. соч. С. 147.
233 См.: Рабинович А. Большевики и самоубийство левых эсеров // Октябрьская
революция: от новых источников к новому осмыслению.
234 Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 г. Т. 1. Л., 1991.
С. 54; Суханов Я. Я. Записки о революции. Т. 2. Кн. 3-4. М., 1991. С. 103.
235 «...Вся интеллигенция представляет собой массу безработных: на улицах
бывшие офицеры продают папиросы и ваксу, барышни торгуют газетами, бывшие
судебные деятели или занимаются мелочной торговлей, или подметают улицы,
убирают дрова...» (Революция и иностранный бизнес. Из истории шведских
телефонных компаний в России. 1915-1918 гг. // Исторический архив. 2007.
№ 5. С. 83). Похоже, что люди, привыкшие «кормиться от власти», но
брошенные ею, тут же теряют свое социальное лицо.
236 Протоколы заседаний Всероссийского Центрального Исполнительного
комитета 4-го созыва (Стенографический отчет). М., 1920. С. 398.
237 Литвин А. Л. Красный и белый террор в России. 1918-1922 гг. Казань, 1995. С. 55.
238 Масштабы «самофинансирования» чекистов оказались столь существенны,
что в ряде случаев они «помогали» мебелью, канцтоварами, бытовой утварью
и даже бельем большевистскому ЦК и партийным комитетам. См.:
Государственная безопасность России: история и современность. М., 2004. С. 360-
361.
239 См.: Ленин В. К Поли. собр. соч. Т. 36. С. 482-483.
240 Yjjj съе3д Российской Коммунистической Партии (большевиков).
Стенографический отчет. М., 1919. С. 20.
241 Об этом см.: Овруцкий Л., Разгон А. Понять дух 6 июля // Отечественная
история. 1992. № 3. С. 57. Также см.: Литвин А. Л., Овруцкий Л. М. Левые эсеры:
программа и тактика. Казань, 1992. С. 1-2.
242 См.: Пятый Всероссийский съезд Советов рабочих, крестьянских, солдатских и
казачьих депутатов. Стенографический отчет. М., 1918. С. 20-23, 31-35.
243 Пятый Всероссийский съезд Советов рабочих, крестьянских, солдатских и
казачьих депутатов. С. 37.
244 См.: Красная книга ВЧК. Т. 1. М., 1989. С. 247.
245 Так, в Старице Тверской губернии после июльских событий до 60 % левых
эсеров перешли к большевикам. См.: ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 104 (воспоминания
В. К. Кирсанова). Л. 24.
246 Таковых было немало. Так, сообщалось о выступлении красноармейцев в
Тверской губернии 20 мая 1918 г., недовольных задержкой выплаты жалованья, а
более всего — «невыдержанным, нетактичным поведением ряда ответственных
работников, в том числе и военных», которым вменялись в вину «бюрократизм,
разврат, пьянство». Выступление было «неорганизованным, стихийным»,
красноармейцев удалось «бескровно» разоружить. См.: ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2.
Д. 86. Л. 8.
247 См.: Лившин А. Я., Орлов И. Б. Революция и справедливость: Послеоктябрьские
письма во власть // Октябрьская революция: от новых источников к новому
осмыслению. С. 255-256.
248 Некоторые свидетели рассказывали представителям белогвардейской
комиссии по расследованию большевистских преступлений, что среди членов «чрез-

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
833
вычаек» много рабочих и крестьян, окруженных «профессиональными
самогонщиками». Все они «вели разгульную жизнь, пировали, катались на
реквизированных лошадях». См.: ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 128. Л. 1, 20.
249 См.: Рубинов М. Становление советской пенитенциарной системы. 1918-1921 гг.
(По материалам Пермской губернии) // Годы террора. Книга памяти жертв
политических репрессий. Пермь, 1998. С. 20.
250 Lewin M. More Then One Piece is Missing in the Puzzle // Slavic Review. Vol. 44.
No. 2. Summer 1985. P. 242-243.
251 Яковлев A. H. Сумерки. M., 2003. С. 95-96.
3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
1 Судьба Юрия Никольского (Из писем Ю. А. Никольского к семье Гуревич и
Б. А. Садовскому. 1917-1921) // Минувшее. Т. 19. С. 139.
2 Ключевский В, О. Указ. соч. С. 197.
3 Толстой И. Я. Дневник. 1906-1916. СПб., 1997. С. 13.
4 Долгоруков П. Д. Указ. соч. С. 19.
5 Коркина Е. Б. Предисловие // Эфрон С. Я. Указ. соч. С. 6.
6 Суханов Н. Я. Записки о революции. Кн. 1. Берлин, 1923. С. 113-114.
7 Троцкий Л. Д. Соч. Т. VIII. М.; Л., 1926. С. 171,173.
8 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 370. Л. 29. Ближайшему сподвижнику Милюкова
B. Д. Набокову обычно вообще не давали говорить — раздражал тот самый
«барский» вид, который в прежних условиях мог бы внушать почтение. «Первое
слово, которое возникало у всех при упоминании о Набокове: да, это барин», —
считал К. Чуковский. Но он же отмечал, что «было в нем что-то хорошее» —
«задушевный проникновенный» голос, «какая-то четкость, чистота» {ЧуковскийК.
Дневник. 1901-1929. М., 1991. С. 205-206).
9 Кригер-Войновский Э. Б. Записки инженера: Воспоминания, впечатления,
мысли о революции; Спроге В. Э. Записки инженера. С. 235.
10 Пасманик Д. С. Революционные годы в Крыму. С. 46.
11 Достаточно было, к примеру, либералам заговорить о том, что «без закона
нельзя», из толпы раздавалось: «Морду ему набить надо! Дай ему в зад и чтобы с
трибуны головой вниз!...». Цит. по: Марченя П. П. Политические партии и
массы в России 1917 года: массовое сознание как фактор революции // Россия и
современный мир. 2008. № 4 (61). С. 90.
12 ГА РФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 4774. Л. 1-1 об.
13 Свобода и жизнь. 1917. 4 сентября.
14 ГА РФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 6392. Л. 1 об.
15 Шелохаев В. В. Либеральная модель переустройства России. М., 1996. С. 262.
16 Бонч-Бруевич М. Д. Указ. соч. С. 141,142.
17 Врангель П. Н. Воспоминания генерала барона П. Н. Врангеля, Ч. 1. М., 1992.
C. 56.
18 По иронии судьбы в марте распространился слух, что на Гучкова было
совершено покушение — вокруг подобных фигур постоянно возникают толки,
пародирующие их давнюю репутацию. См.: «Печально что-то и страшно».
Впечатления и размышления профессора Московской духовной академии А. Д. Беляева.
Январь—март 1917 г. // Исторический архив. 2007. № 5. С. 28.
19 Колоницкий Б, И. Британские миссии и А. Ф. Керенский. С. 67.
20 Цит. по: Звенья. Вып. 2. С. 136.
21 Колоницкий Б. И. Культ А. Ф. Керенского: Образы революционной власти //
Отечественная история. 1999. № 4. С. 106.
22 Окунев Н. Я. Указ. соч. С. 45.

834
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
23 Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 74.
24 Колоницкий Б, Сага о народной любви и ненависти // Новое время. 2007. № 39.
5 ноября.
25 Ходили слухи, что в гимназических спектаклях Керенский блестяще играл
Хлестакова. См.: Вознесенский А. Н. Указ. соч. С. 89.
261917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова.
С.196-197.
27 См.: Чуракова О. В. Указ. соч. С. 50.
28 Бонч-Бруевич М. Д. Указ. соч. С. 181.
29 Вертинский А. Дорогой длинною... М., 1991. С. 94.
30 Местр Ж. де. Рассуждение о Франции. М., 1977. С. 16-17.
31 Цит. по: Александр Керенский: Любовь и ненависть революции. Дневники,
статьи, очерки и воспоминания современников. Чебоксары, 1993. С. 287.
32 Там же. С. 288.
33 Суханов H. Н. Записки о революции. Кн. 1. С. 40, 72.
34 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 370. Л. 27.
35 Минувшее. Т. 20. С. 461.
36 Записные книжки полковника Г. А. Иванишина // Минувшее. Т. 17. С. 537.
37 Курлов П. Г. Падение русского царизма. М.; Пг., 1923. С. 295.
38 Вознесенский А. Я. Указ. соч. С. 92.
39 Басманов М. И,, Герасименко Г Α., Гусев К. В. Александр Федорович Керенский.
Саратов, 1996. С. 68.
40 Мстиславский С. Пять дней: Начало и конец Февральской революции. Берлин,
1922. С. 62.
41 См.: Таганцев Η. Н. Из моих воспоминаний (Детство. Юность) // Февральская
революция: от новых источников к новому осмыслению. С. 246-247.
42 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 706. Л. 86; Д. 538. Л. 4 об.-5.
43 После «триумфального» митинга в Большом театре, где Керенского забросали
цветами, в ответ на неуемные восторги Андрея Белого по поводу виденного
Н. А. Бердяев громко расхохотался. См.: Бердяев Н. А. Самопознание (Опыт
философской автобиографии). Paris, 1989. С. 263 (примечания Е. Ю. Рапп).
44 Некоторые очевидцы утверждали, что на Государственном совещании
Керенский, этот «больной с искривленным лицом человек», словно вопрошал у
аудитории «Царь я или не царь?». И словно получив положительный ответ, начинал
«рычать»: «Крови жажду!». См.: Вознесенский А. Н. Указ. соч. С. 79-80.
45 Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Опыт автобиографии. Т. 2. Берлин, 1930. С. 8-9.
461917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова.
С. 201.
47 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 745. Л. 15 об.
48 См.: Минувшее. Т. 20. С. 456.
49 Шаляпин Ф. И. Маска и душа. Мои сорок лет на театрах. М., 1990. С. 156.
50 См.: ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 538. Л. 4 об.-5.
51 Там же. Д. 706. Л. 86.
52 Там же. Л. 87-88. Любопытно, что такую манеру держаться перед
революционным воинством тут же скопировал новоиспеченный командующий Московским
военным округом А. И. Верховский — будущий военный министр повел себя
намеренно грубо со старым полковым командиром, а перед солдатами на плацу
взобрался то ли на стол, то ли на пустую бочку. См.: Зайцев Б. К. Повести и
рассказы. Из воспоминаний. М., 1989. С. 556.
53 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 745. Л. 15-15 об.
54 ОрбелиЛ.А. Воспоминания. М.; Л., 1966. С. 83. Представляется, что хотя мемуары
писались уже в советское время, реакция И. П. Павлова передана вполне точно.

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
835
551917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова.
С. 197.
56 См.: Народный вестник. 1917.1,18 июня; 12 июля.
57 См.: Свобода и жизнь. 1917. 7,14, 21 августа.
58 См.: Колоницкий Б. И. Британские миссии и А. Ф. Керенский. С. 68-69.
59 См.: Звенья. Вып. 2. С. 147.
60 Пришвин М. М. Дневники. М., 1990. С. 85.
61 Секретарь Керенского в действительности был изрядный англофил, в Зимнем
дворце проживала двоюродная сестра жены Керенского врач Елена Бирюкова
(см.: Колоницкий Б. И. Британские миссии и А. Ф. Керенский. С. 73, 76). Тем не
менее слухи о «балерине» были столь основательны, что докатились до
британского военного ведомства (Figes О., Kolonitskii В. Op. cit. Р. 93).
62 Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. 2. С. 40-41.
63 Киевская мысль. 1917. 21 сентября.
64 Хлебников В. Стихотворения, поэмы, драмы, проза. М., 1986. С. 300-301.
65 Андрей Белый и Иванов-Разумник: Переписка. С. 137.
66 См.: Гиппиус 3. Указ. соч. С. 53-54.
67 Гроза. 1917. 29 октября.
68 Суханов H. Н. Записки о революции. Т. 2. Кн. 3,4. С. 55, 56.
69 Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в апреле 1917 года //
Вопросы истории. 1990. № 4. С. 11-12.
70 Никитин Б. В. Роковые годы. Указ. соч. С. 64, 65,133.
71 Киевская мысль. 1917. 22 сентября.
72 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 370. Л. 25-26.
73 Там же. Оп. 2. Д. 807. Л. 83.
74 Гиппиус 3. Указ. соч. С. 39.
75 Никитин Б. В. Указ. соч. С. 132.
76 Тоган 3. В. Указ. соч. С. 133.
77 Народный трибун. 1917. 30 сентября.
78 Свобода и жизнь. 1917.11 сентября.
79 Покровский М. Я. Октябрьская революция. Сб. статей. 1917-1927. М., 1929.
С. 18.
801917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова.
С. 201.
81 См.: Вишняк М. Б. Дань прошлому. Нью-Йорк, 1954. С. 258, 278,288, 290-291.
82 Рид Д. Указ. соч. Кн. 1. М., 1987. С. 320,322.
83 Урилов И. X. Ю. О. Мартов — историк и политик. М., 1997.
84 Суханов H. Н. Записки о революции. Т. 1. Кн. 1, 2. С. 307.
85 Минувшее. 1996. Т. 20. С. 136.
86 Киевская мысль. 1917. 22 сентября.
87 Минувшее. Т. 19. С. 154.
88 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 32. С. 255-256.
89 Луначарский А. Г Е. Зиновьев (Радомысльский) // Луначарский Α., Радек К.,
Троцкий Л. Силуэты: политические портреты. М., 1991. С. 295. Понятно,
голос Зиновьева нравился далеко не всем (см.: Чуковский К. Дневник. 1901 —
1929. С. 129), но в 1917 г. в публичных дискуссиях он легко побеждал куда
более искренних и опытных правосоциалистических и кадетских ораторов.
См.: ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 370. Л. 21-22. Примечательно, что
Зиновьев страдал резкими перепадами настроения — от взвинченности до апатии.
А. Балобанова, считавшая его крайне лживым и «самым презренным
человеком» после Б. Муссолини, полагала, что Ленин, руководствуясь «высшими
интересами революции», сознательно использовал его «личную проницательность,

836
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
двусмысленное поведение и бесчестность». См.: Балобанова А. Моя жизнь —
борьба. Мемуары русской социалистки. 1897-1938. М., 2007. С. 231-233.
901917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова.
С. 234.
91 Обозреватель еврейской газеты использовал это противопоставление, чтобы
показать, как проблема «виновников» революции и Гражданской войны
постепенно приобретает антисемитскую окраску (см.: Шполянский А. М. Ормузд и
Ариман // Еврейская трибуна. 1920. 1 октября. № 40. С. 3). Однако для
солдатских масс Троцкий оставался «своим». Описан случай, когда во время митинга
солдаты едва не растерзали оборонцев из числа гвардейцев-гусар, один из
которых во время выступления Троцкого осмелился выкрикнуть «Долой еврея».
См.: Литтауэр В. Русские гусары. Мемуары офицера императорской
кавалерии. 1911-1920. М., 2006. См.: С. 228.
92 Никитин Б. В. Указ. соч. С. 194.
93 Луначарский А. В. Великий перелом. Октябрьская революция. Ч. 1. Пг., 1919.
С. 78.
94 Киевская мысль. 1917. 27 сентября.
95 Никитин Б. В. Указ. соч. С. 209.
96 Во всяком случае, так считал сам склонный к самолюбованию А. В.
Луначарский (см.: 1917: частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и
Мартова). К середине сентября он уже объявил, что по популярности уступает
только Троцкому (там же. С. 247, 261).
97 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 370. Л. 21.
98 Бурышкин П. А. Указ. соч. С. 346.
99 Минувшее. 1996. Т. 20. С. 147.
100 Минувшее. 1990. Т. 1. С.20.
101 Рид Д. Указ. соч. С. 90.
102 Никитин Б. В. Указ. соч. С. 194. Впрочем, согласно некоторым свидетельствам,
при желании Временное правительство могло бы разыскать и арестовать и
Ленина. Создается впечатление, что старые неформальные связи между
социалистическими «борцами за свободу» были таковы, что им было неловко
совершать подобные действия (см.: Вознесенский А. Я. Указ. соч. С. 127-128).
103 Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. 2. С. 56.
104 См.: Зив Г. А. Троцкий. Характеристика (По личным воспоминаниям). Нью-
Йорк, 1921. С. 9-12.
105 Троцкий Л. Д. Поколение Октября. М., 1924. С. 55.
юс Петроградский голос. 1917. 5 декабря.
107 BroueP. Trotsky. Paris, 1988; Pomper P. Lenin, Trotsky and Stalin. The Intelligentsia
and Power. New York, 1990.
108 Суханов Я. Я. Записки о революции. Т. 3. Кн. 5-7. М., 1992. С. 292-293.
109 В новейшей литературе делаются попытки возродить сталинский миф о
перманентной личной неприязни Ленина и Троцкого, якобы достигшего своего
апогея после Гражданской войны. Именно по этой причине Ленин будто бы
выдвинул на пост генерального секретаря партии Сталина, которого «в глубине
души недолюбливал и презирал, как интеллектуал выходца, плебея...» (см.: Пав-
люченков С. А. «Орден меченосцев»: Партия и власть после революции. 1917-
1929 гг. М., 2008. С. 170-171). В действительности Ленин всегда использовал
не столько людей, как те или иные их качества. Соответственно этому он то
выдвигал, то «задвигал» своих соратников, разумеется, будучи уверен, что
понимает ситуацию лучше всех их вместе взятых. Для партии постреволюционного
времени излишне темпераментный Троцкий становился обузой.
110 Лопухин В. Б. После 25 октября // Минувшее. 1990. Т. 1. С. 17-18.

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
837
111 Ну лапе Ж. Визит Троцкого во французское посольство // Первая мировая
война: история и психология. Под ред. В. И. Старцева. СПб., 1999. С. 149.
112 Минувшее. 1996. Т. 20. С. 147.
113 Шаляпин Ф. И. Указ. соч. С. 210.
114 Ботмер К. фон С графом Мирбахом в Москве. М., 1996. С. 71.
115 См.: Бонч-Бруевич М.Д. Указ. соч. С. 278.
116 Троцкий Л. Д. Ленин как национальный тип. Л., 1924. С. 5-6.
117 Там же. С. 8-9.
118 И. В. Сталину, судя по всему, не нравились подобные оценки личности В. И.
Ленина. В замечаниях на статью Л. Д. Троцкого «Биография Ленина» он особо
отмечал, что «не подчеркнута роль Ленина как теоретика, ничего не сказано
о ленинизме, непонятно, представляет ленинизм реальность или выдумку»
(И. В. Сталин. Историческая идеология в СССР в 1920-1950-е годы:
Переписка с историками, статьи и заметки по истории, стенограммы выступлений.
Ч. 1.1920-1930-е годы. СПб., 2006. С. 36). Так называемая борьба с троцкизмом
была одновременно борьбой с живой памятью о революции, подменой ее
псевдомарксистским мифом, а затем набором догм.
119 Валентинов Я. О Ленине. Нью-Йорк, 1991. С. 72.
120 Там же. С. 71-73.
121 См.: Возможно, это было связано с привычкой Ленина слегка щуриться —
некоторые фотографии действительно производят соответствующий эффект.
122 Цит. по: Лившин А. Я., Орлов И, Б. Революция и социальная справедливость:
ожидания и реальность («Письма во власть» 1917-1927 годов) // Cahiers du
monde Russe. Vol. 39 (4). Octobre-décembre 1998. P. 500.
123 См.: Булдаков В. П. Ленин: парадоксы жизни и смерти // Русский исторический
журнал. 2000. Т. III. № 1-4. С. 649.
124 См.: Штейн М. Г. Ульяновы и Ленины: Тайны родословной и псевдонима. СПб.,
1997.
125 Pomper P. The Family Background of V. I. Uli'anov's Pseudonym, «Lenin» //
Russian History. 1989. No. 2-4. P. 209-222. Существует масса домыслов о
происхождении псевдонима: от реки Лены до одноименной таинственной дамы.
Приписывают Ленину и кражу фамилии у почтенного члена Вольного
экономического общества. К числу наиболее экзотических версий следует отнести ссылку
на Vaticanium Lehninese — древнее пророчество германского монаха, ставшее
известным в конце XVII в. См.: Дудаков С. В. И. Ульянов: знакомый
незнакомец // Россия и современный мир. 2008. № 3 (60). С. 121.
126 Наумов А. Я. Из уцелевших воспоминаний. 1868-1917. Нью-Йорк, 1955. Кн. 1.
С. 42.
127 Судя по некоторым воспоминаниям, элементы «умудренной циничности» в
поведении Ленина в 1917 г. были. «В перчатках ведь рябчиков не изжаришь», —
говорил он. См.: Раупах Р. Р. фон Facies Hippocratica (Лик умирающего). СПб.,
2007. С. 91.
128 Наумов А. Я. Указ. соч. С. 43.
129 Г. Уэллс как-то заметил: «Если жизнь требовала, Ленин менял те или иные
звенья теории, истолковывая привычные формулы в таком духе, чтобы они не
мешали... Он был хозяином теории, а не ее рабом!» См.: Майский Н. Бернард Шоу
и другие. Воспоминания. М., 1967. С. 75.
130 Горький М. Собр. соч. Т. 18. М., 1963. С. 273.
131 Валентинов К О Ленине. Нью-Йорк, 1991. С. 178,181.
132 Суворов В. П. Кропоткины в Тверском крае (1886-1926 годы) // Из архива
тверских историков. Вып. 3. Тверь, 2002. С. 172.

838
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
133 См.: Тепляшина Е. Я. Октябрьская Лениниана: научные исследования, поиски,
задачи. М, 1988.
134 См.: Harding N. Lenin's Political Thought. Vol. 1. Theory and Practice in the
Democratic Revolution. London, Basingstoke, 1977; Vol. II. Theory and Practice in
Socialist Revolution. London, Basingstoke, 1981; Service R. Lenin: A Political Life.
Vol. I. Strenths of Contradiction. London, Basingstoke, 1985; Vol. II. Worlds in
Collision. 1991; Vol. III. The Iron Ring. 1995; Idem. Lenin. A Biography. Basingstoke
and Oxford, 2000.
135 См.: БезансонА. Интеллектуальные истоки ленинизма. M., 1998.
136 Наиболее показательна в этом отношении книга Р. Пайпса «Русская
революция». В ней Ленин предстает не только человеком величайшей скрытности
(что, в общем, верно), но и мастером политической интриги (увы, для его
противников из социалистов он был как на ладони), не скрывающим своих
конечных целей, но тщательно берегущим от чужого взгляда особенности своей
тактики. Получается, что Ленин основательно поучился не только у Маркса,
но и у Клаузевица, Наполеона и даже Г. Лебона. См.: Пайпс Р. Указ. соч. С. 66-
72.
137 Конечно, для воплощения теорий в жизнь требовалась известная практика.
«Я уже знаю теперь, как в {/2 часа можно не оставить от самого густого
оборончества ни облачка», писал он в конце мая 1917 г. после выступления вместе
с Л. Б. Каменевым перед рабочими завода «Вулкан». См.: 1917: частные
свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. С. 196.
138 Окунев Н. П. Указ. соч. С. 111.
139 Шаляпин Ф. И. Указ. соч. С. 210.
140 Бердяев Я. А Истоки и смысл русского коммунизма. Париж, 1955. С. 94,95.
141 Любопытно в связи с этим смотрятся оценки В. И. Вернадского. Он также
считал, что у Ленина, несмотря на слабость творческого начала, был «своеобразный
государственный ум». Именно он не только сдержал разрушительные
инстинкты, но и не позволил революции уничтожить российские «центры
художественной и научной работы». Судя по всему, эта точка зрения имела хождение в
академической среде в конце 1920-х годов. См.: Пять «вольных» писем В. И.
Вернадского сыну (Русская наука в 1929) // Минувшее. 1989. Т. 7. С. 444-445.
142 Там же. С. 96-97,109.
143 Ленин В. Я. Поли. собр. соч. Т. 35. С. 311,312, 314, 358.
144 Там же. С. 27, 275.
145 Там же. Т. 37. С. 69.
146 На этот момент стоит особо обратить внимание, поскольку некоторые
современные авторы утверждают, что «с октября 1917-го до марта 1918-го Ленин и его
окружение не торопились обозначать формы новой государственности и формы
порядка», что обернулось «не просто "безвластием", а огромной стихией, которая
была анархической по настроениям и взглядам» (Бордюгов Г. Праздник
угнетенных или социальная болезнь? Памятка любителям революции и
«чрезвычайщины» // Политический класс. 2005. № 1. С. 19). Стиль подобных построений
соответствует содержанию: оказывается, ситуация была такова, что стоило
власти повысить голос, как «огромная стихия» моментально бы угомонилась. Это
типичный пример того, до каких нелепостей можно договориться, если писать
российскую историю «от власти» (на манер «истории КПСС»), а не наоборот.
147 Имеется свидетельство, что Ленин еще и «причмокивал в конце фраз». См.:
Ильин-Женевский А. Ф. Один день с Лениным (Из воспоминаний «виттемеров-
ца»). М.; Л., 1925. С. 18.
148 К примеру, см.: Данилов Е. Ленин: тайны жизни и смерти. М., 2007. Книга не
содержит никаких открытий — это просто одно из обычных для нашего времени

3. Партийные лидеры: взгляд из толпы
839
журналистских копаний в грязном белье, причем собрано едва ли не все, что не
вписывается в поднадоевший в свое время глянцевый хрестоматийный облик.
В принципе любого революционного деятеля подобного масштаба нетрудно
представить настоящим исчадием ада — для этого достаточно выставить ему
«высокий», а то и просто ханжеский моральный счет по нормам совсем иного
времени или сделать выборочную иллюстративную подборку наиболее
«дурных» его поступков или высказываний. Историка, да и просто здравого
человека обычно останавливают несколько обстоятельств. Суд истории в большей
или меньшей степени уже свершился — глупо лезть в прошлое со своими
мерками. Важны не действия и слова исторической личности — сколь бы
малопривлекательными они ни казались людям другого времени и масштаба — а их
историческая логика. Судить о личности следует по нравственным законам ее
эпохи — во всяком случае, начинать надо с того времени, которое уже никогда
не вычеркнуть из истории. В любом случае человеку, претендующему на звание
историка, не стоит слишком эмоционально воевать с покойниками. И
последнее. Не только мы судим прошлое — прошлое судит нас. Низводя историческую
личность до уровня своего бытия, можно легко представить не его портрет, а
выставить на всеобщее обозрение свое собственное, заведомо мелкое на этом
фоне обывательское естество.
149 ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 14. Л. 50 (воспоминания И. X. Бодякшина).
Примечательно, что большевистский мемуарист тут же вспоминает, что и он был
тогда в «потертой шинели».
150 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 368 (воспоминания Дьякова). Л. 36.
151 Минувшее. 1996. Т. 20. С. 134. Филологи не раз специально изучали
особенности речи Ленина. Общий вывод сводится к тому, что его стиль включает в себя
сочетание интеллигентски-книжной, разговорно-обиходной и спорщицкой
речи, латинского ораторского стиля (см.: Барзилович А. М. К лингвистическому
изучению фразеологизмов в сочинениях В. И. Ленина // Язык и стиль
произведений Ленина. Киев, 1973. С. 7).
152 См.: Lehikoinen R. Словарь революции — революция в словаре? Helsinki, 1990.
С. 219-224.
153 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 37. С. 245.
154 Там же. Т. 33. С. 34, 35.
155 Там же. Т. 37. С. 391.
{56Потресов А. Я. В плену иллюзий (Мой спор с официальным меньшевизмом).
Париж, 1927. С. 301.
157 Чернов В. М. Ленин // Воля России. Прага, 1924. № 3. С. 35.
158 Вероятно, именно это впечатление пытался передать С. Есенин следующими
довольно топорными стихами: «...Он мощным словом / Повел нас всех к
истокам новым... / И мы пошли под визг метели, / Куда глаза его глядели: / Пошли
туда, где видел Он / Освобожденье всех племен...».
159 рд рф φ 5881. On. 1. Д. 370. Л. 22-23. Очень похожую ситуацию описал
другой очевидец. Ленин показался ему «сильным оратором», который
сопровождал свою речь с балкона дворца Кшесинской «энергичными и резкими
жестами, ударяя по балюстраде кулаком». За попытку сорвать его выступление
криками «Браво, Кшесинская!» юные гардемарины едва не были избиты. См.:
Реден Я. Сквозь ад русской революции. Воспоминания гардемарина. 1914-
1919. М., 2006. С. 79-80.
160 Цит. по: Тяжельникова В. С. Самоубийства коммунистов в 1920-е годы //
Отечественная история. 1998. № 6. С. 165.
161 Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. М.; СПб., 1995. С. 384.
162 Окунев Я. Я. Указ. соч. С. 174.

840
III. От квазидемократии к сверхдиктатуре
163 У великой могилы. М., 1924. С. 480-481.
164 Окунев Н. П. Указ. соч. С. 174.
165 Устрялов Я. В. Под знаком революции. Харбин, 1925. С. 73-76.
166 У великой могилы. М., 1924. С.481.
167 Furet F. Penser la Révolution française. Paris, 1978. P. 85.
168 Воля России. Прага, 1924. № з. с. 31, 34, 36.
169 См.: Голос народа. С. 45-46.
170 Минувшее. 1996. Т. 20. С. 137.
171 Характерно, что белогвардейские информаторы в ноябре 1920 г. давали Ленину
весьма упрощенную характеристику: «Основные его свойства, которыми он
подавляет окружающих, — огромная воля, соединенная с фанатической верой в
свое дело. По натуре это властолюбивый деспот, не признающий чужого
мнению». Цит. по: Кирмель Н. От агента Бормана. Стратегическая разведка белого
Юга против Советской России // Родина. 2008. №. 3. С. 40.
172 См.: Голос народа. С. 48,51.
173 Там же. С. 49.
174 Там же. С. 53, 56, 63.
175 Слоним М. Великий неудачник // Революционная Россия. Прага, 1924.
Январь—февраль. № 33-34.
176 Талин В. И. У гроба великого диктатора // Заря. Берлин, 1924. Январь. № 1 (33).
177 Социал-демократ. Берлин, 1924. № 12. Январь—февраль.
178 Троцкий Л. Д. К истории русской революции. М., 1990. С. 211.
179 См.: Бонч-Бруевич М.Д. Указ. соч. С. 146-147.
180 Бердяев Я. А Указ. соч. С. 114.
181 См.: Недорисованный портрет: 50-летие В. И. Ленина в речах, статьях,
приветствиях. М., 1990. С. 12, 23, 27, 28.
182 Одни авторы считают, что все началось с момента покушения на Ленина в
августе 1918 г., когда он выступил в образе «страдальца за народ» (Figes О., Kolo-
nitsküB. Op. cit. P. 151), другие — с «покойнишного воя» по Ленину,
начавшегося в связи с его смертью (Иванова Т. Г. О фольклорной и псевдофольклорной
природе советского эпоса // Рукописи, которых не было. Подделки в области
славянского фольклора. М., 2002. С. 404), в результате которого возникли
настоящие фольклорные тексты, поднимающие Ленина на мифический уровень
(Тумаркин Я. Ленин жив! Культ Ленина в Советской России. СПб., 1997. С. 89;
Вайскопф М. Красный чудотворец: Ленин в еврейской и христианской
традициях // Концепт чуда в славянской и еврейской культурной традициях. М.,
2001. С. 349), другие, напротив, склонны видеть в «сказках» о Ленине обычную
(политически нейтральную) для народного творчества спекуляцию на
знаковых исторических фигурах (Азадовский М. К. Ленин в фольклоре// Памяти
Ленина. 1924-1934. М.; Л., 1934. С. 884).
183 Во время «кулацкого восстания» один из большевиков, согласно его
собственным воспоминаниям, был «единогласно приговорен к смертной казни толпой
около 2 тыс. человек», однако он вышел к ним, чтобы «выступить перед
крестьянами с последним словом». Ему «удалось доказать правоту большевиков»
и добиться освобождения приговоренных коммунистов: «один из них тут же
вступил перед толпой, и она расступилась перед ним». См.: ТЦДНИ. Ф. 114.
Оп. 2. Д. 185 (воспоминания А. М. Шурова). Л. 22.
184 Неизвестная Россия. XX век. Т. 2. М., 1992. С. 22-23.
185 Киевская мысль. 1917. 27 сентября.
186 Бонч-Бруевич М. Д. Указ. соч. С. 257.
187 Неизвестная Россия. XX век. Т. 2. М., 1992. С. 38, 40.
188 Там же. С. 44,45,47, 51.

1 . Убийство во имя идеи?
841
IV. БОЛЬШЕВИЗМ В КОНТРРЕВОЛЮЦИОННОМ ИНТЕРЬЕРЕ
1 Пронин Д., Александровский Г., Ребиков Я. Седьмая гаубичная. Нью-Йорк, 1960.
С. 34-35.
1. Убийство во имя идеи?
2 Тоган 3. В. Борьба мусульман Туркестана и других восточных тюрок за
национальное существование и культуру. М., 1997. С. 240-241.
3 Андрей Белый и Иванов-Разумник: Переписка. С. 118-119.
4 Чуковский К. Дневник. 1901-1929. М., 1991. С. 106.
5 Архив А. М. Горького. Т. 9. М., 1966. С. 210.
6 Троцкий Л. Д. Терроризм и коммунизм. М.; Л., 1925. С. 26-27.
7 Минувшее. Т. 19. С. 153-154.
8 Известен случай, когда по приговору сельского общества крестьяне расстреляли
два десятка своих провинившихся односельчан. См.: Булдаков В. П. Революция,
насилия и архаизация массового сознания в гражданской войне:
провинциальная специфика // Белая Гвардия. Альманах. № 6. Антибольшевистское
повстанческое движение. 2002. С. 5.
9 См.: Миронец М. Я. Публикация сборников революционных песен в 1917—
1922 гг. // Археографический ежегодник за 1987 год. М., 1988.
10 Kolonitskii В. I. «Revolutionary Names»: Russian Personal Names and Political
Consciousness in the 1920s and 1930s // Revolutionary Russia. 1993. Vol. 6.
11 Подсчитано по спискам, сохранившимся в архивах Наркомюста. См.: ГА РФ.
Ф. 353. Оп. 2. Д. 200. Л. 2-12 об.
12 ГА РФ. Ф. 353. Оп. 2. Д. 200. Л. И.
13 Там же. Л. 2.
14 Там же. Л. 4 об.
15 Там же. Л. 5.
16 Были среди них и член итальянской миссии, и гимназист, по ошибке (якобы?)
надевший чужое пальто с прокламацией в кармане, и даже некий 50-летний
еврей-беженец, слабо владеющий русским языком, но арестованный на
Знаменской площади «за агитацию» (ГА РФ. Ф. 353. Оп. 2. Д. 200. Л. 11).
17 Цит. по: Государственная безопасность России: История и современность. М.,
2004. С. 371.
18 См.: Бонч-Бруевич М. Д. Указ. соч. С. 233-234.
19 Си:. Аничков В. П. Екатеринбург—Владивосток. (1917-1922). С. 65, 72-77.
20 Бонч-Бруевич М.Д. Указ. соч. С. 236.
21 Тихонова Н. Узники двух революций в Петропавловской крепости // Новый
журнал. 1997. №1. С. 90-99.
22 Новая жизнь. 1918. 4 января.
23 Известия ЦИК Совета крестьянских, рабочих и солдатских депутатов и
Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1918.9 января.
Оппозиционная печать высказывалась еще жестче: «...Ваши солдаты и красногвардейцы,
«обработанные» до превращения в опричнину, ранят при арестах, рвутся к
самосудам, даже в больницах дорываются до противников...» (цит. по: Гудкова О. Я.
Выдающийся деятель российского либерализма Φ. Ф. Кокошкин (1871-1918)
и Владимирский край // Материалы областной краеведческой конференции
(14 апреля 2006 г. Т. 2. Владимир, 2007. С. 157). К тому же слова прямого
осуждения этого и других убийств прозвучали в обращениях патриарха Тихона,
называвшего происходящее «делом сатанинским», осуществляемым
«безбожными властелинами тьмы». См.: Акты Святейшего Тихона, Патриарха
Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве
высшей церковной власти. 1917-1943 гг. / Сост. М. Е. Губин. М., 1994. С. 82-83.

842
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
24 Порой жалобы на расправы, осуществляемые под видом самообороны и при
«попытке к бегству», доходили до Наркомюста. Один случай массового
расстрела имел место 22 апреля 1918 г. (ГА РФ. Ф. 353. Оп. 2. Д. 208. Л. 3-3 об.), в
начале июня были расстреляны австро-венгерские подданные славянского
происхождения (там же. Д. 401. Л. 5, 20, 27) — вероятно, в порядке «мести» за
выступление чехословаков.
25 В октябре 1917 г. И. А. Бунин записывал в дневнике: «Русский народ взывает к
Богу только в горе великом. Сейчас счастлив — где эта религиозность! А в каком
жалком положении и как жалко наше духовенство! Слышно ли его в наше, такое
ужасное время? Вот церковный собор — кто им интересуется и что он сказал
народу?» (Бунин И. А. Лишь слову жизнь дана... С. 103).
26 См.: Поспеловский Д. Православная российская церковь и Гражданская война//
Гражданская война в России: Перекресток мнений. М., 1994. С. 120.
27 Карташев А. Революция и собор 1917-1918 гг. (Наброски для истории русской
церкви наших дней) // Богословская мысль. Труды Православного
Богословского института в Париже. Вып. 4. Париж, 1942. С. 100.
28 Говорили о том, что Владимир стал жертвой монахов-украинофилов. На деле
противоречия во внутрицерковной среде касались преимущественно вопросов
«демократизации» управления — не случайно митрополит (по отзывам, человек
«безвольный») был обвинен в деспотизме. По вопросам автокефалии церкви на
Украине споры были не столь сильны, так как в Лавре большинство монахов
были людьми, далекими от политики, к тому же весьма преклонного возраста.
Скорее всего, расстрел был совершен нетрезвыми людьми в порядке «классовой
борьбы» — «большевиками» в солдатских шинелях руководил человек в
кожаной куртке; свидетели уверяли, что они слышали восемь выстрелов (Киевская
мысль. 1918. 20 сентября, 6 октября). Митрополит Вениамин (Федченков),
отнюдь не симпатизирующий самостийникам и уважавший Владимира за «рус-
скость», отрицал «украинскую» версию убийства. См.: Вениамин (Федченков)
митрополит. На рубеже двух эпох. М., 1994. С. 277, 299.
29 Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие
документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти.
1917-1943 гг. С. 97-99.
30 По другим сведениям, в Петрограде после Гражданской войны Правление
православных приходов охватывало всего 50-60 приходов, причем чисто
формально. См.: «Дело» митрополита Вениамина (Пг., 1922). М., 1991. С. 66.
31 См.: Поспеловский Д. Указ. соч. С. 114,109-110.
32 Этот довольно точный термин был употреблен в связи с сопротивлением
духовенства декрету об отделении церкви от государства в отчете о деятельности
Нижегородской ЧК. В ряде случаев духовенству при поддержке женщин
удавалось парализовать деятельность новых светских нотариатов по записи актов
гражданского состояния (см.: Ефимов О. В. Нижегородская губерния в период
двух революций (1917-1920 гг.) (Сб. документов с комментариями.) С. 154).
33 Общество и власть. Российская провинция. 1917-1985. Свердловская область.
Документы и материалы. Т. 1.1917-1941. Екатеринбург, 2005. С. 81.
34 Известия Совета рабочих и военных депутатов Грозненского района. 1918. 5 мая.
35 Цит. по: Кедров Н. Г. Государство и церковная община в 1920-1930-е годы:
Эволюция взаимоотношений в Устюженском районе // Устюжна. Краеведческий
альманах. Вып. 6. Вологда, 2008. С. 178.
36 ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 10. Л. 147-152.
37 Там же. Л. 150.
38 В конце февраля 1918 г. в г. Осташкове произошло восстание в связи с
появлением декрета об отделении церкви от государства. В справке о восстании было

1 . Убийство во имя идеи?
843
записано, что «по набату масса готова была избивать всех имеющих на плечах
серую шинель» (по-видимому, милиционеров из числа большевизированных
солдат, на которых и держалась местная власть. — В, Б.). Считалось, что
выступление было подавлено бескровно (правда, в другой справке сообщалось, что
«Исаак Силкин 23 лет во время восстания произвел выстрел из ружья в
военного милиционера Клинштейна, но рана оказалась не смертельной»), однако, как
следует из документов, «из 12 участников восстания несколько человек
приговорены к различным срокам тюремного заключения» (см.: ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1.
Д. 5. Л. 2, 7 об.-10) — по тем временам это был весьма жестокий приговор.
39 ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 10. Л. 150.
40 Там же. Л. 150.
41 Там же. Л. 151.
42 Там же. Л. 148.
43 Там же. Л. 150. Октябрьская революция отменила церковный брак, но ранее
заключенные церковные браки признавались действительными. В результате в
этой сфере воцарилась некоторая неопределенность, а самый институт брака
оказался подорванным.
44 ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 10. Л. 151.
45 Цит. по: Рогач А. А. Трансформация традиционных установок в сознании
городских жителей провинциальной России в годы гражданской войны // Власть-
общество—личность в истории России. С. 108.
46 ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 10. Л. 149. По-видимому, нечто подобное происходило
повсеместно. Большевистские документы свидетельствуют, что в Б.
Киселевской волости (Ржевский уезд Тверской губернии) «в ноябре 1918 г. на
волостном собрании крестьяне постановили внести иконы в помещение ВИКа, что и
было проделано». См.: ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 6. Л. 8.
47 ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 10. Л. 152.
48 Там же. Л. 151.
49 Там же. Л. 152. Большевикам приходилось отступать не раз. Во время
беспорядков в Горице Корчевского уезда Тверской губернии на состоявшемся митинге
председатель местной ЧК Сосновский заявил, что «работники волисполкома
поступают неправильно, вынося из школ иконы и что даже их можно оставить в
волисполкоме до тех пор, пока сама крестьянская масса не поймет, что иконы
ничего хорошего не дадут» (ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 104. Л. 14). Возможно, в
данном случае заявление было сделано с перепугу: в июне 1918 г. в результате
«восстания дезертиров» (против мобилизаций в Красную армию) в Горицкой и
Красновской волостях (всего восстание охватило 12 волостей) Корчевского
уезда был обезоружен волостной исполком и убит коммунист Ворохов (ТЦДНИ.
Ф. 114. Оп. 1. Д. 27. Л. 3; Д. 5. Л. 2).
50 ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 10. Л. 149. Описаны также случаи, когда казаки
отказывались посылать детей в школы после того, как большевики запрещали
преподавание Закона Божьего (там же. Л. 148).
51 ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Л. 151. Для Донского округа был характерен довольно
высокий уровень религиозности — в 1926 г. 26 % сельских жителей сожалело, что в
школах больше не преподается Закон Божий — «основа нравственности» (см.:
Темкин А. Что думает крестьянство и казачество Донокруга о школе //
Народное просвещение. 1927. № 8-9. С. 177). Желание крестьян восстановить
преподавание Закона Божия отмечалось в годы Гражданской войны и в других
местностях. См.: Сухова О. А. Десять мифов крестьянского сознания. Очерки
истории социальной психологии и менталитета русского крестьянства (конец
XIX—начало XX в.) по материалам Среднего Поволжья. М., 2008. С. 528.
52 Известия Совета рабочих и военных депутатов Грозненского района. 1918. 19
апреля. Известны, однако, случаи совершенно иного рода. В апреле 1919 г. на

844
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
Украине, под Ровно, матрос некой «повстанческой советской армии», выступая
перед большой толпой «военных», агитировал за погром, похваляясь, что сам он
лично вырезал свыше 300 евреев (Книга погромов. Погромы на Украине, в
Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны. 1918—
1922 гг. Сб. док. / Отв. ред. Л. Б. Милякова. М., 2007. С. 104).
53 В августе 1919 г. на совещании представителей петроградских Советов была
подтверждена именно такая позиция местных властей. См.: ГА РФ. Ф. 353.
Оп. 2. Д. 714. Л. 16.
54 См.: Волков С. Возле монастырских стен. Мемуары. Дневники. Письма. М., 2000.
С. 182-190.
55 Общество и власть. Российская провинция. 1917-1985. Свердловская область.
Документы и материалы. Т. 1.1917-1941. Екатеринбург, 2005. С. 74.
56 Там же. С. 80.
57 ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 90. Л. 4 об.-5. (показания свидетелей, собранные
белогвардейской комиссией по расследованию злодеяний большевиков).
58 Расхождения в цифрах объясняли тем, что в начале 1918 г. в Севастополе
сосредоточилось много офицеров из разных мест, которые нигде не были
зарегистрированы (ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 90. Л. 6, 33 об.). Также см.: Крестьянни-
ков В. В. Демократизация Черноморского флота и события 23 февраля 1918 г. в
Севастополе // Русский сборник. Исследования по истории России. Т. III. М.,
2006. С. 259.
59 ГАРО. Ф. 3750. Оп. 1. Д. 1. 73-73 об., 80.
60 Письма во власть. Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные
структуры и большевистским вождям. М., 1998. С. 20-21,43-44,48-50, 58-62,
65-67.
61 Адресованные Ленину жалобы обманутых мужей на неверных жен были делом
обычным. Иной раз они «подкреплялись» ссылками на свои «революционные
заслуги». См.: ГА РФ. Ф. 353. Оп. 3. Д. 123. Л. 119-120.
62 Кригер-Войновский Э. Б. Записки инженера: Воспоминания, впечатления,
мысли о революции; Спроге В. Э. Записки инженера. С. 212.
63 Клементьев В. Ф. В большевицкой Москве (1918-1920). М., 1998. С. 16-18, 40,
44,47, 49, 52-54.
64 «Коммунизм в моде», — признавали они. Эта утопия еще долго будет иметь
успех, поскольку она основывается на глупости и невежестве масс. См.: Походы
и кони. Записки поручика Сергея Мамонтова. 1917-1920. М., 2001. С. 85.
65 Нечто подобное демонстрировали и петлюровские погромщики. См.: Книга
погромов. С. 43.
66 Аничков В. П. Указ. соч. С. 120,129,128.
67 См.: Там же. С. 83,113-114.
68 Клементьев В, Ф. Указ. соч. С. 40, 52.
69 Цит. по: Рогач А. А. Указ. соч. С. 108.
70 Народная правда. 1917. 6, 8,11 октября.
71 См.: Сигнал. 1917. 25, 28 октября.
72 См.: АуэрбахВ. А. Указ. соч. // APP. Т. 14. С. 23.
73 Страницы автобиографии В. И. Вернадского. М., 1981. С. 288-289.
74 Современное дело. 1917.16 ноября.
75 См.: Ларин Ю. У колыбели // Народное хозяйство. 1918. № 11. С. 16.
76 Филоненко А. Л. Время Ю. Ларина... СПб., 1996. С. 36.
77 См.: Декреты Советской власти. Т. 1. М., 1957. С. 125-125.
78 Голинков Д. Л, Крушение антисоветского подполья в СССР. Кн. 1. М., 1986. С. 65.
79 Там же. С. 79, 96-97. Возможно, сыграло свою роль и то, что не только Пуриш-
кевич, но и Краснов принадлежали к числу людей искренних и небесталанных,
бесцеремонных и неуравновешенных (Краткую характеристику Краснова и его

1 . Убийство во имя идеи?
845
поведения в экстремальной ситуации см.: Бонч-Бруевич М.Д. Указ. соч. С. 168-
169). «Понятные» враги вызывают известное сочувствие у своих
революционных противников — последние больше всего боятся скрытности и коварства.
80 Поликарпов В. Д. Пролог гражданской войны в России. Октябрь 1917—февраль
1918 г. М., 1976. С. 263-265.
81 См.: Гиппиус 3. «Черные тетради» // Звенья. Вып. 2. С. 62, 78,85.
82 Моршанский телеграф. 1918. 5 января.
83 См.: Аничков В. 77. Указ. соч. С. 87.
84 Андреева-Бальмонт Е. А. Воспоминания. М., 1996. С. 503, 504. Любопытно, что
сам автор этих строк уже тогда решил, что следует поскорее эмигрировать.
85 Монархист и Советы. Письма Б. В. Никольского к Б. А. Садовскому. 1913-
1918 // Звенья. Исторический альманах. Вып. 2. М.; СПб. С. 371-372.
86 Гершензон М. О. Письма к Льву Шестову // Минувшее. Париж, 1988. Т. 6.
С. 275.
87 Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции. 2-е издание. М., 1909. С. 89.
88 Этот сдвиг наметился у него намного раньше — весной 1917 г. (см.: Андрей
Белый и Иванов-Разумник. Переписка. С. 108, 109). «Гершензон совершенно
искренне и алогично летит стихийно со стихийною волной», — писал о нем
А. Белый 17 мая 1917 г. (там же. С. 114).
89 См.: Шенгели Г А. Избранные стихи. М., 1939. С. 106.
90 См.: День. 1917. 12 ноября; Сигнал. 1917. 15 ноября. Лидера универсальеров
профессора-эсперансиста А. А. Постникова тогдашние антибольшевистские
газеты характеризовали то как отставного гвардейского капитана, который в
1914 г. за шпионаж в пользу Германии получил восемь лет каторжных работ, то
как уголовника, который этот же срок заработал еще в 1911 г. См.: Вольность.
1917.12 ноября.
91 Литературная учеба. 1990. Кн. 1. С. 76-77.
92 Гиппиус 3. Указ. соч. С. 57-58.
93 См.: Алданов М. А. Убийство Урицкого (К пятилетию) // Современные
записки. Т. XVI. Париж, 1923. С. 357-359.
94 Смирнов К. К, Начало Северо-Западной армии // Белое дело. Летопись белой
борьбы. Т. 1. Берлин, 1925. С. 115.
95 Цит. по: Дроздовский и дроздовцы. М., 2006. С. 169.
96 Аничков В. П. Указ. соч. С. 102. Мемуарист ничуть не преувеличивал: иные
красные командиры вели себя, как в завоеванной стране; взятки брали даже комбе-
довцы. См.: Ефимов О. В. Указ. соч. С. 161,162,164, 172.
97 Питер. 1917.17 декабря.
98 Соколов Б. Указ. соч. С. 52. Некоторые проводили параллели с разгоном I
Государственной думы, который крестьяне также восприняли своеобразно: «А ну ее
к чертовой матери!., все равно она земли не даст, а только народ мутит». См.:
Аничков В. Я. Указ. соч. С. 78.
99 Минувшее. Т. 20. С. 504-505.
100 О попытках создания многопартийной социалистической власти см.:
Рабинович А. Попытки формирования многопартийного демократического
социалистического правительства в 1917 г. в России // История СССР. № 6.
101 См.: СадульЖ. Указ. соч. С. 37-38.
102 Лавров В, М. Указ. соч. С. 136.
103 Так звучат нелепые сетования по поводу того, что и красные, и белые повернули
от демократии к диктатуре. См.: Бордюгов Г. Праздник угнетенных или
социальная болезнь? Памятка любителям революции и «чрезвычайщины» //
Политический класс. 2005. № 1. С. 18.
104 Отголоском стремления снять «вину» с большевиков являются дискуссии, в
ходе которых отдельные авторы вкрадчиво пытались передвинуть начало Граж-

846
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
данской войны уже в дооктябрьский период (подробнее см.: Ушаков А. И., Фе-
дюк В, П. Гражданская война: Новое прочтение старых проблем //
Исторические исследования в России... С. 207-208). Ясно, что начало Гражданской войны
резонно вести с момента, когда одна часть общества поставила другую вне
закона на общегосударственном уровне, т. е. с 25 октября 1917 г.
105 Оренбургский казачий вестник. 1917.12 декабря.
106 См.: Поликарпов В. Д. Пролог Гражданской войны в России. Октябрь
1917—февраль 1918 г. М., 1976.
107 См.: Аничков В. П. Указ. соч. С. 79-80.
108 Цит. по: ГолинковД. Л. Крушение антисоветского подполья в СССР. Кн. 1. С. 58.
109 Ленин В. Я. Поли. собр. соч. Т. 35. С. 156.
110 Бонч-Бруевич В. На боевых постах Февральской и Октябрьской революций. М.,
1931. С. 192.
111 Оболенский В. А. Моя жизнь. Мои современники. Париж, 1988. С. 565.
112 Вечерний курьер. 1917. 7, 8 ноября.
113 Газета рабочего и крестьянского правительства. 1918. 23 февраля.
114 Питер. 1917. 17 декабря.
115 Цит. по: Протасов Л. Г. Всероссийское Учредительное собрание: История
рождения и гибели. М., 1997. С. 177.
116 Голос солдата IV армии. 1917. 9 декабря.
117 Павлов Д. Б. Репрессии в отношении членов социалистических партий и
анархистских организаций в первое пятилетие «пролетарской диктатуры» //
Меньшевики и меньшевизм. М., 1998. С. 74.
118 Там же. С. 72.
119 Авторханов А. Происхождение партократии. Франкфурт-на-Майне, Т. 1. С. 37.
К этому надо добавить, что к указанным деятелям Ленин питал и пиетет
нравственно-теоретического свойства.
120 Весной 1918 г. Сталин даже пытался привлечь к ответственности «за клевету»
Мартова, напомнившего, что тот исключался в 1910 г. из РСДРП за
экспроприации, однако его жалоба Ревтрибуналом была отклонена См.: Павлов Д. Б,
Указ. соч. С. 73,103.
121 См.: Там же. С. 75.
122 Леонов С. В. Рождение советской империи: Государство и идеология, 1917—
1922 гг. М., 1997. С. 181.
123 См.: Кривошеина Я. А. Четыре трети нашей жизни. М., 1999. С. 32-33.
Создается впечатление, что большевистское руководство долгое время намеренно не
замечало таких пороков в своих рядах, как взяточничество и спекуляция,
относя их к деятельности «эксплуататорских классов». Декрет о борьбе со
взяточничеством был утвержден СНК лишь 8 мая 1918 г., о борьбе со
спекуляцией — 22 июня. См.: Государственная безопасность России: История и
современность. С. 71.
124 По некоторым свидетельствам, в день выпускалось от 7 до 10 тыс. снарядов.
См.: Полетика Н. П. Виденное и пережитое (Из воспоминаний). Тель-Авив,
1982.С.109.
125 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 524. Л. 24-25.
126 Ильюхов А. А. Революция 1917 года на Смоленщине. Хроника событий.
Смоленск, 2007. С. 296.
127 Согласно противоречивым показаниям, данным белогвардейской
следственной комиссии, из 50 раненых и больных, полуголыми вывезенных на холод из
больницы (всего в больнице было около 100 человек), было расстреляно и
исколото штыками 14-15 человек — некоторым удалось откупиться, часть была
спасена возчиками. Кроме того, было расстреляно 7 казачьих атаманов. Были
арестованы также несколько генералов, но их спасли от расстрела красноар-

1 . Убийство во имя идеи?
847
мейцы Тимашевского полка. Часть арестованных матросы хотели вывезти в
Харьков (якобы для суда), но их спасли «5-6 пьяных латышей», которые были
уверены, что матросы до места назначения их не довезут. Также арестовали и
повели на гауптвахту архиерея Митрофана, причем по дороге матросы бросали
в него камни и плевали в лицо. Митрофан был освобожден Голубовым лишь
через 14-15 дней — после того, как матросы покинули город. См.: ГА РФ.
Ф. 470. Оп. 2. Д. 48. Л. 2-20 об.
128 Матросы привезли с Дона 70 трупов своих убитых товарищей. Похороны были
типичными для революционного времени (со временем это нашло свое
отражение в советской ритуалистике): убитых возили по всему городу, «процессии
останавливались, гремела музыка, произносились речи о необходимости
уничтожить буржуев...» (см.: ГА РФ. Ф. 470. Оп. 1. Д. 4. Л. 4 об). Аналогичным
образом стал формироваться и культ местных большевистских лидеров, умерших
своей смертью. См.: Киселева Е. В. Формирование культа брянского
большевика Игната Фомина (1917-1922 гг.) // Власть—общество—личность в истории
России.
129 ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 10. Л. 148. Свидетель сообщал, что среди зарубленных
«были больные старики, не имевшие никакого отношения к восстанию...»,
кроме того, «многих закапывали живыми».
130 ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 10. Л. 149.
131 Там же. Оп. 1. Д. 4. Л. 2.
132 Минувшее. 1996. Т. 20. С. 155.
133 Цит. по: Петров M. Н. ВЧК—ОГПУ: Первое десятилетие. Новгород. 1995.
С. 32.
134 См.: Новая жизнь. 1918. 20 апреля.
135 См.: Яров С. В. Политическая психология крестьян при переходе к «военному
коммунизму» (По материалам Северо-Запада России) // Крестьянские
волнения на Северо-Западе Советской России в 1918-1919 гг. // Крестьяноведе-
ние. 1996. М., 1996; Осипова Т. В. Первые мобилизации крестьян в армию в
1918 году // Из архива тверских историков. Вып. 1. Тверь, 1999.
136 См.: Канищев В. В., Мещеряков Ю. В. Анатомия одного мятежа. Тамбовское
восстание 17-19 июня 1918 г. Тамбов, 1995; Канищев В, В. «Мелкобуржуазная
контрреволюция»: Сопротивление городских средних слоев становлению
«диктатуры пролетариата» (октябрь 1917—август 1918 г.) // Октябрьская
революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1998.
137 Н. В. Устрялов описал «мрачную, характерную своим специфическим
революционным обликом фигуру комиссара в традиционном френче, с револьвером
за поясом», от которого разило водкой, с которым он столкнулся в июле 1918
г. в Москве. См.: Устрялов Н. В. Былое — революция 1917 г. (1890-е—1918 гг.).
Воспоминания и дневниковые записи. С предисловием С. П. Рыбакова. М.,
2000. С. 124.
138 В мае из Грозного сообщали, что за систематическое пьянство, дебоширство и
стрельбу в тюрьму были препровождены бойцы рабочего батальона Старых
промыслов Мусоров, К. Сарапкин, Кашеваров, Рябокобылкин, Я. Снимщиков
и Н. Петров. См.: Известия Совета рабочих и военных депутатов Грозненского
района. 1918.14 мая.
139 Описан такой случай: в Курске комиссариат окружила толпа разведенных жен
и потребовала специального пособия в 60 р. Вышедший к ним комиссар
внутренних дел игриво намекнул, что «такая красивая армия» могла бы заработать
и иным способом. Это вызвало возмущение женщин — их толпа ворвалась в
помещение комиссариата, где «около получаса занималась уничтожением дел»
(Азербайджан. 1918.4 ноября). Возможно, этот случай апокрифичен, но за ним
стояли вполне определенные реалии: после того как разводы могли осущест-

848
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
вляться по желанию одной стороны, многие брошенные загулявшими
солдатами женщины остались без средств к существованию.
140 Еженедельник ВЧК. 1918. № 1. С. 11.
141 Описаны случаи, когда в Москве представители местных властей среди зимы
заявляли рабочим: отыщите «буржуйский» дом, где есть дрова, и мы его
реквизируем. В результате происходило выселение «буржуев» в совершенно
непригодные для жилья («бестопливные») помещения, а на их место вселялись
рабочие. См.: Федоров А. Я. К вопросу о деятельности корпоративных
организаций граждан в Советской России в 1917-1920 гг. // Власть—общество-
личность в истории России. С. 310.
142 Известия ВЦИК. 1918. 28 августа.
143 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 50. С. 106.
144 В ночь на 30 июня в Дербенте толпа в 300 красноармейцев напала на тюрьму и
расстреляла 11 человек, которые должны были предстать перед военным
трибуналом. Местные большевики заявили, что пощады зачинщикам расправы не
будет. См.: Известия Совета Рабочих, Крестьянских и Красноармейских
Депутатов гор. Дербента и его района. 1918. 3 июля.
145 30 ноября 1918 г. в Шексне Вологодской губернии на волостное собрание
явились пьяные хулиганы с листовкой, призывающей не ходить в Красную
армию. Они распевали куплеты: «Власть Советскую е...м, мы в солдаты не
пойдем!» (ВОАНПИ. Ф. 6350. Оп. 1. Д. 24. Л. 19). Несколько позже в Ново-
Троицком уезде Уфимской губернии произошло восстание, объявленное
«кулацким». Большевики утверждали, что его подготовка велась под
лозунгами «Постоим за православную веру!», причем зачинщики выставили пять
бочек браги. Восставшие захватили около 80 человек, их топтали, стараясь
выдавить внутренности, толпа кричала: «Молокососы, антихристов защищать
пошли!», 18-летнюю девушку раздетой водили по селу в жуткий мороз.
Позднее у трупов обнаружили перебитые руки и ноги, размозженные головы (ЦГИА
ОО РБ. Ф. 1832. Оп. 4. Д. 315. Л. 76, 81, 101, 111).
146 Raleigh D.J. Languages of Power: How the Saratov Bolsheviks Imagined their
Enemies // Slavic Review. Vol. 57. No. 2. Summer 1998. P. 329, 330,333-334.
147 Еженедельник ВЧК. № 1. СИ.
148 Рязанцев H. П. К вопросу о масштабах красного террора в Рыбинске 1918 г.//
VII Золотаревские чтения. Рыбинск, 1998. С. 117.
149 ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 178а. Л. 28 (воспоминания А. К. Чуева о работе в Ка-
лязине в 1917-1920 гг.).
150 От ЧК до ФСБ. С. 77-78.
151 Лацис М. ЧК в борьбе с контрреволюцией. М.; Пг., 1921. С. 54.
152 См.: Данилов А. Ю. Красный террор: Технология убийства в г. Рыбинске в
1918 г. // VII Золотаревские чтения. С. 115.
153 Рязанцев Н. П. К вопросу о масштабах красного террора в Рыбинске 1918 г.//
VII Золотаревские чтения. С. 117-118.
154 ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 128. Л. 20.
155 Legget G. The Cheka. Lenin's Political Police: The All-Russian Extraordinary Comis-
sions for Combating Counter-Revolution and Sabotage. December 1917 to
February 1922. Oxford, 1981. P. 34, 98. По другим данным, численность войск ВЧК
(которая постоянно менялась в связи с отправкой их части на фронт) к декабрю
1918 г. составляла И тыс. человек, в феврале 1919 г. — 12 тыс. штыков и сабель,
имевших на вооружении 360 пулеметов и 36 орудий. См.: Государственная
безопасность России: История и современность. С. 361.
156 Спроге В. Э. Указ. соч. С. 233.
157 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Ф. 505. Л. 37-38 об.
158 Клементьев В. Ф. Указ. соч. С. 105-106.

1 . Убийство во имя идеи?
849
159 Свободная речь (Семипалатинск). 1918. 26 февраля.
тАлленов А. Я. Власть и церковь. Тамбовская епархия в 1917-1927 гг. Тамбов,
2005. С. 14-15.
161 См.: Кашеваров А. Я. Высшее церковное управление Русской Православной
Церкви в период гражданской войны // Новый часовой. 1998. № 6-7.
162 Примечательно, что в феврале 1918 г. в Севастополе в ходе расправ над
контрреволюционерами, когда в пределах Таврической губернии было расстреляно
17 священников, случаев глумления над православными святынями не было
замечено. См.: ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 90. Л. 29-30.
163 Письма во власть. С. 30.
164 Заволжский летописец. 1918. 15 августа. С. 344.
165 Известия Глазовского Совета Крестьянских, Рабочих и Красноармейских
депутатов. 1918.13 сентября.
166 ЦГИА ОО РБ. Ф. 1832. Оп. 4. Д. 337. Л. 3.
167 Письма во власть. С. 30.
168 Сухова О. А. Указ. соч. С. 527-528, 529-530.
169 В селе Успенском Харьковской губернии красноармейцы стащили священника
с амвона, запретив ему «говорить о виновниках разрухи». Сообщалось, что в
возникшей давке погибло много людей, особенно детей (Киевская мысль. 1918.
14 сентября).
170 Клементьев В. Ф. Указ. соч. С. 380.
171 Заволжский летописец. 1918. 15 сентября.
172 ГА РФ. Ф. 353. Оп. 2. Д. 8376.
173 ЦГИА ОО РБ. Ф. 1832. Оп. 4. Д. 342. Л. 3-10.
174 Крестьянское движение в Поволжье в 1919-1922 гг. Документы и материалы.
М., 2002. С. 89-91.
175 Общество и власть. Российская провинция. 1917-1985. Свердловская область.
Документы и материалы. Т. 1.1917-1941. Екатеринбург, 2005. С. 125-126.
176 Обухов Л. А. Репрессии и террор в Прикамье в годы Гражданской войны // Годы
террора: Книга памяти жертв политических репрессий. Пермь, 1998. С. 43.
177 Епископ Гермоген имел у большевиков репутацию «черносотенца», кроме
того, ему инкриминировалось участие в заговоре по спасению царской семьи.
Перед его казнью (он был сброшен с парохода с камнем, привязанным к
рукам) было расстреляно несколько «контрреволюционеров», а также утоплен
священник Корелин. См.: Мраморное А. И. Церковная и общественно-
политическая деятельность епископа Гермогена (Долганова, 1858-1918).
Саратов, 2006. С. 327, 332.
178 См.: Бюллетени отдела статистики труда при Петроградском отделе труда и
Совете профессиональных союзов. Пг., 1921. № 32. С. 5.
179 См.: Неизвестная Россия. XX век. Т. IV. М., 1993. С. 388-389.
180 Дьяконов И. М. Книга воспоминаний. СПб., 1995. С. 12.
181 Белаш А. 2?., Белаш В. Ф. Дороги Нестора Махно. Киев, 1992. С. 11.
182 Там же. С. 47-48, 588. Подобные экзотические клички были явлением
обычным. Осенью 1920 г. в Киевской губернии была известна «банда Никитенко,
уроженца села Поток, оперировавшего под именем Забияки, и помощника его,
командира конного отряда Гриниченко, фигурировавшего в банде под именем
Баламута» (Там же. С. 435).
183 Сухогорская Н. Воспоминания о махновщине // Кандальный звон. 1927. Т. 6.
С. 46.
184 Мирошевский В. Вольный Екатеринослав // Пролетарская революция. 1922.
Хо 9. С. 200.
185 Было замечено, что в годы первой русской революции крестьяне-погромщики,
напротив, тяготели к декорированию своих действий на унифицирующий тра-

850
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
диционалистский манер. См.: Прокопович С. Я. Аграрный кризис и
мероприятия правительства. М., 1912. С. 56.
186 Необходимо обратить внимание, что в известном смысле «хаос насилия» был
оборотной стороной «хаоса дезорганизации». Так, один из очевидцев событий
описывал санитарный поезд красных на Восточном фронте — в Первую
мировую войну он был «шефским» (одним из «великокняжеских» или даже
«царских») санитарным поездом, теперь же им заправляли студенты столичных
вузов. Они вели сытую, безбедную жизнь, далекую от всякой политики:
порожняком мотались с фронта в тыл, совершенно не занимались ранеными
(особенностью фронтов Гражданской войны было отсутствие крупных их
партий), но зато в полной мере спекулировали продовольствием, используя
региональную разницу цен. См.: Сергий (Савельев), архимандрит. Далекий путь.
История одной христианской общины. М., 1998. С. 16-17.
187 См.: Наш век. 1918. 19 марта.
188 Дьяконов И. М. Указ. соч. С. 65.
189 См.: СадульЖ. Указ. соч. С. 35, 68-69.
190 См.: Новый день. 1918. 14 апреля. Нечто подобное произошло и в провинции,
например в Харькове. См.: Спроге В. Э. Указ. соч. С. 233.
191 Иванов Ст. Праздник среди руин // Новый день. 1918. 3 мая.
192 Андреева-Бальмонт Е. А. Указ. соч. С. 507.
193 Окунев Н. П. Дневник москвича. 1917-1920. Т. 1. М., 1997. С. 229-230, 233.
194 Спроге В. Э. Указ. соч. С. 235.
195 Окунев Н. П. Указ. соч. С. 169,176,182, 225, 228, 241, 245, 246.
196 Новые ведомости. 1918. 3 июня; Окунев Я. П. Указ. соч. С. 185.
197 Окунев Н. П. Указ. соч. С. 170,171,183,187,188,194,195,199, 200, 213.
198 В частности, Троцкий предлагал «самым темным слоям крестьян» объяснять
«сущность советского государства как артельного государства» {Троцкий Л.
Соч. Т. XV. Хозяйство Советской республики. М.; Л., 1927. С. 7). В своих речах
он делал это неоднократно.
199 Некоторые подметили это уже в 1919 г. См.: Кёнен Г. О духе русской
революции. Первые свидетели и толкователи переворотов в царской империи //
Германия и русская революция. 1917-1924. М., 2004. С. 87.
200 Согласно дневникам Н. Д. Виноградова, воплощавшего в жизнь этот план, в
июле 1918 г. Ленин проявил особую заинтересованность в уничтожении
царских монументов и замене их памятниками революционерам. Он согласился на
то, чтобы сравнять с землей памятники Александру III и великому князю
Сергею Александровичу (убитому И. Каляевым), но относительно памятника
Александру II колебался — «уж очень он красив» (возможно, в действительности он
не хотел разрушать легенду о «царе-освободителе»). При этом он соглашался
на то, чтобы соскоблить с пьедесталов старые надписи и заменить их новыми,
что кажется символичным. См.: Виноградов Н. Столица в 1918 году. Из
дневников // Московский архив. Историко-краеведческий альманах. Вып. 1. М., 1996.
С. 275.
201 Известия ВЦИК. 1918. 14 апреля. Официально декрет назывался «О снятии
памятников, воздвигнутых в честь царей и их слуг, и выработке проектов
памятников Российской Социалистической Революции».
202 Согласно некоторым свидетельствам, памятник М. Д. Скобелеву на
Знаменской площади в Москве «расчленили на части» по своей собственной
инициативе рабочие завода Гужона. См.: Виноградов Н. Указ. соч. С. 315.
203 Окунев Н. П. Указ. соч. С. 173, 221, 223, 227-228, 235, 238.
204 Там же. С. 215.
205 К весне 1919 г. обнаружилось, что в Москве за прошедшую зиму более 2А всех
домов, свыше 2 тыс. зданий с центральным отоплением, было заморожено. За

1 . Убийство во имя идеи?
851
зиму 1919/1920 гг. было разобрано на дрова свыше 2,5 тыс. деревянных домов,
а около 850 зданий, которые не годились даже для этой цели, были сожжены,
дабы избежать распространения инфекций. См.: Федоров А. Н. Повседневность
советского города в 1918-1920 годах с санитарной точки зрения // Ученые
записки Петрозаводского государственного университета. Серия: Общественные
и гуманитарные науки. 2008. Июнь. № 1 (91). С. 66, 67.
206 В Москве, ставшей столицей, за 1918-1919 гг. накопилось около 85 тыс.
всевозможных отходов, из которых было вывезено не более 1-3 %. См.:
Федоров А. Н. К вопросу о деятельности корпоративных организаций граждан в
Советской России в 1917-1920 гг. // Власть—общество—личность в истории
России. С. 311.
207 Гиляровский В. Л. От Английского клуба к Музею революции. М., 1926. С. 50-51.
208 См.: Теплова Ε. Ф. Декреты Советской власти как исторический источник по
истории монументальной пропаганды // Источниковедение XX столетия. М.,
1993. С. 123-124.
209Дг>яконов И. М. Указ. соч. С. 14.
210 См.: Луначарский А. В. Ленин о монументальной пропаганде // Литературная
газета. 1933. 29 января.
211 См.: Жизнь искусства. 1919. 23 мая.
212 РГАЭ. Ф. 2261. Оп. 1. Д. 7. Л. 95-96.
213 См.: Наш век. 1918. 17 июля.
214 Кашеваров А. Н, Кампания советской власти по вскрытию святых мощей в
1918-1920 гг. // Новый часовой. 1994. № 2. С. 33.
215 Письма во власть. С. 503.
216 К примеру, в 1924 г. в Екатеринбурге заявляли, что город «не может носить имя
пьяной развратной бабы» (Екатерины II. — В. Б.)> и ему надо гордиться тем, что
именно здесь «прикончили последнего из самодержавных дураков» (Николая
II. — В. Б.). Из предложений о переименовании складывался весьма
показательный ряд: Красный Урал, Местибург, Реваншбург, Андрейбург
(соответственно партийной кличке Я. М. Свердлова — «Андрей»), наконец, Свердловск.
См.: Бирюков Е. Ипатьевский дом. Екатеринбург, 2003. С. 108.
217 См.: Рабочая жизнь. 1918. 8 апреля.
218 См.: Булдаков В, П., Кабанов В. В. «Военный коммунизм»: Агрессия идеи //
Вестник высшей школы. 1990. № 11. Лучшие новейшие исследования
(Присяжный Н. С. Экономическая чума: Военный коммунизм в России (историко-эко-
номический анализ. 1918—1921). Ростов-на-Дону, 1994; Павлюченков С. А.
Крестьянский Брест, или предыстория большевистского нэпа. М., 1996; его же.
Военный коммунизм в России: Власть и массы. М., 1997; Леонов С. В.
Рождение советской империи: Государство и идеология, 1917—1922 гг. М., 1997;
Коган Л. А. Военный коммунизм: Утопия и реальность // Вопросы истории.
1998. № 2. С. 122—133) независимо от авторских установок убеждают, что в
основе «военного коммунизма» лежала именно доктринальная
психопатология.
219 Она проникала даже в большевистские канцелярии. В апреле 1919 г. 30-летний
сотрудник Целевого управления авиации и воздухоплавания (было и такое!)
Иуда Панфилович Михайлов просил изменить выданное в свое время
«патлатым идиотом» (священником. — В. Б.) имя, которое теперь «в быту
употребляется вместо ругани». СНК отказал ему в просьбе, мотивируя это тем, что
можно изменить фамилию, но не имя (ГА РФ. Ф. 353. Оп. 2. Ф. 717. Л. 69, 71). Чем
руководствовались большевистские канцеляристы, широко использовавшие
вместо имен партийные клички и втянувшиеся к тому времени в
«топонимический бедлам», сказать трудно. Возможно, бюрократия по-своему пыталась
обуздать семантический хаос революции.

852
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
220 См.: Волков-Муромцев Н. В. Указ. соч. С. 146-150. Автор приводит
любопытные, хотя и сомнительные в смысле объективности впечатления от
путешествия по «царству зеленых».
221 Павлюченков С. А. Военный коммунизм — в плену большевистской доктрины //
Исторические исследования в России: Тенденции последних лет. М., 1996.
С. 299; его же. Военный коммунизм в России: власть и массы. С. 30.
222 Павлюченков С. А. Военный коммунизм — в плену большевистской доктрины.
С. 299. Впрочем, иной раз создается впечатление, что цитируемый автор,
изумившись непривычной разноголосице мнений и не найдя на возникающие
вопросы самостоятельного ответа, начинает просто «заговариваться». Это тем
более обидно, что из приводимого им самим обширнейшего конкретного
материала ответ очевиден.
223 Письма во власть. С. 211.
224 Ирлицын В. Я., Смирнов В. А. Из истории тверской губернской ЧК // Из архива
тверских историков. Вып. 1. Тверь, 1999. С. 136-137.
225 Минувшее. Т. 20. С. 158-159.
226 См.: РГАЭ. Ф. 3429. Оп. 87. Д. 116. Л. 255.
227 Борисов Г. Диктатура пролетариата. Пг., 1919. С. 15.
228 Тухачевский М. Н. Война классов. М., 1921. С. 139-140.
229 Девятая конференция РКП(б). Протоколы. М., 1972. С.234.
230 Балобанова А. Указ. соч. С. 197.
231 В августе 1919 г. некий 23-летний Моисей Падво, бывший помощник
Витебского военного комиссара, жалуясь в Наркомюст из смоленской тюрьмы,
сообщал, что в апреле 1918 г. подавлял анархистов, затем в июле того же года —
левых эсеров, постоянно «выезжал на подавление кулацких восстаний» и
вообще «работал, как требовала жизнь и партийная дисциплина». Увы, причина
его ареста коренилась в бытовом антисемитизме — члены уездного исполкома
решили, что хватит комиссарствовать «жиденку» (см.: ГА РФ. Ф. 253. Оп. 3.
Д. 120. Л. 8-10 об.). Теперь он обещал после освобождения тотчас
отправиться на фронт.
232 На Дальнем Востоке усиленно хоронили Ленина. В Благовещенске Амурской
области местная газета писала, что, «по сведениям американских кругов, он
умер от ран, нанесенных террористом», в ответ в Москве было приговорено к
смертной казни 5 000 социалистов-революционеров (Амурская жизнь
(Благовещенск). 1918. 18 октября). Противникам большевиков почему-то особенно
хотелось отправить на тот свет Коллонтай — писали о «подробностях ее
убийства»: оказывается, она «объезжала монастыри с целью реквизиции церковных
ценностей», в селе Ягошине Пензенской области в женском монастыре
ударили в набат, собралась толпа, которая линчевала комиссаршу. Тут же начались
гонения на интеллигенцию, заодно в губернии было расстреляно 26
священников (там же. 30 октября). Широкое хождение получили слухи о расстреле
большевиками Ф. И. Шаляпина.
233 Шаляпин Ф. Я. Маска и душа. Мои сорок лет на театрах. М., 1990. С. 181-182.
234 Цит. по: Ирлицын В. И., Смирнов В. А. Указ. соч. С. 135.
235 цит по: Тяжельникова В. С. Самоубийства коммунистов в 1920-е годы //
Отечественная история. 1998. № 6. С. 159.
236 Минувшее. Т. 20. С. 515-518,559-560.
237 Белаш А. В., Белаш 5. Ф. Указ. соч. С. 23.
238 ГАРО. Ф. 3750. Оп. 1. Д. 1. Л. 62-64.
239 Г. А. Кочергин, возглавлявший красноармейскую дивизию с примечательным
названием «Черная хмара», жаловался, что Маруся вместе с анархистом
Егоровым напроказила уже весной 1918 г. в Таврии, а затем «с награбленным имуще-

1 . Убийство во имя идеи?
853
ством в классных вагонах» перебралась в Батайск, где и была арестована за
новые грабежи См.: ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 599. Л. 8,40.
240 См.: Ермаков В. Д. «Маруся»: портрет анархистки // Социс. 1991. № 3;
Белаш А. В., Белаги В. Ф. Указ. соч. С. 580.
241 Рассказывали также, что она была с «изумительными синими глазами». (Бар-
дадым В. 77. Жизнь генерала Шкуро. Краснодар, 1998. С. 41).
242 Минувшее. Т. 20. С. 515-518,559-560,592. По другому свидетельству, Ксения
Михайловна, 1892 года рождения, была дочерью кишиневского воинского
начальника полковника Сердюкова. Она училась в Виленской гимназии,
которую окончила одной из первых, имела высшую оценку по Закону Божьему,
свободно говорила по-французски, по-английски и по-немецки (однако
последний язык очень не любила). Ксения была замужем за артиллерийским
капитаном Е. Н. Карташовским, но рассталась с ним за несколько лет до казни.
От погибшего анархиста Александра Ге у нее была малолетняя дочь Виктория,
которую она попросила доставить к себе в камеру. Следователя и чинов
контрразведки она пыталась подкупить как до, так и после приговора: предлагала
деньги, «большую любовь», уверяла, что сможет быть полезной. 19 января она
предстала перед военно-полевым судом в Кисловодске, защищалась «отчаянно
и остроумно». Смертный приговор встретила спокойно, а ночью ухитрилась
сбежать, оставив три «предсмертных» письма — матери, которую просила взять
на воспитание ребенка; дочери, в котором заклинала помнить отца — «святого
человека»; наконец, бывшему мужу. Тем не менее она была вновь схвачена.
От услуг священника перед казнью Ксения, естественно, отказалась;
попросила закурить и бросила фразу Робеспьера «Республика погибла — разбойники
торжествуют». На казнь она шла удивительно спокойно: что это было,
«самообладание или рисовка», — наблюдатели не могли понять. Фразу: «Я умираю за
ту святую идею, которую когда-нибудь поймете и вы» она повторила несколько
раз. До последнего момента она не выпускала изо рта папиросу, отказалась
снять косынку, заявив, что «это мне больше идет». История с веревкой,
вероятно, апокрифична. То же самое можно сказать и о камне, скатившемся с горы и
размозжившем ей голову накануне захоронения — вероятно, журналист газеты
«Доброволец» хотел закончить свой очерк не менее эффектно, чем умерла
Ксения Ге. Цит. по: РГАСПИ. Ф. 71. Оп. 35. Д. 595. Л. 1-16.
243 См.: Голос народа. С. 25-26.
244 Там же. С. 27-36.
245 Белаш А. В., Белаш В, Ф. Указ соч. С. 26-27.
246 цит по: Овсянников А. А. Идейно-теоретическое наследие лидеров
большевизма. М., 1997. С. 49-50.
247 Шаханова Н. А. Деятельность военно-продовольственного бюро при ВЦСПС в
1918-1922 гг. // Политические и экономические проблемы Великого Октября
и гражданской войны. М., 1988. С. 190.
248 См.: KenezP. The Birth of Propaganda State: Soviet Methods of Mass Mobilization,
1917-1929. Cambridge, 1985.
249 См.: Рогач А. А. Трансформация традиционных установок в сознании городских
жителей провинциальной России в годы гражданской войны // Власть-
общество—личность в истории России. С. 108.
250 gOT образчик квазирелигиозной самодеятельной поэзии:
Хвала тебе, творец строенья,
Тебе, кто с взором восхищенья
Храм строит радостный чудес,
Кто понял творчества процесс
...Ты для России небосвод,
Ты правды свет. Ты — сам народ!

854
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
См.: Коммунистическое просвещение. 1924. № 1 (13). Если бы подобные
семантические доказательства революционной изоморфности вождя и массы
считались достаточными для понимания динамики рекреационной стадии кризиса
империи, то лучшего примера трудно было бы найти.
251 Лелевич Г. Литературный стиль «военного коммунизма» (К вопросу о стиле
эпохи и его классовых вариантах) // Литература и марксизм. 1928. Кн. 2. С. 128.
252 Термины «архаизация» и «рураризация» впервые употребил известный
историк М. Левин (см.: Lewin M. The Making of Soviet System. N.Y., 1985; idem. The
Civil War: Dynamics and Legacy // Party, State, and Society in the Russian Civil
War: Explorations in Social History / Ed. by D. P. Koenker, W. G. Rosenberg and
R. G. Suny. Bloomington and Indianapolis, 1989. P. 416), сделавший упор на то,
что за большевистской революцией на деле стояла «опустошительная аграрная
революция», в ходе которой крестьяне вступили с большевиками в
неформальный «брак по расчету». И дело было не просто в деградации определенных
социальных сил, в которых решающая роль принадлежала самой массовой, а в
кризисе всей имперской системы, которая ради выживания не могла не
опуститься на более примитивный уровень существования, возведенный, однако, в
«творчество нового». Понятно, что подобную версию нелегко принять авторам,
которые склонны считать аграрную революцию в России своего рода
конструктивным ответом на неудачи властного реформаторства. См.: Данилов В. П.
Аграрные реформа и аграрная революция в России // Великий незнакомец:
крестьяне и фермеры в современном мире. М., 1992. С. 320.
253 KoenkerD. P. Urbanization and Deurbanization in the Russian Revolution and
Civil War // Party, State, and Society in the Russian Civil War. P. 81-82.
254 См.: Канищев В. В. Приспособление ради выживания (Мещанское бытие эпохи
«военного коммунизма») // Революция и человек: Быт, нравы, поведение,
мораль. М., 1997.
255 Клементьев В. Ф. Указ. соч. С. 399.
256 Письма во власть. С. 92-93,124-125.
257 РГАЭ. Ф. 478. Оп. 1. Д. 248. Л. 27.
258 Окнинский А. Л. Указ. соч. С. 99.
259 ГА рф φ 130. On. 2. Д. 273. Л. 61.
260 В октябре 1919 г. на это жаловались из Ржевского уезда Тверской губернии,
отмечая, что угроза пятилетнего лишения свободы за неуплату «революционного
налога» никого не пугает. См.: ГА РФ. Ф. 353. Оп. 3. Д. 126. Л. 19.
261 Интересно, что некоторые социал-демократические противники большевиков
давали этому явлению «классовое» объяснение. «Промышленность исчезает, —
отмечал Ю. О. Мартов через год после большевистской победы, — а по мере ее
исчезновения все большую часть коммунистов приходится пристраивать в
разного рода учреждения, благодаря чему советская] власть испытывает
бюрократическое наводнение...» См.: Ю. О. Мартов. Письма 1916-1922 гг. Benson,
1990. С. 32.
262 Грудцова О. Указ. соч. С. 22.
263 Клементьев В. Ф. Указ. соч. С. 141, 213, 225, 298.
264 Минувшее. Т. 1. М., 1990. С. 300. Согласно свидетельству И. И. Сукина
(управляющего внешнеполитическим ведомством колчаковского правительства),
аналогичные взгляды высказывал сам «верховный правитель». Он говорил о
«глубокой деморализованности всего народа на всех ступенях общественной
лестницы» и высказывал убеждение, что «лишь длительное оздоровление и воспитание
могло бы исцелить русский народ». Цит. по.: За спиной Колчака. Документы и
материалы / Под ред. А. В. Квакина. С. 376,377.
265 Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 299.
266 ГА рф. ф. 353. Оп. 3. Д. 135. Л. 110-111.

1 . Убийство во имя идеи?
855
267 Там же. Д. 153. Л. 115,119,124,143 об.
268 Так, не нашла своего подтверждения запущенная С. П. Мельгуновым и С. М.
Устиновым легенда о штатном палаче негре Джонсоне и чекистке-кокаинистке Доре
(см.: Устинов С. М. Записки начальника контрразведки. 1915-1920 гг. Ростов-
на-Дону, 1991. С. 84-86). Первый — фигура мифическая, что касается Доры, то
эта профессиональная проститутка стала сексоткой, выдавшей не один десяток
скрывавшихся офицеров (Шкляев И. Я. Одесса в смутное время. Одесса, 2004.
С. 88-89).
269 По одной из последних версий, В. И. Ленин не давал санкцию на расстрел, а
затем уступил давлению Я. М. Свердлова (Буранов Ю., Хрусталев В. Романовы.
Гибель династии. М., 2000. С. 368).
270 Так, в апреле 1918 г. Ялтинский Совет принял решение о расстреле
находящихся в Крыму Романовых (среди них был и великий князь Николай Николаевич,
и вдовствующая императрица Мария Федоровна), между тем как
вышестоящий Севастопольский Совет не хотел делать это без суда или, по крайней мере,
личного приказа Ленина. См.: Кудрина Ю. В. Мария Федоровна Романова:
Последние годы // Отечественная история. 1997. № 6. С. 145.
271 См.: Минувшее. Т. 18. СПб.; М., 1995. С. 119-120.
272 Там же. С. 11-12.
273 См.: Современное слово. 1918. 16 июня; Новый вечерний час. 1918. 21 июня.
273 Ботмер К. фон. С графом Мирбахом в Москве. М., 1996. С. 101,102.
275 См.: Окнинский А. Л. Указ. соч. С. 21,24, 24
276 Гиппиус 3. Указ. соч. С. 110.
277 Дьяконов И. М. Указ. соч. С. 17.
278 цит по: Национальная политика России: История и современность. С. 266.
279 Согласно свидетельским показаниям, собранным белогвардейской
следственной комиссией, Челебиева вместе с другими «контрреволюционерами»
расстреляли на свалке вблизи тюрьмы, предварительно раздев догола. Юнусова,
обвиненного в том, что он сражался с большевиками в рядах «эскадронцев»,
утопили в море, связав «по рукам и ногам и прикрепив к шее балласт» (труп,
однако, всплыл в июле). См.: ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 90. Л. 28 об.
280 Среди казненных евреев были видный общественный деятель Гундалевич,
купцы Побережский и Коган (ГА РФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 90. Л. 5); среди
расстрелянных караимов были почетные граждане, торговцы, офицеры, мещане (там
же. Л. 38-38 об.).
281 Реальная причина недовольства башкирами со стороны татар-мещеряков была
связана с «многоземельем» башкир — именно по этой причине они были
против присоединения своей волости к башкирской автономии. См.: Общество и
власть. Российская провинция. С. 211-222.
282 См.: Известия Совета рабочих и военных депутатов Грозненского района. 1918.
20, 21-25, 26 апреля; 1, 5, И, 14,15,17,19, 22, 24, 29, 30, 31 мая; 1, 4, 8,12 июня.
283 Не случайно в приказе о заложниках, подписанном наркомом внутренних дел
Петровским, говорилось о том, что «расхлябанности и миндальничанию
должен быть немедленно положен конец» (Еженедельник ВЧК. 1918. № 1. С. И).
284 См.: Минувшее. Т. 18. С. 11-12.
285 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 72. Л. 3.
286 Яров С В. На заре советского следствия: Идеология и практика, 1918-1919 //
Минувшее. Т. 18. С. 317.
287 Погоны были запрещены специальным декретом Советской власти от 16
декабря 1917 г., которым аннулировались все армейские различия и устанавливалось
равенство прав всех военнослужащих (Декреты Советской власти. Т. 1. М.,
1957. С. 242-243). Довольно трудно сказать, какую роль он был призван
сыграть и какую сыграл в действительности: то ли снял остроту проблемы взаи-

856
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
моотношений солдат и офицеров, то ли, напротив, развязал руки солдатам в
борьбе против наиболее упрямых «золотопогонников».
288 Известия. 1918. 22 июня.
289 Мартов Ю. О. Письма 1916-1922 гг. С. 31.
290 Мельгунов С. П. Красный террор в России. Берлин, 1924. С. 165.
291 Литвин А. Л. Казань: Время гражданской войны. Казань, 1991. С. 23.
292 цит по: Поспеловский Д. Указ. соч. С. НО.
293 ГА рф φ 470. On. 2. Д. 128. Л. 8 об.
294 См.: Встречи с прошлым. Вып. 7. М., 1990. С. 280.
295 Зная такой обычай, низовые палачи старались расстрелять побыстрей,
особенно в ожидании амнистий. См.: Шаляпин Ф. И. Указ. соч. С. 188.
296 См.: Кривошеина Н. А. Указ. соч. С. 27-28.
297 qt цк до фсб. С. 59-60. Примечательно, что к этому времени здесь числилось
90 раскрытых дел по «контрреволюции», 72 — по спекуляции, 19 — по саботажу
и 30 дел по должностным преступлениям. Строго говоря, брать в заложники
было уже некого.
298 Среди 45 расстрелянных было 18 офицеров и 10 полицейских и стражников
(подсчитано по: Ефимов О. В. Указ. соч. С. 151). Всего за сентябрь было
произведено 1 469 обысков, арестовано 900 человек (там же. С. 152).
299 Среди расстрелянных были: «бывшие офицеры» — 19, «приставы» — 8,
«бывшие охранники» — 5, «городничие и жандармы» — 3, а также по одному
священнику, железнодорожнику и правому эсеру (см.: Ефимов О. В. Указ. соч.
С. 157). Судя по столь туманно обозначенным категориям своих жертв,
расстреливали скорее в порядке профилактики, нежели за реальные прегрешения.
Так, 8 офицеров были расстреляны «за попытку побега» к чехословакам из
«рабочей дружины»; железнодорожный служащий и некий прапорщик — «за
разглашение военной тайны и агитацию против Советской власти»; «поп» —
непонятно за что (так составлен или воспроизведен документ), охранника
расстреляли как «бывшего охранника» (там же. С. 159).
300 Ефимов О. В. Указ. соч. С. 159-165.
301 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 1090. Л. 19, 24, 35, 38, 41. В апреле 1922 г. был
отмечен еще более жуткий случай: чоновский командир И. И. Долгих самолично
изрубил 40 пленных, их командиру отрубил голову, чтобы представить
начальству. См.: Шулдяков В. «Перегрызай горло всякому большевику...» Мифы и
реалии атаманщины // Родина. 2008. № 3. С. 86.
302 Шкляев И. Я. Одесса в смутное время. Одесса, 2004. С. 56-58.
303 И. А. Бунин записывал в дневнике: «Немцев восстание действительно
заглохло... По городу ходят слухи о чудовищных разгромах, учиняемых
красноармейцами в немецких колониях. Казни в Одессе продолжаются с невероятной
свирепостью. Позапрошлую ночь, говорят, расстреляли человек 60. Убивающий
получает тысячу рублей за каждого убитого и его одежду. Матросы, говорят,
совсем осатанели от пьянства, от кокаина, от безнаказанности...» (Бунин И. А.
Указ. соч. С. 121).
304 Балыков С. Б. Воспоминания о Зюнгарском полку // Улан Залат-Прага, 1927. № 1.
С. 30. Основу полка составили казаки-калмыки Платовской (Намровской),
Граббевской (Цевднякинской) и Бурульской (Бага-Бурульской) станиц.
305 Краснов П. Я. Всевеликое войско Донское // Белое дело. Т. 3. Дон и
Добровольческая армия. М., 1992. С. 35.
306 Поляков И. А. Донские казаки в борьбе с большевиками. Мюнхен, 1962. С. 276;
Очиров У. Б. Калмыцкие национальные части в составе Белого движения в
период гражданской войны // Отечественная история. 2004. № 5. С. 73.
307 Очиров У. Б. Указ. соч. С. 73.

2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
857
308 Так, к 25 июля атаман Балзанов сформировал Калмыцкий партизанский отряд
из 800 человек. См.: ГА РФ. Ф. 5881. Он. 2. Д. 238. Л. 35.
309 Очиров У. Б. Указ. соч. С. 73-74; МасловА. Г. Страницы былого. Элиста, 1962.
С. 62.
зю га рф. ф. 470. Он. 2. Д. 9. Л. 1-1 об., 3 об.-4,13,14,18.
311 Там же. Л. 8, 24.
312 Там же. Л. 43.
313 Там же. Л. 2 об.-З, 7,46.
314 Там же. Л. 18. Сказанное не выглядит чем-то необычным. Белогвардейский
мемуарист описывал, как в феврале 1920 г. вели себя калмыки после того, как
вырезали бригаду красных: «Все оглушительно вопили и размахивали
обнаженными шашками, с которых струилась кровь. Некоторые насадили на
бамбуковые пики отрубленные головы». Офицеры невольно посочувствовали пленным
красноармейцам. См.: Походы и кони. С. 269.
315 Было расстреляно 17 заложников из станицы Менгрельской, 7 — из станицы
Марьинской, а также 32 сдавшихся в ауле Тахтомукай повстанца (Черкасов А. А,
Деятельность Комитета освобождения Черноморской губернии (2 декабря
1919 - середина мая 1920 г.). Краснодар, 2003. С. 132).
316 Агалаков В. Т. Киренский уезд Иркутской губернии в 1917-1920 годах
(Изучение истории провинциальной России). Иркутск, 1994. С. 51.
317 В специальной записке Наркомюста «Половой и возрастной состав
осужденных народными судами в 1918—первой половине 1920 г.» отмечалось, что
согласно неполным данным народных судов, преступность «помолодела» на 59 %
(учитывались лица до 30 лет, при этом дети до 16 лет судебного преследованию
не подлежали). Наибольший рост преступности отмечался в Петрограде и
Москве, здесь же наблюдалась резкая «феминизация» преступности (см.: ГА РФ.
Ф. 353. Оп. 2. Д. 836. Л. 1-2). В районах боевых действий положение, по-
видимому, было еще серьезнее — молодой белогвардейский офицер не без
страха писал о беспризорниках, образовывавших «шайки голодных волков».
См.: Походы и кони. С. 219-220.
318 Рыбников Н. Идеалы современного ребенка // Современный ребенок. М., 1923.
С. 44.
319 Балашов Е. М. Российские революции и школьник // Историк и революция. М.,
1999. С. 68.
2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
1 «Председателя Вельского уездисполкома два дня истязали, выдирали ногти и в
конце концов сбросили с моста в реку», — свидетельствовал большевистский
мемуарист, подавлявший восстание в гор. Белом Смоленской губернии в конце
февраля 1918 г. (см.: ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 76 (воспоминания П. Н.
Илюхина). Л. 1). Следует, однако, иметь в виду, что здесь имели место скорее случаи
индивидуальной жестокости, а не «планового» террора.
2 Шульгин В. В. Дни. 1920. М., 1989. С. 292, 294.
3 Цит. по: Дроздовский и дроздовцы. М., 2006. С. 168.
4 Трукан Г. А. Была ли альтернатива большевистской власти? // Кентавр. 1993.
№ 6. С. 107. Заявление выглядит тем более странным, что в вышедшем под
редакцией того же автора сборнике документов предостаточно свидетельств о
том, что офицеры очень мало считались с высшими командными чинами, не
говоря уже о политических лидерах (см.: Россия антибольшевистская: Из
белогвардейских и эмигрантских архивов. М., 1995. С. 76,157,160,210-212,282).
Впрочем, судя по одной из последних публикаций автора, ему вообще не

858
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
стоило бы выходить за рамки чисто агиографического жанра. См.: Трукан Г, А,
Верховный правитель России // Отечественная история. 1999. № 6.
5 См.: Молчанов В. М. Борьба на востоке России и в Сибири // Белая гвардия.
1998. № 2. С. 34-35.
6 Необходимо иметь в виду, что первоначальный добровольческий принцип
комплектования не означал, что к Корнилову, Алексееву и Деникину примыкали
исключительно «идейные»: многие офицеры попросту не знали, куда податься,
известны случаи, когда в «добровольцы» в январе 1918 г. автоматически
записывали всех, кто являлся на регистрацию. См.: ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 507.
Л. 7.
7 Туркул А. В. Дроздовцы в огне. Белград, 1937. С. 181. В нескольких номерах
сибирской газеты был опубликован приказ «атамана партизанской дивизии»
полковника Б. В. Анненкова, в котором сообщалось, что в городе участились
случаи незаконных обысков и арестов, осуществляемых лицами,
«действующими под маской» членов его отряда. Был задержан преступник в погонах
офицера — им оказался татарин Н. Галлиулин, которого военно-полевой суд
приговорил к расстрелу. Атаман предупредил, что в дальнейшем виновные в подобных
действиях будут расстреливаться на месте (Свободная речь (Семипалатинск).
1918. 6 ноября). Аналогичные приказы издавал Г. М. Семенов, угрожая лицам,
осуществляющим реквизиции и обыски под именем «семеновцев», военно-
полевым судом (Атаман Семенов. Вопросы государственного строительства.
Сб. документов и материалов. Чита, 2002. С. 15, 33, 66).
8 Не случайно уже в октябре 1918 г. генерал А. М. Драгомиров считал, что для
исправления положения стоит расстрелять одну половину армии, дабы сохранить
хотя бы оставшуюся (см.: В огненном кольце. М., 1988. С. 600). Позднее
Драгомиров подтвердил эту точку зрения в разговоре с В. В. Шульгиным, заявив, что
для поддержания порядка следовало бы кроме полевых войск содержать
«отряды особого назначения», пресекающие бесчинства. Правда, он усомнился в
возможности найти людей для таких «отборных» частей. См.: Шульгин В. В. Дни.
1920. С. 286-287.
9 См.: «Изюмцы» в боях за Россию. Воспоминания офицеров 11-го гусарского Из-
юмского генерала Дорохова полка. М., 1997. С. 147,150,160; Пронин Д.,
Александровский Г., Ребиков Н. Указ. соч. С. 73-76.
10 Минувшее. Т. 1. М., 1990. С. 301.
11 Цит. по: Смолин А. В. Белое движение на Северо-Западе России. 1918-1920 гг.
СПб., 1999. С. 190.
12 Врангель П. Я. Из фронтовых писем жене: 1918-1920 гг. // Русское прошлое.
1996. Кн. 7. С. 26, 27, 32,33.
13 См.: Трубецкой Е. Н. Из путевых заметок беженца // APP. Т. 18. С. 183-186; Буд-
бергА. Дневник, 1919 год // APP. Т. 15. С. 299.
14 Описан случай, когда «юный доброволец, почти мальчик, рассказывал, как они
приканчивали шашками раненых большевиков». См.; Долгоруков П. Д. Великая
разруха. С. 153.
15 Трубецкой Е. Н. Указ. соч. С. 186. Другие белогвардейские мемуаристы, находя
сходство поведения крестоносцев и добровольцев, писали о «смеси идеализма и
меркантилизма», одинаково характерной для тех и других. См.: Походы и кони.
Записки поручика Сергея Мамонтова. 1917-1920. С. 238-239.
16 Многие офицеры, поступавшие на службу добровольцами, часто не только не
имели документов, но и не могли даже найти «свидетелей из числа других
офицеров, могущих удостоверить их личность». Неудивительно, что среди них
оказывались люди, склонные к казнокрадству, взяточничеству, пьянству, разврату,
интриганству. Были и просто трусы, и изменники, не говоря уже о людях психи-

2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
859
чески больных. П. М. Авалов иной раз сожалел, что «не приказал повесить»
некоторых своих сподвижников. Правда, у отдельных из них обнаруживались
«работоспособность и скромность», другие ухитрялись «держать себя
прилично». См.: «У некоторых офицеров не было не только документов, но даже
свидетелей, могущих удостоверить их личность». Докладная записка бывшего
командующего Западной добровольческой армией генерал-майора П. М. Авалова
(Бермондта) генерал-лейтенанту П. Н. Врангелю. 1920 // Исторический архив.
2007. № 5. С. 92-97.
17 Реден Н. Сквозь ад русской революции. Воспоминания гардемарина. 1914-1919.
М., 2006. С. 209-215.
18 Помимо этого киевские кадеты вступили в прогерманское правительство
гетмана П. П. Скоропадского, оговариваясь, что «самостоятельность Украины
признается... как печальный, непреодолимый факт, вредный для всей России и
Украины», но доказывая, что и немецкую силу «надо попытаться использовать
на благо России» (ГА РФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 1933. Л. 2-2 об.). Заявления киевских
кадетов о «солидарности германских и украинских интересов (см.: Наше слово.
1918.18 мая), как и «предательство» П. Н. Милюкова, конечно, не могло не
вызвать усиления недовольства военных руководителей белых либеральными
политиками. Что касается рядовых белогвардейцев, то многие из них еще больше
возненавидели «политику».
19 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 494. Л. 122-122 об.
20 Новый журнал. 1986. Кн. 163. С. 184.
21 Волков-Муромцев Я. В. Указ. соч. С. 347.
22 Шавельский Г. Указ. соч. Т. 2. С. 325.
23 См.: БудбергА. Дневник, 1919 год// APP. Т. 15. С. 279.
24 Шавельский Г, Указ. соч. С. 358.
25 За спиной Колчака. С. 376.
26 Там же. С. 426. Свидетели сообщали, что «деморализующее начало доносов,
слежки, арестов стало постепенно укореняться в сибирской жизни». При этом
«про некоторые контрразведки ходили рассказы, будто они напоминают собой
застенок, где не только держат ни в чем не повинных людей, но стараются
получить показания пытками и угрозами». Здесь так же, как и на Юге России,
наблюдалось «разложение органов пропаганды».
27 За спиной Колчака. С. 468. Генерал Розанов в ходе карательных экспедиций
вдоль сибирской магистрали «для вразумления развешивал по телеграфным
столбам трупы зачинщиков» и сжигал «целые деревни до основания».
28 За спиной Колчака. С. 338.
29 Трукан Г. А. Верховный правитель России. С. 31. Пресловутая «бабушка русской
революции» эсерка Е. Брешко-Брешковская, будучи проездом в Сибири,
заявляла: «Бесстыдники, они восстановили погоны и кокарды!» Цит. по: За спиной
Колчака. С. 342.
30 См.: ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 306. Л. 36-36 об.
31 «Омское правительство насадило громадную бюрократию со всеми
недостатками этой системы, но без каких бы то ни было творческих сил», — отмечали
наблюдатели. Колчак об этом знал, более того, в узком кругу заявлял, что «все
равно ничего нельзя достигнуть при таком составе правительственных агентов»
(За спиной Колчака. С. 376).
32 Цит. по: Трукан Г. А. Верховный правитель России. С. 32. У Колчака атаманщину
представляли Г. М. Семенов, И. П. Калмыков, Б. В. Анненков и И. Н. Красиль-
ников. Из них лишь последний соблюдал некоторую лояльность
Верховному правителю. (См.: Шулдяков В. «Перегрызай горло всякому большевику...»
Мифы и реалии атаманщины // Родина. 2008. № 3.) Калмыков иной раз
предавал суду своих офицеров за «незаконные аресты и растрелы». См.: Каменская

860
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
мысль. 1918. № 3. Калмыков иной раз предавал суду офицеров за «незаконные
аресты и расстрелы» (см.: Каменская мысль. 1918. 8 ноября).
33 За спиной Колчака. С. 335, 339.
34 Гоппер К. Указ. соч. С. 114.
35 П. Н. Зырянов в своей блестящей биографии Колчака отвергает эту довольно
распространенную версию (Зырянов П. Н. Адмирал Колчак, верховный
правитель России. М., 2006. С. 532). В любом случае трудно поверить, что адмирал,
как достойный и волевой человек, мог позволить себе обнаружить свой порок
перед кем бы то ни было.
36 Согласно некоторым свидетельствам, «добровольцы бравировали своим
пьянством и дебоширством» (Устинов С. М. Записки начальника контрразведки
(1915-1920 гг.). Ростов-на-Дону, 1991. С. 81), а это уже относится к области
психопатологии.
37 См.: Калинин И. М. Под знаменем Врангеля: Заметки бывшего военного
прокурора. Ростов-на-Дону, 1991. С. НО, 119, 148; Пронин Д., Александровский Г., Ре-
биков Н. Указ. соч. С. 36,38, 53, 55; Походы и кони. С. 352.
38 Будберг А. Указ. соч. С. 257. Сибирские мемуаристы отмечали «бесшабашность,
жажду наживы, дух спекуляции» среди офицеров, живущих «ради
сегодняшнего дня» (цит. по: За спиной Колчака. С. 376). На Юге России очевидцы отмечали
нечто подобное. Один из них в Полтаве стал наблюдателем «царившего в тылу
Белой армии чиновничьего и спекулянтского мародерства»: «Каждый жадно
рвал где и что можно. Когда эти мародеры видели, что я не протягиваю руку за
своей долей добычи, в их глазах я читал подлую ненависть к человеку,
который осмелился остаться честным» (цит. по: Болотин Н. С. Моя жизнь //
Московский архив. Историко-краеведческий альманах. Вып. 4. М., 2006. С. 155).
39 См.: Бонч-Бруевич М.Д. Указ. соч. С. 189-190.
40 См.: Федюк В. П. Белые: Антибольшевистское движение на Юге России, 1917-
1918 гг. М., 1996. С. 15-17; Клементьев В. Ф. Указ. соч. С.14, 16-18, 164.
Из 3 683 участников Ледового похода военные чины от поручика и ниже
составляли 2 284 человека (см.: Реснянский С, Н. О российском воинстве, защищавшем
Русь-Россию. Нью-Йорк, 1969. С. 159-160.
41 Согласно некоторым мемуаристам, из 1 000 офицеров, получивших в Москве
соответствующие субсидии, на Дон выехали не более 100 человек (см.: Гоппер К,
Указ. соч. С. 9). Впрочем, надо учитывать, что в целом воспоминания генерала
Гоппера особого доверия не вызывают.
42 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 507 (воспоминания Е. В. Калиты). Л. 8 об.
43 См.: Пронин Д., Александровский Г., Ребиков Я. Указ. соч. С. 93; Походы и кони.
С. 354-355.
44 Журавская И. Л. Полковник К. И. Рябцев. Страницы биографии //
Отечественная история. 1998. № 4. С. 69, 72-73.
45 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 252 (воспоминания С. Глушко). Л. 10.
46 См.: Абинякин Р. М. Офицерский корпус Добровольческой армии: Социальный
состав, мировоззрение. 1917-1920 гг. Орел, 2005.
47 Кенез П. Красная атака, белое сопротивление. 1917-1918. М., 2007. С. 103.
48 Волков-Муромцев Н. В. Указ. соч. С. 173.
49 Пленных расстреливали постоянно — иной раз в силу того, что негде было их
содержать (Походы и кони. С. 116). Но чаще уничтожали из чувства мести,
увидев изуродованные красными трупы своих товарищей (там же. С. 94, 216-218,
277). Таковы были нравы Гражданской войны, когда часто приходилось
добивать своих раненых однополчан (там же. С. 329, 342).
50 Колчаковский министр не мог понять, «почему и по каким побуждениям
молодые офицеры-юноши 19 лет, иногда перед этим ничего не видевшие, кроме ти-

2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
861
хой семейной обстановки, вдруг, попав в горнило беспощадной Гражданской
войны, превращались в ненасытных карателей и находили наслаждение в
преступлении». См.: За спиной Колчака. С. 469.
51 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 1414. Л. 10.
52 Описан жуткий случай четвертования большевистского комиссара
белогвардейцем, тело которого затем привязали к хвосту коня, протащили по главной
улице аула и выбросили в канаву. Жена его была изнасилована, а затем также
изрублена. Примечательно, что и комиссар, и белогвардеец были адыгами
(больше известными в те времена как черкесы) (см.: Беджанов М. Б. Генерал Султан-
Гирей Клыч. Майкоп, 2002. С. 146, 149-250).
53Реден Я. Указ. соч., С. 210-211.
54 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 72. Л. 4-4 об; Д. 98. Л. 1; Д. 167. Л. 3-4, 9; Д. НО.
Л. 1-2. Из свидетельств Басманова, Т. М. Битюкова, Я. С. Быковского, И. Е. Бой-
ченко (в дальнейшем и других лиц) выбраны фрагменты, представляющиеся
наиболее достоверными.
55 См.: Дроздовский М. Г, Дневник. Берлин, 1923. У Дроздовского иной раз
публично расстреливали своих «переусердствовавших» погромщиков-солдат, но это не
мешало его командирам вымогать «вспомоществование» и осуществлять
«натуральные» поборы, не говоря уже о грабеже евреев (Книга погромов. Погромы
на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской
войны. 1918-1922. Сб. документов. М., 2007. С. 336).
56 Кубанский мемуарист характеризовал Покровского так: «Своими расправами с
пленными большевиками, а также в освобожденных от большевиков станицах с
поддерживавшими большевиков жителями он снискал себе славу
беспощадного, жестокого начальника, многие звали его "вешатель" за его пристрастие к
виселицам». Цит. по: Пученков А. Конец Калабухова, или рассказ об одном
повешенном // Родина. 2008. № 3. С. 43.
57 См.: Шкуро А. Г. Записки белого партизана. М., 1991. С. 97; ЦДНИРО. Ф. 12.
Оп. 3. Д. 252. Л. 4. В селе Гуляй-Борисовском добровольцы Покровского «в
присутствии всего схода, под звуки гармоники» вешали родственников
красноармейцев, причем не щадили беременных, а иной раз на одной веревке висели
матери с маленькими детьми (см.: ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 621
(воспоминания Г. А. Кочергина). Л. 41).
58 Воспоминания генерала барона П. Н. Врангеля. Ч. 1. М., 1992. С. 166.
59 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 252. Л. 4 об.
60 Как ни странно, некоторые авторы всерьез занимаются вопросами
правотворчества Г. М. Семенова (Василевский В. И. Атаман Семенов. Вопросы
государственного строительства. Сб. документов. Чита, 2006). Символично, что этот
«законник», созвав в 1920 г. законосовещательное собрание в Чите, отвел ему
под заседания «желтый дом» на Сумасшедшей площади. См.: «Перегрызай
горло всякому большевику...». Мифы и реалии атаманщины // Родина. 2008. № 3.
С. 85.
61 Воспоминания генерала барона П. Н. Врангеля. Ч. 1. С. 11, 114, 165-166. По
другим данным, подчиненные Шкуро всего лишь носили папахи из волчьего
меха. См.: Бардадым В. Я. Жизнь генерала Шкуро. Краснодар, 1998. С. 25.
62 Бардадым В. Указ. соч. С. 8.
63 Шавельский Г. Указ. соч. С. 361-364.
64 См.: Поссе В. А. В годы гражданской войны // Русское прошлое. 1991. Кн. 2.
С. 225. Данное свидетельство, впрочем, исходит от человека, который в силу
непосредственности натуры мог слишком упрощенно передать услышанное.
65 Белое дело. Ледяной поход. М., 1993. С. 35.
66 См.: Реснянский С. Н. Указ. соч. С. 149. П. Н. Врангель сообщал, что после
захвата Ставрополя во дворе губернаторского дома были обнаружено множество

862
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
расстрелянных жертв красного правосудия с отрубленными пальцами и
выколотыми глазами. На следующий день в один из госпиталей, где лежали раненые
и больные красноармейцы, ворвались «черкесы» (под этим собирательным
этнонимом могли таиться представители совсем других северокавказских
народов. — В. Б.) и несмотря на протесты медперсонала, вырезали около 70
человек. См.: Врангель П. Н. Воспоминания генерала барона П. Н. Врангеля. Ч. 1.
С. 148.
67 ТуркулА. В. Указ. соч. С. 181.
68 Цит. по: Устпинкин С. В. Трагедия Белой гвардии. Н. Новгород, 1995. С. 236.
69 См.: Мельгунов С. П. Трагедия адмирала Колчака. Ч. 1. Белград, 1930. С. 112.
70 См.: Пушкарев С. Г. Воспоминания историка. 1905-1945. М., 1999. С. 68, 77.
71 Калинин И. М. Указ. соч. С. 106, 113. Белогвардейцы уверяли, что научились
узнавать коммунистов «по лицам»: у них «была твердость, даже жестокость в
глазах». См.: Походы и кони. С. 219.
72 Белогвардейцы таким способом подстраховывали себя от репрессий со стороны
большевиков. См.: Егоров А В. Уфимские заложники и контрзаложники //
Революция и человек: Быт, нравы, поведение, мораль.
73 См.: Звягин С. П. Причины восстаний в сибирских тюрьмах в годы гражданской
войны // Из истории революций в России (первая четверть XX в.). Вып. 2.
Томск, 1996. С. 34.
74 Писарев А. Л. Усмирение Чечни (1919 г.) // Новый исторический вестник. 2000.
№ 1. С. 83-95. Возможно, именно эти чеченцы позднее участвовали в еврейских
погромах на Украине (Книга погромов. С. 262, 264, 278, 337, 339, 341). Писали
также о грабителях — чеченцах и казаках — из III корпуса А. Г. Шкуро (там же.
С. 199. Шкуро сформировал из горцев батальон двухсотенного состава, в
который входили «черкесы, кабардинцы, карачаевцы». См.: Бардадым В. Указ. соч.
С. 24). Вместе с тем не исключено, что «чеченцами», как и «осетинами», также
отличившимися по части погромов (см.: Книга погромов. С. 191, 295-296, 310,
319) пострадавшие именовали всех замеченных кавказцев, многократно
преувеличивая (в соответствии с законами аберрации увиденного в экстремальных
ситуациях) их количество. Иногда сообщали просто о грабителях-«горцах».
Впрочем, известен также случай, когда «осетинский полк» не допустил погромов
(там же. С. 374). Сам Шкуро отрицал убийства его солдатами мирных граждан.
Он признавал лишь отдельные факты грабежа и изнасилования женщин,
против чего принимались «самые суровые меры» (Бардадым 5. Указ. соч. С. 61).
75 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 248 (воспоминания Η .Φ. Гикало). Л. 11.
76 Интеллигентские верхи чеченцев склонны были поддерживать большевиков, в
то время как абреки при поддержке местного населения пускали под откос
поезда, убивали и уводили в плен женщин и детей, поджигали нефтепромыслы.
Грозный был окружен окопами, солдаты старой армии, задержавшиеся в городе,
готовы были перерезать всех чеченцев, казаки постоянно совершали набеги на
их селения, а затем торговали телами убитых. См.: Булдаков В. П. Quo vadis?
Кризисы в России: пути переосмысления. М., 2007. С. 144-145.
77 ГАРО. Ф. 835. Оп. 1. Д. 890. Л. 130-131 об.
78 Эфрон С. Я. Указ. соч. С. 168-169.
79 Минувшее. Т. 20. С. 577-581, 596, 598, 599, 602.
80 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 656 (воспоминания П. Кузнецовой). Л. 1-2.
81 См.: ЦДНИ УР. Ф. 352. Оп. 1. Д. 77. Л. 165 об.; Д. 53. Л. 38.
82 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 866 (воспоминания В. Т. Петренко). Л. 2-3.
83 Общество и власть. Российская провинция. 1917-1985. Свердловская область.
Документы и материалы. Т. 1.1917-1941. Екатеринбург, 2005. С. 131.
84 ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 128. Л. 15-15 об.
85 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 929 (свидетельство В. Прицепенко). Л. 1.

2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
863
86 Булдаков В, Л. Революция, насилие и архаизация массового сознания в
гражданской войне: Провинциальная специфика // Белая гвардия. Альманах. № 6.
М., 2002. С. 7.
87 ЦДНИ УР. Ф. 352. Оп. 1. Д. 66. Л. 4; Д. 76. Л. 12, 123, 172; Д. 77. Л. 57, 376;
ЦГА УР. Ф. Р-1061. Оп. 1. Д. 13. Л. 8-10.
88 7 сентября 1918 г. после победы антибольшевистского ижевско-воткинского
восстания командующий Сарапульской народной армией издал специальный
приказ против самосудов. Позднее в местных газетах постоянно писали, что
«законы должны сохранять силу при любом политическом режиме» (см.: ЦГА УР.
Ф. Р-223. Оп. 1. Д. 3. Л. 26. 26; Боткинская жизнь. 1918. 6 ноября).
89 Так, белогвардейский мемуарист вспоминает служившего у Колчака
прапорщика Филиппова, «бывшего землемера, у которого красные вырезали всю семью»,
что не могло не сказаться на его психике. Конец его был ужасен: он попал в плен
под Красноярском, где мадьяры, узнав про его «лихие дела», привязали его к
доске и живьем засунули в топку» (Левитский Е. Атака // Родина. 2008. № 3.
С. 77-78).
90 Характерен конфликт между гражданскими властями (в лице
антибольшевистского Совета) и военными после победы антибольшевистского восстания в
Ижевске (см.: ЦДНИ УР. Ф. 352. Оп. 1. Д. 76. Л. 172,174; Д. 77. Л. 187; ЦГА УР.
Ф. Р-1061. Оп. 1. Д. 17. Л. 24, 29).
91 ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 128. Л. 35-35 об.
92 П. М. Бермондт-Авалов имел репутацию авантюриста. Тем не менее под его
началом к сентябрю 1919 г. оказалась армия численностью в 52 тыс. штыков и
сабель, основу которой составили сформированные осенью 1918 г.
этническими немцами из числа офицеров русской армии при помощи германского
командования отряды добровольцев и части ландесвера. См.: Акунов В. Почти
забытая война. Германские корпуса в составе Западной Добровольческой
армии // Родина. 2008. № 3. С. 103-104.
93 Азербайджан. 1918. 4 декабря.
94 Это вызвало настороженность даже у еврейских организаций, изначально
поддержавших Колчака (см.: КальминаЛ. В. Сионизм в Сибири в 1914-1920 годах:
эволюция идеи // Мировой кризис 1914-1920 годов и судьба
восточноевропейского еврейства. С. 209). Якутские федералисты вынуждены были публично
напомнить, что для сибирских инородцев автономия — это вопрос «быть или не
быть» (Якутский голос. 1918. 22 декабря).
95 См.: Национальная политика России: История и современность. М., 1997. С. 240-
247.
96 Цит. по: Думова Н. Г. Кадетская контрреволюция и ее разгром. М., 1982. С. 215.
97 За спиной Колчака. С. 362, 468.
98 См.: 18 февраля 1919 года (Материалы и документы по истории перехода
Башкирии на сторону Советской власти). Уфа, 1923; Тоган 3. В. Борьба мусульман
Туркестана и других восточных тюрок за национальное существование и
культуру. М., 1997. С. 193-196. Правда, некоторые мемуаристы отмечают, что
«башкирские части, перешедшие к красным под влиянием Валидова, понемногу
возвращались оттуда назад, и большая их половина вернулась обратно», поступая
добровольцами в казачьи части. Со временем из этих
«возвращенцев-добровольцев» был даже сформирован конный полк в 700 человек. См.: Гоппер К,
Указ. соч. С. 151.
99 Аманжолова Д. А, Казахский автономизм и Россия: История движения Алаш.
М., 1994.
100 Очевидец сообщал, что с осени 1919 г. в одном из уездов Иркутской губернии
«пошла заваруха», крестьяне расправлялись с офицерами, «я которых знал,

864
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
всех прикончили». См.: Агалаков В. Т. Киренский уезд Иркутской губернии в
1917-1920 годах (Изучение истории провинциальной России). Иркутск, 1994.
С. 33.
101 Так, одного из них, связанного, бросили на мелководье и потешались тем, что
бросали в него камни, двое других, не дожидаясь расправы, сами бросились в
волу и утонули. См.: Звягин С. Поделом вору и мука? Самосуд Гражданской
войны на востоке России // Родина. 2008. № 3. С. 80.
102 Сибирская милиция (1918-1919 гг.). Сб. нормативно-правовых документов.
Кемерово, 1997. С. 5-7,40-42.
103 Калмакан И., Шкляев И. Белогвардейская агентура, шпионаж и разведка на Юге
Украины // Азбука. Т. 2. Одесса, 2000. С. 332-333.
104 Федюк В. П. Кубань и Добровольческая армия: Истоки и сущность
конфликта // Гражданская война в России: События, мнения, оценки. М., 2002. С. 403-
409; ПученковА. Конец Калабухова, или рассказ об одном повешенном //
Родина. 2008. № 3. С. 41-44.
105 Устинов С. М. Записки начальника контрразведки (1915-1920 гг.). Ростов-на-
Дону, 1991. С. 78. По свидетельству одного из белогвардейских
контрразведчиков (в его мемуарах реальные события перемешаны с вымыслами и слухами),
тогда возникло несколько «контрразведок» — говорили, что в них работают
«воры и взяточники» (там же. С. 79). Впрочем, независимо от них «каждый
офицер считал себя вправе арестовывать кого хотел и расправляться с ним по
своему усмотрению» (там же. С. 78).
106 Так, за два дня до Рождества 1919 г. на деревьях центральных улиц Ростова-на-
Дону стали появляться трупы повешенных. Дело доходило то того, что вешали
мелких торговцев за то, что те «дорого продавали офицерам». См.:
Долгоруков П. Д. Указ. соч. С. 152.
107 Почешхов Я. А. Гражданская война в Адыгее: Причины эскалации (1917-
1929 гг.). Майкоп, 1998. С. 102-103.
108 См.: Михайлов И, В. Штрихи к психологии белого террора // Революция и
человек: социально-психологический аспект. М., 1996. С. 184-188.
109 Россия антибольшевистская. С. 210-212; Алексеев Я. Я. Из воспоминаний //
APP. Т. 17. С. 187, 248-249; Вольский В. К. Судьба Учредительного собрания //
Исторический архив. 1993. № 3. С. 138.
110 См.: Слащов-Крымский Я. А. Белый Крым. 1920 г. Мемуары и документы. М.,
1990. С. 57-61; Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Без победителей: Из истории
гражданской войны в Крыму. Симферополь, 1997. С. 242-245.
111 Шавельский Г. Указ. соч. С. 401.
112 См.: Устинкин С. В. Указ. соч. С. 233.
113 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 494. Л. 124. Несомненно, Деникин в первую очередь
имел в виду Шкуро, Покровского и Боровского. Про последнего, человека
большой личной храбрости, но сильно пьющего, говорили, что он «пропил
Ставрополь». См.: Врангель П. Н. Воспоминания генерала барона П. Н.
Врангеля. Ч. 1. С. 228,152.
114 Походы и кони. С. 110,182,184,381.
115 Там же. С. 332.
116 Там же. С. 306.
117 Там же. С. 327.
118 Там же. С. 332. И те же люди тут же могли искренне пожалеть брошенного
щенка.
119 Большевистские пропагандисты старательно подчеркивали жестокость Г. М.
Семенова: по одному из сообщений, в ответ на запрос о том, правда ли им был
расстрелян большевистский командир Аркус, атаман ответил: «Не расстрелян,
а повешен!». Сообщали также, что семеновцами убиты артисты Карчинский и

2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
865
Ирис (Вперед! (Уфа). 1918. 20 февраля). Между тем Семенов, как и другие
«атаманы» и «батьки», стремился поддерживать дисциплину в рядах своего
воинства. Так, в феврале 1919 г. в Чите специальным приказом он попытался
пресечь самоуправное вмешательство своих офицеров в дела милиции,
«репрессивные меры по отношению к японским солдатам», летом 1919 г. запретил
распитие спиртных напитков солдатами, заявлял о недопустимости пьянства среди
офицеров, в январе 1920 г. появился приказ, ограничивающий «бесцельное
шатание солдат по городу», в результате которого были отмечены случаи грабежа
и насилий, причем «при участии офицеров» (Атаман Семенов. Вопросы
государственного строительства. Сб. документов и материалов. Чита, 2002. С. 15-16,
31-32,65-67).
120 О бесчинствах Б. В. Анненкова, атамана Семиреченского казачьего войска,
ходили легенды. Во второй половине лета 1918 г. в ходе подавления в
Семипалатинской области восстания, охватившего 46 сел и ряд аулов Павлодарского и
Шемонаихинского уездов, эти местности, как сообщали, «были сплошь
перепороты отрядом Анненкова, многих расстреляли, целые деревни сжигали,
грабили, женщин насиловали» (Летопись важнейших событий Октябрьской
революции и гражданской войны в Казахстане // Большевик Казахстана. 1936.
№ 1-2. С. 144; Амонжолова Д. А. Указ. соч. С. 53, 68). И. И. Сукин,
возглавлявший внешнеполитическое ведомство Колчака, писал, что анненковские
«голубые гусары» особо свирепствовали в районе Барнаула, где мстили красным,
вырезавшим их семьи (За спиной Колчака. Документы и материалы. С. 468). Однако
имеется и свидетельство генерала А. П. Будберга (обычно склонного к
всевозможным разоблачениям), писавшего, что на действия анненковцев не было
жалоб даже со стороны всеми обираемых киргизов (казахов). См.: Будберг А, Я.
Указ. соч. С. 227.
121 Цит. по: Трукан Г. А. Верховный правитель России. С. 34. По-видимому,
любителей «огульных порок» среди колчаковцев развелось такое количество, что
появилась необходимость в издании специальных секретных приказов, в
которых говорилось: «Порку как наказание не применять». См.: Общество и власть.
Российская провинция. С. 172.
122 Карателя капитана Лебедева голым сбросили с колокольни, а затем всем
отрядом промаршировали по его телу {Звягин С. Поделом вору и мука? С. 81).
Партизаны Г. Ф. Рогова перепилили пилой воинского начальника полковника Зво-
линского (там же).
123 В начале декабря в Семипалатинске сообщалось о расстреле подпоручика Дер-
гунова — будучи удален из отряда «за недостойные поступки», он по
подложным документам во время следования по Алтайской железной дороге устроил
проверку билетов среди пассажиров, насильно водил к себе женщин, а над
тремя из них «произвел гнусное насилие» (Свободная речь (Семипалатинск).
1918. 8 декабря).
124 См.: Виллиам Г. Побежденные // APP. Т. 7. С. 229. Деникина упрекали также в
том, что, будучи хорошим генералом, он оставался плохим организатором.
Впрочем, дело даже не в этом: добровольцам-идеалистам хотелось видеть во
главе армии Врангеля — «в черкеске, на коне», а не «сутулую, пешую фигуру
Деникина» с его «малопонятной речью». См.: Походы и кони. С. 297, 268.
125 Заметное исключение представлял Врангель, который однажды даже приказал
повесить пятерых грабителей из Горской дивизии и не убирать трупов в
течение суток. См.: Врангель П. Н. Воспоминания генерала барона П. Н. Врангеля.
4.1. С. 237.
126 См.: Аничков В. П. Указ. соч. С. 163.
127 В начале января 1919 г. один коммунист был удален из карательного отряда за
то, что позволил себе избиение арестованных повстанцев-крестьян. Такие люди

866
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
оценивались как «невольные агитаторы против Советской власти». См.:
Общество и власть. Российская провинция. С. 156.
128 Присяжный Н. С. Первая Конная армия на польском фронте в 1920 году
(Малоизвестные страницы истории). Ростов-на-Дону, 1992. С. 19. Информацию
о расстреле 100 погромщиков см.: Книга погромов. С. 815-816. Известны и
другие, менее масштабные случаи погромов, учиненных буденновцами
(Книга погромов. С. 400, 401, 408, 416, 422-423). О том, что среди буденновцев
было предостаточно не только бандитов, но и «народных вождей» с
достаточно «неустойчивыми» политическими взглядами, свидетельствует и то, что
из их числа вышли такие руководители повстанческого движения на Дону
(1921 г.), как Г. С. Маслаков и И. П. Колесов. См.: Грищенко А. Я. И. П. Ко-
лесов: «Человек второго плана» в антибольшевистком повстанческом
движении на Дону (1921 год) // Власть—общество—личность в истории России.
С. 320-321.
129 ВОАНПИ. Ф. 3837. Оп. 1. Д. 39. Л. 95.
130 См.: «Изюмцы» в боях за Россию. М., 1997. С. 171, 175; Походы и кони. С. 227,
223. Примечательно, что поводом к ним зачастую являлись известные еще со
времен Первой мировой войны слухи о том, что евреи помогают противнику — в
данном случае красным или махновцам.
131 См.: Heifetz £. The Slaughter of the Jews in the Ukraine in 1919. N. Y., 1921;
Штиф Я. И. Погромы на Украине. Берлин, 1922; Чериковер И. Антисемитизм и
погромы на Украине. 1917-1918. Берлин, 1923; Шехтман И. Погромы
добровольческой армии на Украине. Берлин, 1932.
132 См.: Кенез П. Идеология белого движения // Гражданская война в России:
Перекресток мнений. М., 1994. С. 103-105.
133 Книга погромов. С. 331-332
134 ВиттД. де. Чеченская конная дивизия. 1919 год // Звезда. 2005. № 10. С. 125,
162.
135 Армия и общество. 1900-1941. Статьи, документы. М., 1999. С. 334.
136 Новый мир (Нью-Йорк), 1923, № 144. 6 августа. С. 3. В правдивости этого
рассказа, опубликованного в заграничной большевистской газете, вряд ли стоит
усомниться — события описаны отнюдь не в пропагандистском ключе.
Имеются сходные свидетельства. В октябре 1919 г. во время погрома в Киеве некий
белогвардейский поручик заявлял: «Я человек интеллигентный, но когда вижу
еврейскую кровь, то чувствую нравственное удовлетворение». Далее он
добавил: «Что убить человека — чепуха; вот зарезать — это истинное удовольствие»
(Книга погромов. С. 310).
137 На плакатах, выпущенных ОСВАГом, красовался паукообразный семит
Троцкий на фоне гор черепов своих православных жертв. По некоторым данным,
только в Ростове «Протоколы сионских мудрецов» были изданы тиражом в
120 тыс. экземпляров (БутаковЯ. А. Русские крайние правые и белое движение
на Юге России в 1919 г. // Гражданская война в России: События, мнения,
оценки. М., 2002. С. 443). Дело дошло до того, что осваговские пропагандисты
инициировали уличные песнопения слепцов — один из них якобы потерял
зрение после того, как принял вместе с евреем-комиссаром участие в осквернении
православной церкви (Еремеева А. Н. «Под рокот гражданских бурь...»
(Художественная жизнь Юга России в 1917-1920 годах). СПб., 1998. С. 95.).
138 См.: Rosenberg W. Liberals in the Russian Revolution. The Constitutional
Democratic Party, 1917-1921. Princeton, 1974. P. 426; Думова Я. Г. Кадетская
контрреволюция и ее разгром. М., 1982. С. 313-314; Будницкий О. В. Русский
либерализм и еврейский вопрос (1917-1920) // Гражданская война в России:
События, мнения, оценки. М., 2002.

2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
867
139 Бутаков Я. А. Русские крайние правые и белое движение на Юге России в
1919 г. // Гражданская война в России: События, мнения, оценки. С. 443.
140 Сахаров К. В. Белая Сибирь. Внутренняя война 1918-1920 гг. Мюнхен, 1923.
С. 314-315.
141 Евреи и русская революция. Материалы и исследования. Москва; Иерусалим,
1999. С. 284.
142 ШилинА. И. Военная жизнь сельского учителя. Дневник (1916-1917 гг.) //
Новый часовой. 1998. № 6-7. С. 250.
143 ГАРО. Ф. 861. Оп. 1. Д. 2. Л. 19-19 об., 22.
144 Север Дона (Усть-Медведицкая). 1918.10 (23) августа.
145 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 284. Л. 8.
146 Походы и кони. С. 266-267.
147 Там же. С. 89.
148 См.: Шилин А. И. Указ. соч. С. 252-256.
149 Бабель И. Конармия. М., 1990. С. 178-179.
150 Великая Россия (Ростов-на-Дону). 1919. 20 сентября.
151 Шавельский Г. Указ. соч. С. 361.
152 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 252. Л. 10.
153 Большевистская газета многозначительно сообщала, что в станице Каргали-
новской брат убил брата — казаки не поделили награбленное после набега
чеченское добро (набеги казаков на аулы и чеченцев на станицы стали обычным
делом. — В. Б.). С согласия родственников убийца был расстрелян казаками.
См.: Известия Совета рабочих и военных депутатов Грозненского района. 1918.
19 апреля.
154 Ильин И. А. Наши задачи. Т. 2. М, 1992. С. 82.
155 Большевистское руководство. Переписка. 1912-1927. М., 1996. С. 108.
156 См.: Известия ЦК КПСС. 1989. № 6. С. 177-178; Ленин В. Я. Поли. собр. соч.
Т. 38. С. 562.
157 Трубецкой Е. Я. Указ. соч. С. 188-189.
158 См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 66. Д. 764. Л. 132.
159 Борисенко Я. Авантюристы в гражданской войне на Северном Кавказе в 1918 г.
Ростов н/Д., 1991. С. 70.
160 Аничков В. П. Указ. соч. С. 210.
161 Сайн-Витгенштейн Е. Я. Дневник. Париж, 1986. С. 104. Другой акт
большевистского палачества, даже учитывая обычное пропагандистское «сгущение
красок», подтверждает это. В декабре 1918 г. из Семипалатинска сообщали, что
некий «главковерх Сухов» следующим образом расправлялся с пленными
офицерами: выстраивал их в шеренгу на площади в селе и задавал вопрос: «Кто
ты?», а затем, получив ответ, стрелял в лицо под хохот красноармейцев.
Недобитых закапывали в землю живыми. Их, однако, удалось спасти: из шести
расстрелянных мертвыми оказались только двое (Свободная речь
(Семипалатинск). 1918.17 декабря).
162 Современники отмечали, что в Добровольческой армии «не было террора как
системы», и это составляло ее несомненную слабость сравнительно с
большевизмом. См:. Долгоруков П. Д. Указ. соч. С. 153.
163 См.: Штиф Я. Я. Добровольцы и еврейские погромы // Революция и
гражданская война в описаниях белогвардейцев: Деникин, Юденич, Врангель. М., 1991.
С. 148-151.
164 Там же. С. 157.
165 Бардадым В. Указ соч. С. 44.
166 Следует иметь в виду, что Петлюра агитировал против погромов своеобразно —
заявлял, что этим обычно занимаются «черносотенцы, большевики и просто

868
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
грабители». Приказы Главного управления войск УНР тем не менее отдавали
этнофобией — в них говорилось, что на Украине не место «китайцам, латышам,
московским грабителям-большевикам» (Книга погромов. С. 105).
167 Цит. по: Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России: Власть и массы. М.,
1997. С. 257, 258. Возможно, информация о «супе» основывается на
многочисленных слухах о творящихся тогда жестокостях. Следует иметь в виду, что
среди погромщиков порой замечали «евреев-воров» (Книга погромов. С. 126).
168 Нужно учитывать, что воинство Петлюры вовсе не было столь однородным. К
нему примыкали всевозможные бандиты, а часть офицеров симпатизировала
Деникину (Книга погромов. С. 193).
169 См.: Козлов А. И, Генерал Деникин; Финкелыитейн Ю. Е. Симон Петлюра.
Ростов-на-Дону, 2000. С. 506; Еврейские погромы, 1918-1921. М., 1926.
170 ЦГИА ОО РБ. Ф. 1832. Оп. 4. Д. 323. Л. 6-8; Д. 322. Л. 23-24.
171 Там же. Д. 318. Л. 1-4.
172 Орлов В. В. Крестьянское восстание в Чувашии в 1921 году: Причины и
последствия // Отечественная история. 2008. № 5. С. 167-168.
173 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 248. Л. 11.
174 В частности, в образе «горца» уважительная коннотация («отважный джигит») в
XIX в. сменилась на откровенно негативную («разбойник», «грабитель», словом,
«абрек»). Даже про солдат армянской конной сотни говорили, что они имели
молодецкий вид, однако в боях их не было заметно, тогда как по части расправ с
пленными они определенно выделялись. См.: Походы и кони. С. 218,220.
175 См.: Петров M. Н. Указ. соч. С. 43, 64.
176 Смирнов К. К. Начало Северо-Западной армии // Белое дело. Летопись белой
борьбы. Т. 1. Берлин, 1925. С. 129-130.
177 Цит. по: Смолин А. В. Белое движение на Северо-Западе России. 1918-1920 гг.
С. 33.
178 Письма во власть. С. 29. Б. В. Савинков, одно время бывший идейным
наставником С. Н. Булак-Балаховича, 13 ноября 1920 г. заявил еврейскому
населению Мозыря, что «армия Балаховича — это первая армия, которая ведет
истинную борьбу с еврейскими погромами, в особенности вождь ее Балахович,
выпустивший по этому поводу воззвание, какого не выпускал ни один
командующий до него». Виновниками погромов Савинков называл
красноармейцев (Книга погромов. С. 630). О погромах, произведенных балаховцами
см.: там же. С. 609-646, 673-679, 685, 697, 715.
179 Симонова Т. Я зеленый генерал // Родина. 1997. № 11. С. 37-40.
180 Как ни странно, современная белорусская историография испытывает
затруднения, в ряд каких исторических персонажей поставить эту фигуру. См.: Розен-
блат Е., Еленская И. Дискуссия о Булак-Балаховиче продолжается // Берас-
цейсю хронограф. Вып. 3. Брэст, 2002.
181 Его личность характеризуют некоторые деяния, перечисленные в брошюре его
бывшего сподвижника полковника Лихачева, названной «Обвиняю!» 10
августа 1920 г. Булак-Балахович отдал приказ прапорщику Дубинскому
«прекратить жидовский крик» двух евреев, пострадавших от грабежа его солдат. Оба
незадачливых жалобщика тут же были расстреляны. 16 августа Булак-
Балахович собственноручно застрелил 80-летнего Вольфа Надельмана за то,
что тот умолял прекратить насилие над его 14-летней внучкой. 20 августа он
расстрелял унтер-офицера А. Копельмана за то, что тот попросил прекратить
погром, учиненный в деревне Скакис его подчиненными. Конвою было
приказано: «Уберите отсюда эту жидовскую собаку!». Справедливости ради
следует отметить, что Булак-Балахович расправлялся со всеми, кто смел ему
перечить, независимо от этнической принадлежности. В деревне Ковали он
приказал расстрелять 12 крестьян, попросивших заплатить за фураж. 11 августа

2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты
869
на ст. Талька Булак-Балахович выстрелом в голову убил
инженера-железнодорожника только за то, что тот осмелился заявить ему, что ремонт его вагона
займет не два, как ему хотелось, а 12 часов. 13 августа на ст. Варейцы он
застрелил другого железнодорожного служащего из-за отсутствия воды для
паровоза. 16 августа последовала новая расправа: Булак-Балахович убил начальника
разъезда № 2 за то, что тот невольно задержал отправку его поезда. Когда за
железнодорожника попыталась заступиться жена, атаман повелел своему
конвою сделать с ней «все, что им понравится». 22 августа между ст. Доргона и
разъездом № 8 поезд Булак-Балаховича остановился, машинист объяснил это
тем, что «мало пара». «Сейчас будет больше пара», — заявил атаман и приказал
бросить машиниста в топку паровоза. Цит. по: Еврейская трибуна. 1921. № 67.
8 апреля. С. 6.
182 Из некоторых исследований видно, что белогвардейская атаманщина давала
порой весьма эффективные боевые единицы. См.: Симонов Д. Г.
Белогвардейские вооруженные формирования на Тюменско-Шадринском направлении
летом 1918 г. // Власть и общество в Сибири в XX веке. Вып. 1. Сибирская
контрреволюция в годы Гражданской войны. Новосибирск, 1997.
183 На российских атаманов своими повадками походил О. Козырь-Зырка —
«молодой красавец, жгучий брюнет цыганского пошиба, с хорошими манерами,
замечательный оратор» — личность по-своему легендарная. Некоторые считали
его «графом из Белой Церкви», другие — галицийским беглым каторжником.
Говорил он исключительно на «красивом галицийско-украинском наречии»,
хотя русский язык хорошо понимал. Иной раз он расстреливал
собственноручно, но чаще предпочитал наблюдать за экзекуциями. Любил «повеселиться»:
избиваемых евреев заставлял плясать и петь песни, под звуки еврейского
оркестра порол провинившихся. См.: Книга погромов. С. 34-39.
184 За спиной Колчака. С. 469.
185 Андреева-Бальмонт Е. А. Указ. соч. С. 505.
186 Донская речь. 1919.1/14 декабря. Любопытно, что к середине 1918 г.
относится еще более жесткая оценка государственно-обновленческих возможностей
и социалистов, и либералов, исходящая совсем из иного источника.
«Эсеровская, меньшевистская и кадетская "интеллигенция" никогда не будет править
в России, — писал американский консул в Архангельске своему послу. — Их
место у дымящегося самовара, а не в залах правительства» (см.: Письмо
консула США Коула послу Фрэнсису // Заброшенные в небытие: Интервенция
на Русском Севере (1918-1919) глазами ее участников. Архангельск, 1997.
С. 438.). «Строили Наполеона, а строился разжиженный царизм»,—
констатировал идеолог «сменовеховства» Н. В. Устрялов (Русское прошлое. 1993. Кн.
4. С. 206).
187 См.: Соколов К. Я. Кубанское действо // APP. Т. 18. С. 237-252; Кубань и
Добровольческая армия в 1918-1919 гг. // Русское прошлое. 1994. Кн. 5. С. 84-85.
188 См.: Дневник и воспоминания киевской студентки // APP. Т. 15. С. 227.
189 См.: Россия антибольшевистская, С. 318; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 212. Л. 18 об.
Строго говоря, даже в 1918 г. предлагались удачные проекты решения аграрной
проблемы. Так, на Украине при гетмане были детально проработаны кадетско-
столыпинские идеи землеустройства — упор делался на фермерские хозяйства
до 25 десятин, принудительное отчуждение земель крупных владельцев
проводилось таким образом, чтобы не допустить падения урожайности (см.: ГА РФ.
Ф. 5881. Оп. 2. Д. 232. Л. 102-105). 7 сентября 1918 г. Донской войсковой круг
принял положение о частновладельческих землях, согласно которому
принудительно отчуждались в войсковой земельный фонд «помещичьи, офицерские,
дворянские, чиновничьи и другие земли, церковные и монастырские с их
недрами и лесами» для наделения (частично безвозмездно) казаков и коренных

870
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
крестьян, «не принимавших участия в борьбе против казаков». См.: ГАРО.
Ф. 861. Оп. 1. Д. 2. Л. 32.
190 См.: Цветков В. Ж. Белое дело и «черный передел». Земельный вопрос в
деятельности белогвардейских правительств // Былое. 1994. № 9.
191 Дьяконов И. М. Указ. соч. С. 15.
192 См.: Родина. 1997. № И. С. 34.
193 См.: «Изюмцы» в боях за Россию. Воспоминания офицеров 11-го гусарского
Изюмского генерала Дорохова полка. М., 1997. С. 150.
194 Спроге В. Э. Указ. соч. С. 227.
195 В офицерской среде дебатировался вопрос: «Надо ли винить царскую семью за
поражение в Первой мировой войне?» См.: Кенез П. Красная атака, белое
сопротивление. 1917-1918. М, 2007. С. 103.
196 Особенно заметно это было там, где союзники пытались, как это было на
Севере, командовать белыми офицерами (см.: Новикова Л. Г, Интервенция и
Гражданская война на русском Севере: к переоценке проблемы // Отечественная
история. 2007. № 4. С. 118). Впрочем, и в Сибири случаи дебоша на улице
пьяных американских солдат способствовали созданию негативного
представления о союзниках (Агалаков В. Т. Киренский уезд Иркутской губернии в 1917—
1920 годах (Изучение истории провинциальной России). С. 24).
197 См.: Куда хотел бежать Свердлов? // Родина. Сб. разных лет. Дайджест 1998.
С. 34. В «разоблачительной» посткоммунистической литературе факт
наличия в сейфе Я. М. Свердлова драгоценностей, разумеется, оценивается как
аргумент в пользу склонности к личному обогащению. На деле Свердлов,
блестящий организатор, являл собой образец крайней неприхотливости
(«моду» на кожаные «комиссарские» куртки ввел именно он) в быту — о
драгоценностях он, скорее всего, просто забыл сразу после того, как опасность
миновала, — не случайно они были обнаружены лишь через много лет.
198 Павлюченков С. А, «Орден меченосцев». Партия и власть после революции.
1917-1929 гг. М., 2008. С. 30.
199 Газета Комуча, к примеру, сообщала, что на Симбирском направлении чехосло-
ваками были сильно потрепаны латышские части, а в Кузнецк вступили семь
эшелонов красноармейцев, преимущественно мадьяр, которые тут же занялись
грабежом. См.: Вестник Комитета членов Всероссийского Учредительного
собрания. 1918. 24 июля.
200 Зто понимали очень многие рядовые противники большевиков. См.: Походы и
кони. С. 85.
3. Кто пишет портрет триумфатора?
1 Лопухин В. Б. После 25 октября // Минувшее. Т. 1. М., 1990. С. 31. Эта точка
зрения получила распространение и в западной историографии. См.:
Hardeman Я. Coming to Terms with the Soviet Regime: The «Chaging Signposts»
Movement among Russian Émigrés in the Early 1920s. DeKalb, 1994.
2 См.: Голдин В. И. Лихолетье. Судьба генерала М. В. Фастыковского. Архангельск,
2006. «Царский» генерал послужил у красных, потом перебежал к полякам, а
затем вернулся в Советскую Россию и был в конце концов расстрелян как
«шпион». К сожалению, мотивировка его поступков автором публикации
материалов следственного дела до конца не прояснена.
3 Порой возникали анекдотичнейшие ситуации. Так, в разгар наступления
Юденича на Петроград большевики даже зачисляли иных интеллигентов в
«добровольно-обязательном порядке» в «Железный полк имени Зиновьева». См.:
Дьяконов И. М. Указ. соч. С. 16.

3. Кто пишет портрет триумфатора?
871
4 См.: СегалД. «Сумерки свободы»: Некоторые темы русской ежедневной печати.
1917-1918 гг. // Минувшее. Т. 3. М., 1991.
5 См.: A Russian Civil War Diary: Alexis Babine in Saratov, 1917-1922 / Ed. by D.J.
Raleigh. Durham and London. 1988. P. 124-125.
6 См.: Монархист и Советы. Письма Б. В. Никольского к Б. А. Садовскому. 1913-
1918 // Звенья. Вып. 2. С. 354, 360, 371.
7 См.: Князев Г. Ф. Из записной книжки русского интеллигента за время войны и
революции 1915-1922 гг. // Русское прошлое. 1993. Кн. 4. С. 75, 82, 85, 99, 121;
1994. Кн. 5. С. 154,160,173,177,185.
8 Там же. Кн. 5. С. 154,171,197.
9 Там же. Кн. 3. С. 156,168,189.
10 Там же. С. 75, 78,109; Кн. 5. С. 156,168,189.
11 Спроге В. Э. Указ. соч. С. 224-225.
12 Некоторые молодые люди, вполне далекие от большевизма по своему
внутреннему складу, видели в мировой войне «чуждую стихию», а потому вынужденно
признавали в «новой социальной жизни», «несмотря на отдельные тяжелые
формы» ее протекания, некую «ценность». См.: Сергий (Савельев),
архимандрит. Далекий путь. История одной христианской общины. М., 1998. С. 17.
13 Звенья. Вып. 2. С. 372.
14 «Революция приняла чересчур левый характер». Из воспоминаний В. К. Де-
богория-Мокриевича // Исторический архив. 1999. № 1. С. 128.
15 Волков-Муромцев Н. В. Указ. соч. С. 347.
16 См.: Ушаков А. И., ФедюкВ. П. Белый Юг. Ноябрь 1919-ноябрь 1920. М., 1997.
С. 58, 78.
17 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 1200. Л. 15.
18 «Из памяти выплыли воспоминания...» Дневниковые записи, путевые заметки,
мемуары академика АН СССР И. И. Минца. М., 2007. С. 8-9.
19 Владимир Вернадский. Жизнеописание. Избранные труды. Воспоминания
современников. Суждения потомков. М., 1993. С. 208.
20 Коммунистический труд. 1920. 8 июня.
21 Чуковский К. Указ. соч. С. 171-172.
22 Там же. Кн. 5. С. 210.
23 Цветаева М. Стихотворения и поэмы. Т. 2. Нью-Йорк, 1980. С. 256.
24 Мандельштам H'. Воспоминания. Нью-Йорк, 1970. С. 178.
25 Зёрнов В. Записки русского интеллигента // Волга. 1994. № 3-4. С. 126.
26 См.: Минувшее. Т. 19. С. 188.
27 См.: Краус Т. Н. В. Устрялов и национал-большевизм // Россия XXI. 1995.
№ 11-12. С. 94; Устрялов Я. Я. 1919-й год. Из прошлого // Русское прошлое.
1993. Кн. 4. С. 194-197.
28 См.: В поисках новой России (письма Б. А. Бахметева и В. А. Маклакова) //
Отечественная история. 1997. № 1. С. 136-139.
29 Там же. С. 138.
30 Там же. С. 141.
31 См.: Готье Ю.В. Мои заметки // Вопросы истории. 1993. № 3. С. 158.
32 А. Г. Шкуро как то заявил, что и его самого «в конце концов повесят» (Барда-
дым В. Указ. соч. С. 44), что действительно произошло.
33 Этому не приходится удивляться — юные офицеры-добровольцы, чья
психология, несомненно, определяла нравственное лицо белого дела, были физически
измотаны настолько, что от усталости испытывали галлюцинации. См.: Походы
и кони. С. 349.
34 См.: Соколов Б. Указ. соч. С. 6-7.
35 Волков-Муромцев Н. В. Указ. соч. С. 347-348.

872
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
36 К сожалению, историки чаще говорят о «равной ответственности» за террор со
стороны белых и красных, не различая, что по своей природе они весьма
различны. Во всяком случае, сопоставление приобретает характер механического
подсчета жертв (см.: Литвин А Л. Красный и белый террор в России //
Отечественная история. 1993. № 6). Как результат подобной уклончивой позиции, из
некоторых работ, непосредственно посвященных террору в отдельных регионах
(Дзидзоев В. Д. Белый и красный террор на Северном Кавказе в 1917-1918
годах. Владикавказ, 2000), невозможно составить даже самое общее
представление о динамике репрессивности. Лишь относительно недавно историки (С. В.
Леонов) стали писать о том, что победа большевиков в значительной степени была
связана с тем, что «они обеспечили гораздо большее государственное насилие
по отношению к своим врагам, населению в целом, чем их противники
(Государственная безопасность России: История и современность. М., 2004. С. 339).
На деле следовало бы говорить о том, что первоначально большевики делали
ставку, причем небезуспешно, на «народный» (пролетарский), т. е. по существу
стихийный, террор «снизу», что могло ошеломить их противников куда
серьезней, нежели юридически более или менее обоснованное насилие со стороны
власти.
37 Письма во власть. С. 135.
38 Дневник и воспоминания киевской студентки // APP. Т. 15. С. 239. Подобные
списки расстрелянных (по преимуществу за спекуляцию валютой)
публиковались постоянно. Славянские фамилии в них встречались редко. См.: Козлов А. И,
Генерал Деникин; Финкельштейн Ю. Е. Симон Петлюра. Ростов-на-Дону, 2000.
С. 432-434.
39 Сахаров К. В. Белая Сибирь (Внутренняя война 1918-1920 гг.). Мюнхен, 1923.
С. 84.
40 Такое черное знамя было обнаружено после захвата белогвардейцами д. Ново-
Алексеевка. Пленные охотно пояснили: «Как покончим с золотопогонниками,
возьмемся за жидов. А то все говорят, что мы — жиды, нами управляют жиды».
При этом пленные упрекали белых за то, что те «церемонятся с жидами», и
отрицали влияние на них евреев-комиссаров: «Если увидим жида-комиссара —
тут же голову скрутим» (цит. по: Анин А. Из записок крымского журналиста //
Еврейская трибуна. 1921. № 70. 29 апреля. С. 3-4). Трудно сказать, в какой
степени можно доверять подобным свидетельствам — верно лишь, что «классовая»
ненависть в неразвитых умах приобрела законченные этнофобские формы.
41 Жизнь в ленинской России. Лондон, 1991. С. 72.
42 См.: ХижнякИ. Л. Годы боевые. Воспоминания. Краснодар, 1957. С. 128.
43 См.: Присяжный Н. С. Первая Конная армия на польском фронте в 1920 году
(Малоизвестные страницы истории). Ростов-на-Дону, 1992. С. 9,26-27,30,31,33.
44 «Из памяти выплыли воспоминания...» С. 10-12.
45 Ситуация достигла такого накала, что бойцы стали освобождать арестованных
погромщиков, а 18-летняя мародерствующая вместе со всеми медсестра
застрелила военного комиссара 6-й дивизии (см.: Присяжный Я. С. Указ. соч. С. 13-14).
Буденновцы, как было признано большевистской комиссией по расследованию
их преступлений, находились под влиянием «махновщины», при этом порой
осуществляли погромы под лозунгами: «Бей жидов и коммунистов». См.: Книга
погромов. С. 424-428.
46 Присяжный Н. С. Указ. соч. С. 20.
47 Там же. С. 19.
48 Дойков Ю. В. Предшественники Соловков (новые архивные свидетельства) //
Отечественные архивы. 1994. № 1. С. 79.
49 Шкляев И. Я. Указ. соч. С. 92-93.

3. Кто пишет портрет триумфатора?
873
50 Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Указ. соч. С. 329-333. Известно, что 28 июня 1920 г.
И. В. Сталин направил телеграмму Л. Д. Троцкому, где говорилось о том, что
приказ «о поголовном истреблении врангелевского комсостава» предполагается
издать к моменту начала общего наступления на полуостров (Большевистское
руководство. Переписка. 1912-1927. С. 150).
51 ЦДНИРО. Ф. 12. Оп. 3. Д. 621. Оп. 3. Л. 98.
52 ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 1. Д. 128. Л. 5 об. (из письма рядового партийного
работника, отправившегося на фронт).
53 Ушаков А И, Федюк В. Я. Указ. соч. С. 88-89.
54 Белаш А. В., Белаш В. Ф. Указ. соч. С. 401.
55 См.: Петров М. Я. Указ. соч. С. 31. Характерно, что в ряде случаев чекисты
безропотно исполняли смертные «приговоры» партийных инстанций, а в других —
резко протестовали против присвоения себе партийными организациями
судебных функций.
56 qt чк до фсб. Документы и материалы по истории органов госбезопасности
Тверского края. Тверь, 1998. С. 56. Среди расстрелянных было также трое
уголовников, остальные были казнены за контрреволюцию и агитацию против
Советской власти.
57 Известия Тверского губернского исполнительного комитета Совета рабочих,
крестьянских и красноармейских депутатов. 1918.19 декабря. С. 72.
58 Козлов А. И. Генерал Деникин; Финкелыитейн Ю. Е. Симон Петлюра. Ростов-на-
Дону, 2000. С. 496.
59 Так, Нижегородской ЧК в сентябре 1918 г. «за систематическую торговлю
спиртным и массовое спаивание красноармейцев была расстреляна некая Анастасия
Ловыгина. См.: Ефимов О. В. Указ. соч. С. 152.
60 См.: Литвин А. Л. Казань: Время гражданской войны. С. 145-147.
61 См.: ОкнинскийА.Л. Указ. соч. С. 154-159.
62 ГА РФ. Ф. 353. Оп. 2. Д. 443. За самогоноварение наказывали и красные, и
белые — обычно штрафами, а иногда и тюремным заключением до трех месяцев.
Были и исключения. В ноябре 1918 г. атаман Анненков издал приказ, в котором
отмечалось, что «некоторые лица в Семипалатинске и Алаше занимаются
продажей спиртного войскам». Все виновные в подобных деяниях будут преданы
военно-полевому суду за «государственное преступление», а имущество их
будет конфисковано в пользу Красного креста (Свободная речь (Семипалатинск).
1918.11 ноября).
63 ГА РФ. Ф. 353. Оп. 3. Д. 123. Л. 119-120 об.
64 Там же. Ф. 4085. Оп. 22. Д. 41. Л. 4. Случаи присвоения при обыске чужих вещей
были довольно частыми. Большевики подчас реагировали на них весьма жестко.
См.: Общество и власть. Российская провинция. С. 193,195.
65 Ширяев Б. Неугасимая лампада. М., 1991. С. 42-43.
66 Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989. С. 168.
67 Еще в 1918 г. в г. Муроме произошел примечательный,
хрестоматийно-понятный случай такого рода. Мать-купчиха для того, чтобы урезонить
напившегося сына, по привычке решила обратиться к полиции. Явившийся комиссар, не
задумываясь, застрелил вздумавшего пререкаться великовозрастного отрока.
См.: «Американец с русским акцентом». Из воспоминаний «отца
телевидения» В. К. Зворыкина) // Неизвестная Россия. XX век. Т. IV. М., 1993. С. 50.
68 Измозик В. С. Глаза и уши режима: Государственный политический контроль за
населением Советской России в 1918-1928 гг. СПб., 1995. С. 74. Вопрос об
использовании осведомителей для большевиков, привыкших расправляться с
«царскими провокаторами», оказался непростым. О необходимости
использовать традиционные методы сыска чекисты начали спорить с февраля 1918 г.

874
IV. Большевизм в контрреволюционном интерьере
С весны 1919 г. ВЧК приступила к массовой вербовке осведомителей из
коммунистов, 30 июня 1921 г. прозвучало требование о «насаждении
осведомления» на заводах, совхозах, кооперативах и даже карательных отрядах
(Государственная безопасность России: История и современность. М., 2004. С. 353-
354, 357). Со временем желающих свести личные счеты под видом «классовой
бдительности» оказалось такое количество, что в ноябре 1921 г. СНК принял
постановление об уголовной ответственности за ложные доносы (Известия
ВЦИК. 1921. 1 декабря). Тем не менее в 1922 г. штатная численность
осведомителей достигла 30 тыс. человек и продолжала расти (Государственная
безопасность России. С. 355).
69 Среди арестованных были А. Блок, Р. В. Иванов-Разумник, А. М. Ремизов,
К. С. Петров-Водкин, Е. И. Замятин, С. А. Венгеров и др. См.:
Иванов-Разумник Р. В. Тюрьмы и ссылки. Нью-Йорк, 1953. С. 40
70 Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. С. 188.
71 Там же. С. 216.
72 Свободная речь (Семипалатинск). 1918.17 декабря.
73 Цит. по: Рогач А. А. Трансформация традиционных установок в сознании
городских жителей провинциальной России в годы гражданской войны // Власть-
общество—личность в истории России. С. 108.
74 Необходимо отметить, что количество признанных отечественными
историками жертв с советских до постперестроечных времен неуклонно росло. Некогда
считалось, что их было 8 млн (см.: Гражданская война и интервенция в СССР.
Энциклопедический словарь. М., 1983), Ю. А. Поляков поначалу назвал
цифру в 13 млн (Поляков Ю. А. Цена Гражданской: Какова она? // Независимая
газета. 1992. 12 марта), В. П. Данилов —16 млн человек (Данилов В. Я. За что
погибли 16 миллионов россиян? // Юность. 1990. № 10. С. 19). Затем и
последняя цифра несколько выросла. См.: Поляков Ю. А. Гражданская война:
Последствия внутренние и внешние // Новая и новейшая история. 1992. № 4;
Степанов А. Я. Психогенетические и этнокультурные последствия массового
террора 1917—1922 гг. // Революция и человек: социально-психологический
аспект. С. 203.
75 По некоторым сведениям, общее число убитых военнослужащих-белогвардейцев
Восточного фронта оценивается в 50-60 тыс., в то время как умерли от болезней
70-80 тыс. человек. См.: Волков С. В. Белое движение в России:
Организационная структура (Материалы для справочника). М., 2000. С. 153.
76 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 509. Л. 46-48. По подсчетам А. А. Ильюхова, в Москве
за 1918-1920 гг. умерли около 150 тыс. человек, причем не менее 1Л из них по
причине таких-либо болезней. См.: ИльюховА. А. Жизнь в эпоху перемен:
Материальное положение городских жителей в годы революции и гражданской
войны. М., 2007. С. 170.
77 ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 370. Л. 96.
78 Андреева-Бальмонт Е. А. Указ. соч. С. 512.
79 Даже если до крайностей «социализации женщин» не доходило, обывателя не
могли не шокировать заявления руководителей местных ЗАГСов о том, что
«...для борьбы с проституцией и защиты материнства и прав внебрачных детей
введена регистрация внебрачных зачатий...», — именно такие слова прозвучали
на Ставропольском губернском съезде народных судей. См.: ГА РФ. Ф. 353.
Оп. 2. Д. 714. Л. 49.
80 ГА РФ. Ф. 353. Оп. 3. Д. 135. Л. 20. Подобные ситуации возникали в силу того,
что после отмены церковного брака единственной «властью» на местах
оказывались представители силовых революционных структур.
81 Окнинский А. Л. Указ. соч. С. 219.

1. Вера, власть и смирение
875
82 См.: Дружинин Я. М. Дневник Николая Михайловича Дружинина // Вопросы
истории. 1996. № 7. С. 91.
83 См.: Клементьев В. Ф. Указ. соч. С. 430-431.
84 Общество и власть. Российская провинция. С. 245.
85 Андреева-Бальмонт Е. А. Указ. соч. С. 519.
V. ИСТОЩЕНИЕ ЭНЕРГИИ ХАОСА И ВТОРИЧНЫЕ ВОЛНЫ НАСИЛИЯ
1 Fitzpaùick S. The Russian Revolution, 1917-1932. Ν. Y., 1985.
1. Вера, власть и смирение
1 Леонов С. В. Рождение советской империи: государство и идеология. 1917-
1922 гг. М., 1997. С. 147.
2 Legget G. The Cheka. Lenin's Political Police: The All-Russian Extraordinary Comis-
sions for Combating Counter-Revolution and Sabotage. December 1917 to February
1922. Oxford, 1981. P. 178.
3 Отсюда попытки вывести террор либо из самого характера марксистской
доктрины (забывая, что любые доктрины вынуждены действовать в определенном
социокультурном пространстве), либо связать его с деятельностью
специальных карательных органов. Поток литературы по данной тематике с 1990-х гг.
нарастал лавинообразно, причем появлению монографических работ и очерков
предшествовала масса газетных публикаций (см.: Террор: Трагедия революции.
«Круглый стол» ЛГ // Литературная газета. 1990. 15 августа; Калинин Г ЧП
в Рыбинской ЧК// Северный край (Ярославль). 1992.13 октября;
Кожевникова Я. Л. Из истории Грязовецкой ЧК // Городок на Московской дороге.
Историко-краеведческий сборник. Вологда, 1994; Литвин А. Л. Красный и
белый террор в России. 1918-1922 гг. Казань, 1995; Рассказов Л. П. Карательные
органы в процессе формирования административно-командной системы в
Советском государстве. (1917-1941 гг.). Уфа, 1994; Петров М. Я. ВЧК—ОГПУ:
Первое десятилетие (на материалах Северо-Запада России). Новгород, 1995).
Некоторые авторы, в прошлом доказывавшие, что большевики с легкостью
отменили «военный коммунизм», стали писать о «симбиозе НЭПа и ЧК» (см.:
Гимпельсон Е. Г. Формирование советской политической системы. 1917-1923 гг.
М., 1995. С. 168). На этом фоне чрезвычайно симптоматичны попытки
подменить исследование сущности процессов псевдопроблемой «безопасности
России». См.: Государственная безопасность России: история и современность. М.,
2004.
4 Позднее некоторые коммунисты откровенно заявляли Дзержинскому, что чем
больше у его ведомства средств, тем больше оно плодит дутых дел
(Гимпельсон Е. Г. Указ. соч. С. 175).
5 Горинов M. М. Советская история 1920-30-х годов: От мифов к реальности //
Исторические исследования в России: тенденции последних лет. М., 1996.
6 Pipes R. Russa under Bolshevik Regime. 1919-1924. Harvill, 1994. P. 237. Данная
работа P. Пайпса, несмотря на внешнюю новизну, на деле воспроизводит все
старые — убийственно-убедительные своей кондовостью — положения его давней
книги «Образование Советского Союза: Коммунизм и национализм» (Pipes R,
The Formation of the Soviet Union: Communism and Nationalism, 1917-1924.
Cambridge (MA), 1964), ставшей классикой антикоммунизма и своеобразным
монументом историографических «достижений» времен холодной войны.
Представления о сформировавшемся в годы нэпа тотальном политическом контроле
как о сути советского режима, к сожалению, получили распространение (см.: Из-

876
V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
мозик В. С. Глаза и уши режима: Государственный политический контроль за
населением Советской России в 1918-1928 годах. СПб., 1995). По-прежнему
сказываются суеверия относительно «вездесущей» природы российской власти.
7 Яров С. В. Кронштадтский мятеж в восприятии петроградских рабочих (По
неопубликованным документам) // Звенья. Вып. 2. С. 540.
8 Черных А. Становление России советской: 20-е годы в зеркале социологии. М.,
1998. С. 223.
9 Яров С. В. Указ. соч. С. 541-546.
10 Там же. С. 547-551.
11 Голос народа. С. 74.
12 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 84. Д. 277. Л. 17.
13 Там же. Ф. 5. Оп. 2. Д. 50. Л. 26.
14 Там же. Оп. 1.Д. 1235. Л. 1.
15 Очень скоро власть представила эти невинные встречи контрреволюционными
организациями. См.: Тинченко Я. Голгофа русского офицерства в СССР. 1930—
1931 годы. М., 2000.
16 В ряде случаев это происходило даже под эгидой государства. Так, в Москве
некоторое время существовал некий «Институт слова» с двумя — «ораторским»
(квазиюридическим) и «декламационным» (псевдофилологическим) —
отделениями, где успел поработать до его разгона Н. Бердяев, а также другой автор
антиреволюционного сборника «Из глубины», В. Муравьев (едва не
расстрелянный по делу Национального центра). Примечательно, что этот кабинетный
ученый, услышав однажды речь М. В. Фрунзе, признал, что он «говорит, как
настоящий государственный деятель» (см.: Сергий (Савельев), архимандрит.
Далекий путь. История одной христианской общины. М., 1998. С. 19).
17 См.: Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. С. 428. В артистической
среде возникло множество всевозможных «орденов», включая доморощенных
тамплиеров, розенкрейцеров и даже «мечистов» (см.: Никитин А. Л.
Мистические ордена в культурной жизни Советской России // Russian Studies. T. 1. № 4.
С. 193-194, 204-222; его же. Мистики, розенкрейцеры и тамплиеры в
Советской России. Исследования и материалы. М., 1998. С. 83-124; 167-175). В 1922—
1923 гг. возник «Орден Света» (одна из филиаций ордена тамплиеров в Москве),
объединявший литераторов, актеров, художников. Его возглавил Сергей Мечев
(1892-1941), ставший в 1923 г. после смерти отца, протоиерея Алексея Мечева, его
преемником — настоятелем храма Св. Николая на Маросейке. В 1929 г. он был
лишен возможности служить, а затем сослан (см.: Отец Алексей Мечев.
Воспоминания, Письма. Проповеди. Париж, 1989. С. 95).
18 Для тогдашних чекистов (значительная часть их в 1920-е гг. осталась без дела) это
была возможность показать себя, начав столь необходимую для неуверенной
власти «охоту за ведьмами». См.: Брачев В. Чекисты против оккультистов. М., 2004.
19 В. И. Ленин и ВЧК (1917-1922 гг.). М., 1975. С. 469.
20 Цит. по: Черняев В. Ю. Учредительное собрание или власть Советов?
(Неизвестный эпизод «Дела Таганцева») // Историк и революция. СПб., 1999. С. 217.
21 См.: Черняев В. Ю. Финляндский след в «деле Таганцева» // Россия и
Финляндия в XX веке. СПб., 1997.
22 Черняев В. Ю. Учредительное собрание или власть Советов? С. 222.
23 Берберова Н. Н. Курсив мой. Автобиография. Т. 1. New York, 1983. С. 70,130.
24 Цит. по: Новое время. 2007. 5 ноября. № 39. С. 13.
25 В. И. Ленин и ВЧК. (1917-1922 гг.). М., 1975. С. 546.
26 При этом допускалась замена приговора на демонстративную высылку за
границу — деятельность российских социалистов связывалась с планами
международной буржуазии. См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 44. С. 398; Т. 45. С. 189,
190.

1. Вера, власть и смирение
877
27 Любопытно описал этот феномен Ю. О. Мартов в июне 1920 г.: «Люди, как
Рязанов и Радек, как Рыков, раньше ведшие борьбу с неравенством, теперь не
скрывают на своем столе белой булки, риса, масла, мяса и (у Радека и Рыкова) бутылки
доброго вина и коньяка. О Караханах, Каменевых, Демьянах Бедных, Стекловых
и говорить не приходится: эти жуируют». К такой власти по шкурным и
карьерным соображениям стали тянуться былые ее противники, в частности из
меньшевиков. См.: Ю. О. Мартов. Письма 1916-1922 гг. Benson, 1990. С. 51,53.
28 См.: Волков С. Возле монастырских стен. Мемуары. Дневники. Письма. М., 2000.
С. 124-125.
29 Шкаровский М. В. Обновленческое движение в Русской православной церкви
XX века. СПб., 1999. С. 16.
30 Регельсон Л. Трагедия Русской церкви, 1917-1945. Париж, 1977. С. 285-288.
31 Шкаровский М. В. Обновленческое движение в Русской православной церкви.
С. 16.
32 «Дело» митрополита Вениамина (Петроград, 1922 г.). М., 1991. С. 86-87.
33 Процесс партии социалистов-революционеров. Речи государственных
обвинителей. М., 1922. С. 243-244. Показательна в связи с этим фигура Г. И. Семенова,
которого большевики решили помиловать, несмотря (или благодаря?) на
признание в том, что именно он был главным организатором покушения на Ленина.
См.: Журавлев С. В. «Маленькие люди» и «Большая история»: Иностранцы
московского Электрозавода в советском обществе 1920-1930-х гг. М., 2000.
С. 57-69.
34 Спирин Л. М. Классы и партии в Гражданской войне в России. М., 1968. С. 394.
35 См.: Аманжолова Д. А. Указ. соч.
36 См.: Тоган 3. В. Указ. соч. С. 190-258. Мусульман, в частности, поразило
запрещение преподавать основы ислама детям до 18 лет. См.: Лившин А. Я., Орлов И. Б.
«Серп и молот на престоле»: революция, власть и воля в российском
менталитете // Мнемозина. Исторический альманах. М., 1999. С. 127.
37 ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 1. Д. 1187. Л. 10.
38 См.: «Тушить пожар и вывозить громадные ценности эмира». Как произошла
«народная революция» в Туркестане // Источник. 1994. № 5 (12).
39 См.: РГАЭ. Ф. 7733. Оп. 37. Д. 546. Л. 139-140; Ф. 478. Оп. 5. Д. 1589. Л. 17.
40 Там же. Ф. 5740. Оп. 1. Д. 120. Л. 91. Были отмечены дикие случаи
каннибализма: мать зарезала и стала поедать вместе с дочерью своего младшего 6-летнего
ребенка. По некоторым данным, общая цифра погибших от голода составила
около 100 тыс., т. е. 15 % населения Крыма. См.: Зарубин А. Г., Зарубин В. Г. Указ.
соч. С. 338-342.
41 Экономические отношения Советской России с будущими союзными
республиками. 1917-1922. Документы и материалы. М., 1996. С. 89-90. Автором
многочисленных прожектов такого рода часто выступал заведующий отделом
внешних сношений при ВЦИК Г. И. Бройдо, человек неуемной энергии,
ухитрявшийся соединять революционную экзальтированность и поверхностную
эрудицию с более чем заземленным практицизмом. М. В. Фрунзе в 1920 г.
характеризовал его как «злого гения» Турккомиссии и «авантюриста». См.:
Фрунзе М. В. Неизвестное и забытое. М., 1991. С. 188.
42 Экономические отношения Советской России... С. 104.
43 Там же. С. 177.
44 Там же. С. 256-270, 278-279, 281-282, 286-313.
45 РГАЭ. Ф. 5740. Оп. 1. Д. 120. Л. 91; ГА РФ. Ф. 1318. Оп. 55. Д. 18. Л. 14 об.-17;
Экономические отношения Советской России... С. 270, 277-278, 281-282.
46 Экономические отношения Советской России... С. 279-280.
47 См.: РГАЭ. Ф. 478. Оп. 5. Д. 1589. Л. 17; ГА РФ. Ф. 1318. Д. 80. Л. 6, 65, 98, 109,
175, 180, 241, 260, 277, 309,315; Д. 168. Л. 8.

878
V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
48 См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 24, Л. 30-34.
49 ГА РФ. Ф. 3316. Оп. 2. Д. 188. Л. 13.
50 См.: НенароковА. П. Из опыта национально-языковой политики первых лет
Советской власти // История СССР. 1990. № 2. С. 4-7.
51 ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 141. Д. 1026. Л. 5 об.
52 Судьба Юрия Никольского (Из писем Ю. А. Никольского к семье Гуревич и
Б. А. Садовскому. 1917-1921) // Минувшее. Т. 19. С. 158.
53 Готье Ю. В. Мои заметки // Вопросы истории. 1992. № 1. С. 122.
54 См.: РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 1-2261. Представители нерусской
национальности составляли до 39 % членов Общества старых большевиков. Но
существуют и другие подсчеты, основывающиеся на просопографическом анализе
российской политической элиты 1917 г. Получается, что руководство большевиков
было самым молодым, наименее образованным. В нем было около 20 % евреев,
8 % кавказцев и 6 % прибалтов (немцы, татары и поляки составляли по 3,5-4 %).
Наибольшее число евреев было в верхах меньшевиков (50 %), у эсеров — 15 %.
Кадеты, считавшиеся «еврейской» партией, имели в своем руководстве всего 6 %
евреев. Анализ персоналий, представленных в биографическом словаре
«Политические деятели России. 1917» (М., 1993), проведенный О. В. Будницким,
подтверждает эти данные: из 300 политиков 1917 г. было выявлено 43 еврея; среди
них социал-демократов — 20, большевиков — 11, эсеров — 6, кадетов и
анархистов — по 3 человека. Разумеется, в низовых кадетских организациях евреев
могло быть и больше, но данный случай лишний раз подтверждает, что решающее
значение для складывания образа партии имели не реальные характеристики, а
скорее слух, который и формировал его.
55 Устрялов Я. В. В борьбе за Россию. Харбин, 1920. С. 38.
56 Цит. по: Гейден Е. История германского фашизма. М.; Л. 1935. С. 168.
57 См.: Дьячков В. Л. К вопросу о социокультурном облике российской
политической элиты в 1917 г. // Революция и человек: социально-психологический аспект.
М., 1996. С. 162.
58 Россия на переломе глазами швейцарского предпринимателя // Россия XXI.
1995. № 9-10. С. 154.
59 Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России: власть и массы. С. 255.
60 Пасманик Д. С. Русская революция и еврейство (Большевизм и иудаизм).
Париж, 1923. С. 17, 20, 23, И, 193.
61 В руководящих органах НКВД (из общего числа 150-180 человек на
рассматриваемое время) удельный вес евреев резко упал во второй половине 1939 г.
(4 %), а затем стабилизировался, а к началу 1941 г. даже несколько вырос
(5,5 %). По всему видно, что репрессии против евреев стали побочной частью
«национальных» — польской, немецкой и т. п. — операций Большого террора.
См.: Петров Я. В., Скоркин К В. Кто руководил НКВД. 1934-1941. Справочник /
Под ред. Н. Г. Охотина и А. Б. Рогинского. М., 1999. С. 495.
62 См.: Будницкий О. 5. В чужом пиру похмелье: евреи и русская революция //
Евреи и русская революция. Материалы и исследования. М.; Иерусалим, 1999.
С. 15.
63 См.: Кандель Ф. Очерки времен и событий: Из истории российских евреев. М.,
1994; Костырченко Г. В. В плену у красного фараона. М., 1994.
64 Pipes R. Russa under Bolshevik Regime. P. 369-370.
65 Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии (1917-1921 гг.). М., 1958.
С. 421.
66 Петров М. Я. Указ. соч. С. 98.
67 Источник. 1998. № 3. С. 131.
68 В 1922 г. некий Ногтев забавлялся тем, что из каждой партии новоприбывших
арестантов отстреливал одного-двух чем-то ему не приглянувшихся людей —

1. Вера, власть и смирение
879
чаще из числа бывших офицеров. Автор воспоминаний, прошедший через этот
палаческий фильтр, считает, что «Москва не могла не знать об этих
беззаконных, даже с точки зрения ГПУ, расстрелах... но молчаливо одобряла
административный метод Ногтева: он был и его методом». Позднее, когда нужда в
самодеятельных палачах отпала, тот же Ногтев был расстрелян, причем одним из
пунктов обвинения были «эти самые самочинные расстрелы» (См.: Ширяев Б,
Указ. соч. М., 1991. С. 40-43).
69 Вопреки распространенному убеждению, что эти акции были инспирированы
Троцким, поддержанным Лениным, с единственной целью — компенсировать
последствия голода за счет средств от изъятия церковных ценностей, замысел
созрел много ранее. Уже в январе 1918 г. церковь была лишена всего движимого
и недвижимого имущества, которое оставлялось ей только в «пользование» (см.:
ПоспеловскийД. В, Русская православная церковь в XX веке. М., 1995. С. 50).
В это же время была предпринята попытка захватить крупнейший духовно-
исторический центр православия — Александро-Невскую лавру для
организации на ее территории Дома инвалидов войны. По свидетельствам очевидцев,
прибывшие туда красноармейцы входили в собор в шапках и с ружьями. На
замечания богомольцев, что здесь святыни, отвечали: «Для вас святыни, для нас
не святыни» (цит. по: Кашеваров А. Н. Взаимоотношения советской власти и
Русской Православной Церкви в начале Гражданской войны // Новый часовой.
1995. № 3. С. 39).
70 Тем не менее осуществить в годы Гражданской войны планомерную
кампанию так и не удалось, прежде всего — из-за противодействия верующих. К лету
1919 г. было произведено не менее 39 вскрытий, к лету 1920 г. — 58. См.: Шка-
ровский М. В. Два эпизода борьбы с церковью в Петрограде // Звенья. Вып. 2.
С. 556.
71 К этому были подготовлены не только центр, но и периферия. В годы
Гражданской войны в Западной Сибири, с одной стороны, произошел рост сектантства,
с другой — имели место дикие расправы анархиствующих партизан над
священниками, акты глумления над православными святынями. См.: Курышев И. В.
Указ. соч. С. 45.
72 Звенья. Вып. 2. С. 570-577.
73 См.: Рослоф Э. Советское правительство и обновленческий раскол в Русской
православной церкви (1922-1923) // История России: Диалог российских и
американских историков. Саратов, 1994. С. 119-126; Галкин М. В. «Церковь
отделяется от государства» // Исторический архив. 1993. № 6. С. 162, 167; Лука,
архиепископ (Войно-Ясенецкий). «Я полюбил страдание...» Автобиография. М.,
1996. С. 32, 34.
74 См.: Бунин И. А. Окаянные дни. М., 1990. С. 11; Гурко В. И. Указ. соч. С. 21.
75 Соловецкие лагерники — по крайней мере на бумаге — еще в 1926 г. получали
красноармейский паек. См.: ШмыровВ. К проблеме становления ГУЛАГа (Виш-
лаг) // Годы террора. Книга памяти жертв политических репрессий. Пермь,
1998. С. 80.
76 ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 4034. Л. 144.
77 Царевская Т. В. Преступление и наказание: Парадоксы 20-х годов // Революция
и человек: Быт, нравы, поведение, мораль. М., 1997.
78 Мозохин О. Б. Право на репрессии. Внесудебные полномочия органов
государственной безопасности (1918-1953 гг.). М., 2006. С. 268-281.
79 Дискуссионный материал. Тезисы тов. Мясникова, письмо тов. Ленина, ответ ему,
постановление Оргбюро ЦК и резолюция мотовилихинцев. Пермь, 1921. С. 12.
80 Декреты Советской власти. Т. 7. М., 1957. С. 104.
81 От ЧК до ФСБ. С. 95-99. На одном из следующих заседаний из семи дел по
обвинению в контрреволюции, антисоветской деятельности и участии в антисо-

880
V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
ветских организациях только три обвинения были признаны доказанными (там
же. С. 100-101).
82 От ЧК до ФСБ. С. 109.
83 Фрейд 3. Достоевский и отцеубийство // Вопросы литературы. 1990. № 8. С. 168.
84 См.: Эткинд А. Русские секты и советский коммунизм: проект Владимира
Бонч-Бруевича // Минувшее. Т. 20.
85 По этому вопросу существует громадная литература. Но все отечественные —
начиная с прокоммунистических и эмигрантских, кончая нынешними сочувст-
венно-псевдоправославными — работы отличаются редкостным непониманием
реального состояния как тогдашнего большевистского государства, так и
Русской православной церкви, приписывая первому репрессивное всемогущество,
а второй — жертвенное подвижничество. См.: Зыбковец В. Ф. Национализация
монастырских имуществ в Советской России (1917-1921 гг.). М., 1975;
Емельянов H. Е. Оценка статистики гонений на Русскую Православную Церковь в XX
веке // Культура. Образование. Православие. Ярославль, 1996; Кашеваров А. Я.
Государство и церковь: Из истории взаимоотношений Советской власти и
Русской Православной Церкви, 1917-1945 гг. СПб., 1995; Цыпин В. История
Русской Православной Церкви. 1917-1990. М, 1994; Лукин H. М. Революция и
церковь. М, 1924; Плаксин Р. Ю. Крах церковной контрреволюции в 1917-1923 гг.
М, 1966; Шишкин А. А. Сущность и критическая оценка «обновленческого»
раскола русской православной церкви. Казань, 1970; Гиду ляпов П. В. Отделение
церкви от государства в СССР. М., 1926; Левитин-Краснов Α., ШавровВ. Очерки
по истории русской православной смуты: В 3 т. Кюснахт, 1977; Русак В.
{Степанов). Русская Православная Церковь в «ленинский» период (1917-1924). М.,
1991; Алексеев В. А. Иллюзии и догмы: Взаимоотношения Советской власти и
религии. М., 1991; Васильева О. Ю. Русская Православная Церковь и Советская
власть в 1917-1927 годах // Вопросы истории. 1993. № 8; Одинцов М. И.
Государство и церковь (История взаимоотношений, 1917-1938 гг.). М., 1991;
Покровский Η. Н. Документы Политбюро и Лубянки о борьбе с Церковью в 1922—
1923 гг. // Ученые записки Российского православного университета ап. Иоанна
Богослова. Вып. 1. М., 1995; Кривова Н. А. Власть и Церковь в 1922-1925 гг.
Политбюро и ГПУ в борьбе за церковные ценности и политическое подчинение
духовенства. М, 1997.
86 Лишь в немногих, преимущественно западных, работах отмечается, что в РПЦ
действительно произошло нечто вроде раскола, что было связано с тем, что ее
нравственные позиции существенно пошатнулись. См.: Введенский А. И.
Церковь патриарха Тихона. М., 1923; Брихничев И. Патриарх Тихон и его церковь.
М, 1923; Anderson J. Religion, State and Politics in the Soviet Union and Succesor
State. Cambridge, N. Y., Melbourne, 1994; Freeze G. Counter-reformation in Russian
Orthodoxy: Political Responce to Religious Innovation, 1922-1925 // Slavic
Review. Vol. 54. No. 2. Summer 1995; Luukanen A. The Party of Unbelief: The Religious
Policy of the Bolshevik Party, 1917-1929 // Studia Historica, 48. Suomen Historial-
linen Seura. Helsinki, 1994; Pens D. Comissars in Red Cassocks: Former Priests in
the League of the Militant Godless // Slavic Review. Vol. 54. No. 2. Summer 1995;
Roslof E. The Heresy of «Bolshevik» Christianity: Orthodox Rejection of Religious
Reform during NEP // Slavic Review. Vol. 55. No. 3. Fall 1996.
87 См.: Черных А. Указ. соч. С. 232.
88 Большевик. 1925. № 13-14. С. 77.
89 См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 4034. Л. 138,140-143, 83.
90 Там же. Л. 154,156,159-161.
91 Там же. Л. 87-89.
92 Там же. Л. 150-152.
93 Там же. Л. 200.

1. Вера, власть и смирение
881
94 А. Белый писал начале марта 1929 г., что «...в Москве Дамоклов меч — лишен-
чества; уже 80 000 лишенцев в одной Москве, а по уезду, кажется, 140 000;
"лишенцев" страшатся; знакомые начинают не кланяться им... А лишенцем по
доносу может стать каждый». См.: Андрей Белый и Иванов-Разумник.
Переписка. С. 625.
95 Голицын С. Записки уцелевшего // Дружба народов. 1990. № 3. С. 105.
96 См.: Лишенцы: 1918-1936 // Звенья. Вып. 2. С. 611-628.
97 Голос народа. С. 77.
98 Там же. С. 75, 73.
99 Письма во власть. С. 472.
100 См.: Неизвестная Россия. XX век. Т. III. М., 1993. С. 200-201.
101 Письма во власть. С. 597-600.
102 Балакирев А. Русские коммунистические утопии и учение Η. Ф. Федорова //
Россия XXI. 1996. № 1-2,3-4.
103 Холмс Л. Указ. соч. С. 59-75.
104 Коммунистка. 1924. № 3. С. 93.
105 Там же. 1928. №10. С. 94.
106 Письма во власть. С. 419-420.
107 См.: Ибрагимова Д. X. Нэп и перестройка: Массовое сознание сельского
населения в условиях перехода к рынку. М., 1997. С. 55-58. Активная работа велась
даже с безработными женщинами, обращалось внимание на антирелигиозную
пропаганду. Девочек стремились воспитывать так, чтобы они «не были в
будущем рабынями». Однако все эти усилия давали ограниченный результат. См.:
Салова Ю. Г. Провинциальное учительство в социально-культурных акциях
1920-х годов // Социальная история российской провинции. Ярославль, 2006.
С. 112-113.
108 Письма во власть. С. 411-418.
109 См.: Болтунов А. Я. Трудовая школа (в психологическом освещении). М., 1923;
Лукашевич Б, Молодая республика: Быт и психология учащихся и школьная
летопись. 1921-1922. М., 1923; Пинкевич А. П. Старая и новая школа.
Свердловск, 1925; Старостин В., Бузников А. Пионер-работа в школе. Л., 1925; Авк-
сентьевский Д. А. Общественно-полезный труд и метод проектов в школе. М.,
1926.
110 См.: Дитрих Г. С Военизация в пионер-отряде и школе: Опыт военной работы
пионер-отрядов, школ и детдомов. М.; Л., 1931.
111 См.: Неизвестная Россия. XX век. Т. III. М., 1993. С. 263-319; Скотт Дж. За
Уралом: Американский рабочий в русском городе стали. М., Свердловск, 1991.
С. 68, 72-73,135-137,145.
112 См.: Ковалев Д. В. О некоторых аспектах культурного строительства в
подмосковной деревне 20-х годов // Русский язык, культура, история. Ч. II. М., 1997.
С. 281-283.
113 Дети и Октябрьская революция. Идеология советского школьника. М., 1929.
С. 5-7.
114 Вестник просвещения. 1927. № 10. С. 50.
115 Следует отметить, что вскоре появились «педагогические» проекты по полному
отрыву детей от семьи, причем предлагалось это женщинами. См.: Васильева В.
Детский сектор в социалистическом городе // Детский дом. 1930. № 1. С. 12.
116 См.: Письма во власть. С. 607.
117 См.: Петюкова О. Я. Роль сельского духовенства в общественной жизни России
1920-х годов // Крайности истории и крайности историков. М., 1997.
118 См.: Бляхин Я. За сколько сребреников попы и монахи продали свой народ?
Казань, 1921; его же. Крест и пулемет. М., 1928; Кандидов Б. П. Религиозная
контрреволюция 1918-1920 гг. и интервенция. М., 1930.

882
V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
119 Письма во власть. С. 457,458,469; Сухова О. А. Указ. соч. С. 533,538.
Существовали и прямо противоположные представления о комсомольцах — как о членах
своеобразной религиозной секты трезвенников, противников традиционной
церкви. См.: Хандзинский Н. «Покойнишный вой» по Ленине // Сибирская
живая старина. Вып. III—IV. Иркутск, 1925. С. 58.
120 Правда. 1926. 3 января.
121 Лука, архиепископ (Войно-Ясенецкий). Указ. соч. С. 46.
122 Советские писатели. Автобиографии. М., 1959. Т. I. С. 471.
123 Письма во власть. С. 565.
124 Там же. С. 563.
125 См.: Письма во власть. С. 453-454,478-480.
126 См.: «АРА идет к нам без задних мыслей, но возни с ней будет много».
Деятельность американской администрации помощи в России. 1921-1923 гг. //
Исторический архив. 1993. № 6.
127 См.: Ужасы голода в Самарской губернии // Черный перелом. Самара, 1992.
128 Грехова Я. Я. Налоговая политика в деревне в первой половине 20-х годов //
Дискуссионные вопросы российской истории. Арзамас, 1998; Тайболина М. Я.
Продналоговая кампания 1921-1922 года в Курганском уезде Челябинской
губернии // Земля Курганская: прошлое и настоящее. Вып. 4. Курган, 1992.
129 Павлюченков С А. Веселие Руси: революция и самогон // Революция и человек:
быт, нравы, поведение, мораль. М., 1997.
130 Стоит обратить внимание: в 1920-е годы в самогон, по преимуществу хлебный,
стала добавляться всевозможная «дурь» — вплоть до купороса и белены. См.:
Привалова Т. В. Указ. соч. С. 145.
131 См.: Вестник просвещения. 1927. № 10. С. 50.
132 Altrichter Я. Die Bauern von Tver. Vom Leben auf dem russishen Dorfe zwischen
Revolution und Kollektivierung. München, 1984. S. 129; Траншел К. Проблема
пьянства в России и антиалкогольная кампания в годы первой пятилетки
(1928-1933) // История России: Диалог российских и американских
историков. С. 91-93.
133 Письма во власть. С. 451-452,457-458.
134 Herlihy P.Joy of the Rus': Rites and Rituals of Russian Drinking // Russian Review.
1991. No. 2. P. 134.
135 Рядовые большевики определенно интересовались состоянием здоровья
Ленина. 14 января 1924 г. (т. е. за неделю до смерти «вождя») в Ржеве на
общегородском собрании коммунистов и комсомольцев был задан вопрос о том, почему
газеты не печатают бюллетеней о его здоровье. Член Тверского губкома партии
Протасов ответил так: «ЦК нашей партии постановил писать о здоровье
Ленина только правду... Но Ленин, читая газеты, с крайним неудовольствием
встречает заметки о своем здоровье и очень волнуется... Правая рука у него не
действует, а левой он потихоньку от родных учится писать... На днях он ездил в
Москву, заходил в кремлевскую библиотеку, где взял книги. Но на партийной
конференции он вряд ли будет» (ТЦДНИ. Ф. 114. Оп. 2. Д. 148 (воспоминания
Μ. Ф. Разводовской). Л. 43).
136 Молодая гвардия. 1924. № 2-3. С. 3-4,10-11, 32, 499, 501, 489. В
действительности трудно отделить тогдашние искренние чувства от самодеятельных
причитаний рабкоров и селькоров. Один из них так писал о настроениях в
северокавказской станице Морозовской: «Взрослые люди плакали как дети.
Наблюдалось какое-то странное отчаяние. Опасались, что без вождя погибнут все
завоевания Октябрьской революции. Многим не верилось в истинность этого
печального известия. Да и теперь среди крестьян живет легенда... что Ленин
жив, но он тайно ходит по Земле и следит за работой Советской власти,
созданной им, дабы подмечать все недостатки и создавать новое для скорейшего и

1. Вера, власть и смирение
883
полного освобождения трудящихся» (Письма крестьян в связи с кончиной
B. И. Ленина // Вопросы истории. 1968. № 7. С. 123).
137 Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. С. 280.
138 См.: «У мысли стоя на часах...» Ленинградская печать в годы Большого
террора: хроника цензурных репрессий (По донесениям Леноблгорлита в Особый
отдел Ленинградского обкома ВКП(б)) // Новый журнал. 1998. № 1. С. 189.
Примечательно, что из «покойнишного воя» цензура со временем вымарала
слова о том, что после смерти «незаменимого» Ленина вся надежда только на
«Льва Давыдовича». См.: Панченко А. А. Культ Ленина и «советский фольклор» //
Одиссей: Человек в истории. 2005. Время и пространство праздника. М., 2005.
C. 362.
139 Известия. 1924. 26 января.
140 Там же. 27 января.
141 Гудок. 1924. 27 января.
шЖелтова Е. Л. Электрификация России (1921-1928 гг.): Мифологические
аспекты // Вопросы истории естествознания и техники. 1996. № 1. С. 70-71.
143 РаухГ. фон. Ленин; Хилыер Г. Сталин. Ростов-на-Дону. 1998. С. 138-139.
144 Есть сведения, что эту мысль подбросил еще в октябре 1923 г. Сталин, против
чего резко возражали Троцкий и Бухарин (см.: Валентинов Н. (Вольский Н.)
Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина: годы
работы в ВСНХ во время НЭП. Воспоминания. М., 1991. С. 146-148).
145 См.: Неизвестная Россия. XX век. Т. IV. С. 13,17; Рожков А. Первая смерть
вождя: Болезнь и кончина В. И. Ленина в общественном восприятии // Россия
XXI. 1995. № 5-6. С. 145.
146 Рожков А. Указ. соч. С. 156.
147 См.: Лопухин Ю. М. Болезнь, смерть и бальзамирование В. И. Ленина. М., 1997.
С. 67-77.
us Историки по-прежнему не могут прояснить причины мумификации тела
Ленина. Среди версий называют и желание обрести революционные «святые мощи»,
и подражание египетским фараонам (в 1922 г. была открыта гробница Тутанха-
мона), и особую форму популяризации памяти о революции. См.: Панченко А. А.
Указ. соч. С. 349-351.
149 Неизвестная Россия. XX век. Т. IV. С. 15-20; Рожков А. Указ. соч. С. 144.
Примечательно, что по слухам получалось, что среди возможных преемников
Ленина нет достойной фигуры русской национальности. М. И. Калинин, А. Н.
Рыков, Н. И. Бухарин, Г. В. Чичерин, Л. Б. Красин пользовались известным
авторитетом лишь в узких кругах, многим из них молва справедливо приписывала
отнюдь не вождистские качества. Иные обыватели в тогдашней обстановке
предпочитали С. М. Буденного, который, как полагали, «жидов перебьет». См.:
Рожков А. Указ. соч. С. 147-148.
150 Неизвестная Россия. XX век. Т. IV. С. 13.
151 См.: Возвращение к правде (Из истории политических репрессий в
Тверском крае в 20-30-е и начале 50-х годов). Документы и материалы. Тверь, 1995.
С. 25-26.
152 Рожков А Указ. соч. С. 137-138,142.
153 Там же. С. 142.
154 См.: Великанова О. В. Образ Ленина в массовом сознании // Отечественная
история. 1994. № 2. С. 180.
155 Кабанов В. В. Источниковедение истории советского общества. М., 1997. С. 372.
156 Лепешинский П. Жизненный путь Ильича // Молодая гвардия. 1924. № 2-3.
С. 147.
157 Беднота. 1924. 30 января.
158 См.: Коммунистическое просвещение. 1924. №1 (13). С. 103.

884
V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
159 Катерли Н. Сквозь сумрак бытия // Миклашевская М., Катерли Н. Чему
свидетели мы были. Женские судьбы. XX век. СПб., 2007. С. 432.
160 См.: Лопухин Ю. М. Болезнь, смерть и бальзамирование В. И. Ленина. М., 1997.
С. 83,92-106.
161 По подсчетам А. Рожкова, не более 11 % респондентов допускали, что Ленина
заменит Сталин. См.: Рожков А. Указ. соч. С. 148.
162 Рожков А. Указ. соч. С. 150; Неизвестная Россия. XX век. Т. III. С. 327-353.
163 РГАСПИ. Ф. 124. Оп. 1. Д. 1424. Л. 11, 22-23. Вероятно, на принятие такого
решения повлиял тот факт, что с начала 1922 г. в Москве была введена плата
за погребение умерших: за «богатые» похороны — «10 млн руб., за «бедные» —
845 тыс. (см.: Борисова Л. В. Трудовые отношения в Советской России (1918-
1924 гг.). М., 2006. С. 167) «Старые большевики», конечно, не могли
примириться с такой формой возрождения «социальной несправедливости» —
считалось, что хоронить в «пролетарском» государстве надо бесплатно. Ю. Ларин
даже обещал, что скорее сгниет, нежели «похоронится за свой счет даже по
третьему разряду, ибо при установлении тарифа заработной платы расход на
могилки не учитывался» (там же. С. 170).
164 Так, известна попытка организации «отряда рыцарей Ордена Духа»,
призывавшего граждан сплотиться вокруг церкви, чтобы уничтожить «второе
крепостное право большевиков» (Сапон В. П. «Боевая радуга новой культуры» (анархо-
мистическое движение в Нижегородской провинции) // Известия высших
учебных заведений. Поволжский регион. Гуманитарные науки. 2007. № 1. С. 31).
Примечательно, что феномен «неореволюционной» кружковщины
обнаружился и в среде эмиграции. См.: Политическая история русской эмиграции. 1920-
1940 гг. Документы и материалы. М., 1999. С. 432-516.
165 См.: Лойша В. «Если вы будете кричать, Ленин насовсем умрет...» Детские
игры 20-х годов // Родина. 1999. № 4. С. 69.
166 Валерий Брюсов в автобиографических записях, письмах, воспоминаниях
современников и отзывах критики. М., 1929. С. 398-400.
167 Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. С. 312.
168 Замятин Е. Сочинения. М., 1988. С. 437.
169 «Птицегонство надоело до смерти» (Из дневника И. И. Литвинова. 1922 г.) //
Неизвестная Россия. XX век. Т. IV. М., 1993. С. 82.
170 См.: Тяжельникова В. С. Самоубийства коммунистов в 1920-е годы //
Отечественная история. 1998. № 6.
171 Письма во власть. С. 514.
172 См.: Царевская Г. 5. Указ. соч.
173 См.: Литпвак К. Б. Политическая активность крестьянства в свете судебной
статистики 1920-х годов // История СССР. 1991. № 2. С. 134.
174 Тарасов-Родионов А. И. Последняя встреча с Есениным // Минувшее. Париж,
1991. Т. И. С. 372.
175 Письма во власть. С. 429.
176 Там же. С. 419-420.
177 Там же. С. 422-423.
178 Там же. С. 425.
179 Там же. С. 445-448.
180 См.: Daniels R. V. The Conscience of the Revolution: Communist Opposition in
Soviet Russia. Boulder and L., 1988. P. 398-400, 411.
181 ГА РФ. Φ. 374. On. 28. Д. 4034. Л. 108-109.
182 Там же. Л. 186-190.
183 Литпвак К. Б. Указ. соч. С. 135.
184 Письма во власть. С. 562.
185 Хоскинг Д. История Советского Союза, 1917-1991. М., 1994. С. 149.

1. Вера, власть и смирение
885
186 См.: Каплун Б. Сжигание человеческих трупов // Пламя. 1919.13 июля.
187 Неизвестный Богданов. Кн. I. С. 38.
188 См.: Райх В. Сексуальная революция: Борьба за «новую жизнь» в Советском
Союзе. Тверь, 1992; Эткинд А Эрос невозможного: История психоанализа в
России. СПб., 1993.
189 См.: Бернштейн М.у Гельмонт А. Наша современность и дети: Педологическое
исследование о социальных представлениях современных школьников. М.; Л.,
1926; Эвергетова Е. Н. Мальчики и девочки в советской школе. М.; Л., 1928;
Лейзерович В. Коммуна молодежи. М.; Л., 1929.
190 См.: Второй психоневрологический съезд // Красная новь. 1924. № 2. С. 161-163.
191 См.: Коллонтай А. М. Дорогу крылатому Эросу // Молодая гвардия. 1923. № 3.
П. Сорокин оценил эту эскападу как косвенное удовлетворение нимфомании
(Сорокин Я. А. Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992. С. 236), и похоже,
был прав.
192 См.: Виноградская 3. П. Вопросы морали, пола, быта и тов. Коллонтай //
Красная новь. 1923. № 6; Луначарский А. В. Мораль и свобода // Красная новь. 1923.
№7.
193 См.: ГА РФ. Ф. 374. Оп. 28. Д. 4034. Л. 143; Френкель М. Г Половая жизнь
крестьянской молодежи. М.; Л., 1927; Гамбург М. И. Половая жизнь крестьянской
молодежи. Саратов, 1929; Гельман И. Половая жизнь современной молодежи.
Опыт социально-биологического исследования. М.; Пг., 1923; Ласе Д. И.
Современное студенчество. (Быт, половая жизнь). М.; Л., 1928.
194 См.: Эткинд А. М. Эрос невозможного: История психоанализа в России. СПб.,
1993. С. 222-223.
195 См.: Гельман И. Указ. соч. С. 95.
196 Он пародировал профессора С. А. Воронова, занимавшегося пересаживанием
пациентам половых желез от молодых обезьян. См.: Воронов С А. Пересадка
семенных телец (Омолаживание человека). М., 1923; его же. Сорок три прививки
от обезьяны человеку (омоложение). М., 1924; и др.
197 См.: Ball A. Russia's Last Capitalists: The Nepmen, 1921-1929. Berkeley, Los
Angeles, L., 1987.
198 См.: Голанд Ю. Валютное регулирование в период НЭПа. М., 1993. С. 9-12; его
же. Политика и экономика (Очерки общественной борьбы 20-х годов) //
Знамя. 1990. № 3. С. 141-142; Bail A. Op. cit. Р. 39.
199 цит по: дившин Аш я., Орлов Я. Б. «Серп и молот на престоле». С. 117.
200 Черных А. Указ. соч. С. 231, 249.
201 ЛившинА.Я., Орлов И. Б. Революция и справедливость: послеоктябрьские
письма во власть // Октябрьская революция: от новых источников к новому
осмыслению. М., 1998. С. 254.
202 q старЫх бумагах из семейного архива (М. М. Бахтин и М. И. Каган) // Диалог.
Карнавал. Хронотоп. 1992. № 1. С. 65, 62.
203 Пильняк Б. Россия в полете. М.; Л., 1926. С. 23.
204 Громов В. Михаил Чехов. М., 1970. С. 131-132.
205 Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. С. 314, 316.
206 Там же. С. 317.
207 Одна 30-летняя школьная учительница, которая в 1917 г. записывала в своем
дневнике, что у большевиков нет ни чести, ни совести, через 12 лет
признавалась, что в течение последнего года поверила в коммунизм. См.: Hellbeck J.
Revolution on my Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambridge (MA.), London,
2006. P. 115.
208 Nénard F.-X. Cinq pour cent de vérité. La dénonciation dans PURSS de Staline
(1928-1941). Paris, 2004. P. 91-383.
209 Соловей В. Д. Смысл, логика и форма русских революций. С. 50.

886 V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
210 Соловьев А. Г. Тетради красного профессора (1912-1941 гг.) // Неизвестная
Россия. XX век. Т. IV. С. 158.
211 Позднее Каганович уверял, что на деле новые правители подходили к вопросу
о генеральном плане перестройки столицы предельно взвешенно. См.:
Каганович Л. М. Памятные записки. М., 1997. С. 528-529.
212 Минувшее. М., 1992. Т. 7. С. 427.
213 Массовое действо. Руководство к организации и проведению празднования
10-летия Октября и других революционных праздников. М.; Л., 1927. С. 258.
214 Пастернак Б. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 5. С. 271.
2. Государство и террор
1 См.: Олейник О. Ю. Проблемы военной угрозы СССР в 1927 г. (К анализу
оценок политического руководства страны) // Проблемы
социально-политического развития российского общества. Иваново, 1992. С. 42-50.
2 См.: Долгоруков П. Д. Указ. соч. С. 434.
3 КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т. 4.
М., 1984. С. 175.
4 См.: Голос народа. С. 285.
5 Письма во власть. С. 581-583.
6 Там же. С. 577.
7 Там же. С. 574.
8 Статистическое обозрение. 1928. № 5. С. 91. Данная цифра включает в себя
служащих всех рангов, основная масса которых была к тому времени беспартийной.
9 Задача была довольно сложной: подготовленных кадров не было; герои
Гражданской войны на роль умелых проводников «дела партии» не годились по
причине зараженности «партизанщиной», малограмотности и, возможно,
избыточной эмоциональности {Патин В, Я. Номенклатура и социальный
апартеид партии большевиков в 1920-е годы // Soviet and Post-Soviet Review. 2007.
Vol. 34. No. 2). И хотя образ идеального большевистского руководителя
теоретически был известен, в конечном счете ставку пришлось сделать на людей
ограниченных и безынициативных {Богословская М. В. Образ идеального
представителя советской государственной элиты: начальный этап формирования //
Soviet and Post-Soviet Review. 2008. Vol. 35. No. 2.
10 См.: Краус Т. Советский Термидор: Духовные предпосылки сталинского
поворота. 1917-1928. Будапешт, 1997. С. 179-203.
11 См.: Письма во власть. С. 574-575.
12 См.: Viola L· The Best Sons of the Fatherland: Workers in the Vanguard of Soviet
Collectivization. N. Y., 1987; idem. Peasant Rebels under Stalin: Collectivization
and the Culture of Peasant Resistance. N. Y., 1996; Hughes]. Stalinism in a Russian
Province: Study of Collectivization and Dekulakization in Siberia. Houndmills,
1996; Голос народа. С. 300-306.
13 Кедров H. Г. Коллективизация в системе идейно-политической коммуникации
власти и северного крестьянства на рубеже 1920-1930-х годов // Soviet and
Post-Soviet Review. 2008. Vol. 35. No. 1. С 79-81.
14 Голос народа. С. 288, 290, 291.
15 Кедров Я. Г. Указ. соч. С. 94, 91.
16 Цит. по: Кедров Н. Г. Указ. соч. С. 91.
17 Голос народа. С. 284.
18 См.: Краус Т. Советский Термидор.
19 В частности, тема непрерывной борьбы за власть в большевистском
руководстве пронизывает весьма содержательную книгу С. Павлюченкова. См.: Павлю-

2. Государство и террор
887
ченков С. А. «Орден меченосцев». Партия и власть после революции. 1917—
1929 гг. М., 2008.
20 Кабанов В. В. Источниковедение истории советского общества. С. 367,368,370-
371,382.
21 Письмо заключенному оппозиционеру, 1930 / Публикация и комментарии
Д. Бондаренко и А. Катчука // Мор1я. Альманах общественной организации
«Общинный дом еврейских знаний "Мория"». Одесса, 2007. № 7. С. 11.
Интересно, что данное письмо принадлежит человеку, в целом, безусловно,
разделяющему социалистические идеалы.
22 См.: Плотников И. Е. Крестьянские волнения и выступления на Урале в конце
20-х — начале 30-х годов // Отечественная история. 1998. № 2. С. 76-80.
23 Голос народа. С. 292-298.
24 Плотников И. Е. Указ. соч. С. 79, 83.
25 Цит. по: Розенталь И. Исторический источник и «виртуальная реальность» //
Россия XXI. 1998. № 9-10. С.109.
26 См.: ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 141. Д. 2176. Л. 13 об.-14.
27 ДугинА. Н. Неизвестный ГУЛАГ: Документы и факты. М., 1999. С. 8-9.
28 Шмыров В. К проблеме становления ГУЛАГа (Вишлаг) // Годы террора. Книга
памяти жертв политических репрессий. Пермь. 1998. С. 77, 79.
29 См.: Вольфсон С. Я. Семья и брак в их историческом развитии. М., 1937. С. 233-
234. Показательно, что в выпущенной восемь лет назад книге автор утверждал
обратное. См.: Вольфсон С Я. Социология брака и семьи. Минск, 1929. С. 375.
30 Цит. по: Розенталь И. Указ. соч. С. 109.
31 HellbeckJ. Revolution on my Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambridge (MA.).
London, 2006. P. 349.
32 См.: Дискуссия по докладу С. Г. Уиткрофта и Р. У. Дэвиса «Кризис в советском
сельском хозяйстве» // Отечественная история. 1998. № 6. С. 94-132.
33 Вестник Академии наук. 1933. № 3. С. 1,15-16, 22, 23.
34 См.: Фронт науки и техники. 1933. № 2. С.123-124.
35 См.: Общество и власть. Российская провинция. С. 602-604.
36 См.: Там же. С. 564-567.
37 Осокина Е. А. Легенда о мешке с хлебом: кризис снабжения 1936/37 года //
Отечественная история. 1998. № 2. С. 92-93, 98; Fitzpatrick 5. Stalin's Peasant.
Resistance and Survival in the Russian Village after Collectivisation. N. Y., Oxford, 1994.
P. 295.
38 Fitzpatrick S. Op. cit. P. 308-312.
39 См.: Maier R. Die Stachanov-Bewegung. 1935-1938. Der Stachanovismus als tra-
gens und verschärfendes Moment der Stalinisierung der sowjestichen Gesselshaft.
Stuttgart, 1990.
40 См.: Ирошников M., Шелаев Ю. Октябрение // Родина. Сборник разных лет.
Дайджест 1998. С. 7-8.
41 Глебкин В, В. Ритуал в советской культуре. М., 1998. С. 94-97.
42 См.: ХельбекИ. Личность и система в контексте сталинизма: Попытка
переоценки исследовательских подходов // Крайности истории и крайности историков.
М., 1997.
43 Бордюгов Г, А. Гитлер приходит к власти: новые доминанты
внешнеполитических решений сталинского руководства. 1933-1934 годы // Отечественная
история. 1999. № 2. С. 42.
44 См.: «Разговор через решетку» // Звенья. Вып. 2. 1992. С. 507-508, 511.
45 См.: Булдаков В. Я. XX век российской истории и посткоммунистическая
советология // Российская империя, СССР, Российская Федерация: История одной
страны. М., 1993.

888
V. Истощение энергии хаоса и вторичные волны насилия
46 См.: Яковлев Б. А. Концентрационные лагеря СССР. Мюнхен, 1955; BunyanJ.
The Origin of Forced Labor in the Soviet State, 1917-1921. Documents and
Materials. Stanford, 1967; Гиляров Ε. M., Михайличенко А. В. Становление и
развитие ИТУ Советского государства (1917-1925 гг.). Домодедово, 1990;
Земское В. Н. ГУЛАГ (историко-социологический аспект) // Социологические
исследования. 1991. № 6; его же. Заключенные в 1930-е годы:
Социально-демографические проблемы // Отечественная история. 1997. № 4; его же. О масштабах
политических репрессий в СССР // Мир и политика. 2009. № 6. Детков М. Г.
Содержание карательной политики Советского государства и ее реализация
при исполнении уголовного наказания в виде лишения свободы в тридцатые-
пятидесятые годы. Домодедово, 1992; Jacobson M. Origins of the Gulag: The
Soviet Camp System 1917-1934. Lexington, 1993; Getty J. Α., Rittersporn G. T., Zems-
kov V. N. Victims of the Soviet Penal System in the Pre-War Years: A First Approach
on the Bases of Archival Evidence // The American Historical Review. 1993. Vol. 98.
No. 4; Bacon E. The Gulag at War: Stalin's Forced Labor System in the Light of the
Archives. L., Basingstoke, 1994; StettnerR. «Archipel GULAG»: Stalins Zwangslager:
Terrorinstrument und Wirtschaftsgigant: Organization und Funktion das
Sowjetischen Lagersystems. Frankfurt a/M, 1996; Красильников С. А. Рождение ГУЛАГа:
дискуссии в верхних эшелонах власти: Постановления Политбюро ЦК ВКП(б),
1929-1930 гг. // Исторический архив. 1997. № 4; We?th N. Un état contre son
peuple // Le livre noir du Communisme: Crimes, terreur, répression. Paris, 1997.
47 См.: ГУЛАГ в Карелии, 1930-1941. Петрозаводск, 1992; Еланцева О. П.
Строительство № 500 НКВД: железная дорога Комсомольск—Советская гавань.
1930-40-е гг. Владивосток, 1995; Кириллов В. М. История репрессий в
Нижнетагильском регионе У рала, 1920—начало 50-х гг. Нижний Тагил, 1996; Гвоздко-
ва Л. И. История репрессий и сталинских лагерей в Кузбассе. Кемерово, 1997;
Морозов Н. А. ГУЛАГ в Коми крае, 1929-1956. Сыктывкар, 1997; БердинскихВ. А.
Вятлаг. Киров, 1998; Годы террора: Книга памяти жертв политических
репрессий. Пермь, 1998.
48 Новейшая отечественная литература, посвященная выявлению причин
«сталинского» террора, огромна. В целом все авторы пытаются решить проблему в
рамках схемы «борьбы за власть». Из последних исследований такого рода
привлекает внимание разве что работа О. В. Хлевнюка (см.: Хлевнюк О. В.
Политбюро: Механизмы политической власти в 1930-е годы. М., 1996). Основная же
масса публикаций, чрезвычайно бедных новыми источниками, производит
впечатление бесконечного толчения воды в ступе, порой с редкостным апломбом — в
данном случае можно говорить о простой коммерциализации темы (см.:
Роговин В. 1937. М., 1996; его же. Партия расстрелянных. М., 1996). Единственное
«открытие», которое удалось сделать в работах такого рода, связано с
констатацией факта, что Сталин избавлялся от коммунистов, которые не вписывались в
систему его представлений о власти. Но это и без того ясно даже западным
авторам, не имевшим возможности рыться в архивах КГБ (см.: Malta M. The Soviet
Tragedy. A History of Socialism in Russia. 1917-1991. N. Y., 1994. P. 255-257).
49 Эта версия, выдвинутая известным литератором Э. Радзинским (См.: Радзин-
ский Э. С. Сталин. М., 1997), склонным изыскивать во всех поворотах истории
альковные тайны, усердно пропагандировалось на телевидении.
50 См.: Тоталитаризм в Европе XX века: из истории идеологий, движений,
режимов и их преодоления. М., 1996. С. 77.
51 Иванова Г. М. ГУЛАГ как социальный феномен советского общества //
Социальные реформы в России: теория и практика. Вып.1. М., 1995; ее же. ГУЛАГ в
системе тоталитарного государства. М., 1997.
52 См.: Stalinist Terror. New Perspectivies. Cambridge, 1993.
53 Судя по всему, «троцкист» понимался еще и как суетный индивидуалист: во
всяком случае, именно так уверенно характеризовал Хрущева Каганович. См.: Ка-

2. Государство и террор
889
ганович Л. М. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика,
профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М., 1997. С. 563.
54 Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 137; Военно-исторический журнал. 1990. № 2.
С. 21-24; 1993. № 1. С. 56; Вопросы истории КПСС. 1991. № 6. С. 8;
Исторический архив. 1994. № 1. С. 68.
55 Репрессии против поляков и польских граждан. М., 1997. С. 33, 40.
56 По вопросу о происхождении и технологии Большого террора существует
огромная литература. В основной своей массе она не содержит ничего, кроме
страхов и «разоблачений» — чаще показушных. Как ни странно, наиболее
взвешенной работой о смысле происходившего следует считать небольшую
«популярную» статью Л. Максименкова. См.: Максименков Л. Шифровки с мест //
Огонек. 2007. № 30, 23-29 июля. С. 28-31.
57 Репрессии против поляков и польских граждан. С. 83.
58 Петров Я. В., Скоркин К. В. Кто руководил НКВД. 1934-1941. Справочник. М.,
1999. С. 494-500.
59 Там же. С. 290-291.
60 См.: ГУЛАГ: Его строители, обитатели и герои / Под ред. И. В. Добровольского.
Франкфурт-на-Майне; Москва, 1999. С. 101.
61 Там же. С. 65-66.
62 Петров Я. В., Скоркин К. В. Указ. соч. С. 231-232, 392-393.
63 Там же. С. 414-415.
64 ГУЛАГ: Его строители, обитатели и герои. С. 88, 85-86, 83.
65 В. Буковский вспоминал об этом так: «В наших лагерях тебя хотели сделать не
просто рабом, но таким, который поет и улыбается во время работы. Им было
мало нас давить — они хотели, чтобы мы их за это благодарили». Цит. по: Эп-
плбаум Э. ГУЛАГ. Паутина Большого террора. М., 2006. С. 237.
66 К сожалению, новейшая история ГУЛ АГа пишется по формальной схеме: от мест
перевоспитания к лагерной экономике. См.: Иванова Г. М. История ГУЛАГа,
1918-1958: Социально-экономический и политико-правовой аспекты. М., 2006.
67 Эпплбаум Э. Указ. соч. С. 215.
68 Там же. С. 306.
69 Там же. С. 307-308,310.
70 Там же. С. 315-316.
71 Там же. С. 267.
72 Там же. С. 314.
73 Письма во власть. С. 605.
74 Шекунова Л. В. Сталинские маргиналии как исторический источник // Власть и
общество России. XX век. М., 1999. С. 175-180.
75 Pomper P. Op. cit. P. 154.
76 «Меня встретил человек среднего роста...». Из воспоминаний скульптора
М. Д. Рындзюнской о работе над бюстом И. В. Сталина в 1926 г. // Голоса
истории. Вып. 23. Кн. 2. М., 1992. С. 113,115,116.
77 Разумеется, нельзя не учитывать и целенаправленной эстетизации изображений
вождей. К пятидесятилетию Сталина появился главлитовский циркуляр,
предписывающий печатать его портреты только со снимков, полученных из
«пресс-клише РОСТА». Поражает, насколько тщательно в дальнейшем цензоры 1930-х годов
следили за тем, чтобы публикуемые портреты вождей соответствовали некоему
«идеалу». См.: «У мысли стоя на часах...». С. 180,182-185,188.
78 Врач и его пациент. Воспоминания И. А. Валединского о И. В. Сталине //
Голоса истории. Вып. 23. Кн. 2. С. 121-123.
79 Кабанов В. В. Источниковедение истории советского общества. М., 1997. С. 185-
186.

890
VI. Происхождение революционных мифов
80 См.: РГАЭ. Ф.396. Оп. 10. Д. 48. Л. 117,126-128,152 об., 158,165,192,231; Д. 134.
Л. 56.
81 ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 141. Д. 2156. Л. 3-9.
82 Там же. Д. 2176. Л. 33 об.-14.
83 См.: «У мысли стоя на часах...». С. 184.
84 Общество и власть. 1930-е годы. Повествование в документах. М., 1998. С. 153-
158.
85 Как ни странно, сами коммунистические вожди полагали, что при этом они не
забывают и о памятниках старины. См.: Каганович Л. М. Памятные записки. М.,
1997. С. 528-529.
86 См.: Каганович Л. М. Памятные записки. С. 530.
87 См.: Шаховской Д. И. Письма о братстве // Звенья. Вып. 2. С. 227-228, 235-236.
88 Там же. С. 273.
89 Там же. С. 285-287.
90 Этот момент был подмечен Р. Дэниелсом. См.: Daniels R. V. The Conscience of the
Revolution: Communist Opposition in Soviet Russia. Boulder and L., 1988. P. 412.
91 Nolte E. Der europaishe Bürgerkrieg 1917-1945. National-socialismus und Bolshe-
vismus. Berlin, 1989.
92 См.: Kershaw L Totalitarianism Revisited: Nazism and Stalinism in Comparative
Perspective // Tel Aviver Jahrbuch fur deutsche Geschichte. Bd. XXIII, 1994; Wheat-
croftS. The Scale and Nature of German Soviet Repression and Mass Killings, 1930-
1945 // Europe-Asia Studies. Vol. 48, No. 8, 1996; Stalinism and Nazism:
Dictatorships in Comparison. Ed. by Ian Kershaw and Moshe Lewin. Cambridge, 1997.
93 Максименков Л. Культ. Заметки о словах-символах в советской политической
культуре // Свободная мысль. 1993. № 10. С. 27-35.
94 См.: Чернова Я. Двух гениев в одном фильме быть не может: Злоключения
Дзержинского на советском экране // Историк и художник. 2007. № 3 (13). С. 169-
173.
95 Подсчитано, что в 1948-1953 гг. за «националистическую деятельность» было
репрессировано около 1 тыс. евреев, из них расстреляно не более 100. Доля
евреев в общем количестве репрессированных советских граждан нерусского
происхождения по этому обвинению не превысила 3 % (Мозохин О. Б. Указ. соч.
С. 346, 348, 363-464). Учитывая эти относительно небольшие цифры, следует
иметь в виду, что в это время за «национализм» было репрессировано
громадное число западных украинцев и прибалтов. Также см.: Костырченко Г, В. В
плену у красного фараона. Политические преследования евреев в СССР в
последнее сталинское десятилетие. М., 1994: его же. Мечтал ли Сталин о втором Холо-
косте? // Родина. 2005. № 1.
96 Соловьев А. Г. Указ. соч. С. 204.
VI. ПРОИСХОЖДЕНИЕ РЕВОЛЮЦИОННЫХ МИФОВ
И ИХ СЕГОДНЯШНЯЯ СУДЬБА
1 См.: Hellbeck J. Revolution on my Mind. Cambridge, 2004.
2 См.: Бордюгов Г. А. Каждое поколение пишет свою историю // Исторические
исследования в России. Тенденции последних лет. М., 1996.
3 Андреев Л. Дневник. Письма. Статьи. М.; СПб., 1994. С. 33.
4 См.: Горький М. Несвоевременные мысли: заметки о революции и культуре. М.,
1990. С. 99.
5 Замятин Е. Сочинения. М., 1988. С. 437.
6 Эренбург Я. Люди. Годы. Жизнь. Кн. I, И. М., 1961. С. 492.
7 Богданов А. А. Вопросы социализма. М., 1990. С. 344.

891
8 Троцкий Л. Д. Литература и революция. М., 1924. С. 44-162.
9 Британский литературовед Р. Фриборн пришел к выводу, что именно эта тема
оказалась ведущей в романистике первой половины 1920-х гг. (см.: Freeborn R.
The Russian Revolutionary Novel. Cambridge, 1982). К этому можно добавить, что
попытки ее освоения в форме рассказов-притч делались уже в конце 1917 г.
такими авторами, как Б. Пильняк («Погост Белые колодези»).
10 Вокруг проблем периодизации среди отечественных историков в свое время
возникла настоящая схоластическая круговерть. См.: Городецкий Е. Н. Советская
историография Великого Октября. 1917—середина 30-х годов. Очерки. М., 1981.
С. 8-38; его же. Историографические и источниковедческие проблемы
Великого Октября. 1930-1960-е годы. Очерки. М., 1982. С. 4-9.
11 Даже общий — причем реальный — кризис российского исторического знания
некоторые довольно проницательные авторы связывают с деградацией
когнитивных подходов у нового поколения исследователей, которые видят главную
свою задачу в том, чтобы изложить российские реалии в терминах, привычных
западным обществоведам. См.: Греков Я. Методологический кризис» или
скрытая деградация? // Pro et Contra. 2001. Том 6. № 1-2. Ч. 1. С. 178-180.
12 См.: Логунов А. Я. Кризис исторической науки или наука в условиях
общественного кризиса: Отечественная историография второй половины 80-х — начала
90-х гг. // Советская историография / Под ред. Ю. Н. Афанасьева. М., 1996.
13 См.: ИскендеровА. А. Новый взгляд на историю // Вестник Российского
университета дружбы народов. Сер. История, философия. 1993. № 1.
14 Ярошевский Μ. Г Сталинизм и судьбы советской науки // Репрессированная
наука. М., 1991. С. 10.
15 См.: Corney F. С. Telling October: Memory and the Making of the Bolshevik
Revolution. Ithaca and London, 2004.
16 См.: И. В. Сталин. Историческая идеология в СССР в 1920-1950-е годы:
переписка с историками, статьи и заметки по истории, стенограммы выступлений.
Сб. документов и материалов. Ч. 1. 1920-1930-е годы / Сост. М. В. Зеленов.
СПб., 2006. С. 29-50, 74-76.
17 Афанасьев Ю. Н. Феномен советской историографии // Советская
историография. С. 30.
18 Более убедительной представляется в связи с этим иная система оценки:
течение историографического процесса было связано с живучестью академизма,
который сам был, однако, замешан в России на германской традиции
антидемократизма, иерархизма и бюрократизма. См.: Бухараев В. М. Академическая
традиция отечественной историографии в условиях советской идеократии // Ученые
записки Казанского государственного университета. Т. 134. Проблемы
отечественной и зарубежной истории и историографии. Казань, 1998.
19 Едва ли не символичным выглядит тот факт, что известное «Академическое
дело» оказалось связано с именем академика С. Ф. Платонова, автора
фундаментальной работы по истории Смуты в России. См.: Академическое дело 1929-
1931 гг. Документы и материалы следственного дела, сфабрикованного ОГПУ.
Вып. 1. Дело по обвинению академика С. Ф. Платонова. СПб., 1993; БрачевВ. С.
Русский историк Сергей Федорович Платонов. Ч. I—П. СПб., 1995; «Осталось
еще немало хлама в людском составе»: как начиналось «дело Академии наук» //
Источник. 1997. № 3-4.
20 К сожалению, этим пользуются некоторые авторы, предающиеся пустым
рассуждениям о «новом образе» исторической науки {Гришанин П. И. Октябрь 1917 года
и новый образ отечественной исторической науки первой трети XX века //
Октябрь 1917 года: Взгляд из XXI века. М., 2007). Начальный этап «классовой
борьбы на историческом фронте» вряд ли можно интерпретировать в чисто
академических понятиях.

892
VI. Происхождение революционных мифов
21 Малышева С. Ю. Российское Временное правительство 1917 года.
Отечественная историография 20-х—середины 60-х годов. Казань, 1999. С. 164.
22 Хлынина Т. П. Образы российских революций в современной исследовательской
и образовательной практике // Образование, просветительство и гражданское
общество. Краснодар, 2007. С. 307-310.
23 См.: Андреев Ю. А. Революция и литература. Отображение Октября в русской
советской литературе и становление социалистического реализма (20-30-е
годы). Л., 1969; Бузник В. В. Русская и советская проза 20-х годов. Л., 1975; Миро-
нец М. И. Революционная поэзия Октября и Гражданской войны как
исторический источник. Киев, 1988.
24 Это было сказано им еще в 1917 г., когда он призывал «слиться с внутренним
ритмом стихий». См.: Белый А. Критика. Эстетика. Теория символизма. Т. 2. М.,
1994.0.451,461.
25 См.: Бухараев В. М. Историки перед загадкой «большевистской революции» //
Красный Октябрь: Двуликая история. Казань, 1992. С. 55.
26 Покровский М. Н. Доклад на II съезде пролеткультов // Бюллетень II
Всероссийского съезда пролеткультов. 1921. № 1. С. 41-42. Этот взгляд получил
достаточно широкое хождение. В частности, аналогичную точку зрения высказывал
позднее Крицман (см.: Крицман Л. Героический период великой русской
революции. М.; Л., 1926. С. 31). Между прочим, разделение «красной смуты» на
«домашнюю» революцию и ее «всемирно-историческое значение» практиковалось
официальной коммунистической пропагандой все годы ее существования.
27 См.: Ганелин Р. Ш. Сталин и советская историография предвоенных лет //
Новый часовой. 1998. № 6-7. С. 105.
28 См.: Городецкий Е. Н. Советская историография Великого Октября. С. 346-347.
29 Бухараев В. М. Историки перед загадкой «большевистской революции». С. 51.
30 Каганович Л. М. За большевистское изучение истории партии. М., 1932. С. 23.
31 РГАСПИ. Ф. 91. Оп. 1. Д. 236. Л. 25.
32 См.: «Гнусный пасквиль на партию». Документы ЦК ВКП(б) о воспоминаниях
А. Г. Шляпникова «Семнадцатый год» // Исторический архив. 1997. № 2. С. 102-124.
33 Там же. С. 119,111.
34 См.: Пионтковский С. Февральская революция (Политический очерк). Л., 1925.
В 1938 г., еще до «Краткого курса», появилось то самое
«буржуазно-демократическое» определение (см.: Кучкин А. Февральская буржуазно-демократическая
революция. М., 1938).
35 См.: Варгатюк Я. Л., Солдатенко В. Ф., Шморгун П. М. В огне трех революций:
Из истории борьбы большевиков Украины за осуществление ленинской
стратегии и тактики в трех российских революциях. Киев, 1986. Как ни
парадоксально, авторы, придерживающиеся подобного взгляда на происхождение
революции, ныне всерьез рассматривают те же процессы с позиций этногосударствен-
ного строительства. См.: Солдатенко В. Ф. Украшська револющя: концепщя та
кторюграф1я. К., 1997.
36 Елисеева Н. В. Октябрьская революция 1917 г. в идеологии реформ периода
перестройки в СССР (1985-1991 гг.) // Октябрьская революция — известная и
неизвестная. М., 2008.
37 Данный феномен можно рассматривать как своеобразную реанимацию былых
эмигрантских сетований на «несправедливость» истории (см.: Лисенкова Л. Н.
Политические деятели российской эмиграции об альтернативах революции
1917 г. СПб., 1997). Как ни парадоксально, эта историографическая тенденция
сохраняется до сих пор. См.: Медушевский А. Н. Причины крушения
демократической республики в России 1917 года // Отечественная история. 2007. № 6.
38 См.: Горинов М. М. К вопросу о сущности Октябрьской революции // Россия в
XX веке: Историки мира спорят. М., 1994.

893
39 Было бы абсолютно бесполезным делом всерьез пытаться уловить движение
научной мысли за период с 1955 по 1976 г. по статистическим сведениям о
проблематике истории Октября, которые обобщил Е. Н. Городецкий (см.:
Городецкий Е. Н. Историографические и источниковедческие проблемы Великого
Октября. С. 103-110). Какой бы конкретной проблемой в это время историки
ни занимались, допустимый предел вольнодумства перешагнули только
представители «нового направления».
40 См.: Непролетарские партии России: Урок истории. М., 1984.
41 См.: Городецкий Е. Н. Историографические и источниковедческие проблемы
Великого Октября. С. 207.
42 Ганелин Р. Ш. Советские историки: О чем они говорили между собой. Страницы
воспоминаний о 1940-1970-х годах. СПб., 2006. С. 178-181, 263-265, 280-282.
43 У Ленина есть, правда, довольно сочное выражение «политический "ударный
кулак"», который обеспечил большевикам подавляющий перевес сил в
решающем пункте в решающий момент в дни Октября (см.: Ленин В. И. Поли. собр. соч.
Т. 40. С. 10), но авторы данной мифологемы руководствовались, по-видимому,
чем-то иным. «Создание политической армии социалистической революции
означало превращение потенциальных движущих сил этой революции, в
первую очередь промышленного пролетариата и полупролетариата, которые по
своему экономическому положению в капиталистическом обществе жизненно
заинтересованы в победе социалистической революции и объективно способны
ее осуществить, которые, по словам В. И. Ленина, сочувствуют революции
против буржуазии "по инстинкту, чувству, по влечению", в сознательных,
организованных борцов за социалистическую революцию, сплоченных вокруг
коммунистической партии и готовых под ее руководством к самым решительным,
беззаветно смелым действиям против диктатуры буржуазии за установление
диктатуры пролетариата», — уверял один, далеко не самый рьяный
популяризатор известного партийного постановления (см.: Берхин И. Б. Вопросы истории
Великого Октября в сочинениях В. И. Ленина. М., 1978. С. 30). В России эмоции
действительно способны трансформироваться в «теории», но надолго ли?
44 Сеа Л. Проблемы латиноамериканского единства // Латинская Америка. 1982.
№ 12. С. 27.
45 Halbwachs M, La memoire collective. Paris, 1970. P. 83.
46 В последнее время главной альтернативой считают реформы П. А. Столыпина.
См.: «Разве такой хилой плотиной можно было направлять русло реки», — так
высказался в свое время по этому поводу выдающийся российский историк.
См.: Дякин В. С, Был ли шанс у Столыпина? Сб. статей. СПб., 2002. С. 302.
47 С момента появления в 1987 г. книги П. В. Волобуева, который по тогдашним
политическим условиям мог говорить о проблемах альтернативности главным
образом в рамках ленинских (политически заземленных) представлений на этот
счет (см.: Волобуев П. В. Выбор путей общественного развития: Теория,
история, современность. М., 1987), фантазии отечественных авторов доскакали до
аффектированной апологетики белого движения, а затем тихо увяли (см.:
Устинкин С. В. Трагедия белой гвардии. Н. Новгород, 1995), ибо обнаружилось,
что контрреволюция была слишком слаба, чтобы противостоять большевизму.
В связи с этим некоторые авторы выступили с такими, к примеру,
«объективистскими» заявлениями: «Подлинной истории не нужны иконы ни в красных, ни в
белых обрамлениях... Соединение белой государственно-патриотической идеи с
действительно реформаторскими программами, политикой социальной защиты
населения вполне может стать мощным фактором преобразования России...»
(Набатов Г В., Медведев А. В., Устинкин С. В. Политическая Россия в годы
гражданской войны. Н. Новгород, 1997. С. 128). Понятно, что налицо соединение

894
VI. Происхождение революционных мифов
ложно политизированной историографии Гражданской войны с современной
политической сервильностью.
Конечно, есть отрадные исключения (см.: Новиков А. В. К вопросу о причинах
активизации рабочего движения в России в начале XX в. // Новый
исторический вестник. 2005. № 2 (13). Некоторые российские авторы справедливо
отмечают, что предпосылками революции куда более основательно занимаются на
Западе, нежели в России (см.: Беспалов С. В. Проблема социально-экономических
предпосылок революций 1917 года: Новые подходы в современной зарубежной
историографии // Образование, просветительство и гражданское общество.
Краснодар, 2007. С. 35-38). Однако в целом западные авторы все еще далеки от
их системного осмысления — некоторым российским философам удается это
лучше. Так, В. Кантор в «причинах бунта в 1917 г.» фактически выделяет те из
них, которые связаны с послефевральской ситуацией. По его мнению, «военное
безумие» Европы в лице Германии по-своему помогло большевикам,
отправленным в Россию в запломбированном вагоне. К этому добавляется и своего рода
перверсия возникшего на перекрестках мировых цивилизаций «российского
мессианизма»у движимого теперь надеждой на то, что «Россия укажет дорогу
всему миру». При этом вставшие у власти партии практиковали «заискивание
перед народом», повлекшее за собой развал армии, аграрный беспредел, а затем
и паралич органов правопорядка. В конечном счете «нелегитимность
Временного правительства»у подчеркиваемая им самим, вела к тому, что его указы «могли
нести лишь разрушительную энергию». В связи с эти победа большевиков стала
закономерной, «ибо нелегитимно править может только диктатура» (см.:
Кантор В. Русская классика, или Бытие России. М., 2005. С. 53-54). В общем, эти
факторы, скорректированные и упорядоченные в соответствии с логикой
системной релевантности, вполне вписываются в общую схему имперской
деструкции.
См.: Гайда Ф. А. Либеральная оппозиция на путях к власти (1914 — весна 1917 г.).
М., 2003.
См.: Шахназаров О. Л. Старообрядчество и большевизм // Вопросы истории.
2002. № 4, С. 72, 79.
См.: Шоль Е. И. Проблема российских немцев — детонатор революционных
событий 1917и1991 годов // Академия исторических наук. Сб. трудов. Т. 1. М.,
2007.
В соответствии с подобной установкой некоторые пишут о «старообрядческом
менталитете» русского крестьянства, который якобы не случайно бросился
громить православные храмы. См.: Пыжиков А. В. Российская история первой
половины XX в.: Новые подходы // Историческая наука и образование на рубеже
веков. М, 2004. С. 156,158,159.
См.: Игрицкий Ю. И. Снова о тоталитаризме // Отечественная история. 1993.
№ 1. На Западе, напротив, историки куда более сдержанно оценивают
возможности применения тоталитаристской модели к сталинской России. См.:
Schroder H.-H. Der «Stalinismus» — ein totalitäres System? Zur Erlarungskraft eines
politischen Begriffs // Osteuropa. 1996. №. 2.
См.: Кудряшов С. В. Пугало для некрофилов. Критические заметки о доктрине
тоталитаризма // Родина. 2008. № 1.
См.: Механик А. Г. Великая революция 1917-1991 года (Интерпретация) //
Россия и современный мир. 1999. № 1 (22).
См.: Черняк Е. Б. Цивилизации и революции // Новая и новейшая история.
1993. № 4; Ионов И. И. Теория цивилизаций: этапы становления и развития //
Новая и новейшая история. 1994; КовальченкоИ. Д. Теоретико-методологические
проблемы исторических исследований. Заметки и размышления о новых
подходах // Новая и новейшая история. 1995. № 1; Смоленский Н. И. Возможна ли

895
общеисторическая теория? // Новая и новейшая история. 1996. № 1; Искенде-
ровА. А. Историческая наука на пороге XXI в. // Вопросы истории. 1996. № 4;
Семенникова Л. И. В поисках новой научной парадигмы // Отечественная и
всеобщая история. Методология, источниковедение, историография. Брянск,
1993. С. 26-27; ее же. Россия в мировом сообществе цивилизаций. М., 1994.
После 1991 г. развернулось конструктивное сотрудничество российских и
западных историков (см.: Рабочие и российское общество. Вторая половина XIX—
начало XX в. СПб., 1994; Анатомия революции. С. 20-97, 188-202; The Russian
Revolution in Comparative Perspective. Ed. by P. Dukes // International Politics.
1996 Vol. 33. No. 4. December.; Forschungen zur Arbeiterschaft und
Arbeiterbewegung in Russland // Mitteilungsblatt des Instituts zur Erforschung der europaischen
Arbeiterbewegung (IGA). Heft 16.1995.
См.: Ганелин Р. Ш. Советские историки: О чем они говорили между собой.
BillingtonJ. Я. Six Views of the Russian Revolution // World Politics. 1966. Vol. 18.
No.3.
Строго говоря, это было поиском оптимистичных альтернатив сталинскому
прошлому (см.: Cohen S. F. Rethinking the Soviet Experience. Politics and History
Since 1917. N. Y.; Oxford, 1985), затеянным явно не ко времени. Вместе с тем
символично, что С. Коэн избрал двойным эпиграфом к своей книге слова
У. Фолкнера: «Прошлое никогда не умирает. Оно даже не является прошлым»
и В. Трифонова: «История — это не просто то, что было. История — это то, что
остается с нами и внутри нас».
О состоянии западных социальных исследований революции см.: The Workers'
Revolution in Russia: The View from Below / Ed. by D. H. Kaiser. Cambridge; N. Y.,
1987; Everyday Form of Peasant Resistance / Ed. by F. D. Colburn. N. Y., L., 1989;
Acton E. Rethinking the Russian Revolution. L., N. Y., 1990; Bonwetch B. Die Rus-
sishe Revolution 1917. Darmstadt, 1991; Revolution in Russia: Reassessment of 1917.
Ed. by E.R. Frankel, J. Frankel, B. Knei-Paz. Cambridge, 1992; Society and Politics
in the Russion Revolution / Ed. by R. Service. Basingstoke, L., 1992; Smith S.
Russian Workers and the Politics of Social Identity // The Russian Review. 1997.
Vol. 56. No. 1; Россия XIX—XX вв.: Взгляд зарубежных историков. M., 1996.
Эктон Э. Новый взгляд на русскую революцию // Отечественная история. 1997.
№ 5; Льюке П. Октябрь в людских умах: от Фрейда к междисциплинарному
взгляду на русскую революцию // Октябрьская революция: От новых
источников к новому осмыслению. М., 1998; его же. Девять точек зрения на Российскую
революцию // Россия, 1917: Взгляд сквозь годы. Архангельск, 1998. К
сожалению, лучшие из западных исследований были переведены на русский язык с
непростительным запозданием. См.: Рабинович А. Кровавые дни: Июльское
восстание 1917 г. в Петрограде. М., 1992; Рейли Д. Политические судьбы
российской губернии: 1917 год в Саратове. Саратов, 1995.
Ср.: Suny R. G. Towards a Social History of October Revolution // The American
Historical Review. Vol. 88. No. 1; idem. Revision and Retreat in the Historiography of
1917: Social History and It's Critics // Russian Review. Vol. 53. 1994. April.
Западные авторы признали, что заниматься социальной историей России «без
политики», особенно применительно к правлению Сталина, активно использующего
социальную инженерию, вряд ли плодотворно. С другой стороны, было
обращено внимание на то, что в российских условиях понятие класса, которым
привыкло оперировать западное обществоведение, несет на себе несколько иную
смысловую нагрузку. См.: Stratification without Class // Kritika. Exploratios in Russian
and Eurasian History. 2007 (Spring). Vol. 8. No. 2. P. 377. Kritika.
Примечательно, что «историки КПСС», штудирующие книгу Р. Пайпса,
словно не замечают, что она насыщена многочисленными фактическими
ошибками. Академическая историография также не проявляет к этому большого

896
VI. Происхождение революционных мифов
интереса — что взять с автора, который и Пуришкевича ухитрился
похоронить во Франции? Есть, правда, отрадные исключения. См.: Овруцкий Л. М.
Ричард Пайпс о левых эсерах: работа над ошибками // Отечественная история.
1996. №1.
64 Shearer D. From Divided Consensus to Creative Disorder. Soviet History in Britain
and North America // Cahiers du monde Russe. Vol. 39 (4). Octobre—décembre
1998. P. 561-582.
65 Smith S. Writing the History of the Russian Revolution after the Fall of Communism
// Europe-Asia Studies. 1994. Vol. 46. No. 1. P. 563-578.
66 См.: Soviet Historians and Perestroika. The First Phase. Ed. by D. Raleigh. N. Y.,
1989; Facing up to the Past. Soviet Historiography under Perestroika. Ed. by T.Ito.
Sapporo, 1989; Davies R. W. Soviet History in the Gorbachev Revolution. L., 1989;
Kotkin S. 1991 and the Russian Revolution: Sources, Conceptual Categories,
Analytical Frameworks //Journal of Modern History/ 1998. No. 70. О новейшей
историографии Октябрьской революции см.: Shishkin V. The October Revolution and
Perestroika: A Critical Analysis of Recent Soviet Historiography // European
History Quarterly. 1992. Vol. 22. No. 4. October; Schutzler H. Die Revolution von 1917
im Paradigmawechsel der Historiagraphie Russlands // Die Russische Revolution
1917. Wegweiser oder Sackgasse? Berlin, 1997; Critical Companion to the Russian
Revolution 1914-1921 / Ed. by E. Acton, V. la. Cherniaev, W. G. Rosenberg.
London, Sydney, Aukland, 1997; Buldakov V. Die Oktoberrevolution in der russischen
und Osteuropaischen Geschihte // Berliner Jahrbucher fur Osteuropaischen
Geschichte. 1994. Bd. 1; Hedeler W. Der Widerschein der Russischen Revolution von
1917 // Berliner Debatte. 1998. No. 1; Rosenberg W. Beheading the Revolution:
Arno Mayer's "Furies" // The Journal of Modern History. 2001. № 73; Булдаков В. П.
Историографические метаморфозы «Красного Октября» // Исторические
исследования в России: Тенденции последних лет. М., 1996.
67 Кочешков Г. Н. Россия в 1917 году: Выбор пути исторического развития
(Историография проблемы) // Европейская историография XX века. Ярославль,
1992; Красный Октябрь: Двуликая история. Казань, 1992; Заболотный Е. Б,
Революция 1917 года на Урале (Историография). Тюмень, 1995; Антропов А. А.
Отечественная историография Февральской революции. 1985-1992 годы //
История Советской России: Новые идеи, суждения. Тюмень, 1993; Васьков-
ский O.A., ТертышныйА. Т. 1917 год в России. История изучения. Екатеринбург,
1993; Курас Л. В. Октябрьская революция в Сибири. 1917—середина 1918 г. в
отечественной исторической литературе и источниках. Улан-Удэ, 1995;
Малышева С. Ю. Российское Временное правительство 1917 года. Отечественная
историография 20-х—середины 60-х годов. Казань, 1999.
68 См.: Эктон Э. Указ. соч. С. 70-71.
69 Малиа М. В поисках истинного Октября // Отечественная история. 1992. № 4.
С. 198.
70 См.: Поляков Ю. А. Наше непредсказуемое прошлое. Полемические заметки. М.,
1995.
71 См.: Dukes P. The Russian Revolution in Comparative Perspective; Rehberg R.
Justification of Resistance in early Modern Revolutions: A Comparison of German
Peasant War, the Dutch Revolt, and the British Revolution // International Politics.
1996. Vol. 33. No. 4. December.
72 HildermeierM. Die russische Revolution 1905-1921. Frankfurt a. M, 1989; HolquistP.
Making War, Forging Revolution: Russia's Continuum of Crisis, 1914-1921.
Cambridge (MA), 2002.
73 Составители вышедшего в 2008 г. сборника «Концепт "революция" в
современном политическом дискурсе» (М., 2008) намеренно смешали переводы статей
классиков антикоммунизма со своими собственными. Но изумляет не подобная

897
претенциозность. Куда поразительнее то, что об Октябрьской революции не
пишет никто, похоже, что в ее реалиях современные российские авторы просто не
нуждаются.
74 См.: Алафаев А. А. Русский либерализм на рубеже 70-80-х годов XIX в. М, 1991;
Вандалковская М. Г. П. Н. Милюков, А. А. Кизеветтер. М., 1992; Давыдов М. А.
Оппозиция его величества. М., 1994; Думова Н. Г. Либерал в России. Ч. 1. М.,
1993; Кунцевич К, М. Либерализм: сущность, истоки, перспективы. Минск, 1993;
Секиринский С. С, Филиппова Т. А. Родословная российской свободы. М., 1993;
Секиринский С. С, Шелохаев В. В, Либерализм в России. М., 1995; Осипов И. Д.
Философия русского либерализма XIX—начала XX в. СПб., 1996;
Олейников Д. И. Классическое российское западничество. М., 1996; Гоголевский А.
Очерки истории русского либерализма XIX—начала XX в. СПб., 1996. Но и здесь, как
отмечают признанные специалисты, не обошлось без конъюнктурщины,
эпигонства, пустопорожнего философствования и умозрительного социологиза-
торства (см.: Шелохаев В. В. Русский либерализм как историографическая и
историософская проблема // Вопросы истории. 1998. № 4. С. 27).
75 Положение стало меняться лишь в недавнее время. В частности, прекрасную
книгу о П. Б. Аксельроде написал А. Ненароков (Ненароков А. П. Последняя
эмиграция Павла Аксельрода. М., 2005). Это настоящая сага о жизненной драме
революционера-идеалиста в чужой для него «красной смуте».
76 См.: Россия и реформы. Вып. 1-4. М., 1991-1997; Отечественная история. 1997.
№ 4. С. 118-120. Один из наиболее проницательных современных авторов
справедливо заметил, что авторы подобного пошиба «на практике руководствуются
магическим, а не рациональным типом мышления, не желая видеть
неадекватности внутреннего содержания процессов и явлений... тем категориям, под
которыми их пытаются подчас обозначать» (см.: Журавлев В. В. Россия XX века:
Реформы или социальный эксперимент? // К истории русских революций.
События, мнения, оценки. М., 2007, С. 333). Также см.: Булдаков В. Я. Реформировать
нельзя революционизировать: Споры вокруг соотношения реформы и
революции в России // Русский журнал, www.russ.ru.
77 См.: Искандеров А. А. Российская монархия, реформы и революция //Вопросы
истории. 1999. № 9; Правда, следует иметь в виду, что под одноименными
сборниками статей зачастую таится набор статей, посвященных преимущественно
революции, а не реформам. См.: Россия в XX веке. Реформы и революции. Т. 1-2.
М., 2002.
78 Заболотный Е. Б., Камынин В. Д., ТертышныйА. Т. Указ. соч. С. 139-142.
79 Павлова И. В. Что это было? Современная российская историография об
историческом смысле социальных преобразований 1930-х годов // Культура и
интеллигенция сибирской провинции в годы «Великого перелома». Новосибирск,
2000. С. 15. Вполне символично, что подозрения в скрытом сталинизме исходят
от «раскаявшихся» комсомольских работников, перенаправивших свое
«обличительное» рвение на былых кумиров.
80 Возродился даже жанр специального анализа западной историографии — при
этом оценки основательно поменялись. И хотя некоторые из работ этого жанра
смотрятся убедительно (см.: Новикова Л. Г. Гражданская война в России в
современной западной историографии // Отечественная история. 2005. № 6), все же
непонятно: нужен ли он вообще? Некоторые работы целиком посвящены
выяснению, кто прав в оценке русской революции — Мартин Малиа или Ричард
Пайпс? (Шепелева В. Б. Проблемы Октября 1917-го в современной
историографии // Русская революция в контексте истории. Томск, 2008).
81 Булдаков В. П. Историографические метаморфозы «Красного Октября» //
Исторические исследования в России: Тенденции последних лет. М., 1996; его

898
VI. Происхождение революционных мифов
же. Имперство и российская революционность (Критические заметки) //
Отечественная история. 1997. № 1-2.
См.: «Красная смута» на «круглом столе» // Отечественная история. 1997. № 4.
С. 108, Ш, 112,116.
Некоторые из этих выводов уже получили развитие. См.: Рыбников В. В.,
Казаков В. Г., Ипполитов Г. М. «Белое дело» в литературе и источниках.
Историографическое исследование проблемы белого движения в гражданской войне в
России (1917-1922 гг.). М., 2001; Михайлов И. В. У истоков советской системы:
современные историографические споры о революции и гражданской войне в
России // Soviet and Post-Soviet Review. 2004. Vol. 31. No. 1. P. 4.
См.: Россия, 1917 год: Выбор исторического пути. («Круглый стол» историков
Октября, 22-23 октября 1988 г.) М., 1989; Октябрь 1917: Величайшее событие
века или социальная катастрофа? М., 1991; Революция и реформа: их влияние
на историю общества // Новая и новейшая история. 1991, № 2; Октябрьская
революция. Народ: ее творец или заложник? М., 1992; Анатомия революции.
1917 год в России: Массы, партии, власть. СПб., 1994; Революция и человек:
социально-психологический аспект. М., 1996; Революция и человек: Быт,
нравы, поведение, мораль. М., 1997; Февральская революция: от новых источников
к новому осмыслению. М., 1997; Октябрьская революция: от новых источников
к новому осмыслению. М., 1997; Рабочие и интеллигенция России в эпоху
реформ и революций. 1861 — февраль 1917 г. СПб., 1997; и др.
См.: Авцинова Г. И. Революция в России: история и теория. Киев, 1995;
Герасименко Г. А. Народ и власть. 1917. М., 1995; Иоффе Г. 3. Семнадцатый год: Ленин,
Керенский, Корнилов. М., 1995; Ларьков Н. С. Начало гражданской войны в
Сибири: Армия и борьба за власть. Томск, 1995; Литвин А. Л. Красный и белый
террор в России. 1918-1922 гг. Казань, 1995; Кабанов В. В. Кооперация,
революция, социализм. М., 1996; его же. Крестьянская община и кооперация России
XX века. М., 1997; Федюк В. П. Белые: Антибольшевистское движение на Юге
России. 1917-1918. М, 1996; Леонов С. В. Рождение советской империи:
Государство и идеология, 1917-1922 гг. М., 1997; ПротасовЛ. Г. Всероссийское
Учредительное собрание: История рождения и гибели. М., 1997; Овсянников А. А.
Идейно-теоретическое наследие лидеров большевизма (источниковедческое
исследование). М., 1997; Злоказов Г. И. Меньшевистско-эсеровский ВЦИК
Советов в 1917 г. М., 1997; Тютюкин С. В. Г. В. Плеханов: Судьба русского
марксиста. М., 1997; Почешхов Н. А. Гражданская война в Адыгее: причины эскалации
(1917-1920 гг.). Майкоп, 1998; Смолин А. В. Белое движение на Северо-Западе
России. 1918-1920 гг. СПб., 1999; Яров С. В. Пролетарий как политик:
Политическая психология рабочих в 1917-1923 гг. СПб., 1999; и др.
См.: Вада X. Российские революции 1917 г. как комплекс революций в эпоху
мировых войн // Россия в XX веке. Историки мира спорят. М., 1994; его же.
Место российской революции во всемирной истории // Вада X. Россия как
проблема всемирной истории. Избранные труды. М., 1999. X. Вада, в свою очередь,
опирался на подход Жоржа Лефевра «Восемьдесят девятый», частично
нашедший применение в книге другого французского историка Марка Ферро об
Октябрьской революции (Ferro M. La révolution de 1917. La chute de tsarisme et
les origines dOctobre. P., 1967).
См.: Волобуев П. В., Булдаков В. П. Октябрьская революция: Новые подходы к
изучению // Вопросы истории. 1996. № 5-6. Характерно, что отдельные
российские исследователи фактически подошли к аналогичной интерпретации
революции, хотя исходили из старой идеи разделения «пролетарски-большевистской»
и «народно-демократической» (крестьянской) революции (см.: Ильин Ю. А.
Советская власть и крестьянство: К вопросу о механизме разрешения аграрных
противоречий периода 1917-1920 годов // История Советской России: Новые

899
идеи, суждения. Ч. 1. Тюмень, 1993). Понятно, что при этом все прежние
попытки конструирования «объективных» предпосылок революции повисли в воздухе
(авторы, продолжающие заниматься этим на региональном уровне, смогли лишь
спародировать известную работу В. И. Бовыкина. Ср.: Бовыкин В. И. Россия
накануне великих свершений: К изучению социально-экономических предпосылок
Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1988; и ГаллямоваЛ. И.
К вопросу о предпосылках Февральской и Октябрьской революций на Дальнем
Востоке // Гражданская война на Дальнем востоке: итоги и уроки. Владивосток,
1992; Васьковский О. Α., ТертышныйА. Т. Феномен диктатуры пролетариата ( 1917 г.
в России в оценке историков). Екатеринбург, 1995; Заболотный Е. Б.,
Камынин В.Д, ТертышныйА. Т. Урал накануне великих потрясений
(Историографический очерк). Тюмень, 1997; Иванов А. В., Тертышный А. Т. Уральское
крестьянство и власть в период гражданской войны (1917-1921 гг.): Опыт осмысления
проблемы в отечественной историографии. Екатеринбург, 2002).
«Среди историков существует мнение, — справедливо отмечает Э. Хобсбаум, —
о том, что Россия... могла бы продолжать поступательное и эволюционное
движение в сторону процветающего либерального общества, если бы это движение
не было прервано революцией, которой, в свою очередь, можно было бы
избежать, если бы не Первая мировая война. Ни одна из возможных перспектив
развития не удивила бы современников больше, чем эта. Если и существовало
государство, в котором революция считалась не только желательной, но и
неизбежной, так это империя царей» (Хобсбаум Э. Век Империи. 1875-1914. Ростов-
на-Дону, 1999. С. 423). Порой этот верный вывод некоторые российские авторы
пытаются подтвердить с помощью совершенно неуместных статистических
данных. См.: ЗемцовБ. Н. Революция 1917 гг.: социальные предпосылки. М., 1999.
См.: Ganelin R. S. Die russishe Revolution in der Geschichte des 20 // Berliner
Jahrbucher fur Osteuropaischen Geschichte. 1994. Bd. 1; Ганелин Р. Ш. 25 февраля
1917 года в Петрограде // Вопросы истории. 1998. № 7; Ганелин Р. Ш., Флорин-
ский Μ. Ф. Российская государственность и Первая мировая война //
Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997; Хасега-
ва Ц. Февральская революция: Консенсус исследователей? // Там же.
Стремление вписать Октябрьскую революцию в кризисный ритм российской
истории достаточно хорошо известно (в частности, по работам А. Янова).
Наметились попытки связать их с особенностями русской психоментальности (см.:
Шепелева В. Б. К вопросу о духовных предпосылках исторического выбора
России в 1917 году // История Советской России: Новые идеи, суждения. Ч. 1.
Тюмень, 1993; Аксенов В. Б., Петровичева Ε. М. Власть и общество после Февраля
1917 г. // Россия, Восток и Запад: Традиции, взаимодействие, новации.
Владимир, 1997; Стушняя И. В. О трансформации общественной психологии в России
после Февральской революции // Россия, Дон и Северный Кавказ в XIX — начале
XX века. Ростов-на-Дону, 1997; ее же. О психосоциальном факторе как
предпосылке Октябрьского переворота// Рубикон. Вып. 1. Ростов-на-Дону, 1997;
Семенов А. А. Революционный аппеляционизм в политической культуре Кубани
первых революционных лет (1917 — начало 20-х годов) // Развитие социально-
культурной сферы Кубани. Армавир, 1996). Часто они оказываются
неудачными, а то и просто нелепыми (см.: Земцов Б. Н. Две России (Гражданское об"
щество в преддверии революции) // Свободная мысль. 1996. № 10; его же.
Ментальность масс в канун «великих потрясений» // Свободная мысль. 1997.
№ 11), — авторы, переусердствовавшие в свое время на ниве «истории КПСС»,
с наивностью неофитов затевают детскую игру в новые «концепты».
См.: Паншин В. И. Циклы и ритмы истории. Рязань, 1996.
См. специальный номер International Politics (1996. Vol. 33. No. 4. December),
озаглавленный The Russian Revolution in Comparative Perspective. В новейших

900
VI. Происхождение революционных мифов
исследованиях наблюдается даже стремление расшифровать знаковую систему
и практику повседневного революционного властеутверждения по аналогии с
Великой французской революцией. См.: Raleigh D.J. Languages of Power: How
the Saratov Bolsheviks Imagined Their Enemies // Slavic Review. Vol. 57. No. 2.
1998. P. 320-322.
См.: Гридчин Ю. В. Гражданское общество в России накануне кризиса 1917 г.//
Проблемы формирования гражданского общества. М., 1993. С. 121; Сорокин А. К.
От авторитаризма к демократии: к истории несостоявшегося перехода // Полис.
1993. № 3. С. 166; Архипов И. Карнавал «Свободной России» (Заметки о «блеске
и нищете» российской политической культуры образца 1917 года) // Звезда.
1996. № 1; Аксенов В. Б. Некоторые социально-психологические аспекты
революции 1917 года в России //1917 год в судьбах российских граждан. Иваново,
1997. В некоторых работах того времени отмечалось, что послефевральские
обличения царского режима обернулись против либералов, павших в результате
ими же спровоцированной радикализации общества (Сенин А. С. Либералы у
власти. История повторяется? // Кентавр. 1993. № 2. С. 112).
Харитонов В. Л. Февральская революция в России (Попытка многомерного
подхода) // Вопросы истории. 1993. № 11-12. С. 19.
Достаточно сослаться на упоминавшийся двухтомник Б. Н. Миронова,
написанный так, как будто революции не было вообще (см.: Миронов Б. Н. Социальная
история России периода империи (XVIII—начало XX в.). Генезис личности,
демократической семьи, гражданского общества и правового государства: В 2 т.
СПб., 1999. Дискуссию о книге см.: Российский старый порядок: опыт
исторического синтеза. «Круглый стол» // Отечественная история. 2000. № 6). Нечто
подобное можно сказать и о другой крупной работе, написанной
профессиональными исследователями предреволюционной России (Россия в начале XX
века. М., 2002). Здесь встречаются поразительные нестыковки: из текстов,
написанными одними авторами, можно заключить, что всякая революционная
зараза привносилась исключительно экстремистами и злоумышленниками,
спровоцированными «аморальными» либералами (с. 438), из других — что
система партий отражала, с одной стороны, качественно новый уровень
гражданственности населения страны, с другой — общую конфронтационность его
политической культуры (с. 396). Впрочем, одни авторы, следуя ленинской
традиции, называют 1905 г. «прологом Гражданской войны» и «провозвестниками
грядущей кровавой смуты» (с. 392), другие пишут, что уже в «период I
Государственной думы сложились и обнаружились очертания роковой политической
диспозиции общественного раскола и разлада, не только просуществовавшей
до самого падения монархической государственности в России, но во многом
способствовавшей этому страшному крушению» (с. 459). Но только остается
открытым вопрос о закономерности кризиса империи — об этом ничего нельзя
узнать и из пространного введения (заключение отсутствует) к основному
тексту. Введение, написанное руководителем авторского коллектива А. Н.
Сахаровым, поражает своей аналитической беспомощностью. Зато оно переполнено
сетованиями как в адрес «угрюмого евразийского политического монстра» —
российского государства (с. 11), так и по поводу «неразвитых, темных идеалов
народа» (с. 37). Строго говоря, общую направленность данной книги
(независимо от устремлений тех или иных авторов) можно оценивать двояко: и как
неафишируемое согласие с идеей «случайности» революции, и как ее
«обусловленности» крайне низким уровнем правосознания масс. Последняя позиция
вполне соответствует современному государственно-бюрократическому
мышлению, панически боящемуся всякой тени любой революции. Получается, что
авторы, вылив свои довольно разнородные эмоции по поводу
предреволюционной России, в целом оказались «предусмотрительными» — книгу при желании
можно трактовать и так и сяк.

901
См.: Сорокин А, К. От авторитаризма к демократии: К истории несостоявшегося
перехода // Полис. 1993. № 3; Измозик В. С. Временное правительство: люди и
судьбы // Вопросы истории. 1994. № 6; Мощелков Е. Я. Россия между двумя
революциями 1917 г.: анализ переходного политического процесса // Кентавр.
1995. № 6; Сепии А. С. Министерство путей сообщения Временного
правительства. М., 1996; его же. Военное министерство Временного правительства. М.,
1996; Куликов С. В. Временное правительство: кадровые перестановки. Март-
октябрь 1917 // Из глубины времен. Вып. 7. СПб., 1996; его же. Временное
правительство и высшая царская бюрократия // Отечественная история. 1999. № 4;
Измозик В. С, Тихонова Я. С. Временное правительство:
Социально-политическая характеристика// Из глубины времен. Вып. 8. СПб., 1997; Смирнов Я. Я.
Февраль и российская государственность // Россия в XIX-XX вв. СПб., 1999;
Интеллигенция у власти: Временное правительство в 1917 году.
Международный семинар историков в Санкт-Петербурге // Отечественная история. 1999.
№ 4; Руднева С. Е. Демократическое совещание (Сентябрь 1917 г.): История
форума. М., 2000; Жданова И. А. Пресса весны 1917 года о сроках созыва
Учредительного собрания // К истории русских революций. События, мнения оценки.
М., 2007; Орлова Я. Е. Социальная политика Временного правительства (март-
октябрь 1917 года) // там же; Черкесова Я. Я. К истории выборов в
Учредительное собрание (по материалам Особого совещания и Всероссийской комиссии
по выборам) // там же; и др.
Так, охотно пишутся непритязательные и малосодержательные работы о
видных либералах (см.: Коваленко Я. А. Владимир Дмитриевич Набоков. Человек и
политик. М., 2002). Напротив, большим тиражом в серии «Оклеветанная Русь»
вышла работа с интригующим названием «Великий магистр Революции»
(Тула-Москва, 2006) — оказалось, что посвящена она А. И. Гучкову.
Ср.: Белошапка Я. В. Временное правительство в 1917 г.: Механизм
формирования и функционирования. М., 1998; Коваленко Я. А. Центральная власть и
аппарат управления в России: механизм формирования и функционирования
(февраль-октябрь 1917 г.). М., 2000.
Ср.: Багдасарян В. Э. Большевики как имперостроители // К истории русских
революций. События, мнения, оценки. М., 2007; Леонов С. В. Октябрьская
революция как европейский феномен // там же.
Здесь прекрасным подспорьем могла бы стать статья известного
американского знатока российской революционной провинции. См.: Реши Д.
Некоторые мысли о кризисе в исторической науке и об изучении региональной
истории // История России: Диалог российских и американских историков.
Саратов, 1994.
Наибольшая заслуга принадлежит Г. Л. Соболеву. См.: Соболев Г. Л. Письма из
1917 г. // Коммунист. 1989. № 15. В других работах 1990-х гг. эта тенденция
проводится недостаточно уверенно. См.: Смольянинов M. М. Революционное
сознание солдат Западного фронта в 1917 году. Минск, 1991.
Важнейшее значение среди них имеет двухтомная работа А. Уайлдмена. См.:
Wildman А. К. The End of the Russian Imperial Army. Vol. 1. The Old Army and the
Soldiers' Revolt (March-April 1917); Vol. II. The Road to Soviet Power and Peace.
Princeton, 1987. Также см.: УайлдменА. Армия и вопрос о легитимности власти
в 1917 г. // Анатомия революции. 1917 год в России: Классы, партии, власть.
СПб., 1994. С. 238-251; его же. Армия и вопрос о законности в России //
Отечественная история. 1994. № 2.
Правда, порой стремление к «новизне» оборачивается конфузом. Чего стоит, к
примеру, глубокомысленный вывод о том, что «солдаты на фронте переживали
когнитивный диссонанс из-за причастности к насилию» (Поршнева О. С.
Крестьяне, рабочие и солдаты накануне и в годы Первой мировой войны. М., 2004.

902
VI. Происхождение революционных мифов
С. 262), — опыт войн показывает, что естественнее всего вовлеченность в
насилие переносят носители архаичного сознания.
ЛюкгиинД. И. Солдаты тыловых гарнизонов: От колебания к бунту // 1917 год
в исторических судьбах России. М., 1993; АннинА. Г. Антивоенное выступление
солдат Нижегородского гарнизона в июле 1917 г.// Российская провинция и ее
роль в истории государства, общества и развитии культуры народа. Ч. П.
Кострома, 1994; Булдаков В. П. Истоки и последствия солдатского бунта:
психология человека с ружьем // Февральская революция: от новых источников к
новому осмыслению. М., 1997; «Близок час революционного взрыва» (Из писем
российских солдат времен Первой мировой войны). Публикация и
комментарии Г. В. Лобачевой // Военно-исторические исследования в Поволжье. Вып. 2.
Саратов, 1997; Лобачева Г. В. Крушение монархического идеала в российской
армии в начале XX века // Военно-исторические исследования в Поволжье.
Вып. 3. Ч. 1. Саратов, 1998; Базанов С. Н. Демобилизация русской армии //
Военно-исторический журнал. 1998. № 2; его же. К истории развала русской
армии в 1917 г. // Армия и общество. 1900-1941 гг. Статьи. Документы. М., 1999;
Ильюхов А. А. Роль солдат в революции 1917 г., или кто «делал» революцию в
Смоленской губернии // Октябрьская революция: от новых источников к
новому осмыслению. М., 1998; его же. Борьба с пьянством и погромами в
Петрограде в 1917 году // К истории русских революций. События, мнения, оценки.
М., 2007; Диунов М. Ю. Солдаты Ярославского гарнизона на всеобщих
выборах 1917 г. // Страницы минувшего: VI Тихомировские краеведческие
чтения. Ярославль, 1997; его же. Беспорядки в Ярославском гарнизоне (осень—зима
1917 г.) // «От мудрости и святости былого...» VII Тихомировские
краеведческие чтения. Ярославль, 1999; Солнцева С. А. Военная символика Февральской
революции// Военно-исторический журнал. 1999. № 5; ее же. Социальный
статус армии России в марте—октябре 1917 года // Россия в XX веке. Реформы и
революции: В 2 т. Т. 1. М., 2002; и др.
При этом все еще нет внятного ответа на вопрос о том, почему матросы
продемонстрировали совсем иную — несравненно более решительную и откровенно
репрессивную — модель поведения. См.: Крестьянников В. В. Демократизация
Черноморского флота и события 23 февраля 1918 г. в Севастополе // Русский
сборник. Исследования по истории России. Т. III. М., 2006.
См.: Елизаров М. А. Матросские массы в 1917-1921 гг.: От левого экстремизма к
демократизму. СПб., 2004. Данная книга производит довольно странное
впечатление: с одной стороны, автор в объяснении матросского экстремизма готов
уподобить саму революцию морской стихии, с другой — упорно скатывается к
описанию борьбы большевиков против их «вредоносной» левизны. Понятно,
что имеет смысл поставить вопрос о перманентном экстремизме матросов, ибо
левизна — это прежде всего термин власти, имеющий достаточно отдаленное
отношение к внутренней мотивации их действий.
См.: ГавриловЛ. М. Истоки и финал демократизации русской армии // Армия и
общество. 1900-1941 гг. Статьи. Документы. М., 1999.
Базанов С. Н. Борьба за власть в действующей российской армии (октябрь 1917 —
февраль 1918 гг.). М., 2003.
См.: Маркевич А. М. Изучение общественных настроений солдат действующей
армии весной—летом 1917 г. // Информационный бюллетень ассоциации
«История и компьютер». М., 1997, № 21; его же. Письма из армии в
центральные Советы в 1917 г. // Информационный бюллетень ассоциации «История и
компьютер» М., 1998. № 23; его же. Солдатские письма в Петросовет и ВЦИК в
1917 г. // Круг идей: Историческая информатика на пороге XXI века. М.;
Чебоксары, 1999; его же. Переписка солдат с центральными Советами в 1917 г. //

903
Новые информационные ресурсы и технологии в исторических исследованиях
и образовании. М., 2000.
См.: Колоницкий Б. И. Погоны и борьба за власть в 1917 году. СПб., 2001.
Колоницкий Б. И. Символы власти и борьба за власть: К изучению
политической культуры российской революции 1917 года. СПб., 2001.
Изучался главным образом не рабочий класс «вообще», а отдельные его
отряды, причем явное предпочтение отдавалось рабочему самоуправлению и фаб-
завкомам. См.: Koenker D. Moscow Workers and the 1917 Revolution. L., 1981;
Smith S. A. Red Petrograd: Revolution in the Factories. 1917-1918. Cambridge,
1983; Mandel D. The Petrograd Workers and the Old Regime; Petrograd Workers
and the Soviet Seizure of Power. Vol. 1-2. L., 1984; Husband W. B. Revolution in the
Factory. The Birth of the Soviet Textile Industry, 1917-1920. New York; Oxford,
1990; Shkliarevsky G. Labor in the Russian Revolution. Factory Committees and
Trade Unions, 1917-1918. N. Y., 1993; AvesJ. Workers against Lenin: Labor Protest
and the Bolshevik Dictatorship. N. Y., 1996; Mwphy K. Revolution and
Counterrevolution: Class Struggle in a Moscow Metal Factory. N. Y.; Oxford, 2005.
О некоторых итогах изучения рабочего движения см.: Flenly P. Rethinking of
Russion Revolution / European History Quarterly. 1989, Vol. 13. No. 1. P. 105-113;
Kotkin S. «One Yand Clapping»: Russian Workers and 1917 // Labor History. 1991.
Fall. Vol. 32,34. P. 604-609; Moon D. Agriculture and Peasants, Industry and
Workers, Political Parties and Revolution: Recent Books on Russian History // European
History Quarterly. 1992. Vol. 22. No. 4. P. 597-604; Рабочие и российское
общество. Вторая половина XIX — начало XX века. СПб., 1994.
Наличие крупного историографического задела обусловило то, что
исследование положения рабочих на региональном уровне пошло как бы по накатанной
колее (см.: Белова Т. В. Отчеты больничных касс и потребительских обществ
как источник по положению рабочих Костромы в годы первой мировой
войны // Октябрь 1917 года: Вопросы истории. Н. Новгород, 1993; Резит О. П.
Украшська революция i робггництво: Сощально-полггичш та економ1чн1 змши
1917-1920 pp. К., 1996), в определенной степени сомкнувшись с западными
исследованиями социальной активности российского пролетариата (см.: Кёи-
керД., Розеиберг В. Стачки и революция в России в 1917 г. // Вопросы истории.
1991. № 11).
См.: Киселев А, Ф. Профсоюзы и советское государство. М., 1991; его же.
Российские профсоюзы: от независимости к огосударствлению // Власть и
общественные организации в России в первой трети XX столетия. М., 1993;
Shkliarevsky G. Op. cit.
Трукан Г. А, Был ли неизбежен Октябрь? М., 1991. С. 6-8.
В ряде случаев появляются интереснейшие работы, в которых анализируется
отношение рабочих отдельных предприятий как к дореволюционной, так и
большевистской власти. См.: Murthy К. Revolution and Counterrevolution. Class
Struggle in Moscow Metal Factory. N. Y.; Oxford. 2005. (В данном случае
анализируются настроения и поведение рабочих завода Гужона в Москве.)
См.: Соболев Г. Л. Пролетарский авангард в 1917 году: Революционная борьба и
революционное сознание рабочих Петрограда. СПб., 1993; Кишилов В. Е.
Отношение рабочих к большевистскому правительству в 1917-1918 гг. (На
примере политических настроений железнодорожников) // Происхождение и
начальный этап гражданской войны. 1918 год. Ч. I. М., 1994. С. 77-78; См.: Чура-
ков Д. О. Фабрики рабочим? Не обольщайтесь! // Профсоюзы и экономика.
1993. № 6; его же. Традиции русского пролетариата: Опыт 1917 года и
современность // Россия XXI. 1993. №3; его же. Октябрь 1917 года и некоторые
причины кризиса рабочего самоуправления // Россия XXI. 1995. № 3-4; его же.
К чему привело противостояние фабзавкомов и профсоюзов // Профсоюзы и

904
VI. Происхождение революционных мифов
экономика. 1995. №1; его же. Фабзавкомы 1917 г. как элемент советской формы
общественной саморегуляции (По материалам Иваново-Кинешемской
промышленной области) // Земства и Советы: Исторический опыт и современные
проблемы местного самоуправления. Иваново, 1995; его же. Фабзавкомы в
борьбе с бюрократизмом: Некоторые аспекты социального реформирования в
период российской революции 1917 года // Научная программа: Русский язык,
культура, история. Ч. II. М., 1995; его же. Октябрьский переворот и фабзавкомы //
Октябрьская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1998;
его же. Революция и рабочее самоуправление, 1917. М., 1998; его же.
Фабзавкомы в борьбе за производственную демократию. М., 2005; Конец рабочей
истории / Под ред. М. ван дер Линдена. М., 1996; Прохоренко И. А. Рабочее
самоуправление в России. 1917-1926 гг. (По материалам Самарской губернии)
Самара, 1998; Дробченко В. А. Социальная структура профессионального движения в
Сибири (март 1917 — ноябрь 1918 г.) // Из истории революций в России.
Материалы Всероссийского симпозиума, посвященного памяти профессора И. М.
Разгона. Томск, 13-15 апреля 1995 г. Вып. 1. Томск, 1996; Сухомлинов Д. В. Рабочий
контроль и национализация предприятий в Рыбинском уезде (По материалам
фондов ГАЯО) // VII Золотаревские чтения. Рыбинск, 1998; Яров С. В. Рабочие
и Учредительное собрание: 1921 г. // Историк и революция. СПб., 1999;
Абросимова Т. А. Социал-демократия и профсоюзы в 1917 году // Общество и власть.
Материалы Всероссийской научной конференции. СПб., 2003; ее же.
Политическая составляющая профсоюзов в 1917 г. // Образование,
просветительство и гражданское общество. Краснодар, 2007; Сенин А. С. Борьба за власть на
российских железных дорогах: Викжель, Викжельдор, Всопрофжель... (1917-
1918 гг.) // Новый исторический вестник. 2005. № 2(13); Рабочее
оппозиционное движение в большевистской России 1918 г.: Собрания уполномоченных
фабрик и заводов. Документы и материалы. М., 2006; и др.
9 В этом смысле чрезвычайно многозначительно смотрятся работы А. Соколова,
формально посвященные проблемам, отдаленным от собственно
революционного движения. См.: Соколов А. К. Перспективы рабочей истории в
современной России // Отечественная история. 2003. № 3-4; его же. Драма советского
рабочего класса и перспективы рабочей истории в современной России //
Социальная история. Ежегодник 2004. М., 2004. О падении стимулов к труду в
результате революции и Гражданской войны на заводе Гужона в Москве,
ускоренной деградации трудовой этики и последующем бегстве рабочих с
предприятия см.: Маркевич. Α., Соколов А. «Магнитка близ Садового кольца»: Стимулы к
работе на Московском заводе «Серп и молот», 1883-2001. М., 2005. С. 66-98.
0 Иной раз дело доходит до очевидных курьезов. Порой западные авторы не
могут решить, какое качество предпочитали большевики в действиях
пролетариата — стихийность или сознательность? (Krylova A. Beyond the
Spontaneity-Consciousness Paradigm: «Class Instinct» as a Promising Category of
Historical Analysis // Slavic Review. 2003. Vol. 62. No. 1. P. 1-23). И эти надуманные
противоречия обсуждались всерьез известными исследователями (Zelnik R.
A Paragigm Lost? Response to Anna Krylova // Slavic Review. 2003. Vol. 62. No. 1.
P. 24-33; Half in I. Between Instinct and Mind: The Bolshevik View of the
Proletarian Self// Slavic Review. 2003. Vol. 62. No. 1. P. 34-39), хотя давно бы
следовало признать, что большевизм, во-первых, действовал как генератор
стихийного нетерпения масс, во-вторых, сама «сознательность» понималась как
готовность безоговорочно следовать за «партией пролетариата» в соответствии
с воображаемым «классовым инстинктом».
1 См.: Дмитриев П. Н. Куликов К. И. Мятеж в Ижевско-Воткинском районе.
Ижевск, 1992.

905
В одном из новейших исследований показано, что следует исходить из особого
социокультурного уклада уральских рабочих, а не подгонять их политическое
поведение под те или иные «классовые» параметры. См: Коробков Ю.Д.
Социокультурный облик рабочих горнозаводского Урала (вторая половина XIX —
начало XX века). М., 2003.
См.: Лекомцев В. К истории Боткинского завода. Междоусобная война (1918-
1919 годы). Воткинск, 1998; Ижевско-Воткинское восстание. 1918. М., 2000.
См.: Питерские рабочие и «диктатура пролетариата». Октябрь 1917-1929.
Экономическое положение и политический протест. СПб., 2000.
См.: Бакулин В. И. Решение продовольственной проблемы в Вятской губернии
на завершающем этапе «военного коммунизма» // Россия в XX веке. Реформы
и революции. Т. 2; Хазиев Р. А. Экономическое правосознание рабочих и
крестьян Урала в 1917-1921 гг. // Право, насилие, культура в России.
Региональный аспект (первая четверть XX века). М.; Уфа, 2001.
См.: Реши Д. Рабочие против коммунистов: Рабочие волнения в Саратове в
конце Гражданской войны // Право, насилие, культура в России.
Среди них выделяются работы Д. Чуракова, хотя он склоняется по
преимуществу к освещению дискуссий по рабочему вопросу (см.: ЧураковД. О.
Динамика выступлений рабочих в 1917-1918 гг.: Новые подходы // Революция и
реформы в России. Исторический контекст и современное содержание; его же.
Внутрипартийные дискуссии о рабочем самоуправлении: Революционный
романтизм и первые шаги национал-большевизма // Гражданская война в
России. События, мнения, оценки. М., 2002). Также заслуживают внимания
исследования Ильюхова (см.: Ильюхов А. А. Кто платит за революцию:
материальное положение рабочих в России в годы революционных перемен.
1917-1920 гг. // Революция и реформы в России. Исторический контекст и
современное содержание. М., 1999; его же. Трудовые отношения в годы
Гражданской войны: Доктрины и реальность // Гражданская война в России.
События, мнения, оценки).
В данном случае достаточно ограничиться выделением историографически-
обобщающих и проблемно-постановочных работ. См.: Данилов В. П. Наконец-
то хрестоматия крестьяноведения издается в России // Великий незнакомец:
Крестьяне и фермеры в современном мире. М., 1992; Кознова И. Е. Социальная
память русского крестьянства в XX веке // Исторические исследования в
России: тенденции последних лет. М., 1996; Менталитет и аграрное развитие
России (XIX-XX вв.). М., 1996; Зырянов П. Н. Крестьянская община Европейской
России. М., 1993; Вронский О. Г. Крестьянство и власть (1910-1923). Тула, 1993;
его же. Государственная власть России и крестьянская община в годы «Великих
потрясений» (1905-1917). Тула, 2000; Есиков С. А. Крестьянское хозяйство
Тамбовской губернии в начале XX века (1900-1921 гг.). Тамбов, 1998; его же.
Октябрьская революция и земельный вопрос // Октябрь 1917 года: Разлом и
связь времен. Тамбов, 1998; Есиков С. Α., Канищев В. В. Специфика
антигосударственного протеста крестьян (Тамбовская губерния, 1961-1921 гг.) //
Крестьяне и власть. Тамбов, 1995; Курцев А. Н. Крестьянское сельское хозяйство
Центрального Черноземья на рубеже ΧΙΧ-ΧΧ вв. // История заселения и
социально-экономического развития Центрального Черноземья. Воронеж,
1991; Земцов Л. И. Крестьянское хозяйство Центрально-Черноземного района
на рубеже ΧΙΧ-ΧΧ веков // Вопросы аграрной истории Центрального
Черноземья XVII-XX веков. Липецк, 1991; его же. Крестьяне
Центрально-Черноземного района на рубеже ΧΙΧ-ΧΧ веков // Проблемы исторической
демографии и исторической географии Центрального Черноземья. М.; Курск, 1994;
Савельев П. И. Пути аграрного капитализма в России XIX в. (По материалам
Поволжья). Самара, 1994; Филиппов И. Т. Продовольственная политика в Рос-

906
VI. Происхождение революционных мифов
сии в 1917-1923 гг. М., 1994; Суслов Ю. П. Социалистические партии и
крестьянство Поволжья (октябрь 1917-1920 гг.). Саратов, 1994; Крестьянство и
индустриальная цивилизация. М., 1993; Иванов А. А. О степени сохранности
общинных устоев в деревне Черноземного центра России (По материалам
Тамбовской губернии) // Формы сельскохозяйственного производства и
государственного регулирования. М., 1995; его же. Тамбовская деревня в годы Первой
мировой войны // Вопросы аграрной истории Центрального Черноземья
XVII-XX веков. Липецк, 1991; Россия в новое время. Образованное
меньшинство и крестьянский мир: Поиск диалога. М, 1995; Судьбы российского
крестьянства М., 1996; Токарев Н. В. Тамбовское крестьянство и столыпинское
земельное устройство в годы Первой мировой войны // Крестьяне и власть.
Тамбов, 1996; Аграрные технологии в России в IX-XX вв. XXV сессия симпозиума
по аграрной истории Восточной Европы. М., 1996; Курышев И. В. Крестьянство
Западной Сибири в годы Гражданской войны (Нравственные аспекты) // Из
истории революций в России (1 четв. XX в.). Вып. 2. Томск, 1996; его же.
Нравственный облик сибирского крестьянства в период Гражданской войны //
Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития.
Омск, 1996; Кабанов В. В. Кооперация, революция, социализм. М., 1996;
Щербинина Т. Г. Крестьянство и революция 1917 г.: Современные тенденции
изучения // Жизнь в истории. К столетию со дня рождения И. М. Разгона. Томск,
2006; ChannonJ. From Muzhik to Kolhoznik: Some Recent Western and Soviet
Studies of Peasants // The Slavonic and East European Review. Vol. 70, No.
^January 1992; Freeze G. New Scholarship on Russian Peasantry // European History
Quarterly. 1992. Vol. 22. No. 4. P. 605-616; Telizyn W. L. Vom Februar zum Oktober.
Die soziale Explosion im russischen Dorf. Wesen und Dinamik. Metodolodische
Aspekte // Die Russische Revolution 1917. Wegweiser oder Sackgasse? Berlin, 1997;
Altrichter H. Russland 1917. Ein Land auf der Suche nach sich selbst. Paderborn,
1997.
См.: Shanin T. Russia as a «Developing Society»: The Root of Otherness. Vol. 1.
Russia' Turn of Century. Basingstoke, L., 1985.
См.: Gill G.J. Peasants and Government in the Russian Revolution. London and
Worchester, 1979.
В целом взгляд на крестьянство как на носителя иного типа сознания и
политической культуры получил на Западе заметное преобладание (См.: Figes О.
Peasants Russia, Civil War: The Volga Countryside in Revolution. Oxford, 1989).
В современной России также обозначились попытки «широкого» взгляда на
историческую роль крестьянства в революции. См.: Марченя П. П.
Крестьянство и империя в 1917 году: Массовое сознание как фактор политической
истории Октября // Октябрь 1917 года: Взгляд из XXI века. М., 2008.
Как отмечалось, впервые этот термин в отечественной историографии
употребили казанские историки В. М. Бухараев и Д. И. Люкшин. Создается
впечатление, что отечественные авторы, ранее вынужденные живописать «классовую
борьбу» крестьянства, также осуществляют пересмотр своих взглядов, но
делают это достаточно осторожно. См.: Седов А. В. Крестьянские комитеты в
1917 году: Идея, организация, статус. Саратов, 1990; его же. Движение
революционного крестьянства России за демократическое самоуправление в 1917 г.
Нижний Новгород, 1991; его же. Демократизация сельского самоуправления в
1917 г.// Власть и общественные организации России в первой трети XX
столетия. М., 1994; его же. Своеобразие крестьянских комитетов в 1917 г. на
Северо-Западе России // Северо-Запад в аграрной истории России.
Калининград, 1994.
Андреев В. М. Российское крестьянство: навстречу судьбе. 1917-1920. М., 1997;
Есиков С. А. На пути к военному коммунизму: Государственное регулирование

907
хлебозаготовок в Тамбовской губернии в 1914 - начале 1917 г. // Крестьяне и
власть. М.; Тамбов, 1996; его же. Влияние демографической ситуации на
крестьянское хозяйство Тамбовской губернии в годы революции и гражданской
войны (1917-1920 гг.) // Особенности российского земледелия и проблемы
расселения IX—XX вв. XXVI сессия Симпозиума по аграрной истории
Восточной Европы. М., 1998; Кабытова H. Н. 2-й Самарский губернский
крестьянский съезд // Самарский краевед. Самара, 1994; Осипова Т. В. Крестьянский
фронт в гражданской войне // Судьбы российского крестьянства. М., 1996; ее
же. Первые мобилизации крестьян в армию в 1918 году // Из архива тверских
историков. Вып. 1. Тверь, 1999; Ланской Г. Н. Крестьянство и власть в России
пореформенного периода // Россия в новое время. Образованное меньшинство
и крестьянский мир; Яров С. В. Комитеты деревенской бедноты в оценках
крестьян (1918 г.) // Русская история, историография, источниковедение. Томск,
1993; Барынкин В. П. Крестьянство западных губерний центра России (По
материалам Калужской, Орловской, Смоленской губерний). АКД. Брянск, 1997;
Сафронов А. А. Крестьянская община в Тамбовской губернии в 1917-1928 гг.
(Социальные аспекты проблемы). АКД. Воронеж, 1997; РомазановА. Г.
Правосознание российского крестьянства в революционную эпоху (На материалах
Самарско-Симбирского Поволжья). АКД. Самара, 1995; Протасов Л. Г.
Земельные комитеты в 1917 г.: Новый тип изучения // Общественные
организации в политической системе России. 1917-1918 годы. М., 1992; Телицин В. Л.
«Помещичья собственность на землю отменяется без всякого выкупа» (Декрет
о земле и крестьянское хозяйство Урала) // Крестьянское хозяйство: История
и современность. Ч. IL Вологда, 1992; Фатпуева Н. В. Противостояние: кризис
власти — трагедия народа (Из истории крестьянских волнений и восстаний в
Тамбовской губернии в 1918-1921 годах). Рязань, 1996; Шишкин В. И.
Антикоммунистическое вооруженное сопротивление в Сибири в 1920 г.
(численность и состав повстанцев) // Из истории революций в России (первая
четверть XX в.) Вып. 2. Томск, 1996; Шибанов Н. С. «Зеленая война».
Исторические очерки. Челябинск, 1997; Бухараев В. М., ЛюкшинД. И. Крестьяне России
в 1917 г.: Пиррова победа общинной революции // Октябрьская революция: от
новых источников к новому осмыслению. М., 1998; Герасименко Г. А.
Политическое положение Саратовской деревни в октябрьские дни // там же;
Телицин В. Л. Октябрь 1917 г. и крестьянство: Поведенческий императив и
хозяйственная обусловленность // там же; Саблин В. А. Крестьянство Европейского
Севера в Гражданской войне: Характер политических настроений //
Гражданская война в России и на русском Севере: Проблемы истории и
историографии. Архангельск, 1999; его же. Аграрная революция на Европейском Севере
России (Социальные и экономические результаты). Вологда, 2002; Таскаев М. В.
«Зеленое» движение в Коми крае // там же; Артемов С. Н. Земельный вопрос
на крестьянских и казачьих съездах Юга России (1917 г.) // Новый
исторический вестник. 2007. № 2 (16); и др.
Осипова Т. В. Российское крестьянство в революции и гражданской войне. М.,
2001.
Телицын В. Л. «Бессмысленный и беспощадный»?.. Феномен крестьянского
бунтарства 1917-1921 годов. М., 2003.
См.: Есиков С. Α., Канищев В. В. Специфика антигосударственного протеста
крестьян (Тамбовская губерния 1861-1921) // Крестьяне и власть. Тамбов, 1995;
Коняев Н. Новоладожская Вандея // Новый журнал. 1995. № 3; Егоров А. В.
Восстание, которого не было (События 15-25 июля 1918 г. в селе Топорнино и
отряд А. М. Чеверева) // Страницы минувшего. Уфа, 1995; Курышев И. В.
Крестьянство Западной Сибири в годы Гражданской войны (Нравственные
аспекты) // Из истории революций в России. Первая четверть XX века. Вып. 2.

908
VI. Происхождение революционных мифов
Томск, 1996; Саблин В. А. Крестьянство Севера России в революции и
гражданской войне (1917-1920-е годы) // Россия в XX веке. Реформы и революции. Т. 1;
Данилов А. Ю. Крестьянство российского Нечерноземья в Гражданской войне:
проблемы изучения и региональная специфика // Народ и власть:
Исторические источники и методы исследования; Сивопляс И. Э. Документы
Мартовского восстания 1919 г. как источник по истории крестьянского самосознания //
там же; Сенников Б. В, Тамбовское восстание 1918-1921 гг. и
раскрестьянивание России 1929-1933 гг. М., 2004.
137 См.: Кондрашин В. В. К вопросу о крестьянском движении в Советской России
в 1918-1921 гг. // Дискуссии по истории Отечества. Симферополь, 1997; его
же. Документы повстанческого движения в Поволжье в годы гражданской
войны // Исторические записки. Вып. 2. Пенза, 1998; его же. «Сильные» и
«слабые» в крестьянских восстаниях 1918-1921 гг. (На материалах Поволжья) //
Зажиточное крестьянство России в исторической ретроспективе. М., 2000; и др.
138 Шишкин В. И. Антикоммунистическое вооруженное сопротивление в Сибири в
1920 г. (Численность и состав повстанцев) // Из истории революций в России.
Первая четверть XX века. Вып. 2. Томск, 1996; его же. Сибирская Вандея:
Вооруженное сопротивление коммунистическому режиму в 1920 году.
Новосибирск, 1997; Сибирская Вандея. Т. 1. 1919-1920 / Сост. В. И. Шишкин.
Новосибирск, 2000.
139 См.: Яров С. В. Политическая психология крестьян при переходе к «военному
коммунизму» (По материалам Северо-Запада России) // Крестьянские
волнения на Северо-Западе Советской России в 1918-1919 гг. // Крестьяноведе-
ние. 1996. М., 1996; его же. Крестьянин как политик. Крестьянство Северо-
Запада России в 1918-1919 гг.: Политическое мышление и массовый протест.
СПб., 1999; и др.
140 Люкшин Д. И. Вторая русская смута: Крестьянское измерение. М, 2006.
141 Икэда Ё. Большевистская политическая культура и деревня (1920 г. в
Московской губернии) // Право, насилие, культура в России.
142 Правда, порой это делается слишком прямолинейно и самонадеянно. См.:
Сухова О. А. «Русский бунт» начала XX века как ритуал крестьянской
повседневности: Реальность или мистификация // Известия высших учебных заведений.
Поволжский регион. Гуманитарные науки. 2007. № 1. С. 23-24. Также см.: Мар-
ченя П. П. Крестьянское правосознание в русской революции // Вестник
Московского университета МВД России. 2006. № 5.
143 ПылькинВ.А. Крестьянство Центра России в гражданской войне. Общественно-
политические настроения, социальные процессы, протест. Рязань, 2005.
144 Ефимов О. В. Власть и крестьянство в 1917-1918 гг. (На материалах
Нижегородской губернии). Арзамас, 2007; его же. Нижегородская губерния в период
двух революций (1917-1920 гг.) (Сб. документов с комментариями). Арзамас,
2008.
145 Сухова О. А. Десять мифов крестьянского сознания. Очерки социальной
психологии и менталитета русского крестьянства (конец XIX — начало XX в.) по
материалам Среднего Поволжья. М., 2008.
146 Кабанов В. В. Послесловие // Телицын В. Л. Сквозь тернии «военного
коммунизма»: Крестьянское хозяйство Урала в 1917-1921 гг. М., 1998. С. 212.
Действительно, даже применительно к проблематике «военного коммунизма»
обнаруживается, что при одинаковой степени ожесточенности местные
большевистские вожди были вынуждены постоянно отступать от известного рода догм
(см.: Хазиев Р. А. Государственное администрирование экономики и рынок на
Урале в 1917-1921 гг. Уфа, 2000; Яхутпль Ю. А. Особенности политики
«военного коммунизма» на Кубани и в Черноморье (1920 г.) // Образование,
просветительство и гражданское общество. Краснодар, 2007). Некоторые западные ав-

909
торы в связи с этим указывают на вынужденное развитие коммунистического
«местничества», хотя провинциальные большевики вовсе не склонны были
противостоять партийному диктату центра (Raleigh D. Experienced Russia's
Civil War: Politics, Society, and Revolutionary Culture in Saratov, 1917-1922.
Princeton, 2002. P. 105).
Raleigh D. Revolution on the Volga: 1917 in Saratov. Ithaca, 1986; Figes О. Peasant
Russia, Civil War: The Volga Countryside in Revolution. Oxford, 1989; Phillips H.
«A Bad Bisiness» — The February Revolution in Tver // The Soviet and
Post-Soviet Review. 1998. Vol. 23. No. 2; idem. The Heartland Turns Red: The Bolshevik
Seizure of Power in Tver // Revolutionary Russia. 2001. Vol. 14. No. 1; Karsch S. Die
Bolschewistische Machtergreifung im Gouvernement Voronez (1917-1919).
Stuttgart, 2006; Badcock S. Politics and the People in Revolutionary Russia: A Provincial
History. Cambridge, 2007.
Бэдкок С. Переписывая историю российской революции: 1917 год в
провинции // Отечественная история. 2007. № 4. С. 103.
Напр., см.: Агалаков В. Т. Каренский уезд Иркутской губернии в 1917-1920 гг.
Иркутск, 1994; Бакулин В. И. Соликамский (Усольский) уезд в 1917-1919 гг.
Соликамск, 1995; Кабытова H. Н., Кабытов П. С. В огне гражданской войны
(Самарская губерния в конце 1917-1920 гг.) Самара, 1997; Смотров В. В.,
Смотров О. В., Вахрушев В. С Балашовский край в годы революции и гражданской
войны (1917-1921 гг.). Балашов, 2000; Смотров В. В. Балашовское Прихоперье
в огне гражданской войны (1918-1921). Балашов, 2006; Шекшеев А. П.
Гражданская смута на Енисее: Победители и побежденные. Абакан, 2006; его же.
Власть и крестьянство: Начало Гражданской войны на Енисее (октябрь 1917—
конец 1918 гг.). Абакан, 2007; Актуальные проблемы истории Царицына начала
XX в. и периода гражданской войны в свете современного видения (1900-1920).
Волгоград, 2001; Соколов В. И. Гражданская война в России и Рязанский край в
1917-1922 гг. Рязань, 2002; ПочешховН.А. Гражданская война на Кубани, 1917—
1921. Проблемы теории и методологии. Майкоп, 2007; Ефимов О. В. Власть и
крестьянство в 1917-1918 гг. (На материалах Нижегородской губернии).
Арзамас, 2007; его же. Нижегородская губерния в период двух революций (1917-
1920 гг.). (Сб. документов с комментариями.) Арзамас, 2008; Дробченко В. А.
История Анжеро-Судженского каменоугольного района (конец XIX в. — май
1918 г.). Томск, 2007. и др. Симптоматично появление в региональном
краеведческом сборнике работы об известном либеральном теоретике и политике
Ф. Кокошкине (Гудкова О. Я. Выдающийся деятель российского либерализма
Φ. Ф. Кокошкин (1871-1918) и Владимирский край // Материалы областной
краеведческой конференции (14 апреля 2006 г. Т. 2. Владимир, 2007) — в
данном случае современные столичные либералы стимулировали рост интереса к
«периферийной» истории русского либерализма.
Протяженность кризиса разными авторами видится по-разному (см.: Figes О.
People's Tragedy: The Russian Revolution. 1891-1924. Ν. Y., 1998; Sanborn J.
Drafting the Russion Nation: Military Concscription, Total War, and Mass Politics,
1905-1925, DeKalb, 2003; Lih L. Bread and Authority in Russia, 1914-1921.
Berkeley, 1990; Holquist P. Making War, Forging Revolution: Russion Continuum of
Crisis, 1914-1921. Cambridge (MA), 2002), но несомненно, что достижение
точки бифуркации связано с Первой мировой войной. В современной российской
историографии написание таких работ маловероятно. Причина банальна: в
свое время вся отечественная историография разделялась по марксистскому
«формационному» принципу, соответственно были разделены научные и
учебные подразделения, эта структура и, следовательно, специализация
сохранилась до сих пор.

910
VI. Происхождение революционных мифов
См.: Булдаков В. П. Революция, насилие и архаизация массового сознания в
гражданской войне: Провинциальный аспект // Белая гвардия. Альманах. № 6.
Антибольшевистское повстанческое движение. М., 2002.
В данном случае достаточно сослаться на один чрезвычайно важный в
исследовательском отношении сборник статей «Проблемы истории казачества XVI—
XX вв.» (Ростов-н/Д., 1995), интерес представляют также монографии А. В. Вен-
кова «Донское казачество в гражданской войне (1918-1920)» (Ростов-на-Дону,
1992), И. Я. Куценко «Кубанское казачество» (Краснодар, 1993) и В. П. Трута
«Казачество России в период Октябрьской революции и на начальном этапе
Гражданской войны» (Ростов-на-Дону, 2005).
Иванов А. В,, Тертышный А. Т. Уральское казачество и власть в период
Гражданской войны (1917-1921 гг.): Опыт осмысления проблемы в отечественной
историографии; Антропов О. О. Астраханские казаки и калмыки в борьбе с
большевиками (конец 1917 — начало 1919 г.) // Новый исторический вестник.
2007. №2 (16).
Футорянский Л. И. Гражданская война сквозь призму зарубежных и
малодоступных источников белого движения // Образование, просветительство и
гражданское общество. Краснодар, 2007. С. 303-307.
См.: Longley D. What Was the Cossack Wink? Armies in Revolution: 1789 and
1917 // International Politics. 1996. Vol. 33. No. 4. December.
Канищев В. В. Советы и средние городские слои Центральной России в 1917 г. //
Общественные организации в политической системе России 1917-1918 гг. М.,
1991; его же. «Мелкобуржуазная контрреволюция»: Сопротивление городских
средних слоев становлению «диктатуры пролетариата» (октябрь 1917 — ав-
густ1918 г.) // Октябрьская революция: От новых источников к новому
осмыслению. М., 1998; Канищев В. В., Мещеряков Ю. В. Анатомия одного мятежа.
Тамбовское восстание 17-19 июня 1918 г. Тамбов, 1995; Щербинин П. Я.
Общественно-политическая активность городских средних слоев Черноземного
центра в марте 1917 года // Февральская революция и судьбы демократии в
России. Ставрополь, 1997; Зыкова В. Г. Развитие представлений о власти на
съездах, конференциях и совещаниях в Восточной Сибири в 1917-1918 гг. //
Из истории Сибири. К 30-летию лаборатории // Томск, 1998; Дробченко В. А.
Радикализация масс в Сибири (март 1917—начало 1918 г.) // Историческая
наука на рубеже веков. Томск, 1999; его же. Кузбасс в вихре революций:
Общественно-политическая жизнь края в марте 1917 — мае 1918 гг. Томск, 2008.
См.: Буравченко А. А. Роль демократического офицерства в революции. Киев.
1990; Бабулина Н. В. К социально-психологической характеристике
черносотенства в России // Экономическая и общественная жизнь России нового
времени. Ч. 2. М., 1992; Смирнов H. Н. На переломе: Российское учительство
накануне и в дни революции 1917 г. СПб., 1994; его же. Российская
интеллигенция в годы Первой мировой войны и революции 1917 г. (Некоторые вопросы
историографии проблемы) // Интеллигенция и российское общество в начале
XX в. СПб., 1996; Ватник Н. С. Провинциальная учащаяся молодежь в 1917
году // Российская провинция и ее роль в истории государства, общества и
развитии культуры народа. Ч. II. Социально-экономическая и общественно-
политическая жизнь российской провинции. Кострома, 1994; Евстратова А. И.
Учащаяся молодежь и освободительное движение (На материалах
Костромской губернии) // Российская провинция и ее роль в истории государства,
общества, народа. Ч. III. Костромская провинция в составе Российского
государства. Кострома, 1994; Щербинин П. П. Городские средние слои Черноземного
центра в буржуазно-демократических революциях. М., 1993; Канищев В. В.
Городские средние слои Центральной России в революционных событиях марта-
октября 1917 г. // Великий Октябрь. Политические партии России и СССР.

911
Социалистические преобразования в стране. Владимир, 1991; его же.
Сравнительная характеристика политической активности городских средних слоев в
первой и второй русских революциях //1917 год в исторических судьбах
России. М., 1992; Дробченко В. А. Сибирское учительство в политическом и
профессиональном движении в марте 1917 — ноябре 1918 г. // Наука и
образование: Теория, практика, инновации. Ч. 2. Томск, 1996; Решетова Н. А.
Интеллигенция Дона и революция (1917 — первая половина 1920-х гг. М., 1997;
Аксенов В. Б. Творческая интеллигенция и русская революция: Попытка
психоанализа // Нравственный императив интеллигенции: Прошлое, настоящее,
будущее. Иваново, 1998; В поисках истины. Интеллигенция провинции в эпоху
общественных потрясений. Пермь, 1999; Зимина В. Д., Гражданов Ю. Д.
Интеллигенция в политических процессах России начала XX века. Волгоград, 1999;
Малышев Д. В. Хронология периодической печати в Петрограде 1917 года: От
забастовки до закона // Общество и власть. Материалы Всероссийской
научной конференции. СПб., 2003; Берлявский Л. Г., Морозова О. М. Юристы в
гражданской войне: Между профессионализмом и необходимостью // Юридический
вестник Ростовского государственного экономического университета. 2006. № 2
(38); Семенова К. А. Первый съезд врачей, фельдшеров, фармацевтов и акушерок
Томской губернии в 1917 году // Жизнь в истории. К столетию со дня рождения
И. М. Разгона. Томск, 2006; Волобуев О. В. Н. А. Рожков в 1917 году // К истории
русских революций. События, мнения, оценки. М., 2007; и др.
Есиков С. Α., Канищев В. В. Бунтарские выступления в городах в конце 1917—
первой половине 1918 г. как симптом гражданской войны // Происхождение и
начальный этап гражданской войны. Ч. I. С. 53-54; Канищев В. В. Волнения
городских средних слоев весной-летом 1918 г. и «июльский кризис»
Советской власти // История Советской России: Новые идеи, суждения. Тюмень,
1991; его же. Изменения в политической ориентации городских средних слоев
осенью 1917 г. // 1917 год в исторических судьбах России. М., 1993; его же.
Политические настроения средних слоев провинциальных городов Центра
России во второй половине 1918 г. // Общественно-политическая жизнь
российской провинции. XX век. Вып. 2. Тамбов, 1996; его же. Приспособление ради
выживания (Мещанское бытие эпохи военного коммунизма) // Революция и
человек: Быт, нравы, поведение, мораль. М., 1997; его же. Революционное
насилие и средние городские слои // Общественно-политическая жизнь
российской провинции. XX век. Вып. 3. Тамбов, 1997; его же. Русский бунт —
бессмысленный и беспощадный: Погромное движение в городах России в 1917—
1918 гг. Тамбов, 1995; его же. «Мелкобуржуазная контрреволюция»:
Сопротивление городских средних слоев становлению «диктатуры пролетариата»
(октябрь 1917 — август 1918 г.) // Октябрьская революция: От новых
источников к новому осмыслению. М., 1998; Рязанов Д. С. Революция и обыватель.
Тамбов, 2006.
Канищев В. В. Можно ли измерить параметры «русского бунта»? // Круг идей:
Историческая информатика в информационном обществе. Труды VII
конференции Ассоциации «Историк и компьютер». М., 2001. С. 136.
Это признает и В. Канищев {Канищев В. В. Можно ли измерить параметры
«русского бунта»? С. 139), но это не мешает ему пуститься в бесконечные
мудрствования по поводу ее социального состава.
См.: Копиленко О. Л. «Сто дшв» Центрально! Ради. К., 1992; Солдатенко В. Ф.
Центральна Рада та украппзащя армп // Украшський 1сторичний журнал.
1992. № 6; Украшська щея. Постат! на тл1 революцп. К., 1994; Мироненко Μ. Н.
Св1точ Украшсько! державностг. Полггико-правовий анал13 деятельности
Центрально! Ради. К., 1995; Верстюк В. Ф. Украшьска Центральна Рада: Нав-
чальний поабник. К., 1997; Центральна Рада на тл! украшсько! революцп. К.,

912
VI. Происхождение революционных мифов
1996; Солдатенко В. Ф. Украшська револющя: концепщя та юторюграф^я. К.,
1997; Симоненко Р. Г. Национально-культурная автономия на Украине в 1917—
1918 гг. // Вопросы истории. 1997. № 1; Стойко В. ЗЧзд народ1в у Киев1 1917
року // Украшський юторик. 1997. № 3-4 (55-56); Гаген М. фон. Держава,
нация та национальна свщомкть: Росшско-украшсью вщносини в nepuiift
половин! XX ст. // Украшський юторичний журнал. 1998. № 1; и др. Разумеется,
развернулось прославление героев «своей» революции. См.: Солдатенко В. Ф.
Винниченко i Петлюра: Полггичш портрети револющйно1 доби. Кшв, 2007.
Очиров У. Б. Калмыкия в период Гражданской войны (1917-1920 гг.). Элиста,
2006.
Крайнов Г. Н. Национально-освободительное движение марийского
народа: История и современность // Национальные движения и национально-
патриотические партии: Опыт, уроки формирования, перспективы.
Чебоксары, 1994; Изоркин А. Национально-освободительное движение чувашского
народа: История съезда вирьяльцев // там же. С. 36-39; ЛюкшинД. И. Этно-
национальные отношения в «общинной революции» начала XX века //
Феномен народофобии. XX век. Казань, 1994; его же. Общинная революция и
психосоциальные реакции представителей различных этнических групп
поволжского крестьянства // Россия в XX веке: Проблемы национальных
отношений. М., 1999; Нам И. В. Съезды национальных меньшинств Сибири
(1917 — начало 1918 г.) // Октябрь и гражданская война в Сибири. С. 102; ее
же. Культурно-национальная автономия в России: Опыт Дальневосточной
республики // Российская государственность: опыт и перспективы изучения.
М., 1995; ее же. Временное Сибирское правительство и национальные
организации // Жизнь в истории. К 100-летию со дня рождения И. М. Разгона.
Томск, 2006; Ованесов Б. Т. Положение армянского народа в период
Февральской буржуазно-демократической революции // Февральская революция и
судьбы демократии в России; Верстюк В. Ф. Февральская революция и
национально-освободительное движение // Февральская революция: от
новых источников к новому осмыслению. М., 1997; Исхаков С. М.
Мусульманская психология и европейская политика (Первая четверть XX в.) //
Революция и человек: социально-психологический аспект; его же. Мусульмане
России: Особенности социального поведения в начале XX в. // Революция и
человек: Быт, нравы, поведение, мораль. М., 1997; его же. Первые шаги
Совнаркома и российские мусульмане // Октябрьская революция: от новых
источников к новому осмыслению. М., 1998; его же. Российские мусульмане в
социальных и межнациональных отношениях 1917 года // Россия в XX веке:
Проблемы национальных отношений. М., 1999; Первая конституция
крымскотатарского народа (1917 г.) / Публикация С. М. Исхакова // Отечественная
история. 1999. № 2; его же. Революция 1917 года и мусульмане: Основные
проблемы изучения постсоветской мусульманистики // К истории русских
революций. События, мнения, оценки. М., 2007; Хлынина Т. П. Советы и
традиционное общество Юго-Востока Европейской России // там же; Евреи и
русская революция. Материалы и исследования. Москва; Иерусалим, 1999;
Булдаков В. П. Феномен революционного национализма в России // Россия
в XX веке: Проблемы национальных отношений. М., 1999; его же. Феномен
революционного антисемитизма, 1917-1918 гг. // Постигая историю. Сб.
научи, статей. Пенза, 2006; Дубровская Е. Ю. Национальное движение в
Беломорской Карелии в 1917-1918 гг. и вопросы национально-государственного
самоопределения карелов // Исторические судьбы Беломорской Карелии.
Петрозаводск, 2000; Дзидзоев В. Д. Белый и красный террор на Северном
Кавказе в 1917-1918 годах. Владикавказ, 2000; Шекшеев А. П. Минусинские
аборигены и коммунистический режим: Первые взаимоотношения (конец

913
1919—начало 1920-х гг.) // Гуманитарные науки в Сибири. 2001. № 2; Сула-
ев И. X. Мусульманское духовенство Дагестана и светская власть: борьба и
сотрудничество (1917-1921). Махачкала, 2004; Корповенко С. В., Морозов А, Г.,
Реэнт А. П. Украинская революция. Винница, 2004; Есаян Н. К. Брестский
мир и его последствия для армянского народа в борьбе за национальное
единство. АКД. СПб., 2004; Машитлев Р. М. Адыги Северо-Западного Кавказа в
революционных событиях и гражданской войне. 1917-1920 гг. АКД. Майкоп,
2005; Шилова С. Г. Черкесские формирования в составе Добровольческой
армии (1918-1919 гг.) // Новый исторический вестник. 2007. № 2 (16); и др.
4 См.: Этничность и власть в полиэтничных государствах. М., 1994.
5 См.: Аманжолова Д. А. Историография изучения национальной политики //
Исторические исследования в России: Тенденции последних лет; Гатагова Л. С.
Империя: Идентификация проблемы // там же. Проблема империи и импер-
ства вовсе не относится к числу экзотически-российских пристрастий. На
XIX Конгрессе исторических наук в Монреале (1995 г.) рассмотрение роли
империй в человеческой истории было выделено в особую секцию.
6 См.: Buldakow W. Р. Vom Februar zum Oktober. Sozialismus und Nationlismus //
Die Russische Revolution 1917. Wegweiser oder Sackgasse? Berlin, 1997.
7 Некоторые западные авторы, в частности, пытаются приписать украинскому
крестьянству куда более высокий уровень «национальной» сознательности, чем это
имело место в действительности (см.: Грациози А. Большевики и крестьяне на
Украине. 1918-1919 годы. М., 1997. С. 32). В общем, это воспроизведение старых
заблуждений украинских эсеров. По этому поводу социал-демократы (тоже
украинские) летом 1919 г. писали, что те «никак не могут уразуметь, что селянин
выступает против большевиков не за украинскую "коммунию", а только потому,
что российская "коммуния" забрала у него корову». (Цит. по: ХристюкП. Замггки
i матер1яли до icTopii украшськси революцп. 1917-1920. Т. IV. 1922. С. 26.).
8 См.: Бондаренко Д. Я. Взаимоотношения Временного правительства и
Украинской Центральной рады. Одесса, 2004.
9 Михутина И. Украинский Брестский мир. Путь выхода России из Первой
мировой войны и анатомия конфликта между Совнаркомом РСФСР и
правительством Украинской Центральной рады. М., 2007.
0 См.: Фотиев К., протоиерей. Попытки украинской церковной автокефалии в
XX веке // Православная церковь на Украине и в Польше в XX столетии. 1917—
1950 гг. М., 1997; Феодосии (Процюк), митрополит. Обособленческие
движения в Православной церкви на Украине. 1917-1943 гг. М., 2004.
1 См.: Коцюбинский Д. А. Русский национализм в начале XX столетия: Рождение
и гибель идеологии Всероссийского национального союза. М., 2001; Репни-
ков А. В. Консервативные представления о переустройстве России (конец
XIX — начало XX веков). М., 2006; и др.
2 Раскин Д. И. Специализация высшей российской бюрократии в начале XIX —
начале XX в.: Образование, профессионализм, продвижение по службе // Из
глубины времен. Вып. 3. 1994; Кочешков Г. Н. Российские землевладельцы в
1917 г. Ярославль, 1994; Матвеев M. Н. Земства Самарской губернии и выборы
в Учредительное собрание // Вопросы истории. 1995, № 4; Куликов С. В.
Социальный облик высшей бюрократии России накануне Февральской
революции // Из глубины времен. СПб., 1995; его же. Бюрократическая элита
Российской империи накануне падения старого порядка, 1914-1917; Харусь О. А.
К вопросу о политической организованности сибирской буржуазии накануне
социалистической революции // Октябрь и гражданская война в Сибири.
С. 23-35; Николаев А. В. Комиссары Временного комитета Государственной
думы (февраль-март 1917 г. // Из глубины времен. СПб., 1995; Розенберг У. Г.
Создание нового государства в 1917 г.: Представления и действительность //

914
VI. Происхождение революционных мифов
Анатомия революции. С. 80, 88, 95; Третьяков Г. А. Поместное дворянство
Европейской России в 1917 г. (На материалах Центрально-земледельческого
района и Поволжья). Куйбышев. 1990; Салова С. В. Буржуазия Среднего
Поволжья в 1912-1914 гг. Самара, 1996; Фруменкова Т. Г. Высшее православное
духовенство России в 1917 г. // Из глубины времен. СПб., 1995; Российские
консерваторы. М., 1997; Кабытов Е. П. Кризис русского дворянства. Самара,
1997; Косых Е. Н. Октябрьская революция и сибирская буржуазно-кадетская
печать 1917 года // Из истории Сибири. К 3-летию лаборатории. Томск, 1998.
Колоницкий Б. И. Антибуржуазная пропаганда и «антибуржуйское» сознание //
Анатомия революции. С. 188-202.
См.: Сушко А. В, Духовные семинарии в России (до 1917 г.) // Вопросы
истории. 1996. № 11-12; Нечаева М. ТО. Церковь в модернизирующемся обществе
России XVIII — начале XX века// Уральский исторический вестник.
Екатеринбург, 2000. № 5-6; Дорская А. А. Свобода совести в России: Судьба
законопроектов начала XX в. СПб., 2001; Фирсов С. Л. Русская церковь накануне перемен.
(Конец 1890-х — 1918 гг.) М., 2002; его же. Православная российская церковь и
модернизация русского общества на рубеже XIX-XX вв. (К постановке
проблемы) // Клио. СПб., 2002. № 4); Леонтьева Т. Г. Православная культура и
семинарский быт // (конец XIX — начало XX в.) // Отечественная история.
2001. № 3; ее же. Вера и прогресс: Православное сельское духовенство России
во второй половине XIX — начале XX вв. М., 2002; ее же. Православное
духовенство и русская революция // К истории русских революций. События,
мнения, оценки. М., 2007; Белоногова Ю. И. Отношения иерархов Русской
православной церкви к государственной власти в начале XX в. // Ежегодник
богословской конференции Православного Свято-Тихоновского богословского
института. М., 2002; Кудрина Т. Α., Пинкевич В. И. Вероисповедные реформы в
России в начале XX в. М., 2003; Тарасова В. А. Высшая духовная школа в
России в конце XIX — начале XX века: История императорских православных
духовных академий. М., 2005; Цимбаев К. Н. Православная церковь и
государственные юбилеи императорской России // Отечественная история. 2005. № 6.
См.: Фруменкова Т. Г. Высшее православное духовенство в России в 1917 г. //
Из глубины времен. Вып. 5. СПб., 1995; Бовкало А. А. Февральская революция
и проблемы взаимоотношений церкви и государства // Церковь и государство
в русской православной и западной латинской традициях. СПб., 1996; Соколов
А. В. Святейший Синод и Временное правительство. Февраль-апрель 1917 г. //
Вестник молодых ученых. Серия «Исторические науки». СПб., 2001. № 2 (5);
Одинцов М. И. Всероссийский Поместный собор 1917-1918 гг.: Споры о
церковных реформах, основные решения, взаимоотношения с властью // Цер-
ковно-исторический вестник. 2001. № 8; Рогозный 77. Г. Генезис термина
«большевизм» в церковной среде: К изучению языка российской революции //
Источник. Историк. История. Сб. научных трудов. Вып. 2. СПб., 2002; его же.
«Церковная революция» и выборы архиереев в 1917 году // Исторические
записки. М., 2004. Т. 7 (125); его же. «Церковный большевизм»: К изучению
языка борьбы за власть в Российской православной церкви (апрель 1917 — март
1918 г.) // Политическая история России первой четверти XX века. СПб., 2006;
Гайда Ф. А. Русская церковь и политическая ситуация после Февральской
революции 1917 г. (К постановке вопроса) // Материалы по истории русской
иерархии. Статьи и документы. М., 2002; Грюнберг П. Н. О положении
епископата РПЦ при Временном правительстве (По новооткрытым источникам) //
Материалы по истории русской иерархии; Шмелев Г. И. Русская православная
церковь, ее деятельность и экономика до и после 1917 года // Вопросы истории.
2003. №11; Нечаев М. Г. Церковь на Урале в период великих потрясений. 1917-
1922 гг. Пермь, 2004; Бойко Τ В. Русская православная церковь и националь-

915
ный вопрос в гражданскую войну в России // Проблемы этнофобии в
контексте исследования массового сознания. М., 2004; Алленов А. Н. Власть и церковь.
Тамбовская епархия в 1917-1927 гг. Тамбов, 2005; Лобанова И. В.
Восстановление патриаршества в России в контексте политических событий начала XX
века // Отечественная история. 2005. № 3; Бабкин М. А. Святейший Синод
Российской православной церкви и свержение монархии в 1917 году // Вопросы
истории. 2005. № 2; Иерархи Русской православной церкви и свержение
монархии в России (весна 1917 г.) // Отечественная история. 2005. № 3; его
же. Духовенство Русской православной церкви и свержение монархии (начало
XX в. — конец 1917 г. М., 2007; КонюченкоА. И. Тона и полутона православного
белого духовенства России (Вторая половина XIX—начало XX в.). Челябинск,
2006; Ковырзин К. В. Поместный собор 1917-1918 годов и поиски принципов
церковно-государственных отношений после Февральской революции //
Отечественная история. 2008. № 4; и др.
Работы такого рода все же появляются (см.: Леонтьев П. Я. Революция в
Церкви: Съезды духовенства и мирян в 1917 г. // Церковь в истории России. М.,
1998; Шкаровский М. В. «Религиозная революция» 1917 года и ее результаты //
1917-й: Метаморфозы революционной идеи и политическая практика их
воплощения. Новгород, 1998; Нечаев М. Г. «Церковная революция» в Пермской
епархии (март-июнь 1917 г.) // В поисках истины. Интеллигенция провинции
в эпоху общественных потрясений. Пермь, 1999; Бабкин М. А. Приходское
духовенство Российской православной церкви и свержение монархии в 1917
году // Вопросы истории. 2003; Головушкин Д. А. «Совершилась революция
политическая, но, может быть, грядет революция церковная». Обновленческое
движение в Петрограде весной-летом 1917 года // Материалы по
исследованию религиозной ситуации на северо-западе России и в странах Балтии. Вып. IV.
СПб., 2007), но их явно недостаточно. К тому же уровень некоторых работ —
Полищук И. С. Крестьянство и духовенство в первой трети XX века
(Некоторые аспекты модернизационных процессов в деревне Нечерноземья) // Новый
исторический вестник. 2005. № 2 (13)) явно не соответствуют поставленным
задачам.
Строго говоря, о Русской православной церкви пишут примерно так, как
раньше писали о КПСС, — ни недостатков, ни ошибок в ее деятельности нет и
не может быть. Кажется, еще никто из современных российских авторов не
признал, что накануне революции она переживала глубокий внутренний
кризис (см.: Shevzov V. Russian Orthodoxy on the Eve of Revolution. Oxford, 2004.
P. 258).
См.: Добротвор M. H. Октябрьская революция и равноправие женщин //
Октябрь 1917 года: Вопросы истории. Н. Новгород, 1993; Кулик В. Н.
Российские женщины в 1917 г. // Революция и человек: Быт, нравы, поведение,
мораль; Канищев В. В., Рязанов Д. С. Особенности восприятия провинциальной
горожанкой лишений эпохи Революции и Гражданской войны // Женская
повседневность в России в XVIII-XX вв. Материалы международной научной
конференции. Тамбов, 2003; Акимова Т. М. Женщины провинции и политика:
Муниципальная реформа Временного правительства как первый шаг по
введению тендерного равенства в России // Российская провинция в становлении и
развитии государственности в изменяющихся условиях. Материалы XIII
межрегиональной научной конференции. Кострома, 2007; и др.
В западной историографии, похоже, наблюдается другая крайность: отдается
предпочтение изучению женщин в революции, а не революции через женщин
(см.: Baker M. Rampaging Soldatki, Cowering Police, Bazaar Riots and Moral
Economy: The Social Impact of the Great War in Kharkov Province // Canadian-
American Slavic Studies. 2001.Vol. 35. No. 2-3; Badcock S. Woman, Protest, and

916
VI. Происхождение революционных мифов
Revolution: Soldiers Wives in Russia during 1917 // International Review of
Social History. 2004. Vol. 49) — сказывается влияние современного феминизма.
Отдельные историки ухитряются, однако, сконструировать «тему» из
деятельности лево-социалистических партий и групп, в частности, искусственно
объединив социал-демократов-интернационалистов и левых эсеров. Оказывается,
«реальный опыт политической деятельности умеренной социалистической
оппозиции большевизму в современных условиях представляет практический
интерес в контексте взаимоотношений власти и оппозиции» {Грубое В. И.
Пасынки Октября: Умеренная социалистическая оппозиция большевизму в
центральных органах власти Советской России (октябрь 1917 г. — июль 1918 г.).
М., 2007. С. 114).
Шелохаев В. В. Феномен многопартийности в России // Крайности истории и
крайности историков. М., 1997; Марченя П. П. Российская многопартийность в
зеркале массового сознания (На материалах 1917 г.) // Вестник Московского
университета МВД России. 2006. № 2. Весьма показательную дискуссию на
этот счет также см.: Политические партии в зеркале энциклопедии: Проблемы
и решения // Отечественная история. 1997. № 3.
См.: Лазарев В. В. Списки кандидатов во Всероссийское Учредительное
собрание: Выявление латентных структур // История, статистика, информатика.
Барнаул, 1995; Троицкая Н. А. Отношение дальневосточников к
Учредительному собранию по документам Российского государственного архива Дальнего
Востока // Эволюция и революция: Опыт и уроки мировой и российской
истории. Хабаровск, 1997; Протасов Л. Г. Предвыборные блоки Всероссийского
Учредительного собрания (латентные характеристики) // Октябрьская
революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1998.
Поразительно, но не только современные политики, политтехнологи и прочие
околонаучные обыватели, но и «профессиональные» исследователи, как
заметил один современный исследователь, применительно к революции (и не
только) все еще разделяют «априорное положение о том, что российский (впрочем,
как и иной) электорат в массе своей составляет сознательное мнение о
политической партии путем изучения ее программных документов и соотнесения их
со своими "объективными" интересами». См.: Марченя П. П. Политические
партии и массы в России 1917 года: массовое сознание как фактор революции //
Россия и современный мир. 2008. № 4 (61). С. 84.
Время от времени появляются стандартные работы, основывающиеся на
устоявшейся источниковой базе (см.: Смирнова А. А. На тернистом пути к
нежеланной власти: Петроградские социалисты в феврале—марте 1917 г. СПб., 2005).
Возникают и совершенно комичные ситуации: автор книги, посвященной
обновлению взглядов на революцию (Коваленко H.A. 1917 год. Новые подходы и
взгляды. М., 2001), демонстрирует отставание от историографического
процесса едва ли не на десяток лет. Впрочем, и в этом ряду появляются более
серьезные работы. См.: Соколов В. И. 1917-й год: Старые и новые мифы, альтернативы
и реальность. Рязань, 2001.
Розенберг У. Государственная администрация и проблема управления в
Февральской революции // Февральская революция: От новых источников к
новому осмыслению. М. 1997; Орловский Д. К вопросу о формах демократии
накануне Октября 1917 года // П. А. Зайончковский. 1904-1983 гг. Статьи,
публикации и воспоминания о нем. М., 1998.
Достаточно напомнить историю с публикацией пятитомных «Протоколов
Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов в 1917г.», инициатором
которой был выдающийся историк В. И. Старцев: из-за трудностей
финансирования первый том был опубликован в 1991 г, второй — в 1995 г., третий —
лишь в 2002 г. (Об источниковом потенциале этой публикации см.: Рачков-

917
ский В. А. Документальные хроники революции 1917 года как исторический
источник (К изучению Петроградского Совета рабочих и солдатских
депутатов в 1917 году) // Общество и власть. Материалы Всероссийской научной
конференции. СПб., 2003). Серьезные источниковедческие работы (см.:
Покровский А. С. Первый рабоче-солдатский парламент России: I Всероссийский
съезд Советов рабочих и солдатских депутатов. Опыт реконструкции списка
участников. М., 2001) — большая редкость. Следует заметить, что большинство
исследователей почему-то игнорируют существующие хроники
революционных событий (упреки в их адрес см.: Косых Е. Н. Хроника событий «Октябрь в
Сибири (март 1917— май 1918 г)» (Новосибирск, 1987) как исторический
источник // Русская революция в контексте истории. Томск, 2008. С. 140-145).
Примечательно, что в последнее время исследователи пытаются оценить их
возможности в исторической ретроспективе. См.: Герасименко Г. А. История
земского самоуправления. Саратов, 2003; Черняк Э. В. Земское самоуправление
в России (на примере Казанской губернии. 1864 — март 1918 г. Казань, 2005;
Семенченко И. В. Социально-экономическая деятельность уральского земства
в 1900-1918 гг. Челябинск, 2006; и др.
Герасименко Г А, Народ и власть. 1917. М., 1995; его же. Общественные
исполнительные комитеты в революции 1917 г. // Февральская революция: от
новых источников к новому осмыслению. М., 1997; его же. Земства в русской
революции 1917 г. // Россия в XX веке. Реформы и революции. Т. 1. М., 2002;
Коцюбинский Д. А. Политическая эволюция коалиционных органов власти с
марта по октябрь 1917 года. На примере Владимирского губернского
временного исполнительного комитета // Общественные организации в политической
системе России 1917-1918 годов. М., 1991; Саечников В. С. Местные органы
Временного правительства в Поволжье: Принципы формирования, состав,
функции и практическая деятельность в 1917 году // История Советской
России: Новые идеи, суждения. Ч. I. Тюмень, 1993; Румянцев В. С. К истории
формирования комитетов общественной безопасности Казанской губернии //
Проблемы культуры и искусства: традиции и современность. Казань, 1994; Трут В. П.
Оформление и деятельность высших органов казачьего самоуправления в
Донском, Кубанском и Терском войсках в период между Февральской и
Октябрьской революциями // Историко-культурное наследие и современность.
Краснодар, 1995; Миллер В. И. Учреждения и организации революционных эпох:
К вопросу о закономерностях развития // Власть и общество в России в первой
трети XX в. М., 1994; Сенцов А. А. Развитие Российского государства после
Февральской революции 1917 г. Краснодар, 1994; СолдатовА. Ф. Деятельность
Владимирского временного исполнительного комитета в 1917 году //
Российская провинция и ее роль в истории государства, общества и развитии
культуры народа. Ч. IL Социально-экономическая и общественно-политическая
жизнь российской провинции. Кострома, 1994; Ильин Ю. А. Демократические
институты власти г. Иваново-Вознесенска в марте 1917 г. // там же; Моногаров
Р. Г. Ставропольское уездное земство и Февральская революция // там же;
Павлов В. А. Особенности организации органов власти и структур управления
на Ставрополье в марте-сентябре 1917 г. // там же; Роснянская Н. А.
Комитеты общественной безопасности как новая форма власти, рожденная
Февральской революцией 1917 года // там же; Литовченко Е. В. Ставропольское
губернское земство после Февральской революции 1917 г. // Февральская
революция и судьбы демократии в России. Ставрополь, 1997; Яхненко А. Г.
Формирование органов самоуправления в Амурской области в 1917 г. //
Эволюция и революция: Опыт и уроки мировой и российской истории. Хабаровск,
1997; Шилкин А. М. «Большевизация» местного самоуправления в Уфе после
октябрьского переворота (осень 1917 — зима 1918 гг.) // Урал в прошлом и на-

918
VI. Происхождение революционных мифов
стоящем. Ч. 1. Екатеринбург, 1998; Луговкин А. А. Народ и власть в Тверской
губернии в марте-апреле 1917 г. // Из архива тверских историков. Вып. 1.
Тверь, 1999; Кабытпова Н. Н. Власть и общество в российской провинции: 1917 год
в Поволжье. Саратов, 1999; Трусова Е. М. Местное управление и
самоуправление на Дону, Кубани и в Ставрополье в 1917 г. Ростов-на-Дону, 1999; Петпрови-
чева Е. М. Земства на историческом повороте (Февраль 1917 г. и судьбы
земского самоуправления в Центральной России). Владимир, 2000; Кривонос М. А.
Мятежное земство. Тверь, 2001; Кудинов О. Реформа местного самоуправления
Временного правительства в России в 1917 г. // Муниципальное право. 2003. №
3; Акимова Т. М. Демократизация органов самоуправления Центральной
России в первые месяцы после февраля 1917 г. (На материале Костромской,
Тверской, Ярославской губерний) // Социально-гуманитарные науки в XXI веке.
Материалы международной конференции. Т. 2. Актуальные проблемы истории,
политологии, социологии, философии. Ковров, 2006; ее же. Земства и
городские думы Владимирской губернии в 1917 г.: Работа по инерции или начало
нового пути? // Древняя столица: История и современность. Владимирские
чтения. Материалы международной научно-практической конференции.
Владимир, 2006; и др.
Черняк Э. И. Революция в Сибири: Съезды, конференции и совещания
общественных объединений и организаций (март 1917 — ноябрь 1918 года). Томск,
2001.
Любопытно, что некоторые авторы даже ссылаются на тексты резолюций
(составителями которых выступали интеллигенты) в качестве аргумента,
доказывающего «высокую сознательность» масс (см.: Шепелева В. Б. Указ. соч. С. 88).
Исходя из подобной «методологии» и выстраиваются обычно «альтернативы»
1917 года. См.: Попов Н. Я., Бугров Д. В. Бремя упущенных возможностей: Урал
в 1917 году. Екатеринбург, 1997.
См.: Шиловский М. В. Политические процессы в Сибири в период социальных
катаклизмов 1917-1920 гг. Новосибирск, 2003.
См.: Голдин В. И. Политическая эволюция Мурманского Совета в 1917—
1918 гг. // Общественные организации в политической системе России. 1917-
1918 гг. М., 1991; Трусова Е. М. Массовые организации трудящихся Дона и
Северного Кавказа в феврале-октябре 1917 г. Ростов-на-Дону., 1992; Российская
государственность: Исторический аспект. М., 1995. С. 37-41; Дубровская Е. Ю.
Гельсингфорсский Совет депутатов армии, флота и рабочих в 1917 г. (март-
октябрь). Петрозаводск, 1992; Дудник И. А. Возрождение Советов рабочих и
солдатских депутатов в 1917 г. и их сущность. М., 1992; Румянцев Е.Д. Советы
и органы Временного правительства: Соотношение власти на местах (март-
октябрь 1917 года) // История Советской России: Новые идеи, суждения.
Тюмень, 1991; Клоков В. А. Тактика меньшевиков по отношению к Советам.
Октябрь 1917 — июнь 1918 г. // 1917 год в исторических судьбах России. М.,
1993; Мухачев Б. И. Становление власти первых Советов на севере Дальнего
Востока // Дальний Восток в период революций 1917 года и Гражданской
войны. Владивосток, 1998.
См.: Обухов Л. А. Советы Урала в 1917 году. Пермь, 1992; Земцов Б. Н.
Противоречия государственно-политического устройства Советской России //
Формирование административно-командной системы. М., 1992; его же. 1917 год в
истории России. М., 1995; Филимонов В. Я. К изучению истории
государственного строительства в первый год Советской власти // Дискуссионные
проблемы отечественной истории. Арзамас, 1994. С. 99-107; Тимкин Ю. Н. Вятская
губернская организация ВКП(б) в 1918 г. // Происхождение и начальный этап
гражданской войны. Ч. I. С. 109-110; Сикорский Е. А. К вопросу о создании
местных организаций большевиков в первый год власти Советов (По материа-

919
лам Смоленской губернии) // Происхождение и начальный этап гражданской
войны. Т. I. С. 109-113; Морозов Е. Г. Красная гвардия в уральской деревне в
1917-1918 годах // История Советской России: Новые идеи, суждения. Ч. I.
Тюмень, 1993; Бакулин В. И. Соликамский (Усольский) уезд в 1917-1919 гг.
Соликамск, 1995.
194 Журавлев В. Я. Революция сквозь призму интереса: В дополнение к сказанному //
Отечественная история. 1995. № 4.
195 Еще в 1967 г. французский историк М. Ферро сделал принципиально важный
вывод о том, что большевики победили потому, что не сопротивлялись
спонтанному движению революции (см.: Ferro M. La révolution de 1917. La chute de
tsarisme et les origines dOctobre. P., 1967. P. 40), что оказало существенное
воздействие на развитие западной историографии Октября. Напротив, российская
историография большевизма продолжила топтание на старом пятачке
этатистских представлений о революции (См.: Сахаров А. Н. Революционный
тоталитаризм в нашей истории // Коммунист. 1991. № 5; Коган А, И. Большевистские
вожди: К вопросу об интеллигентности и прагматизме // Октябрь 1917 года:
Вопросы истории. Н. Новгород, 1993; Ильясов Ф. Н. Большевизм: Норма или
отклонение? // Вестник Российской академии наук. 1996. Т. 66. № 1; Багдасарян
В. Э. Религиозные истоки русской революции // Мнемозина. Исторический
альманах. Вып. 1. М., 1999). Связано это со все более укрепляющимся
представлением, что большевики унаследовали от прошлого принципы управления.
См.: Блинов Я. В. Российская государственность: Приглашение к
размышлению. Политические и историко-теоретические проблемы // Русская
революция в контексте истории. Томск, 2008. С. 103.
196 См.: Марченя П. П. Массовое правосознание как социокультурная основа
победы большевизма в России // Проблемы развития государства и права в
современном российском обществе. Вып. IV. М., 2004; его же. Массы и массовое
сознание в русской революции как предмет исторического познания //
Историческое обозрение. 2007. Вып. 8.
197 Карсавин Л. П. Философия истории. СПб., 1993. С. 310.
198 См.: Могильницкий В. Г. Н. А. Бердяев о русской революции // Новая и
новейшая история. 1995. № 6.
199 Встречаются, впрочем, и исключения. См.: Коробков Ю. Д. Между двуглавым
орлом и красным знаменем. Общественное сознание российского общества в
1917 г. Магнитогорск, 2000; Баландин Р. К. Мифы революции 1917 года. М.,
2007.
200 См.: Пайпс Р. Три «почему» русской революции // Минувшее. Т. 20. С. 73-74,
76-77.
201 См.: Польше Э. Европейская гражданская война. 1917-1945. М., 2003.
202 Figes О. A Peopled Tragedy: The Russian Revolution. 1891-1924. Ν. Y., 1998.
P. XVIII.
203 Brovkin V. Behind the Front Lines of the Civil War: Political Parties and Social
Movement in Russia, 1918-1922. Princeton, 1994.
204 Wade R. The Russian Revolution. 1917. Cambridge, 2000. P. 171,174,180, 283.
205 Протасов Л. Г. Всероссийское Учредительное собрание: История рождения и
гибели. М., 1997.
206 Черкесова Н. П. Всероссийская по делам о выборах в Учредительное собрание
комиссия (Всевыборы). 3 марта 1917 г.—1 марта 1918 г. М., 2002.
207 Исхаков С. М. Российские мусульмане и революция (весна 1917 — лето 1918 г.).
М., 2003.
208 Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми (1917-1920). М.,
2005. С. 185-186.
209 Там же. С. 97-98.

920
VI. Происхождение революционных мифов
210 Современный украинский историк В. С. Сергийчук в весьма наивно
политизированной книге с примечательным названием «Погроми в Украйп: 1914-1920.
Вщ штучних стереотипов до прко правди, приховуванно в радянських apxißax»
(Khïb, 1998) утверждает, что основными погромщиками на Украине выступали
русские — как белые, так и красные. А между тем акции такого рода
преимущественно исходили от предельно деморализованного воинства неопределенной
этнополитической принадлежности, но крестьянского по преимуществу
происхождения. См.: Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и
Европейской части России в период Гражданской войны 1918-1922 гг. Сб. док. М.,
2007.
211 Зельцер А. Евреи советской провинции: Витебск и местечки. 1917-1941. М.,
2006.
212 Пученков А. С. Антисемитизм в Добровольческой армии в 1919 году //
Общество и власть. Материалы всероссийской научной конференции. СПб., 2003.
213 Об этом см.: Штырбул А. А. Анархистское движение в Сибири в 1-й четверти
XX века // Антигосударственный бунт и негосударственная самоорганизация
трудящихся: Теория и практика. Т. 2. Омск, 1996; Сибирская Вандея:
Вооруженное сопротивление коммунистическому режиму в 1920 г. Новосибирск, 1997.
214 Еще в 1980-е гг. предпринимались усилия по написанию многотомной истории
Гражданской войны. Однако Ю. А. Поляков, наиболее активно пытавшийся
инициировать этот проект, ограничивается общими размышлениями на эту
тему. См.: Поляков Ю. А. Гражданская война в России: Поиски нового видения
// История СССР. 1990. № 2; его же. Гражданская война в России:
Возникновение и эскалация // Отечественная история. 1992. № 6; Гражданская война в
России: Перекресток мнений. М., 1994.
215 Это делалось вопреки неоднократным заявлениям В. И. Ленина (с ноября 1917 г.)
о том, что Гражданская война уже идет. См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 35.
С. 53,126,135, 137,151,164,186-187,192, 197, 211-212, 243, 268; и др.
216 Естественно, что соответственно большевистской историографической
традиции это связывается с восстанием солдат чехословацкого корпуса, якобы
намеренно подготовленным Антантой (см.: Голуб Я. А. Мятеж, взорвавший
Россию. М., 2003) — авторы старой коммунистической закалки получили в связи с
этим выступить в роли патриотов ксенофобского пошиба. Впрочем, это
характерно не только для российской историографии — происками «темных сил»
объясняют происхождение советско-польской войны некоторые современные
польские авторы (см.: Knyt F. Rok 1920: wojna Polski ζ Rosja bolszewicka. War-
szava, 2005).
217 См.: Ушаков А. И., Федюк В. П. Гражданская война: Новое прочтение старых
проблем // Исторические исследования в России: Тенденции последних лет.
М., 1996. С. 206-208). В 1998 г. В. Федюк подтвердил наличие отмеченной
тенденции, вновь связав ее с проблемой исторической вины за кровопролитие
(Федюк В. П. Современные тенденции в изучении истории гражданской войны
// Гражданская война в России и на русском Севере: Проблемы истории и
историографии. Архангельск, 1999. С. 33).
218 См.: Поликарпов В. Д. Начальный этап гражданской войны в России (История
изучения). М., 1980; его же. Военная контрреволюция в России. 1905-1917. М.,
1990.
219 Правда, некоторые авторы занимают осторожную или уклончивую позицию,
предпочитая писать о «прологе» или «преддверии» гражданской войны (см.: Фу-
торянский Л. И. Казачество России в преддверии гражданской войны (26
октября — март 1918 г.). Оренбург, 2000) — в такой манере в свое время был
вынужден писать В. Д. Поликарпов.
220 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 35. С. 268; Т. 36. С. 94.

921
Поляков Ю. А. Гражданская война: Начало и эскалация // Гражданская война в
России: Перекресток мнений. М., 1994. С. 54.
Кстати, именно так и считали лидеры большевизма, полагавшие, что они вовсе
не обороняются, а наступают. См.: Игрицкий Ю. И. Гражданская война в России:
Императивы и ориентиры переосмысления // Гражданская война в России:
Перекресток мнений. М., 1994. С. 58. Некоторые современные западные
авторы разделяют эту точку зрения, относя начало гражданской войны к 26
октября 1917 г. См.: Marie J.-J. La guerre civile russe (1917-1922). Armées paysannes,
rouges, blanches et vertes. Paris, 2005. P. 5.
См.: Аманжолова Д. A. Национальная политика правительства Колчака А. В.
(1918-1919 гг.) // Вестник Челябинского университета. Сер. 1. История. 1994.
№ \\Айрапетян Г. А, Последний спарагет (О командующем вооруженными
силами Армении Т. О. Назарбекяне). М., 1995; Венков А. В. Антибольшевистское
движение на Юге России на начальном этапе гражданской войны. Ростов-на-
Дону, 1995; Устинкин С. В. Трагедия белой гвардии. Н. Новгород, 1995;
Воронов Д. Винная монополия в Сибири // Известия Омского государственного
краеведческого музея. 1996. № 1; Ципкин Ю. Н. Белое движение на Дальнем
Востоке (1920-1922 гг.). Хабаровск, 1996; его же. Антибольшевистские режимы
на Дальнем Востоке в период Гражданской войны (1917-1922 гг.). Хабаровск,
2003; Долгов Л. Н. Экономическая политика Гражданской войны: Опыт белых
правительств Дальнего Востока // Актуальные вопросы исторической науки.
Комсомольск-на-Амуре, 1996; ФедюкВ.П. Белые: Антибольшевистское
движение на Юге России. 1917-1918. М., 1996; Макарчук С. В. Социал-демократы и
рабочий вопрос при белых правительствах Сибири // История «белой»
Сибири. Кемерово, 1997; Медведев В. Г. Белый режим под красным флагом
(Поволжье, 1918). Ульяновск, 1998; Булгаков Я. А. Генерал А. И. Деникин и
Вооруженные силы Юга России: Концепции и практика государственного строительства //
Юг России в прошлом и настоящем: История, экономика, культура. Белгород,
1996; его же. Диктатура А. И. Деникина на Юге России: Концепции и
реализация // Русский язык, история, культура. Ч. 2. М., 1997; его же. В тылу
Добровольческой армии: Экономическое пространство и местный сепаратизм //
Былое: История и опыт хозяйствования. 1997. № 5; его же. Белое движение на
Юге России: Концепция и практика государственного строительства (конец
1917 — начало 1920 г.). М., 2000; его же. Гражданская война в России:
Альтернативные модели государственного строительства и управления. М., 2001; Мед-
вещий Α. Φ. Η. Н. Юденич — вождь белого движения на Северо-Западе России
в 1917-1920 гг. (Эскиз военно-политического портрета) // Актуальные
вопросы истории России на пороге XXI века. СПб., 2001; Цветков В. Ж. Белые армии
Юга России. 1917-1920 гг. (Комплектование, социальный состав
Добровольческой армии, Вооруженных Сил Юга России, Русской армии). М., 2000;
Савченко С. Н. Белая армия на Дальнем Востоке: Возникновение и структура (сентябрь
1919 — февраль 1929 гг.) // Из истории Гражданской войны на Дальнем Востоке
(1920—начало 1922 гг.). Вып. 2. Хабаровск, 2000; Дмитриев Н. И. К вопросу о
роли чехословацкого корпуса в хозяйственной жизни белого Востока России //
Сибирь — фронту. Мат-лы науч. конференции. Кемерово, 2000; Волков С. В.
Белое движение в России: Организационная структура (Материалы для
справочника). М., 2000; Кожевников В. А. Лозунг «автономии Сибири» в деятельности
антибольшевистских сил Сибири и Дальнего Востока (октябрь 1917 — ноябрь
1918 гг.) // Из истории Гражданской войны на Дальнем Востоке (1920 — начало
1922 гг.). Вып. 2. Хабаровск, 2000; его же. Государственное устройство России в
планах антибольшевистских сил Сибири и Дальнего Востока (октябрь 1917 —
март 1920 г.). Хабаровск, 2000; Каревский А. А. Военное строительство
правительств «демократической контрреволюции» в Поволжье, на Урале и в Сибири.

922
VI. Происхождение революционных мифов
Зима-осень 1918 г. М., 2001; Симонов Д. Г. История II Степного корпуса Белой
Сибирской армии. Новосибирск, 2001; Черкасов А. А. Трагедия войск генерала
Шкуро на территории Сочинского округа в апреле-мае 1920 г. Сочи, 2003; Гон-
чаренко О. Г. Гибель и закат Белого флота, 1918-1924 гг. М., 2006; и др. В этих, в
большинстве своем весьма полезных работах порой смущает, что авторы пишут
о белом деле так, как о несостоявшемся неведомо по каким причинам идеале.
Заметное исключение составляет лишь одна книга (см.: Абинякин Р. М.
Офицерский корпус Добровольческой армии: Социальный состав, мировоззрение.
1917-1920 гг. Орел, 2005) — автор сумел показать, что белогвардейцев Юга
России вряд ли можно рассматривать как конструктивную силу.
См.: Никитин А. Н. Милиция Российского правительства Колчака и ее роль в
борьбе с общеуголовной и организованной преступностью. Омск, 1995; его же.
Органы государственной власти «белой» России: борьба с должностными
преступлениями. М., 1997; Луков Е. В. Законодательная деятельность белых
правительств Сибири (июнь-ноябрь 1918 г.). Томск, 1998; Звягин С. Я. Факторы,
определявшие состояние преступности на территории «Белой» Сибири //
Сибирская милиция (1918-1919 гг.) Сборник нормативно-правовых документов.
Кемерово, 1997; его же. Правоохранительная политика А. В. Колчака.
Кемерово, 2001; и др.
Левин М. Гражданская война в России: Динамика и насилие // Гражданская
война в России: Перекресток мнений. М., 1994; ИскендеровА. А. Гражданская война
в России: Причины, сущность, последствия // Вопросы истории. 2003. № 10.
Известны умствования такого рода: «Все дело в том, что дошедшая до стадии
гражданской войны социальная конфронтация раскалывает общество» (Бордю-
гов Г. Праздник угнетенных или социальная болезнь? Памятка любителям
революции и «чрезвычайщины» // Политический класс. 2005. № 1. С. 20). И надо
признать, что это далеко не крайний случай нагромождения
«глубокомысленных» нелепостей, характерных для современной российской «политологии».
Следует заметить, что количество работ на эту тему неуклонно возрастает.
См.: Тымчик В. И. Гражданская война на востоке России: Проблема
информативности источников. М., 1994; Никитин А. Н. Документальные источники
по истории гражданской войны в Сибири (Источниковедческий и
историографический аспекты изучения). Томск, 1994; Жирков Г. В. Белый поход нашел
своего летописца. Журналистика забытой России. 1918-1920. СПб., 1998;
Журавлев В. А. Без веры, царя и отечества: Российская периодическая печать и
армия в марте—октябре 1917 г. СПб., 1999; Яров С. В. Источники по истории
политического протеста в Советской России в 1918-1923 гг. СПб., 2001;
Молчанов Л. А. Газетная пресса России в годы революции и гражданской войны
(окт. 1917-1920 гг.). М, 2002; Ходаков И. М. «Очерки Русской Смуты» А. И.
Деникина как источник по изучению гражданской войны на Юге России. АКД.
М., 2006; Филимонов С. Б. Крымские антибольшевистские газеты периода
Гражданской войны — ценный малоизвестный источник по истории
отечественной интеллигенции, науки и культуры // Образование, просветительство
и гражданское общество. Краснодар, 2007; Морозов А. Ю. Белая периодика
Юга России в 1918-1920 гг.: Краткий обзор // Общество и власть. Материалы
Всероссийской научной конференции. СПб., 2006; и др.
Кенез П. Красная атака, белое сопротивление. 1917-1918. М., 2007. С. 102.
К концу 1990-х гг. только работы по истории белого движения в Сибири
составляли несколько сот названий. См.: Новый этап в истории Белой Сибири.
Литература последних лет по истории Белой Сибири. Библиографический
указатель / Сост. С. П. Звягин. Кемерово, 1999.
Шалдыбин С. Г. Гражданская война 1917-1920 годов: Причины и последствия.
Пенза, 1995; Петров Г. Н. История России. Диалектика соотношения «белого»

923
и «красного» террора и террора интервентов в годы гражданской войны в
России (1917-1920 гг.). М., 1999; Беда А. М. Формирование политической
культуры советского общества в период гражданской войны (1918-1920 гг.). М., 2001;
Калягин А. В. «Третий путь» в гражданской войне (Опыт деятельности
Самарского Комуча). Самара, 1995; его же. Гражданская война в России. 1917-1920.
Самара, 2002; Переверзев А. Я., Кулешов О. С. Комуч. Директория. Колчак.
Антисоветский лагерь в гражданской войне на Востоке России в документальном
изложении, портретах и лицах. Воронеж, 2003; Гончаренко О. Г. Тайны белого
движения: Победы и поражения, 1918-1922 годы. М., 2004; Митюрин Д. В.
Гражданская война: белые и красные. М.; СПб., 2004; Суворов Д. В. Неизвестная
гражданская война. М., 2004; Новиков П. А. Гражданская война в Восточной
Сибири. М., 2005; Плотников И. Ф. Россия в период гражданской войны, 1917—
1922. Екатеринбург, 2006; Миронов С. С. Гражданская война в России. М, 2006;
Голубев С. А. Точка перехода. Россия, 1917-1923 годы: Исторические хроники.
М., 2007; и др.
См.: Шекшеев А. П. Красный бандитизм на территории Приенисейской
Сибири // Власть и общество. Абакан, 2005; Морозова О. М. Паника и свойство
массового сознания участников Гражданской войны // Человек в контексте своего
времени: Опыт историко-психологического осмысления. Материалы XX
Международной научной конференции. Ч. 2. СПб., 2006.
Становится обычным делом публикация студентами историографических
мини-сочинений. См.: Гончарова А. Н. Октябрь 1917 года в современной
отечественной историографии // Власть-общество-личность в истории России.
Смоленск, 2008.
См.: Лазарев А. В. Донское казачество в гражданской войне, 1917-1920 гг.
(Историографическое исследование). АКД. М., 1994; Немчинова Т. А. Белое
движение в Сибири: Современная российская историография. АКД. Улан-Удэ,
2002; и др.
Бордюгов Г. Α., Ушаков А. И., Чураков В. Ю. Белое дело: Идеология, основы,
режимы власти. М., 1998. Само по себе название книги смотрится коряво и
претенциозно.
Даже куда менее значительная по объему статья В. И. Голдина выглядела
несравненно более серьезной (см.: Голдин В. И. Гражданская война в России в
современной историографии // Гражданская война в России и на русском
Севере. Архангельск, 1999). Еще более основательно смотрелись появившиеся
несколько позднее работы И. В. Михайлова (см.: Михайлов И. В. Белое дело:
Зигзаги, тупики и перспективы историографического осмысления // Академик
П. В. Волобуев: Неопубликованные работы, воспоминания, статьи. М., 2000;
его же. Гражданская война в современной историографии: Виден ли свет в
конце тоннеля? // Гражданская война в России: События, мнения, оценки).
См.: Панарина В. Г. «Синица много нашумела, да не было из шума дела» //
Армагеддон. Кн. пятая (октябрь—декабрь) М., 1999. С. 192-198. Еще более
язвительно охарактеризовал подобные приемы И. Михайлов (см.: Pro et Contra.
T. 5. № 1. 2000. С. 257-263) в одной из рецензий.
См.: Скипина И. В. Человек в условиях гражданской войны на Урале:
Историография проблемы. Тюмень, 2003. Тема носила вульгарно-конъюнктурный
характер — автор решил, что если Научный совет РАН по истории революций в
России издавал в свое время сборники по проблеме «Революция и человек», то
можно сочинить все что угодно на данную тему применительно к периоду
гражданской войны.
Более того, монография И. Нарского, практически единственного автора,
писавшего на данную тему (Нарский И. В. Жизнь в катастрофе. Будни населения
Урала в 1917-1922 гг. М., 2001), не была даже упомянута.

924
VI. Происхождение революционных мифов
9 Голдин В. И. Россия в гражданской войне: Очерки новейшей историографии
(вторая половина 1980-х — 90-е годы. Архангельск, 2000.
0 См.: Голдин В.ИЛ917 год в России в исторической ретроспективе и
перспективе // 1917 год в судьбах России и мира. Архангельск, 2007; его же. Среди
«замазанных фигур». Белое движение: Перспективы исследования // Родина.
2008. № 3.
1 См.: Верещагин А. С. Гражданская война на Урале: Ее специфика и особенности
интерпретации источников в работах отечественных историков //
Гражданская война в России: События, мнения, оценки; его же. Историографические
тенденции изучения гражданской войны на Урале и проблемы
информативности источников // Россия в XX веке. Революции и реформы. Т. 1; его же.
Отечественная историография гражданской войны на Урале (1917-1921 гг.).
Уфа, 2001. О других образцах регионального источниковедения этого сказать
нельзя (см.: Сердюкова С. И. Гражданская война на Северном Кавказе: История
изучения проблемы. АКД. М., 1996; Суханова Н. И. Гражданская война 1917—
1920 гг. на Северном Кавказе: Социально-политический аспект. АДД.
Ставрополь, 2004).
2 КуренышевА. А. Крестьянство России в период войны и революции 1917-1920 гг.
(Историографические аспекты) // Вопросы истории. 1999, № 4-5.
3 При этом приходится признавать, что некоторые историографические работы
пишутся скорее «по случаю», нежели с серьезными исследовательскими
намерениями. См.: Скипина И. В. Современные историки о социальном поведении
населения уральской деревни после краха Колчака // Народ и власть:
Исторические источники и методы исследования. Материалы XVI Научной
конференции. Москва, 30-31 января 2004 г. М., 2004; Якунина О. А. Отечественные
историки о ставропольском крестьянстве в годы Гражданской войны // там же.
Обстоятельные работы составляют исключение (см.: Федоров С. В.
Крестьянское восстание в Тамбовской губернии. 1920-1921 гг.: Современная
историография // Тамбовское крестьянство: от капитализма к социализму (вторая
половина XIX—начало XX вв.). Вып. 2. Тамбов, 1998; Трибицов Ю. М. Борьба
Красной и Белой армий за междуречье Ишима и Тобола в советской
исторической науке // Жизнь в истории. К столетию со дня рождения И. М. Разгона.
Томск, 2006).
4 См.: Гришанин П. И. Сталинская парадигма историографии революции,
Гражданской войны и Белого движения в контексте исторических реалий
(современное переосмысление) // 1917 год в судьбах России и мира. Архангельск,
2007; Сизов С. Г Советская историография Октября в Сибири (1956-1985 гг.)
успехи и недостатки // там же; и др.
5 См.: Смолин А. В. Белое движение на Северо-Западе России. 1918-1920 гг. СПб.,
1999.
6 Карпенко С. В. Очерки истории Белого движения на Юге России (1917-1920 гг.).
М., 2003.
7 Нельзя не упомянуть о блестящем анализе финансового положения уральских,
сибирских и дальневосточных правительств, проделанном В. Рынковым. См.:
Рынков В. М. Финансовая политика антибольшевистских правительств востока
России (вторая половина 1918 — начало 1920 гг.). Новосибирск, 2006.
8 См.: Курышев И. В. Социально-психологический облик крестьянства Западной
Сибири в годы Гражданской войны (По материалам периодической печати).
АКД. Томск, 1998; Булгаков Я. А. Добровольческая армия и Вооруженные силы
Юга России: Концепции и практика государственного строительства (декабрь
1917 — март 1920). АКД. 1998; Рынков В. М. Экономическая политика
контрреволюционных правительств Сибири (вторая половина 1918-1919 г.). АКД.
Новосибирск, 1998; Шевелев Д. Я. Военно-пропагандистская деятельность анти-

925
большевистских правительств Сибири в годы Гражданской войны (По
материалам периодической печати). АКД. Томск, 1999; Семенов А. А. Политическая
повседневность на Северном Кавказе в годы Гражданской войны (191
ΤΙ 920 гг.). АКД. М, 1999; Луков Е. В. Законодательные акты
Западно-Сибирского комиссариата и Временного правительства как источник по истории
Гражданской войны в Сибири (конец мая — начало ноября 1918 г.). АКД. Томск,
1999; Медведев В. Г. Судебно-следственные органы правительства Колчака.
АКД. Омск, 2000; Субботин В. В, Внешняя политика антисоветских
государственных образований Юга России в 1917-1920 гг. АКД. Ростов-на-Дону, 2001;
Цаканян Г, Н. Белая власть Юга России и антибольшевистские политические
партии и организации в 1918-1920 гг. АКД. Пятигорск, 2004; Кушер Ю. Л.
Вооруженные формирования Белого движения на Юге России: история
строительства, 1917-1920. АКД. М., 2005; Назыров Я. Ф. Аграрная политика
антибольшевистских правительств на Южном Урале: 1918-1919 гг. АКД.
Челябинск, 2005; Салазникова С. С. Антибольшевистские правительства Сибири и
Урала в период «демократической контрреволюции». Январь—ноябрь 1918.
АКД. Екатеринбург, 2005; Пученков А. С. Национальный вопрос в идеологии и
политике южнорусского Белого движения в годы Гражданской войны. 1917—
1919 гг. АКД. СПб., 2005; Осипов А. Ю. Финляндия и гражданская война в
Карелии. АКД. Петрозаводск, 2006; Морозов А. Ю. Внешняя политика белых
правительств Юга России в 1918-1920 гг. (По материалам белой прессы). АКД.
СПб., 2007; и др.
См.: Зимина В. Д. Белое дело взбунтовавшейся России: Политические режимы
Гражданской войны. 1917-1920 гг. М., 2006; КручининА. С. Генерал А. И.
Деникин и атаман Г. М. Семенов — оппоненты или единомышленники? К вопросу об
условности понятий «оборончество» и «пораженчество» // Русский сборник.
Исследования по истории России. Т. HI. М., 2006.
Этот момент игнорируется даже в публикациях источников. Показателен
сборник документов, посвященный правлению А. В. Колчака (За спиной Колчака.
Документы и материалы / Под. ред. А. В. Квакина. М., 2005). Книга на она
состоит из уже опубликованных документов, а остальная их часть, как и
пространное, но вялое историографическое введение, по существу не содержит
ничего нового для дальнейшего осмысления темы. За ней последовал сборник с
«оригинальным» названием: «Окрест Колчака» (М., 2007), составленный из
давно известных документов.
Впрочем, в последнее время обнаружилась тенденция к более взвешенной
оценке противоборства белых и красных. См.: Московкин В. В.
Противоборство политических сил на Урале и в Западной Сибири в период революции и
гражданской войны (1917-1921 гг.). Уфа, 1999; Щеров И. Я. Центроплен-
беж в России: История создания и деятельности в 1918-1922 гг. Смоленск,
2000; Воскобойников Г. Л., Соловое А. И. Казачий отдел ВЦИК Советов. 1917—
1920 гг. М., 2002; СултанбековБ. Ф. Красные и белые: Пропагандистская
война. К 85-летию событий в Казани // К истории русских революций. События,
мнения, оценки. М., 2007; Ткаченко В. Ф. Форт «Красная горка». СПб., 2007;
Сибирь в период Гражданской войны. Материалы международной научной
конференции 6-7 февраля 2007 г. Кемерово, 2007; и др. Возобновились даже
публикации документов большевистского происхождения. См.: Реввоенсовет
Республики. Протоколы. М., 2000.
См.: Измозик В. С. Глаза и уши режима. Государственный политический
контроль за населением Советской России в 1918-1928 годах. СПб., 1995; Сикор-
ский Е. А. Советская система политического контроля над населением в 1918—
1920 годах // Вопросы истории. 1998. № 5; Макуров В. Население Советской
Карелии под контролем спецорганов. 1917-1920-у годы // Нормы и ценности

926
VI. Происхождение революционных мифов
повседневной жизни. Становление социалистического образа жизни в России.
1920-30-е годы. СПб., 2000; и др. Примечательно, что западные историки в
общем придерживаются куда более сдержанных взглядов на большевистский
сыск, связывая его с общеевропейской политикой контроля над населением.
См.: Холквист П. «Осведомление — это альфа и омега нашей работы»: Надзор
за настроениями населения в годы большевистского режима и его
общеевропейский контекст // Американская русистика. Вехи историографии последних
лет. Советский период. Самара, 2001.
Конечно, время от времени и здесь появляются беспристрастно и обстоятельно
выполненные добротные исследования (см.: Филоненко А. Л. ВСНХ: идея и
реальность. Магнитогорск, 1998). К сожалению, они явно теряются на общем
фоне бесцветной «антибольшевистской» литературы.
Гимпельсон Е. Г. Из истории организации местного военного управления (1918-
1920) // Гражданская война в России: События, мнения, оценки; его же.
Становление местного советского аппарата государственного управления (ноябрь
1917-го—лето 1918 г.) // К истории русских революций. События, мнения,
оценки. М., 2007.
Стрекалов И. И. Строительство Красной армии в войсках завесы. Весна—лето
1918 г. АКД. М., 2001; Богданов И. С. Служебно-боевая деятельность войск
ВЧК-ВОХР-ВНУС в России (1918-1920): историческое исследование. АКД.
М., 2002; Козловский С. И. Формирование частей РККА на территории Вятской
губернии в 1918-1920 гг. АКД. Киров, 2002; Низенко А. А. Китайские и
корейские граждане в Советской России и их деятельность в 1917-1922 гг. АКД. М.,
2004; Симонов А. А. Саратовские курсанты на Южном фронте // Новый век:
История глазами молодых. Вып. 2. Саратов, 2004; Бровко О. А. Патриотическое
и интернациональное воспитание бойцов и командиров Красной армии в
гражданской войне на Юге России (февраль 1918—ноябрь 1920 г.): Исторический
опыт, уроки. АКД. Самара, 2005; Леонов А. И. Деятельность командования по
правовому воспитанию военнослужащих Красной армии в гражданской
войне на Юге России. Ноябрь 1917-ноябрь 1920 гг. АКД. М., 2005; Ломов К В.
Нормативно-юридические основы организации и деятельности органов
предварительного следствия Советской России в период гражданской войны.
Середина 1918-1920 гг. АКД. Ростов-на-Дону, 2005; Маркова Μ. Ф. Осуществление
продовольственной политики Советской власти в Западном регионе России в
период гражданской войны. Ноябрь 1917—февраль 1921 гг. АКД. Брянск, 2005;
Кузьмин А. Б. Губернские и уездные военные комиссары в 1918-1920 годах. На
материалах Владимирской, Иваново-Вознесенской и Костромской губерний.
АКД. Иваново, 2006; Шевченко Д. В. Басмаческое движение. Политические
процессы и вооруженная борьба в Средней Азии. 1917-1931 гг. АКД. Иркутск,
2006; Калинина Ю. В. Политотделы в системе политического контроля на
Балтийском флоте (1919-1921). СПб., 2007; Войтиков С. С. Становление
центрального аппарата советского военного ведомства (март—август 1918 г.) // Новый
исторический вестник. 2007. № 2 (16); и др.
Шевелев Д. Н., Луков Е. В. Белая идеология как альтернатива большевизму (На
примере антибольшевистских правительств Сибири) // Русская революция в
контексте истории. Томск, 2008. С. 246-247.
КазанчиевА.Д. Уфимская Директория 1918 года. Уфа, 2003.
Одна из написанных в значительной степени на местном материале работ
убеждает, что это вполне возможно. См.: Почешхов Я. А. Гражданская война в
Адыгее: Причины эскалации (1917-1920 гг.). Майкоп, 1998.
Ямалов М. Б. Гражданская война в России: Проблемы легитимности
государственной власти // Политические партии и движения в Башкортостане:
Прошлое и настоящее.

927
260 Жиромская В. Б, Демографическое эхо гражданской войны // Россия в XX
веке: Реформы и революции. Т. 1.
261 Фоминых С. Ф.9 Шевелев Д. Н., Черняк Э. И. Повседневная жизнь сибирского
города в годы гражданской войны // Россия в XX веке. Реформы и революции.
Т. 2; Рынков В. М. Будни гражданской войны: Поведение горожан в
экстремальной экономической ситуации // Толерантность и взаимодействие в
переходных обществах. Материалы региональной научной конференции. Новосибирск,
19 мая 2003 г. Новосибирск, 2003; Морозова О. М. Влияние идеологии и
практики насилия на возникновение и исход революционного конфликта в России //
Природа терроризма и психология человека на историческом фоне его угрозы.
Материалы XXI международной научной конференции. СПб., 2007; и др.
262 Нарский И. В. Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917-1922 гг. М.,
2001.
263 См.: Нарский Я. В. Революция и судьба провинциальной многопартийности
(Урал, 1917-1922) // Призвание историка. Проблемы духовной и
политической истории России. М., 2001.
264 Петроград на переломе эпох. Город и его жители в годы революции и
гражданской войны. СПб., 2000.
265 Федоров А. Я. Повседневность советского города в 1918-1920 годах с
санитарной точки зрения // Ученые записки Петрозаводского государственного
университета. Серия: Общественные и гуманитарные науки. 2008. № 1 (91). Июнь.
С. 65.
266 Ильюхов А. А, Жизнь в эпоху перемен: Материальное положение городских
жителей в годы революции и гражданской войны. М., 2007.
267 Орлов И. Б. «...Мы, евреи, являемся козлами отпущения при всех случаях»:
российское еврейство в годы революции и гражданской войны // Проблемы этно-
фобии в контексте исследования массового сознания; Зельцер А. Евреи
советской провинции: Витебск и местечки. 1917-1941. М., 2006.
268 См.: Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части
России в период Гражданской войны. 1918-1922. Сб. док. М., 2007.
269 Перипетии историографического процесса применительно к этой теме см.: Те-
лицын В, Л. Сквозь тернии «военного коммунизма»: Крестьянское хозяйство
Урала в 1917-1921 гг. М., 1998. С. 171-210.
270 Представляется вместе с тем, что не стоит все же слишком вольно описывать
происходящее как «причудливый и противоречивый конгломерат» (Коган Л. А.
Военный коммунизм: Утопия и реальность // Вопросы истории. 1998. № 2. С. 126).
На «противоречивости» слишком заметно сказывался не только хаос кризиса
империи, но и логика Гражданской войны.
271 Исследователи отмечают, что в свое время революция вознесла французов «над
миром неосмысленных традиций» и в то же время впервые заставила
задуматься об их значении в истории (Анкерсмит Ф. Р. Возвышенный исторический
опыт. М., 2007. С. 445). В России этого не произошло: усилия, предпринятые в
этом направлении во времена Сталина, фактически были перечеркнуты
Хрущевым, вздумавшим прорваться в коммунизм, а затем Брежневым, благодушно
осевшим в болоте «развитого социализма».
272 См.: Заболотный Е. Б. Российская историография революции 1917 года на
Урале. Екатеринбург, 1995; Заболотный Е. Б., Камынин В. Д., ТертышныйА. Т. Указ.
соч.
273 См.: Пыхтин С. Русские революции в судьбе империи // Неизбежность
империи. М., 1996.
274 См.: Национальная политика России: История и современность. М., 1997.
275 К примеру, см.: АманжоловаД. А. Этнокультурные проблемы становления
советского федерализма // Проблемы этнофобии в контексте исследования

928
VI. Происхождение революционных мифов
массового сознания; Национально-государственное строительство
Российской Федерации: Северный Кавказ (1917-1941 гг.). Майкоп, 1995; Боров А. X.,
Думанов X. М., Кажаров В. X. Современная государственность Кабардино-
Балкарии: Исток, пути становления, проблемы. Нальчик, 1999. Серьезные
работы, посвященные данной проблеме, появляются редко. См.: Сташкевич Н. С.
Революция 1917 года и два пути национально-государственного
строительства в Белоруссии // Россия в XX веке. Реформы и революции: В 2 т. Т. 1. М.,
2002.
Это находило доктринальное оправдание: по мнению В. И. Ленина, само
существование Советской республики было «недопустимой вещью для
капитализма». Цит. по: Государственная безопасность России: История и современность.
М., 2004. С. 337.
Разумеется, были отрадные исключения (см.: Интервенция на Северо-Западе
России. СПб., 1995). Примечательно, что западные авторы не прекращали
писать на эту тему. См.: FoglesongD. America's Secret War against Bolshevism: U. S.
Intervention in the Russian Civil War, 1917-1920. Chapell Hill, 1995; CrownoverR.
The United States Intervention in North Russia — 1918, 1919: The Polar Bear
Odessey. Lewiston, 2001.
Голдин В. И. Интервенция и антибольшевистское движение на Русском Севере.
М., 1993; его же. Интервенты или союзники? Мурманский «узел» в марте-июне
1918 года// Отечественная история. 1994. № 1.
Новикова Л. Г. Интервенция и гражданская война на русском Севере: К
переоценке проблемы // Отечественная история. 2007. № 4. С. 123-124; ее же.
«Ллойд Джордж нас предал...» Белые и интервенты на Севере России /
Родина. 2008. № 3. С. 100-102.
Эта мысль проводится и в работах дальневосточных историков. См.: Света-
чев М. И. Иностранные державы и революционные события в России: Опыт
экспорта контрреволюций // Эволюция и революция: Опыт и уроки мировой
и российской истории. Хабаровск, 1997; его же. Сибирь, Антанта и политика
«помощи» белым // Дальний Восток России в период революций 1917 г. и
Гражданской войны. Владивосток, 1998.
См.: Менталитет и политическое развитие России. М., 1996. Смешно сказать,
но некоторые западные авторы предупреждали об опасности тавтологии
именно в связи с этим еще в конце 1980-х гг. См.: Fitzpatrick S. New Perspectivies on
the Civil War // Party, State and Society. P. 11-12.
Ромашина В. H. Менталитет россиянина в эпоху гражданской войны //
Менталитет россиянина: История проблемы. Материалы Семнадцатой
Всероссийской заочной конференции. СПб., 2000.
См.: Булдаков В. П. «Другая» революция: Пути и возможности переосмысления
Октября // Академик П. В. Волобуев: Неопубликованные работы,
воспоминания, статьи. М., 2000; его же. Большевизм в интерьере российской
многопартийности // Призвание историка: Проблемы духовной и политической истории
России. М., 2001; его же. Революция, насилие и архаизация массового сознания
в гражданской войне: провинциальная специфика // Антибольшевистское
повстанческое движение / Белая гвардия. Альманах. № 6. М., 2002; его же. За
фасадом радикальных доктрин: Абсурд революционной повседневности, 1917-
1918 гг. // Задавая вопросы прошлому. М., 2006; и др.
См.: Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России: Власть и массы. М., 1997;
его же. Социальная хирургия // Родина. 1998. № 3.
См.: Леонов С. В. Рождение советской империи: Государство и идеология, 1917-
1922 гг. М., 1997.
Икэда Ё. Большевистская политическая культура и деревня (1920 г. в
Московской губернии) // Право, насилие, культура в России.

929
287 См.: Коган Л. А. Военный коммунизм: утопия и реальность // Вопросы истории.
1998. № 2.
288 См.: Бушуев В. Октябрь // Свободная мысль. 1997. № 10; Пернацкий В. Дуализм
революции и противоречивость большевизма // там же; Великий Октябрь и
современная Россия. Материалы научно-практической конференции,
посвященной 80-летию Великой Октябрьской социалистической революции.
Нижний Новгород, 1997; Революции в России: Спорное прошлое и неопределенные
перспективы («Круглый стол» к 80-летию Великой Октябрьской
социалистической революции) // Альтернативы. 1997. № 3; Октябрь 1917: Смысл и
значение. Материалы «круглого стола» в Горбачев-фонде 30 октября 1997 г. М, 1998.
Через десятилетие ситуация повторилась. См.: Альтернативы. 2007. № 3.
289 «Уже в январе-феврале 1918 г. в Киеве было зверски убито 2 500 офицеров,
причем они были сочтены жертвами красного террора», — сообщается в книге
без всяких пояснений, как это могло произойти, кто выступил в роли судей и
палачей. См.: Политическая история: Россия—СССР—Российская Федерация.
Ч. П. М., 1996. С. 71.
290 В связи с этим нельзя не отметить новаторской работы С. Ярова,
основывающейся на материалах Петрограда — этой «колыбели» большевистской
революции. Конформистские тенденции, заключает автор, «не возникли случайно,
а являлись школами массовой адаптации к новому политическому строю,
формами, где каждый пытался нащупать пути к восстановлению привычного ему в
прошлом "цивилизованного" состояния». См.: Яров С. В. Конформизм в
Советской России: Петроград 1917-1920-х годов. СПб., 2006. С. 569.
291 Устинкин С В, Власть и общество в условиях Гражданской войны //
Отечественная история. 1998. № 3. С. 93.
292 СуетовЛ. А. Белое дело. СПб., 2000.
293 См.: Бардадым В. П. Жизнь генерала Шкуро. Краснодар, 1998; Марков и мар-
ковцы. М., 2001; Василевский В. И. Атаман Семенов. Вопросы
государственного строительства. Сб. документов. Чита, 2006; Кручинин А. С. Атаман Г. М.
Семенов и «союзники» (дек. 1919 — апр. 1920). М., 2002; Каппель и каппелев-
цы. М., 2003; Белов Е. А. Барон Унгерн фон Штернберг. Биография.
Идеология. Военные походы. 1920-1921 гг. М., 2003; Дроздовский и дроздовцы. М.,
2006; Войнаровский О. В. Е. К. Миллер: Военачальник и политик. Историко-
психологическое исследование военно-политических аспектов деятельности
неординарной исторической персоналии (1914-1937). СПб., 2006; Танин А. В.
Атаман А. И. Дутов. М., 2006; Краснов В, Г. Врангель. Трагический триумф
барона (Документы, мнения, размышления). М., 2006; Хандорин В. Г.
Адмирал Колчак: правда и мифы. Томск, 2006; и др. Появляются и
содержательные биографии «союзников-жертв» большевиков, заквашенные, однако, на
местном патриотизме (Карпов Н.Д. Мятеж главкома Сорокина: правда и
вымыслы. М., 2006). Перечислить все прочие работы едва ли возможно, да и
вряд ли это имеет смысл: их авторы обычно переписывают белогвардейские
мемуары и друг друга. Единственная работа, которая выделяется на этом
фоне, принадлежит П. Зырянову (Зырянов П. Н. Адмирал Колчак, верховный
правитель России. М., 2006). Особенностью этой блестящей книги является
то, она посвящена не просто «верховному правителю», а тому, как кризис
империи забросил выдающегося полярного исследователя и морского
офицера на этот пост (подробнее о книге см.: Отечественная история. 2007. № 1.
С. 179-182). Рядом с ней можно поставить книгу С. Карпенко (Карпенко С. В.
Белые генералы и красная смута. М., 2009). Само название книги
свидетельствует, что среди историков крепнет убеждение: подлинные биографии конт-
революционеров выписываются социальным хаосом, которому они пытаются
противостоять.
294 Отечественная история. 2007. № 4. С. 187.

930
VI. Происхождение революционных мифов
295 См.: Ахиезер Α., Клямкин И., Яковенко И. История России: Конец или новое
начало? М., 2005.
296 Кантор В. Русская классика, или Бытие России. М, 2005. С. 30-58.
297 См.: Ахиезер А. С. Специфика исторического опыта России: трудности
обобщения // Pro et Contra. 2000. T. 5. № 4; Ахиезер A. С, Давыдов А. П., Шуровский Μ. Α.,
Яковенко И. Г., Яркова Е. Н. Социокультурные основания и смысл большевизма.
Новосибирск, 2002.
298 Пелипенко Α. Α., Яковенко И. Г. Культура как система. М., 1998. С. 284.
299 Кантор В. Указ. соч. С. 35, 39, 41.
300 Сахаров А. Н. Смуты и авторитаризм в России. Полемические заметки //
Свободная мысль. 1996. № 9.
301 См.: Янов А. Тень Грозного царя. М., 1997. С. 124-159. В рамках этой парадигмы
пытались работать и другие авторы. См.: Ильин В. В., Панарин А. С, Ахиезер А. С.
Реформы и контрреформы в России. Цикл модернизационного процесса. М., 1996.
302 Об этом см.: Булдаков В. П. Переворот или кризис империи? // Родина. 1992.
№ 10; его же. XX век в истории России: Имперский алгоритм? //
Межнациональные отношения в России и СНГ. М., 1994; его же. Имперство и российская
революционность // Отечественная история. 1997. № 1-2; его же.
Семнадцатый век и семнадцатый год // Родина. 1999. № 8; его же. Война империй и
кризис имперства: к социокультурному переосмыслению // Россия и Первая
мировая война. СПб., 1999; его же. Кризис империи и революционный
национализм начала XX в. в России // Вопросы истории. 2000. № 1; его же. Кризис
империи и особенности межэтнических конфликтов в России в свете
архаизации массового сознания (1917-1919) // Проблемы истории и исторического
сознания. Томск, 2001; idem. Die Oktoberrevolution in der russischen und
Osteuropaeischen Geschichte // Berliner Jahrbucher fur Osteuropaeischen Geschichte.
1994. Bd. 1. S. 53-58; idem. The Imperial Mentality and Psychology in the USSR
and its Consequences // Ethnic and National Issues in Russian and East European
History. Ed. by J. Morison. Basingstoke, 2000; и др.
303 Соловей В. Д. Русская история: Новое прочтение. М., 2005. С. 197, 7-9.
304 Там же. С. 306,307, 310-313.
305 Там же. С. 196,201.
306 В связи с появлением статьи А. Солженицына «Размышления о Февральской
революции» даже в официозах стали ставить вопрос: «Почему российская
история движется циклами — от великого расцвета к великой смуте, от
государственного централизма к распаду империй?». См.: Российская газета. 2007.
28 февраля. С. 9.
307 См.: Анатомия кризисов / Отв. ред. В. М. Котляков. М., 1999. С. 4.
308 Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи. Т. 1. С. 16.
309 См.: Дьюкс П. Девять точек зрения на Российскую революцию // Россия, 1917:
Взгляд сквозь годы. Архангельск, 1998.
310 См.: Figes О. Peopled Tragedy: The Russian Revolution. 1891-1924. Ν. Y., 1998.
311 Rosenberg W. Interpreting Revolutionary Russia // Critical Companion to the
Russian Revolution, 1914-1921. London, 1997. P. 30-32.
312 См.: Андреев Д. Формула Февраля: Из-за чего в России может произойти
«бархатная революция» // Политический класс. 2007. № 2 (26). С. 24-27.
313 См.: Поликарпов В. Д. В чужом пиру похмелье // К истории русских революций.
События, мнения, оценки. М., 2007. С. 451-458.
314 Кагарлицкий Б. Наваждение. Симптомы одной болезни: Конспирология и по-
литтехнология // Русская жизнь. 2008. № 6 (23). С. 25-26.
315 Солженицын А. И. Размышления о Февральской революции // Российская
газета. 2007. 27 февраля.
316 Примечательно, что об особых взглядах А. Солженицына на Февральскую
революцию было известно давно — он воплотил их в «Красном колесе». См.: Лу-

931
рье Я. С. Александр Солженицын — эволюция его исторических взглядов //
Звезда. 1994. № 6.
317 См.: Савельева И. М., Полетаев А. В, О пользе и вреде презентизма в
историографии // «Цепь времен»: Проблемы исторического сознания. М., 2005.
318 Профессиональные историки давно уже указали на иллюзорность концепции
Солженицына. См.: Жидков Г. Я. «Красное колесо» А. Солженицына глазами
историка// Отечественная история. 1994. № 4-5. С. 217-218.
319 Ципко А. Третьему Февралю не бывать // Российская газета. 2007.10 марта.
320 Хаос с невидимым стержнем. Историки обсуждают статью А. Солженицына //
Российская газета. 2007.1 марта.
321 Власть расплатилась за слабости. Активисты молодежных движений
обсуждают статью А. Солженицына // Российская газета. 2007.2 марта. Под
«молодежными движениями» в соответствии с известной советской традицией
понимается лишь та часть подрастающего поколения, которая рассчитывает получить
что-то от «твердой власти».
322 Выступая в марте 1919 г. на заседании Лиги прав человека А. Олар заявил, что
Французская революция тоже была осуществлена руками меньшинства, вся
Европа также считала французских революционеров бандитами. Как
якобинский, так и большевистский террор, по его мнению, был в значительной
степени спровоцирован интервенцией извне. См.: Фюре Ф. Прошлое одной иллюзии.
М., 1998. С. 88.
323 Никонов В. Крушение империи. Почему за несколько дней была разрушена
российская государственность // Российская газета. 2007. 16 марта.
324 См.: Нефедов С. А. Февраль 1917 года: Власть, общество, хлеб и революция //
Уральский исторический вестник. 2005. № 10-11.
325 Булгаков С. Я. На пиру богов. Pro et contra. Современные диалоги // Из
глубины. Сб. статей о русской революции. М., 1990. С. 104.
326 См.: Солженицын А. И. На обрыве повествования // Литературная газета. 2007.
18-23 июля.
327 Литературная газета. 2007. 25-31 июля.
328 Появление «историков-любителей» не случайно. Одни из них берутся
опровергнуть всю существующую историографию, а в результате пишут поразительные
по своей наивности книги; другие — вполне в согласии с духом времени —
сводят проблему революции к проблеме денег; третьи, собрав воедино собственные
квазиполитические эмоции и околоисторические сплетни, смело вписывают
большевизм в антологию мирового терроризма — от Адама до современной
мафии. Называть таких авторов поименно имеет смысл разве что в специальных
работах о психопатологии современного исторического сознания.
329 ФеврЛ. Бои за историю. М., 1991. С. 72.
330 Фроянов И. Революция для России // Литературная газета. 2007. 29 августа—
4 сентября.
331 В прошлом И. Фроянов писал о том, что «было бы сверхпримитивизмом
ставить революционные события 1917 г. в зависимость исключительно от
происков мировой закулисы или от действий кучки революционеров, возглавляемых
Лениным...» {Фроянов И. Я. Октябрь семнадцатого (Глядя из настоящего).
СПб., 1997. С. 8). Теперь он фактически сам встал на «сверхпримитивную»
точку зрения.
332 Громыко Л. Каток истории // Литературная газета. 2007. 15-25 сентября.
333 Опыт участия в некоторых последних «юбилейных» конференциях и «круглых
столах» показывает, что даже академическая среда захлестывается волной
агрессивного дилетантизма. О состоявшихся в 2007 г. конференциях также см.:
Марченя П. П. Политические партии и массы в России 1917 года: Массовое
сознание как фактор революции // Россия и современный мир. 2008. № 4 (61).
С. 96-97.

932
VII. К общей теории кризиса империи
334 Соловей В. Д. Смысл, логика и форма русских революций. М., 2007. С. 19.
335 Там же. С. 13
336 Там же. С. 23.
337 Там же. С. 20.
338 Андрей Белый и Иванов-Разумник. Переписка. С. 113.
339 Хобсбаум Э. Эхо «Марсельезы». Взгляд на Великую французскую революцию
через двести лет. М., 1991. С. 82.
340 Отсюда нескончаемые заклинания коммунистов о «завоеваниях Великого
Октября» — ими эксплуатируется наиболее понятный образ «дающей»
революции. См.: Октябрьская революция — известная и неизвестная. М., 2008.
341 Об этом см.: Булдаков В. Я. Революция и гражданская война как травма
исторической памяти // Вестник Тверского государственного университета. Серия:
История. 2007. № 26 (54); его же. Революция и историческая память:
Российские параметры клиотравматизма // Россия и современный мир. 2008. № 2 (59).
VIL К ОБЩЕЙ ТЕОРИИ КРИЗИСА ИМПЕРИИ
1 Классической работой такого рода можно считать книгу К. Бринтона, который
дал внешне убедительную, хотя скучноватую детерминистскую схему
протекания всех революционных катаклизмов (см.: Brinton С. Anatomy of Revolution.
Ν. Y., 1938). Строго говоря, современники недалеко ушли от этого автора. См.:
Концепт «Революция» в современном политическом дискурсе / Под. ред.
Л. Е. Бляхера, Б. В. Межуева, А. В. Павлова. СПб., 2008.
2 См.: Эйзенштадт Ш. Революция и преобразование обществ: Сравнительное
изучение цивилизаций. М., 1999.
3 См.: Московичи С Век толп: Исторический трактат по психологии масс. М., 1996.
4 См.: Канетти Э. Человек нашего столетия. М, 1990. С. 289-290.
5 См.: Foucault M. Discipline and Punish: The Birth of Prison. Harmondsworth, 1977.
P. 307.
6 К настоящему времени исследователи говорят уже о «четвертом поколении»
теорий революции. См.: Goldstone J. The Comparative and Historical Study of
Revolutions // Revolutions. Comparative and Historical Studies / Ed. by J. A. Gold-
stone. Davis, 2003. P. 13-19.
7 В связи с этим в свое время была высказана мысль, что коллективное насилие
будет наибольшим там, где люди не только ощущают себя наиболее
обездоленными, но и оказываются лишены возможности добиваться своих целей
ненасильственными методами {Tapp Т. Р. Почему люди бунтуют. СПб., 2005. С. 142). В
действительности оковы тирании могут показаться немногим лучше объятий
демократии. Видный историк Французской революции отмечал, что буржуазная
действительность постоянно воспроизводит людей, ненавидящих режим, в
котором им приходится существовать (см.: Фюре Ф. Прошлое одной иллюзии. М.,
1998. С. 31,33). Некоторые современные авторы идут еще дальше, говоря о
«цивилизации ненависти», таящей в себе «призыв к разрушению бытия» (Лакан Ж.
Семинары. Кн. I. Работы Фрейда по технике психоанализа. М., 1998. С. 362).
8 Рашковский Е. Б. На оси времени. Очерки по философии истории. М., 1999. С. 153.
9 Так, В. Соловей уверяет, что хаос и архаизация поражают «все этажи
социальной лестницы» (Соловей В. Д. Смысл, логика и форма русских революций. М.,
2007. С. 21). Но когда? Он прав относительно потери системой управляемости,
однако каков механизм развертывания этого процесса? Более основательно
подошел к проблеме нарастания «волн архаизации» А. Ахиезер (см.: Ахиезер А. С.
Важный концептуальный поворот в российской науке об обществе // Вестник
Московского университета. Сер. 12. Политические науки. 1999. № 1. С. 1
ΠΙ 26). Но увы, сделано это было в рецензии на «Красную смуту».

933
10 В этом лишний раз убеждает по-своему добротная книга В. Шепелевой. См.:
Шепелева В. Б. Революциология. Проблема предпосылок революционного
процесса 1917 года в России (По материалам отечественной и зарубежной
историографии). Учебное пособие. Омск, 2005.
11 См.: Воронов Ю. М. Историология революции // 1917 год в судьбах российских
граждан. Иваново, 1997.
12 Такой подход удобен тем, что дает простор воображению и для «патриотов»
всех разновидностей (см.: Соловей В. Д. Русская история: Новое прочтение. М.,
2005; его же. Смысл, логика и форма русских революций. М., 2007; его же. Кровь
и почва русской истории. М., 2008; Горинов M. М. Русская революция и
кризисный ритм российской истории // Октябрь 1917 года: Взгляд из XXI века. М.,
2007), и для либералов (Янов А. Тень Грозного царя. М., 1997), и для тех, кто в
полном соответствии с российской бюрократической традицией позиционирует
себя то тем, то другим (см.: Сахаров А. Н. Смуты и авторитаризм в России.
Полемические заметки // Свободная мысль. 1996. № 9). Более вдумчиво к вопросу
о кризисном ритме российской истории пытаются подойти философы. См.: Ахи-
езер Α., Клямкин И., Яковенко И. История России: Конец или новое начало? М.,
2005; Кантор В. Русская классика, или Бытие России. М., 2005. С. 38-49.
13 См.: Кобрин В. Б. Смутное время — утраченные возможности // История
Отечества: Люди, идеи, решения. М., 1991.
14 Смуту преодолел «средний слой общества», считает X. Ковальска-Стус, для
которого «государство было необходимым экзистенциальным пространством».
Именно победители Смуты «стали новыми носителями идеи государственности» (Kow-
abka-Stus Η. Kultura i eschatologia. Moskwa wieku XVII. Krakov, 2007. S. 259).
15 В классическом исследовании Платонова называются 12 человек (см.: Платонов
С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI-XVH вв. СПб.,
1901. С. 252), в действительности существовало обилие всевозможных «мини-
самозванцев».
16 «...Смуту питала нравственная смута в среде самого населения, которое терпело
и даже само участвовало в грабежах и разоренье; шайки литвы и воров были
настолько ничтожны, что не были бы в состоянии причинить то разоренье,
которое сделали, если бы не попустительство и содействие населения», — к такому
неожиданному выводу пришел известный историк С. Б. Веселовский,
припечатавший заодно и «неуклюжую московскую власть», и неизбежный итог Смуты
в виде закрепощения массы крестьян. См.: С. Б. Веселовский. Дневники 1915-
1923,1944 годов // Вопросы истории. 2000. № 2. С. 105.
17 Хроники Смутного времени. М., 1998. С. 355.
18 См.: Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших
деятелей. Кн. 2. М., 1991. С. 2-22.
19 Почти 1 000 статей этого внешне хаотичного свода законов была выстроена в
характерной последовательности: в 1-й главе предписывалось сжигать
богохульников и «казнити смертию» за прерывание литургии; за непристойные
речи Патриарху полагалась торговая казнь (битие кнутом); там же воспрещались
«челобития» царю и патриарху в церкви. Во 2-й главе предписывалась смертная
казнь за один лишь «умысел» против царя, а также за самозванство и измену.
Смертная казнь грозила также за самовольный выезд за границу с целью
измены (глава 6). Громадное внимание уделялось сбору налогов — вплоть до
зафиксированного в последней 25-й главе положения о корчмах, запрещавшей
безлицензионное опаивание населения. Основная масса статей отражала практику
навязывания государством удобной для него сословной структуры (Соборное
уложение царя Алексея Михайловича 1649 г. М., 1957. С. 22, 28). По подсчетам
исследователей, предусматривалось около 60 случаев применения смертной
казни за преступления против земельной собственности — новым верхам
необходимо было закрепить за собой плоды ее грандиозного передела.

934
VII. К общей теории кризиса империи
20 См.: Гольденвейзер Л. А. Якобинцы и большевики. Берлин, 1922; Кондратьева Т.
Большевики-якобинцы и призрак Термидора. М., 1993.
21 См.: Блуменау С. Ф. От социально-экономической истории к проблематике
массового сознания: Французская историография революции конца XVII в. (1945-
1993 гг.). Брянск, 1995.
22 См.: Cobban A. The Social Interpretation of French Revolution. Cambridge, 1964;
Furet F. Op. cit. P. 24.
23 Ср.: Рысс П. Я. Уроки истории. 1848-1918. Пг., 1917; его же. Русский опыт.
Историко-психологический очерк русской революции. Париж, 1921.
24 См.: РюдеД. Народные низы в истории. 1730-1848. М, 1984. С. 117-118, 128-
129. Следует учитывать, что Джордж Рюде упорно стремится усмотреть в
действиях толп чрезмерные прагматизм и осмысленность и, отрицая представления
об их иррациональности и кровожадности, определенно модернизирует их
ментальное единство.
25 Тэн И. Происхождение современной Франции. Т. 2. М., 1907. С. 335. Фактически
И. Тэн показал, что природу революции определяет не разум элит, а
коллективное бессознательное масс. Не случайно П. Кропоткин отмечал, что настоящая
историография революции после его книги может быть только «историей
народного движения». См.: Кропоткин П. А. Великая французская революция.
1793-1794 М, 1979. С. 460.
26 См.: Lefebvre G. La naissance de l'historiographie moderne. Paris. P. 247; A Critical
Dictionary of French Revolution. L., 1989. P. 1020.
27 См.: Чудинов А. В. Размышления англичан о Французской революции: Э. Бёрк,
Дж. Макинтош, У. Годвин. М., 1996.
28 Тэн К Указ. соч. С. 23-24.
29 См.: Furet F. Terreur// Dictionnaire critique de la Révolution française. Paris, 1988.
P. 156-169. Механизм этой трансформации известен: «Тревоге соответствует
стремление поставить на место человеческого партнера нечто человеческому
облику настолько чуждое, настолько далекое от него, как облик животного».
См.: Лакан Ж. Имена-Отца. М., 2006. С. 41.
30 См.: Bazcko В. The Terror before the Terror? Conditions of Possibility, Logic of
Realization // The French Revolution and the Creation of Political Culture. Oxford,
1994.
31 Выдающийся историк Французской революции Φ. Фюре считал, что даже
цикличность российской истории укладывается в «европейскую парадигму». См.:
Фюре Ф. Указ. соч. С. 98.
32 Тэн Я. Указ. соч. С. 93-94.
33 Адо А. В. Крестьяне и Великая французская революция. М., 1987. С. 53.
34 Vovelle M. Le tournant des mentalités en France 1750-1789: la «sensibilité» pre-ré-
volutionnaire // Social History. No. 5. 1977.
35 См.: РюдеД. Народные низы в истории. 1730-1848. М., 1984. С. 107-146, 146,
149; Чеканцева 3. А. Порядок и беспорядок. Протестующая толпа во Франции
между Фрондой и Революцией. Новосибирск, 1996.
36 Рюде Д. Народные низы в истории. 1730-1848. М., 1984. С. 120-121,125,129.
37 См.: Шатковская Г. В. Правовая ментальность российских крестьян второй
половины XIX века: Опыт юридической антропометрии. Ростов-на-Дону, 2000.
38 См.: Law D. Trotsky and the Comparative History of Revolutions: The «Second
chapter» // Sbornik. 1987. No. 13. P. 4-15.
39 См.: Струве П. Размышления о русской революции. София, 1921. С. 32-33;
Локоть Т. В. Смутное время и революция (Политические параллели 1613-1917 гг.).
Берлин, 1923.
40 Пасманик Д. С. Русская революция и еврейство (Большевизм и иудаизм).
Париж, 1923. С. 17, 20, 23.
41 См.: Милюков П. Н. История второй русской революции. София, Т. 1. Вып. 1. С. И.

935
42 С. Л. Франк писал: «Русская революция по своему основному, подземному
социальному существу есть восстание крестьянства, победоносная и до конца
осуществленная всероссийская пугачевщина». См.: Франк С. По ту сторону
«правого» и «левого». Париж, 1972. С. 8.
43 Коваленко Г. М. Смута в России глазами английского кондотьера // Вопросы
истории. 1999. № 1. С. 150.
44 Наиболее проницательные авторы писали об этом и в советское время. См.: Кли-
банов А. И. Народная социальная утопия в России. Период феодализма. М.,
1977. С. 9.
45 Список теоретиков революции стремительно множится. См.: Revolutions of the
Late Twentieth Century. Ed. by J. A. Goldstone, T. Α. Gurr, F. Moshiri. Boulder
(Colo), 1991; Social Revolutions in the Modern World. Ed. ву T. Skocpol. Cambridge
(MA), 1997; Theorizing Revolutions. Ed. by L. Foran. N. Y., 1997; Seibin E. Modem
Latin American Revolutions. Boulder (Colo), 1999; Goodwin J, No Way out. States
and Revolutions, 1945-1991. Cambridge, 2001; Revolutions. Theoretical,
Comparative and Historical Studies. Ed. by J. A. Goldstone. Devis, 2003; etc.
46 См.: Первая мировая война: Дискуссионные проблемы истории / Под ред.
Ю. А. Писарева и В. Л. Малькова. М., 1994. С. 4; Facing Armageddon. The First
World War Experienced. Ed. by H. Cecil and P. Liddle. L., 1996. P. XVI.
47 Никифоров Ε. А. К проблеме альтернативности в социальном развитии России //
Историческое значение нэпа. М., 1990. С. 202-214.
48 Лотман Ю. М. Культура и взрыв. М., 1992. С. 269.
49 См.: Королев С. А Бесконечное пространство. Гео- и социографические образы
власти в России. М., 1997.
50 См.: Королев С. А, Донос в России. Социально-философские очерки. М., 1996.
51 Buldakov V. Revolution or Crisis of Empire? // Bulletin of the Aberdeen Centre for
Soviet and East European Studies. 1993. No. 4. June. P. 9-10; idem. Die
Oktoberrevolution in der russischen und Osteuropaeischen Geschichte // Berliner
Jahrbucher fur Osteuropaeischen Geschichte. 1994. Bd. 1. S. 53-58; Булдаков В. П. XX век
в российской истории: Имперский алгоритм? // Национальные отношения в
России и СНГ. М., 1994. С. 122-131. Из одного новейшего исследования видно,
что В. О. Ключевский при анализе течения Смуты XVII в. исходил из сходных
представлений. См.: Щербань Я. В. В. О. Ключевский о Смуте // Отечественная
история. 1997. № 4. С. 95-97,101.
52 Вельдер Р. К вопросу о феномене подсознательной агрессивности //
Общественные науки и современность. 1993. № 3.
53 В. Кантор обратил внимание на своего рода знаковый ряд названий
произведений как «красных», так и «белых» писателей. Среди них «Взвихренная Русь»
А. Ремизова, «Голый год» Б. Пильняка, «Рожденные бурей» Н. Островского,
«Окаянные дни» Бунина, «Хождение по мукам» А. Толстого, «Бич Божий»
Е. Замятина (см.: Кантор В. Русская классика, или Бытие России. М., 2005.
С. 49-50). Этот ряд можно продолжить.
54 Бунин И. А. Окаянные дни. Воспоминания, статьи. М., 1990. С. 163.
55 Современные авторы склонны выстраивать несколько иную картину. Так,
пишут о «психологическом неприятии» частной собственности на землю: из
монгольской (ханской) она в «превращенном представлении крестьянина» стала
«ничьей, Божьей, т. е. общей», наконец, государственной. К этому добавляются:
привычка к «безграничному произволу власти»; «бедность и подавленность
населения», связанная с «антигородским характером российского развития»
(города — центры поборов); этатизированность и антиэкуменизированность
церкви; общинность как результат «государственного приневоливани»;
«политический и психологический изоляционизм и паразитарное восприятие достижений
западной науки и техники». Результатом всего этого стало «отсутствие
самодеятельной независимой личности, основы развития европейской цивилизации»

936
VII. К общей теории кризиса империи
{Кантор В. Указ. соч. С. 70). Понятно, что это написано последовательным
западником, вольно или невольно выстраивающим оппозиционно-символический
ряд умозрительных образов. Тем не менее, если систематизировать эти
характеристики, заземлив при этом излишне вольный полет фантазии автора, то они
окажутся небесполезными для историка.
56 Й. Хейзинга отмечал также, что подобная агрессивность у средневекового
человека с легкостью сменялась «порывами душевной отзывчивости» (Хейзинга Й.
Осень Средневековья. М., 2002. С. 14). Подобные перепады настроений, как
отмечалось, были характерны и для поведения рядовых участников гражданской
войны в России.
57 См.: Элиас Н. О процессе цивилизации. Социогенетические и
психогенетические исследования. Т. 1. М.; СПб., 2001. С. 50.
58 См.: Универсальное и специфичное в российской истории. Материалы
«круглого стола» // Общественные науки и современность. 1999. № 3. С. 88-89.
59 См.: Касьянова К, О русском национальном характере. М., 1994. С. 125-131,222,260.
60 См.: Rancour-Laferriere D. The Slave Soul of Russia: Moral Masochism and the Cult
of Suffering. N.Y., 1995.
61 Это весьма убедительно показал В. Зверев, обратившись к произведениям
известного народнического писателя. См.: Зверев В. В. «Власть земли» и «власть
денег» в произведениях Глеба Успенского: Традиционный мир русского
крестьянства // Историк и художник. 2004. № 1.
62 Мне уже приходилось писать о том, что это воздействие было неоднозначным.
В частности, монголы попытались передать качественно иной опыт овладения
географическим, популяционным и даже духовным (этноконфессиональное
безразличие) пространством. Он носил не чисто деспотический и тем более не
доктринальный, а технологически инновационный характер. Во всяком случае
было указано на принципиально иные способы «овладения пространством» —
решения задачи, остающейся в России актуальной и поныне. Другое дело, что со
временем на этой основе возобладал «православно-бюрократический» (в
конечном счете — «застойный») тип властвования. См.: Булдаков В. П. Quo vadis?
Кризисы в России: Пути переосмысления. М., 2007. С. 40-41.
63 Касьянова К. Указ. соч. С. 233, 244.
64 Успенский В. А. Избранные труды. Т. I. Семиотика истории. Семиотика
культуры. М., 1994. С. 123.
65 Показательно, что, по некоторым наблюдениям, в России люди даже в
должностном лице «склонны были искать человека, а не найдя, впадали в отчаяние
или негодование». См.: ВейдлеВ. Задача России. Нью-Йорк, 1956. С. 122.
66 Тарановский Т. Идеология и структурные препятствия на пути к реформе у
русской автократии конца XIX в. // Россия в XX веке. Историки мира спорят. М.,
1994. С. 36.
67 См.: Фуко М. Воля к истине: По ту сторону знания, власти и сексуальности. М.,
1996. С. 194.
68 Подробнее см.: Булдаков В. П. Системные кризисы в России: Сравнительное
исследование массовой психологии 1904-1921 и 1985-2002 годов // Acta Slavica
Iaponica. Tomus XXII. 2005. С. 98-101; его же. Сравнительная психодинамика
кризисов в России // Судьба России: Вектор перемен. Екатеринбург; М., 2007.
С. 127-137; его же. Quo vadis? С. 81-106.
69 При этом форма правления имеет подчиненное значение. Заявление В. Соловья
о том, что в отличие от Франции «к началу XX в. институт монархии в России
пережил необходимую десакрализацию и перестал быть частью национальной
онтологии» (Соловей В. Д. Смысл, логика и форма русских революций. М., 2007.
С. 25), представляется, мягко говоря, наивным. Власть в России оценивается на
содержательном (и даже на ложносодержательном), но никак не на
«этикеточном» уровне. Да и во Франции монарха поменяли на императора; в XX в., как

937
известно, появились дуче, фюреры, каудильо, а в России даже возник
оксюморон «Президент СССР».
70 Совершенно не случайна колоссальная роль кризиса инфраструктуры для
эскалации социально-политического конфликта. См.: Ахиезер А. С, Гольц Г. А.
Неэффективность решений как фактор дезорганизации общества (на примере
транспортной системы России) // Общественные науки и современность. 2003.
№6.
71 Федотова В. Г. Хорошее общество. М., 2005. С. 466.
72 Тофлер О. Предисловие // Пригожий Я., Стпенгерс И. Порядок из хаоса: Новый
диалог человека с природой. М., 1986. С. 18.
73 Фуко М. Воля к истине. С. 196.
74 Дьячков В. Л. О женской доле, мужской роли и нашем месте под Солнцем, или
о том, что бывает за неправильное и несознательное демографическое
поведение // Социальная история. Ежегодник, 2000. М., 2000. С. 227-229.
75 Аскольдов С. А. Религиозный смысл русской революции // Из глубины. Сб.
статей о русской революции. М., 1990. С. 20.
76 Яковлев А. Н. Сумерки. М., 2003. С. 109.
77 См.: Devis Ν. Ζ. Society and Culture in Early Modern France. Stanford, 1975.
P. 152-187.
78 Thompson E. P. The Moral Economy of English Crowd in Eighteen Century // Past
and Present. 1971. No. 50. P. 76-136.
79 См.: Леонтьева Т. Г. Вера и прогресс: Православное сельское духовенство
России во второй половине XIX—начале XX в. М., 2002; ее же. Реформы в
православном пространстве: Истоки и итоги российских провалов (вторая половина
XIX—начало XX в. // Историческая наука и образование на рубеже веков. М.,
2004; ее же. Православное духовенство и русская революция // К истории
русских революций: События, мнения, оценки. Памяти И. И. Минца. М., 2007.
80 Не случайно после Февраля РПЦ прежде всего занялась восстановлением
канонической церковной иерархии. См.: Российское духовенство и свержение
монархии в 1917 году (Материалы и архивные документы по истории Русской
православной церкви) / Сост., автор предисловия и комментариев М. А.
Бабкин. М., 2006.
81 См.: Jones A. Late-Imperial Russia. An Interpretation: Three Visions, Two Cultures,
One Peasantry. Bern, 1997.
82 Хальбвакс M. Социальные классы и морфология. М.; СПб., 2000. С. 175.
83 Фуко М. Воля к истине. С. 197.
84 См.: Вельдер Р. Указ. соч.
85 Примечательно, что в свое время не кто иной, как А. В. Колчак в частных беседах
признавал, что «большевизм, падение морали, эпидемии тифа и холеры — все
это... явления одного порядка, свирепствовавшие на всем пространстве России
и проникавшие сквозь линию фронта». Цит. по: За спиной Колчака. С. 377.
86 См.: Колоницкий Б. И. К изучению механизма десакрализации монархии (Слухи
и «политическая порнография» в годы Первой мировой войны) // Историк и
революция. Сб. статей к 70-летию со дня рождения Олега Николаевича
Знаменского. СПб., 1999.
87 См.: Багдасарян В. Э. Большевики как имперостроители // Задавая вопросы
прошлому... К 75-летию профессора Олега Владимировича Волобуева. М., 2006.
88 Сегодня трудно не согласиться, что «явление "человек" во всей его
исторической разновидности есть движение к единому» (Ясперс К. Смысл и назначение
истории. М., 1991. С. 254). Но столь же несомненно, что столкновение «языков
культур» в глобализующемся мире способны произвести вавилонский
эффект.
89 ГА РФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 2275. Л. 1. Изнутри это порой смотрелось так: «Все
шумели и куда-то тянули друг друга и в то же время все, неудержимо подхва-

938
VII. К общей теории кризиса империи
ченные буйным ветром, куда-то неслись» (см.: Сергий (Савельев),
архимандрит. Далекий путь. История одной христианской общины. М., 1998. С. 15).
Строго говоря, подобные свидетельства могут служить прекрасной
иллюстрацией раскручивания социально-синергетического процесса.
90 Речь. 1917. 25 мая.
91 Сорокин П. А. Долгий путь. Сыктывкар, 1991. С. 87.
92 Цит. по: Сорокин П. А. Современное состояние России // Общедоступный
учебник социологии. Статьи разных лет. М., 1994. С. 459.
93 См. Канищев В. В. Русский бунт — бессмысленный и беспощадный. Погромное
движение в городах России в 1911-1918 гг. Тамбов, 1995.
94 Бехтерев В, М. Коллективная рефлексология. Пг., 1921. С. 76. Следует
учитывать, что сама школа Бехтерева — известного рода продукт эпохи войн и
революций, а потому к ее выводам следует относиться осторожно.
95 Ортега-и-Гассет X. Дегуманизация искусства и другие работы. М., 1991. С. 9.
96 См.: Наумов А, Я. Указ. соч. Т. 1. С. 116.
97 См.: Энгельштейн Л. Ключи счастья: Секс и поиски путей обновления России
на рубеже XIX-XX веков. М., 1996. С. 219-226.
98Аскольдов С А. Указ. соч. С. 20.
99 Минин А. А. Дух разрушения в русской революции // Год русской революции.
М., 1918; Ртищев Ф. Партия стихийно демобилизовавшейся армии //
Большевики у власти. Социально-политические итоги Октябрьского переворота.
М., 1918; Рысс П. Русский опыт. Историко-психологический очерк русской
революции. Париж, 1921. Историк H. Н. Фирсов в августе 1928 г. объяснял
В. И. Вернадскому, что фактически Октябрьскую революцию совершили
возвращавшиеся с фронта солдаты, большевики лишь присоединились к ним.
Сейчас, полагал Вернадский, неизбежно «наступает новый исторический
перелом революции: власть или уступит, или сделает скачек в неизвестное —
борьбу с крестьянством». См.: «Чувство такое, что мы на вулкане». Из
дневника В. И. Вернадского. 1928 г. // Исторический архив. 1999. № 1. С. 180.
100 Аскольдов С. А. Указ. соч. С. 21.
101 Последние новости. 1927. 11 января.
102 См.: Пути Евразии. Русская интеллигенция и судьбы России. М., 1992. С. 414.
103 Ортега-и-Тассет X. Указ. соч. С. 233, 236, 249. Впрочем, стоит ли беспокоить
классиков, если ситуация была ясна даже иным обозревателям
провинциальных газет (если это были не партийные доктринеры). «Толпа, привыкшая к
удовлетворению своих требований, имея в своих руках физическую и массовую
силу, легко вела на поводке своих "пророков рая"... Горсть идейных работников
растворилась в толпе... Идейный большевизм обезличился и начиная с декабря
прошлого (1917. — В. Б.) года превратился везде в дикую несуразную толпу,
которая знала одно разрушение», — писал один из них. См.: Ленский край
(Бодайбо). 1918. 30 ноября.
104 Горький М. Собр. соч.: В 16 т. Т. 16. М., 1979. С. 287.
105 Минувшее. Т. 20. С. 469.
106 Далее говорилось о том, что «отчасти загипнотизированная неожиданно
сильным колебанием основ общественной жизни научная мысль и этот
заразительный психоз являются главным тормозом к проявлению реального взгляда и,
следовательно, ускоренного выхода из патологического, аморфного
беспомощного состояния общества, культура которого находится в состоянии кризиса и
накануне порабощения» (ГА РФ. Ф. 579. Оп. 1. Д. 2275. Л. 1). Цитированный
документ находится в фонде П. Н. Милюкова и атрибутирован как
«Постановление 1 съезда врачей об Учредительном собрании». В действительности это,
скорее всего, неудачный по форме черновик проекта выступления
представителя корпорации врачей на Государственном совещании, написанный одним из
медиков — сподвижников лидера кадетов. Создается впечатление, что это по-

939
ток сознания перепуганного педанта — сам автор стал жертвой «заразительного
психоза» разворачивавшейся «красной смуты».
107 См.: Фуко М. Слова и вещи. М., 1977.
108 См.: Черняк В. С Истоки эмпиризма // Эволюционная эпистемология:
проблемы, перспективы. М., 1996.
109 Бескова И. А. Эзотерическое знание и его элементы в марксистской идеологии //
Эволюционная эпистемология. С. 71-77.
110 Об эстетизации упорядочившегося хаоса, воплощенного в «синергетике
второго порядка», см.: Cramer F. Schönheit als dynamisches Grenzphanomen zwischen
Chaos und Ordnung — ein neuer Laokoon // Selbstorganisation. Bd. 47. Ästhetik
und Selbstorganisation. Berlin, 1993. S. 79-102.
111 Гиппиус 3. «Черные тетради» // Звенья. Вып. 2. С. 53.
112 Там же. С. 29.
113 Там же. С. 51, 55.
114 См.: Минувшее. Т. 20. С. 155.
115 Вопрос о «замещенной суицидальности» как источнике революционно-
террористического насилия поставлен достаточно давно в работах
эмигрантских авторов (см.: Айхенвальд Ю. Наша революция, ее вожди и ведомые. М.,
1918), где упор делается на доказательство того, что революционеры — это
«самоубийцы и убийцы одновременно». Вероятно, более адекватной является
точка зрения А. Камю, писавшего, что бунт колеблется между
самопожертвованием и убийством, что в совокупности составляет отчаянную попытку утвердить
человеческое достоинство личности, оказавшейся в социально тупиковой и
стрессовой ситуации (см.: Камю Л. Бунтующий человек. М., 1990).
116 Минувшее. Т. 20. С. 150,151.
117 См.: Лакан Ж. Имена-Отца. М., 2006.
118 П. Кабанес писал в связи с этим: «В периоды революций в обществе
наблюдается одновременно значительное понижение умственных сил и победоносное
пробуждение первобытных, часто животных инстинктов» {Кабанес П.
Революционный невроз. СПб., 1996. С.18). Действие этого феномена легче всего
уловили представители русской эмиграции. С. Франк в связи с этим отмечал, что
любое «утопическое реформаторство», если оно «не утверждено внутренне в
нравах и духовной природе человека... неизбежно завершится результатом,
прямо противоположным его цели: нарушенное равновесие, определенное
онтологическими соотношениями духовной жизни, против воли людей
прорывается наружу и вновь утверждается в результате искусственного потрясения на
низшем уровне, чем прежде». См.: С Л, Франк Духовные основы общества. М.,
1992. С. 86.
119 См.: Хилл К. Английская библия и революция XVII века. М., 1998.
120 См.: Hill С Reformation to Industrial Revolution. Harmondsworth, 1980.
121 См.: Hall J. A. Powers and Liberties: The Causes and Consequences of the Rise of the
West. Harmondsworth, 1985.
122 См.: Ахиезер А. С Труды. M., 2006. С. 45.
123 Пелипенко Α. Α., Яковенко И. Г. Культура как система. М., 1998. С. 284.
124 Известны и другие попытки анализа в рамках этой парадигмы. См.: Ильин В. В.,
Панарин А. С, Ахиезер Л. С Реформы и контрреформы в России. Цикл модер-
низационного процесса. М., 1996.
125 Соловей В. Д. Русская история: новое прочтение. М., 2005. С. 197, 7-9.

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Абашидзе А. — 748
Абинякин Р. М. - 860,922
Абросимова Т. А. - 824,904
Авдеев Н. - 804
Авксентьевский Д. А. — 881
Авторханов А. — 846
Авцинова Г. И. — 898
Агалаков В. Т. - 771, 857, 864, 870,909
Адо А. В. - 934
Азадовский М. К. — 840
Айда А. - 807
Айрапетов О. Р. — 796
Айрапетян Г. А. — 921
Айхенвальд Ю. — 939
Акимов-Перетц Д. Я. — 518
Акимова Т. М. -915,918
Аккерман А. Ф. — 807
Аксакова Т. А. — 777
Аксельрод П. Б. — 897
Аксенов В. Б. - 899, 900,911
Акунов В. — 863
Акчурин Ю. — 68
Алафаев А. А. — 897
Алданов М. А. — 845
Александр II - 41,101, 458, 769, 850
Александр III - 96,101,115, 662, 850
Александр Михайлович, вел. кн. — 742,
743
Александра Федоровна — 88, 103, 111,
741,743,744
Александров А. И. — 799
Александрович В. А. — 388
Александровский Г. — 841, 858, 860
Алексеев В. А. — 880
Алексеев И. Е. — 736
Алексеев М. В. - 50, 107, 109, 118, 393,
446,482, 858
Алексеев H. Н. — 864
Алексей, цесар. — 93,136
Алексей Михайлович — 315,933
Алейникова Н. С. — 792
Алехин, корнет — 490
Алиев, председатель
продовольственного комитета — 271
АлленовА. Н. -849,915
Альберт — 109
Аманжолова Д. А. — 863, 865, 877, 913,
921,927
Амвросий, епископ — 135, 191
Амфитеатров-Кадашев В. А. — 193,228,
287, 685, 744, 749, 752, 753, 757, 776,
800, 819
Ананьич Б. В. - 20, 717, 738, 743
Андраник, предводитель армянских
добровольцев — 813
Андреев А. — 818
Андреев В. М. - 906
Андреев Д. — 930
Андреев Л. - 321, 588, 890
Андреев Н. — 388
Андреев Ю. А. - 892
Андреева-Бальмонт Е. А. — 758, 845,
850, 869,874, 875
Андрей (Ухтомский), епископ — 300,
452, 735,767
Анин А. Г. - 872,902
Аничков В. П. - 493, 738, 742, 749, 751,
753, 754, 759, 766, 769, 783, 787, 788,
791, 793, 795, 816, 821, 829, 830, 841,
844-846,865,867
АнишевА. И.-821
Анкерсмит Ф. Р. — 927
Анна Иоанновна — 93
Анненков Б. В. - 488,489,858,859,865,
873
Аношкин П. — 732
Ан-ский С. А. (Рапопорт Ш.-З.) — 763
Антонов К., рабочий — 175,410
Антонова Н. С. - 738, 791, 823
Антропов А. А. — 896
Антропов О. О. — 910
Анфимов А. М. - 596, 719, 724, 725
Арбатов 3. Ю. - 761
Ардов Т. — 353
Аркус, большевик — 864
Артемов С. Н. - 907
Артемьев, красногвардеец — 430
Архипов И. Л. - 752, 757, 824,900

Указатель имен
941
Арцыбашев М. П. — 378
Асеев H. Н. - 539
Аскольдов С. А. — 937,938
Асташов А. Б. — 730
Астрахан X. М. — 748
Ауэрбах В. А. - 751,761, 763, 792,844
Афанасьев Ю. Н. - 891
Ахиезер А. С. - 638, 693, 716, 930, 932,
933, 937,939
Ахтямов И. А. — 311
Бабель И. - 492,867
Бабкин М. А. - 754-756,915,937
БабулинаН. В.-910
Багдасарян В. Э. - 901,919,937
Багратуни Я. Г. — 360-362
Бадмаев П. А. — 743
БазановС.Н.-801,902
Бакланов, большевик — 209
Бакулин Б. С. — 756
Бакулин В. И. - 728,729, 744, 745, 752,
769-771, 774, 776, 778, 780,785, 799,
803, 809,821,829,905,909, 919
Бакунин М. А. - 33, 85, 87, 403, 441,
655, 720
Балакирев А. — 881
Баландин Р. К. - 919
Балашов Е. М. - 632,857
Балобанова А. - 835,836,852
Балыков С. Б. — 856
Бальмонт К. - 440,456,496,510, 513
Бамматов Г. — 808
Барановская В. П. — 802
Бараташвили И. — 325
Бардадым В. П. - 814, 853, 861, 862,
867,871,929
Барзилович А. М. — 839
Барк П. Л.-117
Барсков Н. — 724
Барсов (Барзов, Борзов) Μ. Ф. — 260
Барынкин В. П. - 777,907
Басманов М. И. - 834,861
Басов С. И. - 430
Бастракова М. С. — 718
Бах А. Н. - 563
Бахметев Б. А. - 503,504,871
Бахтин, волостной старшина — 180
Бахтин M. М. - 666,885
Бахтурина А. Ю. - 726, 740
Башмаков, большевик — 335,820
Беда А. М. - 923
Бедный Д. — 589
Беджанов М. Б. — 861
Безансон А. — 838
Безобразов, помещик — 782
Бейзер М. - 802,805,807
Бейлис M. М. — 66
Бекетова М. А. — 774, 780
Белаш А. В. - 759, 765, 770, 776, 849,
852,873
Белаш В. Ф. - 759, 765, 770, 776, 849,
852,873
Белинский В. Г. — 77,733
Белов Е. А. - 929
Белова Т. В. - 727,903
Белоногова Ю. И. — 914
Белошапка Н. В. — 901
Белый А. - 53, 315, 427, 441, 508, 553,
591, 644,727, 749,816,822-825, 834,
835, 841,845, 874,876,881, 883-885,
892,932
Вельский В. М. — 325
Беляев А. Д. - 117, 733, 744, 753, 788,
833
Беляев И. С. - 749, 792
БенуаА.Н.-441,790
Берберова H. Н. - 78,734,754,822,876
Берлинских В. А. — 888
Бердяев Н. А. - 74, 122, 125, 414, 421,
436, 606, 619, 623, 749, 824, 834, 838,
840,876,919
Берия Л. П. - 569,585
Бермондт П. Р. (Авалов П. М.) — 479,
486,859,863
Бернштейн М. — 885
Беркович А. В. — 728
Берлявский Л. Г. — 911
Бернар С. — 397
Берхин И. Б. - 893
Бескова И. А. - 939
Беспалов С. В. — 894
Бессмертный Л. С. — 819
Бессонов С. — 768
Бехтерев В. М. - 549, 681,938
Бехтерев С. Л. — 767,768
Бёрк Э. - 659,934
Бибин М. А. — 746
Биллингтон Дж. — 602, 639
Бингшток В. И. - 728, 729,760
Бирон Э.-И. — 93
Бирюков Е. — 754,851
Бирюков Н., священник — 432
Бирюков С. — 734
Бирюкова Е. — 835
Бисмарк О. фон — 111
Битюков Я. С. — 861

942
Благонравов, прапорщик — 750
Блинов Н. В. - 919
Блок А. А. - 201,441,510,663,774,780,
874
Блок М. - 739
Блуменау С. Ф. — 934
Блюмкин Я. — 388
Блюмфельд, красногвардеец — 430
Бляхер Л. Е. — 932
Бляхин П. — 881
Бобович И. М. - 805
Боборыкин П. Д. - 20, 732
Бобринский А. А. — 111
Бобровский С. С. — 470
Бовкало А. А. — 756,914
Бовыкин В. И. - 899
Богаевский А. П. — 488
Богданов А. А. - 30, 262, 549, 589, 800,
885,890
Богданов И. С. — 926
Богданович А. — 734
Богданович Е. В. — 743
Боголепов М. И. — 719
Богословская М. В. — 886
Бодякшин И. X. - 792, 796,839
Бойко Т. В. - 914
Бойков И. Р. - 784
Бойченко И. Е. — 861
Бокарев Ю. П. - 722
Болдырев В. Г. — 439
Болотин Н. С. — 860
Болтунов А. П. — 881
Бонвеч Б. (Bonwetsch В.) — 716
Бондаренко Д. Я. — 887,913
Бонч-Бруевич В. Д. - 846,880
Бонч-Бруевич М. Д. - 264, 369, 393,
421, 423, 428, 741, 742, 747, 750, 788,
789, 791, 794, 795, 799, 802, 824, 829,
833,834,837,840,841,845,846,860
Борделиус Бордель фон, генерал —
120
Бордюгов Г. А. - 838,845,887,890,922,
923
Борисенко И. — 867
Борисов Г. — 852
Борисов (Давыдов И. А.) — 463
Борисова Л. В. - 761, 763, 767,864
Борман, белогвардейский агент — 840
Боров А. X. - 928
Боровский А. А. — 864
Ворохов Б. — 325,325
Ботмер К. фон — 837,855
Боханов А. Н. - 20, 717,738, 741,743
Бочарникова М. В. - 826,827
Бочкарева М. Л. — 827
Бояршинов, священник — 453
Брагинов, гимназист — 783
Брачев В. С. - 876, 891
Брежнев Л. И. - 585,586,927
Брезгун, украинский политик — 276
Бреслав Б. А. - 795,800
Брешко-Брешковская Е. К. — 193, 362,
859
Бриан Э. — 745
Бринтон К. (Brinton С.) - 932
Брихничев И. — 880
Бришка М. О. - 813
Бровкин В. — 627
Бровко О. А. - 926
Бройдо Г. И. — 877
Бруе П. - 406
Брусилов А. А. - 50, 58, 118, 235, 318,
393, 503,504, 726, 742
Брут — 458
Брюсов В. Я. - 77, 545,588,884
Бубнов А. Д. - 752
Бубнов А. С. - 592
Бугай Η. Ф. - 821
Бугров Д. В. - 818,918
Будберг А. П. - 858-860,865
Буденный С. М. - 138,477,883
Будницкий О. В. - 628,785,866,878,919
Бузанов В. И. — 765
Бузник В. В. - 892
Бузников А. — 881
Буйко А. М. - 765, 781
Буковский В. — 889
Булак-Балахович С. Н. — 495,496, 868,
869
Булгаков М. А. — 541,551,553
Булгаков С. Н. - 74, 75, 217, 321, 606,
787, 931
Бунин А. Ю. - 769, 789,816
Бунин И. А. - 182, 227, 328, 553, 663,
756, 770, 777, 791, 819, 842, 856, 857,
879, 935
Буравченко А. А. — 910
Буранов Ю. — 855
Бурбоны — 104
Бурганов А. X. — 596
Бурджалов Э. Н. — 750, 754,757
Бурдье П. — 303
Бурский П. Д. - 728
Бурышкин П. А. - 737, 739,836
Бутаков Я. А. - 866,867,921,924
Бухараев В. М. - 771,891,892,906

Указатель имен
943
Бухарин Н. И. - 379,424,457,545,562,
600, 873,883
Бухбиндер Н. — 824
Буховец О. Г. - 38, 722, 723, 736, 737,
740
Бушуев В. - 929
Быковский Я. С. — 861
Бэдкок С. (Badcock S.) - 615, 762, 776,
781, 788,808,815,816,819, 824,909
Бюнтинг H. Г. фон — 46,115,226
Вада X. - 609,898
Вайсов Г. - 809
Вайсов С. - 809
Вайскопф М. - 840
Валединский И. А. — 576,889
Валентин, священник — 130
Валентинов Н. (Вольский Н. В.) — 409,
798, 837,838,883
Валидов А.-3. (Тоган 3. В.) - 300,864
Вандалковская М. Г. — 897
Варгатюк П. Л. - 892
Варнава, священник — 135
Василевский В. И. - 861,929
Васильев, прапорщик — 483
Васильев Н. А. - 830
Васильева В. — 881
Васильева О. Ю. - 880
Васнецов А. И., священник — 765
Васьковский О. А. - 896, 899
Ватник Н. С. -910
Вахрушев В. С. - 909
Введенский А. И. — 880
Вейдле В. — 936
Великанова О. В. — 883
Вел л ер М. — 357
Вельдер Р. К. - 935,937
Венгеров С. А. — 874
Вениамин (Казанский В.),
митрополит - 519,842
Вениамин (Федченков), митрополит —
790, 792,842
Венков А. В. -910,921
Верещагин, юрист — 450
Верещагин А. С. - 630,924
Верещак С. И. - 287,790,808
Верменичев И. В. - 778,816
Вернадский В. И. - 437, 496, 501, 555,
681,838,844,871,938
ВерстюкВ.Ф.-911,912
Вертинский А. — 834
Верховский А. И. - 355, 737,834
Верцинский Э. А. — 792
Вершинский А. Н. — 720
Веселовский С. Б. — 728,933
Веселый А. - 240,261, 743, 795,800
Вигру А. — 715
Виллиам Г. — 865
Вильгельм II - 103, 107, 109, ПО, 127,
296,373,420,773
Вильяме А. Р. - 789
Винавер M. М. - 500
Винниченко В. К. - 277, 298, 323, 524,
806,812,912
Виноградов, гимназист — 783
Виноградов Α., священник — 433
Виноградов Н. Д. - 850,851
Виноградов С. А. - 726,802
Виноградская 3. П. — 885
Витт Д. де — 866
Витте С. Ю. - 18,21,95,98,99,716,734,
735, 738-741, 745
Вишневский Е. — 790
Вишневский Э. — 737
Вишняк М. В. - 738,815, 835
Владимир (Богоявленский),
митрополит - 431,842
Владиславлев И. В. — 742
Власов, торговец — 450
Водолеев, офицер — 495
Вознесенский А. Н. - 737,747,752,761,
794, 798, 817, 818, 820, 825, 826, 828,
834,836
Войков П. Л. — 555
Войнаровский О. В. — 929
Войтиков С. С. — 926
Волин Б. М. - 762
Волков А. И. - 760
Волков Г. Ю. - 726,727
Волков С. В. - 738, 813, 844, 874, 877,
921
Волков-Муромцев Н. В. - 723,727,741,
742, 743, 765, 785, 852, 859,860, 871
Волконский С. - 744,770, 774,777
ВолобуевО. В.-911
Волобуев П. В. - 12, 13, 596, 760, 769,
825,893, 898,923, 928,937
Вологодский П. В. — 489
Володарский В. — 449,518
Волосквич В. О. — 592
Волошин М. А. - 90,134,135, 260, 348,
663,755,756,799
Вольдемар (Вольдемарас) А. — 325
Вольский В. К. — 864
Вольф Э. - 722
Вольфсон С. Я. - 887

944
Вомпе П. - 829
Воронов Д.-921
Воронов С. А. - 885
Воронов Ю. М. - 933
Воронович Н. В. - 786,790, 795, 802
Ворохов, коммунист — 210, 844
Ворошилов К. Е. - 138,501,569,576,592
Воскобойников Г. Л. — 925
Востоков В. И., священник — 135
Врангель П. Н. - 63, 123, 223, 394, 478,
482, 491, 498, 501, 503, 528, 730, 744,
750, 789, 790, 824, 833, 858, 859, 861,
862,864,865,867,929
Вргоч А. - 792
Вронский О. Г. - 724,905
Второв Н. И. - 253
Вырубова А. А. - 111, 228,743
Вяземский, кн. — 193,776
Габсбурги — 659
Гаврилов И. — 507
Гаврилов Л. М. - 902
Гаген М. фон — 912
Гадючка Н. С. — 432
Гайда Ф. А. - 815,894,914
Гайдар Е. Т. - 694,701
Гайсинский М. — 779
Галили 3. — 823
Галкин М. В. - 879
Галлиулин Н. — 858
Галлямов Л. И. — 899
Галоян Г. - 808
Гамарник Я. Б. — 592
Гамбург М. И. - 885
Ган А. (Гутман А.) - 738
Гандзюк, генерал — 284
Ганелин Р. Ш. (Ganelin R. S.) - 738,
739, 740,743,824,892,893,895,899
Ганин А. В. - 929
Гапон Г. — 78
Гарви П. — 761
Гарибджанян Г. Б. — 808
Гарр Т. Р. - 932
Гарькин И. Я. - 773
Гаслер В. Ф. фон — 115
Гатагова Л. С. - 723, 727,913
Гвоздкова Л. И. — 888
Ге А. - 465,853
Ге К. М. - 465,853
Геббельс Й. — 525
Гейден Е. — 878
Гельман И. — 885
Гельмонт А. — 885
Гендриков П. В. — 312
Герасименко Г. А. - 202, 203, 310, 769,
773, 779,781,816,834,898, 907,917
Герасимов А. В. — 791
Гермоген (Долганов), епископ — 453,
755, 849
Гернет M. Н. - 719
Геродот — 11
Герцен А. И. - 132, 664
Гершензон М. О. - 78,440,545,734,845
Гиацинтов Э. - 728, 794
Гидулянов П. В. - 880
Гизатуллин И. Г. — 814
Гикало Η. Ф. - 862
ГиллГ.(СШаХ)-613
Гиляров Е. М. — 888
Гиляровский В. Л. — 717,851
Гимпельсон Е. Г. — 875, 926
Гинзбург С. С. - 722,734, 742, 746
Гиппиус 3. Н. - 74, 128, 168, 255, 258,
259, 398-400,441,442,471,686, 754,
763, 764, 797, 799, 802, 831, 835, 845,
855, 939
Гиршфельдт, генерал — 823
Гитлер А. - 566, 574,580, 624, 713
Глаголь С. — 791
Глебкин В. В. - 887
Глобачев К. И. - 826
Глушко С. — 860
Говорков А. А. — 779
Гогенцоллерны — 659
Гоголь Н. В. - 241, 712
Годвин У. - 934
Годунов Б. - 97, 650,652, 653, 662
Голанд Ю. - 885
Голдин В. И. - 630, 635, 870, 918, 924,
928
Голиков Α., священник — 734
Голикова Н. Б. — 792
Голинков Д. Л. - 844,846
Голицын, кн. — 174
Голицын С. — 881
Голицына М., кн. — 209
Головин Η. Н. — 726
Головушкин Д. А. — 915
Голощекин И. И. — 434
Голощекин Ф. И. — 471
Голуб П. А. - 493, 920
Голубев С. А. - 923
Голубева В. А. — 762
Голубов, командир красногвардейцев —
447, 847
Гольденвейзер А. А. — 807,933

Указатель имен
945
Гольц Г. А. - 937
Гончаренко О. Г. - 922,923
Гончарова А. Н. — 923
Гоппер К. - 801,830,831,860,863
Горбачев Б. С. — 778
Горбачев М. С. - 587, 640, 697,703
Горелов И. М. — 463
Горель Д. Е. - 827
Горемыкин И. Л. - 30,115,739, 745
Горинов M. М. - 875,892,933
Городецкий Е. Н. — 891-893,
Городовиков О. И. — 618
Горький М. - 23, 27, 82, 172, 412, 415,
421, 427, 519, 588, 592, 626, 645, 683,
736, 766,798,823,837,841, 890,938
Готье Ю. В. - 352,504, 825,871,878
Гражданов Ю. Д. — 911
Граф К. Г. - 750
Грациози А. — 913
Гредескул Н. А. — 502
Греков Н. - 891
Грехова H. Н. - 882
Гридчин Ю. В. - 900
Гримм Д. Д. - 92
Гриневич М. Г. — 761
Гриниченко, махновец — 850
Гришанин П. И. - 891,924
Грищенко А. Н. — 866
Громов В. — 885
Громыко А. — 931
Громыко M. М. — 721
Грубов В. И. - 916
Грудцова О. - 748,854
Грузенберг О. О. — 733
Грузинов А. Е. — 131
Грузинская Н. П. - 749, 774,777, 778
ГрулевМ. В.-717, 727
Грум-Гржимайло Г. Ф. — 493
Грунт А. Я.-817
Грушевский М. С. - 68,274,324-326
Грюнберг П. Н. - 914
Губин M. Е. - 841
Губонин M. Е. - 818
Гуд Робин - 712
ГудковаО.Я.-841,909
Гуль Р. Б. - 483
Гумилев Н. С. — 518
Гувдалевич, общественный деятель — 855
Гундовский А. — 827
Гуревич, семья - 795,823,833,878
Гурко В. И. - 111, 718, 734, 738, 740,
741,742,744,879
Гусев К. В. - 834
Гусева X. - 103
Гутман-Ган А. — 765
Гутор А. Е. - 283
Гучков А. И. - 78, 109, 118, 123, 137,
230, 235, 264, 279, 307, 340, 341, 371,
393, 501, 747,788, 815,833,901
Гыгозулин, большевик — 211
Давыдов А. П. - 930
Давыдов А. Ю. — 765
Давыдов М. А. — 897
Давыдов М. И. - 780
Далин В. М. - 741, 742, 744, 750, 822,
823,825
Данилов А. Ю. - 848,908
Данилов В. П. - 723,854, 874,905
Данилов Е. — 838
Данилов И. - 728, 793
Данилов М. — 755
Данилов Ю. Н. - 747,802
Данилова Н. Д. - 798,820
Дарвин Ч. - 130
Дворяшин, священник — 775
Дебогорий-Мокриевич В. К. — 266,500,
798,871
Деборин А. М. - 562
Делобель, офицер — 124
Деменев С. С. — 785
Деникин А. И. - 59,170,208,351,433,466,
478, 479, 482, 487-489, 498, 503, 510,
528, 729, 750, 804, 807, 830, 858, 864,
865, 867, 868,872, 873, 921, 922, 925
Дергунов, подпоручик — 865
Дерменжи, анархист — 455
Детков М. Г. - 888
Дённингхаус В. — 727
Джунковский В. Ф. — 737
Дзевалтовский (Дзевялтовский) И. Л. —
793
Дзержинский Ф. Э. - 41,445,448, 450,
463, 464, 506, 519, 528, 542, 546, 572,
592,875
Дзидзоев В. Д. - 803,872,912
Дитерихс М. К. - 480,488
Дитрих Г. С. - 881
Диунов М. Ю. - 789,902
Дмитренко В. П. — 15
Дмитриев В. К. - 723, 724
Дмитриевы. И.-921
Дмитриев П. Н. - 765,904
Дмитрий, архиепископ — 756
Дмитрий, священник — 821
Дмитрий, царевич — 650

946
Дмовский P. — 65, 730
Добровольский И. В. — 889
Доброноженко Г. Ф. — 751
Добротвор M. Н. — 915
Дойков Ю. В. - 872
До лги лев Н. А. — 462
Долгих И. И. - 856
Долгов А. - 325
Долгов Л. Н. -921
Долгорукие, кн. — 190
Долгоруков П. Д. - 145, 391, 430, 555,
759, 766, 780, 797, 802, 810, 829, 831,
833,858,864,867,886
Дон Кихот — 179
Дора, осведомительница ЧК — 855
Доронин И. И. - 539
Дорохов — 858
Дорошенко Д. И. — 804
Доррер А. И. - 293
Дорская А. А. — 914
Достоевский Ф. М. - 76, 457, 579, 702,
732,880
Драгомиров А. М. — 488,858
Драгуновский Я. Д. — 728
Драценко Д. П. — 484
Дробижев В. 3. — 763
Дробченко В. А. - 904,909,911
Дроздовский М. Г. - 442,477,482, 845,
858,861,929
Другов Ф. — 764
Дружинин H. М. — 875
Дубинский, прапорщик — 868
Дубницкий, генерал — 120
Дубнов СМ.-317,817
Дубровин А. И. — 734
Дубровская Е. Ю. - 795,912,918
Дугин А. Н. - 887
Дудаков С. В. - 818,837
Дудник И. А. - 918
Дудоров Б. П. - 750
Думанов X. М. - 928
Думова Н. Г. - 863, 866,897
Дунэ-Зарецкий Э. М. - 760, 764,797
Дурново П. Н. - 22,718
Дуров В. Л. - 131, 753
Дурова-Садовская А. В. — 753
Дурылин С. — 733
Дутов А. И. - 446,488
Духонин H. Н. - 259,283, 368,369,439
Дыбенко П. Ф. - 252, 264
Дьюкс П. (Dukes Р.) - 639,895,930
Дьяков — 839
Дьяконов И. М. - 849-851, 855, 870
Дьяконова И. А. - 726,730, 742
Дьячков В. Л. - 23, 671, 716, 719, 721,
878, 937
Дэвис Р. У. (Devis R. W.) - 887
Дэниеле P. (Daniels R. V.) - 890
Дядичев В. - 799
Дякин В. С. - 737,741, 742, 893
Евгении И. Н. — 731
Евлогий (Георгиевский), митрополит —
64,730, 756,778
Евстратова А. И. — 910
Егоров, анархист — 852
Егоров А. В. - 862,907
Ежов Н. И. - 523,569
Екатерина II — 715,851
Еланцева О. П. - 888
Εленская И. — 868
Елизаров М. А. - 790,797,816,823,902
Елисеев В. Н. -721
Елисеева Н. В. - 892
Ельцин Б. Н. - 694, 698, 706 - 708,712
Емельянов Η. Е. — 880
Емелях Л. И. - 769, 773, 775, 780, 787,
789, 792
Еремеев К. С. - 764,778, 798
Еремеева А. Н. — 866
Ермаков В. Д. — 853
Ермолов А. С. — 722
Ермолов И. Г. — 780
Ершов С. Ф. - 729
Есаян Н. К. - 913
Есенин С. - 441,540,546,547,663,822,
839, 884
Есиков С. А. - 770, 779, 905-907,911
Ефимов А. Г. — 765
Ефимов О. В. - 614,749,761, 769,771-
773, 776-782, 784, 787, 789,816, 819,
820, 821, 825, 829, 842, 845, 856, 873,
908, 909
Ефиньдьянц А. С. — 788
Жаров А. - 540
Жданов А. А. - 115, 569,592
Жданов Л. — 757
Жданов Н. - 729
Жданова И. А. - 901
Жевахов Н. Д. - 757
Жегунов К. Г. - 184
Железняков А. Г. — 443
Желтова В. П. - 720
Желтова Е. Л. - 883
Желудков, предприниматель — 346

Указатель имен
947
Жиговицкая, анархистка — 173
Жидков Г. П. - 931
Жирков Г. В. - 922
Жиромская В. Б. — 927
Жлоба Д. П.-433
Жукелье П. — 715
Журавлев, эсер — 209
Журавлев В. А. - 750, 788, 792, 795,
922
Журавлев В. В. - 897, 919
Журавлев С. В. — 877
Журавлева Н. С. — 779
Журавская И. Л. - 737, 798,819,860
Заболотный Е. Б. - 896,897,899,927
Забуга Н. А. - 819
Завадский С. В. — 751, 753
Заварзин П. П. — 733
Завойко В. С. — 349,351
Завьялов, дьякон — 450
Загрязкин, купец — 450
Загряцков М. Д. — 815
Зайончковский П. А. — 728,916
Зайцев Б. К. — 834
Зак С. - 370
Замараев А. А. - 769,785, 786
Замятин Е. И. - 545, 553, 589,874, 884,
890, 935
Занозин, рабочий — 821
Зарецкие — 652
Зарин П. - 780
Зарубин А. Г. - 756,864, 873,877
Зарубин В. Г. - 756,864,873,877
Зарудный А. С. — 815
Зарудный С. И., юрист — 815
Зверев В. В. - 722,936
Зволинский, полковник — 865
Звонарев К. К. - 746-748
Зворыкин В. К. — 873
Звягин С. П. - 770, 781, 784, 785, 862,
864, 865,922
Зданевич П. Α., священник — 432
Зеленин В. В. - 726,802
Зеленов М. В. - 891
Зелник P. (Zelnik R. А.) - 717
Зельцер А. - 920,927
Земсков В. Н. - 888
Земцов Б. Н. - 899,918
Зенин И. К. - 755
Зёрнов В. - 871
Зив Г. А. - 836
Зигель И. А. - 729,730
Зимина В. Д.-911,925
Зиновьев Г. Е. (Радомысльский) — 187,
354, 384, 403,417, 423, 468, 474, 835,
870
Злоказов Г. И. - 728, 793,794,898
Знаменский О. Н. — 763, 830,937
Золотарев С. А. — 766
Зыбковец В. Ф. - 880
Зыкова В. Г. - 910
Зырянов П. Н. - 721,723,734,860,905,
929
Ибрагимова Д. X. — 881
Иван IV - 568,583, 651, 662
Иванишин Г. А. — 834
Иванов А. А. — 906
Иванов Α. Α., рабочий — 145
Иванов А. В. - 899,910
Иванов В. - 190
Иванов И. Н. - 292
Иванов Р. К. - 325
Иванов С. А. - 759
Иванов Ст. — 850
Иванов-Разумник Р. В. - 315,399, 540,
727, 749, 751, 816, 822, 823, 824, 835,
841,845, 874,876, 881,883-885,932
Иванова Г. М. - 888,889
Иванова Т. Г. - 840
Игнатов Ε. Н. - 819
Игнатьев А. В. — 737
Игнатьев В. И. — 815
Игрицкий Ю. И. - 894,921
Изместьев П. И. — 715
Измозик В. С. - 873,875,876,901,925
Изоркин А. — 912
Икэда Ё. - 908,928
Илиодор (Труфанов С. М.),
иеромонах - 85,103, 736,743,755
Ильин В. В. - 930,939
Ильин И. А. - 492,867
Ильин Ю. А. - 898,917
Ильин-Женевский А. Ф. — 838
Ильф И. А. - 549
Ильюхов А. А. - 632,755,759,767-771,
774,776-778,781,782,788-796,799,
811, 825, 829, 831, 846, 874, 902, 905,
927
Ильясов Φ. Н. - 919
Илюхин П. Н. - 779, 784,820,857
Инбер В. - 372
Иноятов X. Ш. - 810
Иоанн, епископ — 143
Ионов И. И. - 894
Иорданский Н. — 251

948
Иоффе Г. 3. - 377, 430, 742, 743, 825,
831,898
Ипатьев H. Н. - 753
Ипполитов Г. М. — 898
Ирис, артистка — 865
Ирошников М. — 887
Ирлицын В. И. - 852, 853
Исаев M. М. - 789
Искендеров А. А. - 18, 717, 891, 895,
897,922
Исхаков С. М. - 627,803, 814,912, 919
Иткин М. Л. - 761, 762
Кабанес П. - 939
Кабанов В. В. - 39, 615, 723, 783, 787,
851,883,887,889,898,906,908
Кабытов Е. П. - 914
Кабытов П. С. - 909
Кабытова H. Н. - 907,909,918
Кавтарадзе А. Г. - 725-728
Каган М. И. - 553,885
Каганович Л. М. - 556, 569, 585, 592,
886,888,890,892
Кагарлицкий Б. — 930
Кажаров В. X. - 928
Казаков, атаман — 805
Казаков В. Г. - 898
Казанцев Д. — 750
Казанчиев А. Д. — 926
Казьмина О. Е. — 718
Каймынь Я. — 804
Калабухов А. И. - 487, 864
Каледин А. М. - 319,334,370,377,444,
446
Калинин Г. — 875
Калинин И. М. - 860,862
Калинин М. И. - 468,534,547,549,883
Калинина Ю. В. - 926
Калиновский Н., священник — 196
Калинчук С. В. — 733
Калита Е. В. - 860
Кал макан И. — 864
Калмыков И. П. — 859
Калмыков Л. — 860
Кальмина Л. — 863
Калягин А. В. - 923
Каляев И. П. - 457,850
Каменев Л. Б. - 157, 342, 354, 403, 404,
446,593,838
Каменский В. — 663
Каминский Л. С. - 728, 729,760
Кампанелла Т. — 458
Камынин В. Д. - 897,899,927
Камю А. - 939
Кан А. С. - 638
Канатчиков С. — 740
Кандеев В. С. — 766
Кандель Ф. - 878
Кандидов Б. П. — 881
Канетти Э. - 685,690, 932
Канищев В. В. - 616, 618,681, 716,745,
760, 776, 800, 812, 847, 854, 905, 907,
910,911,915,938
Кантор В. К. - 15, 638, 715, 894, 930,
933, 936
Каплан Ф. — 541
Каплун Б. — 885
Каппель В. О. - 929
Каптерев П. Ф. - 733
Капустин М. И. — 795
Карабчевский Н. П. - 751, 752
Карамазов А. (лит.) — 74
Карамазовы (лит.) — 74
Карамзин H. М. - 95,738
Каревский А. А. — 921
Кареев Н. И. - 723,770
Карнишин В. Ю. - 723, 725, 733, 740,
774, 797
Карпенко С. В. - 631,924,929
Карпов Н. Д. - 929
Карсавин Л. П. - 623,919
Карташев А. В. — 842
Карташовский Е. Н. — 853
Карчинский, артист — 864
Касьянова К. — 936
Катерли Н. - 884
Катчук А. - 887
Каулин Т. М. - 508
Каутский К. — 417
Кацюба, священник — 812
Кашеваров А. Н. - 847,849,851,879,880
Кашкетин (Скоморовский) Е. И. — 571
Каюров В. Н. — 763
Квакин А. В. - 854,925
Квинитадзе Г. И. — 808
Кедров Н. Г. - 842,886
Келлер В. — 772
Кельзон 3. — 750
Кенез П. - 467,860,866,870,922
Керенский А. Ф. - 69,70,127-129,138,
141, 149, 167, 173, 187, 222, 230, 233,
235,238,240,251,255-257,261,265,
277, 279, 283, 284, 287, 293, 299, 309,
315, 318-320,323, 324, 332,343, 348,
350, 352,354-356, 362, 363,369, 371,
377, 382,393-399,407,416,418,430,

Указатель имен
949
443, 479, 485, 587, 662, 697, 731, 751,
752, 773, 793, 797, 801, 810, 824, 828,
831,833-835,898
Кетриц Ю. Э., генерал-лейтенант — 799
Кёнен Г. - 850
Кёнкер Д. (Koenker Д. Р.) - 153, 903
Кизеветтер А. А. — 897
Кизелыптейн, владелец аптеки — 88
Килеч-Гирей Султан (Султан-Гирей
Клыч) - 488
Киреева Ю. В. - 725
Кириенко И. И. — 323
Кириллов В. М. - 888
Кирмель Н. — 840
Кирсанов, полковник — 120
Кирсанов В. К. - 820,832
Кирьянов Ю. И. - 721,726,736,745,747
Кирюхин И., священник — 130
Киселев А. Ф. - 763,903
Киселева Е. В. - 8201,847
Киселева И. Г. - 722
Китанина Т. М. - 724,725, 745
Кишкин В. А. — 571
Кишилов В. Е. — 903
Клаузевиц К. фон — 838
Клафтон А. К. - 480
Клемансо Ж. Б. — 543
Клементьев В. Ф. - 728, 797, 799, 801,
825, 831, 844, 845, 848, 849, 854, 855,
860, 875
Клибанов А. И. - 787,935
Клинштейн, милиционер — 843
Клоков В. А. - 918
Клопов А. А. — 739
Клюев Н. - 441,467,540,822
Ключевский В. О. - 75-77, 79, 91, 95,
391, 661,733, 734, 737,738, 833,935
Ключников Ю. В. - 502
Клямкин И. - 638,930,933
Князев Г. А. - 751, 763,778
Князев Г. Ф. - 871
Кобрин В. Б. - 933
Ковалев Д. В. -881
Ковалев Е. М. - 782,830
Ковалевский М. - 280,804,806
Коваленко Г. М. — 935
Коваленко Н. А. - 901,916
Ковальска-Стус X. (Kowalska-Stus H.) —
669, 933
Ковальченко И. Д. - 724,894
Ковырзин К. В. - 818,915
Коган, купец — 855
Коган А. И. - 919
Коган Л. А. - 851,927,929
Кожевников В. А. — 921
Кожевникова Н. А. — 875
Козелкова Е. И. — 102
Козлов, торговец — 450
Козлов А. Б. — 766
Козлов А. И. - 804,868,872,873
Козловский А. Н. — 517
Козловский С. И. — 926
Кознова И. Е. - 905
Козубовский С. — 817
Козырь-Зырка О. — 813,869
Коковцов В. Н. - 97, 263, 717, 720, 734,
739, 751, 791,792,801
Кокошкин Φ. Ф. - 309, 374, 392, 429,
439,446,508,824,841,909
Колегаев А. Л. — 383
Ко лесов И. П. — 866
Коллонтай А. М. - 172, 174, 241, 264,
278,456,550,805,852,885
Колоницкий Б. И. - 127, 306, 611, 745,
746, 749, 751, 754, 756, 762, 763, 768,
769, 779, 824,833-835, 903,914,937
Колтыпина (Судакова) Н. А. — 792,793
Колчак А. В. - 125, 265, 351, 436, 472,
480-483,486-488,493,502,503,505,
510,528,767,821,854,859-863,865,
869,921,922,924,925,929,937
Кольцов А. В. — 457
Комаров В. Л. — 563
Комиссаров М. С. — 115, 746
Конвей М. - 715
Кондратов, прапорщик — 180
Кондратьев Н. Д. - 41,723,724,725,785
Кондратьева Т. — 934
Кондрашин В. В. - 775,908
Коненков С. Т. — 458
Конне, жандармский ротмистр — 821
Коновалов А. И. - 296,361
Коноплянный, анархист — 174
Константин Константинович, вел. кн. — 97
Конюченко А. И. — 915
Коняев, анархист — 173
Коняев Н. - 907
Копельман А. — 868
Копиленко О. Л. — 911
Корелин, священник — 849
Коркина Е. Б. — 833
Корнаков П. К. — 757
Корнеев, анархист — 173
Корнилов Л. Г. - 173,203,229,238,239,
242,251,286,291,317-322,348-352,
366, 370,392-394, 398,399,401,429,

950
430,437,481-483,643, 793,807, 826,
831,858,898
Коробков Ю. Д. - 764, 905,919
Королев С. А. — 661,935
Короленко В. Г. - 37,185,469,478,722,
771
Коровиченко П. А. — 293
Корповенко С. В. — 913
Костомаров Н. И. — 933
Кострюков А. А. - 769,789, 794, 797
Костырченко Г. В. - 878,890
Косых Е. Н. - 914,917
Котляков В. М. - 930
Котовский Г. И. — 755
Коул, консул США — 869
Коцюбинский Д. А. - 913, 917
Кочергин Г. А. - 852,861
Кочешков Г. Н. - 896,913
Кочубей И. А. - 301,814,815
Кочурский Иоанн, священник — 167
Коэн С. - 895
Кравцова Е. С. — 721
Крайнов Г. Н. - 912
Красильников И. Н. — 859
Красильников С. А. — 888
Красин, священник — 191
Красин Л. Б. - 542, 883
Краснов В. Г. - 816,929
Краснов П. Н. - 167, 257,439,475, 797,
822,845,856
КраусТ.-556,871,886
Крейс О. - 430
Кремер С. Д. - 500
Кресс Э. - 802
Крестьянников В. В. - 799,844,902
Кривова Н. А. - 880
Кривонос М. А. — 918
Кривошеий А. В. — 491
Кривошеина Н. А. - 741, 766, 798, 846,
856
Кригер-Войновский Э. Б. — 741, 747,
751, 753,820,822,829,833,844
Кристмас (лит.) — 80
Крицман Л. - 892
Кришевский Н. В. - 728,812
Кромвель О. — 540
Кроми Ф. А. - 748
Кропоткин П. А. - 228,446,934
Кропоткины — 837
Кротченко И. Д. - 392
Крупенский Н. Д. — 746
Крупская Н. К. - 422,542
Крупянская В. Ю. — 758
Крутов, военнослужащий — 252
Кручинин А. С. - 925, 929
Кручковская В. М. — 817
Крыжановский С. Е. — 737
Крыленко Н. В. - 168, 255, 259, 362,
368,439,548
Крылов, красногвардеец — 430
Крым С. С. - 500
Крымов А. М. - 62,63,112,118,123,350
Крючков К., казак — 107
Кудинов О. - 918
Кудрина Т. А. — 914
Кудрина Ю. В. - 741, 744, 855
Кудряшов С. В. — 894
Кузнецова П. — 862
Кузьмин А. Б. — 926
Кукушкин С. — 760
Кулешов О. С. - 923
Кулик В. Н. - 915
Куликов К. И. - 765,904
Куликов П. — 430
Куликов С. В. - 739,814,901,913
Кульбуш Павел, протоирей — 269
Кунцевич К. М. - 897
Курас Л. В. - 896
Курбский А. М. - 568
Куренышев А. А. — 924
Курлов П. Г. - 396, 792, 834
Куропаткин А. Н. - 61,182, 724, 770
Курцев А. Н. - 726,905
Курчинский М. А. — 815
Курышев И. В. - 785,786,879,906,907,
924
Кустодиев Б. М. — 321
Кутепов А. П. - 483
Куценко И. Я. - 802, 910
Кучкин А. - 892
Кушер Ю. Л. - 925
Кушнир М. А. - 325
Кшесинская — 839
Лавров В. М. - 771, 773, 799, 819, 829,
831, 845
Лазарев А. В. - 923
Лазарев В. В. - 916
Лазаревский Н. И. — 518
Лакан Ж. - 932,934, 939
Лакшевич, политик — 726
Ланской Г. Н. - 907
Ланцман С. Ц. - 470
Лапшин, председатель губчека — 209,
786
Лапшин Ф. А. — 797

Указатель имен
951
Ларин Ю. - 438,844,884
Ларионова Е. А. — 747
Ласе Д. И. - 885
Лассаль Ф. — 457
Лацис М. И. - 823,848
Лацис Я. Я. - 809
Лашевич М. — 825
Лашкевич И. С, штабс-капитан — 755
Лебедев, большевик — 433
Лебедев, капитан — 865
ЛебинаН. Б. -721
Лебон Г. - 405,413,647,681, 715,838
Левин И. И. - 717
Левин М. - 44,854,922
Левитан А. — 756
Левитин А. - 803
Левитин-Краснов А. — 880
Левитский Е. — 863
Лежнев Г. — 553
Лейберов И. П. - 724,745
Лейзерович В. — 885
Лекомцев В. К. - 765,905
Лелевич Г. — 854
Лемке М. — 757
Ленин В. И. - 14, 16, 26, 38, 64, 75, 83,
85, 87, 89, 91, 93, 129, 138, 154, 162,
168, 170,172,174-178, 184,187, 203,
206-208, 230, 240, 243, 251,276, 289,
300, 304, 310, 315, 316, 321, 327, 332,
333,339,342-344,347,349,352-356,
358, 360,363, 366-368, 370,373, 374,
377, 382-386,388, 389, 396,397,400,
402-405,408-421,423,424,429,430,
435,436,438, 443-446,449,450,452,
454,456-458,461,463,464,467,469-
471, 473, 477, 503, 504, 507, 508, 509,
517-519,525,527,536,537,539-547,
555, 556, 559, 563, 568, 574, 575, 577,
580, 581, 583, 592, 593, 595, 597, 598,
608, 610, 622, 624, 628, 629, 642, 643,
645, 660, 671, 678, 681, 685, 694, 707,
708, 710, 716, 734, 735, 737, 738, 751,
761, 763, 766, 767, 773, 782, 789, 793,
798, 801,818, 821, 824,825, 828-833,
835-840,844,846,848,850-852,855,
867, 876,877, 879, 882-884,893, 898,
920, 928,931
Ленин Л. А. - 337,338
Ленцен И. - 729,788,802
Леонидов О. - 138,824
Леонов А. И. - 926
Леонов С. В. - 754, 763, 828, 846, 851,
872, 875,898,901,928
Леонтьев П. Я. — 915
Леонтьева Т. Г. - 717,723,734,914,937
Лепешинский П. Н. — 543,883
Лефевр Ж. - 898
Лжедмитрий I - 259,351, 650,652, 653
Либкнехт К. — 462
Ливен Д. (Liven D.) - 99
Ливший А. Я. - 765-767, 782, 786, 801,
832,837, 877,885
Лившиц, доктор — 805
Лин И. - 540
Линде Ф.Ф. -341,822
Линден М. ван дер — 904
Лисенкова Л. Н. - 892
Лисецкий А. М. — 760
Лисовский Ю. — 793
Лисовские — 652
Литвак К. Б. - 884
Литвин А. Л. - 473, 507, 832, 856, 872,
873,875, 898
Литвинов И. И. - 884
Литовченко Е. В. — 917
Литтауэр В. - 789,829,836
Лихачев, полковник — 868
Лихтенштадт В. О. - 305,464,763,814
Ллойд Джордж Д. — 928
Лобанова И. В. - 915
Лобачева Г. В. - 738,902
Лобыцин В. - 799
Ловыгина А. — 873
Логвинов, солдат, эсер — 379
Логинов В. Т. - 643, 776,777
ЛогуновА. П.-891
Лойша В. - 884
Локоть Т. В. - 934
Ломов Н. В. - 926
Ломоносов Ю. В. - 728, 743, 744, 792,
793,815
Лопатин Г. — 397
Лопухин В. Б. - 797,836,870
Лопухин Ю. М. - 883, 884
Лотман Ю. М. - 138, 661,757,935
Лубков А. В. - 816
Луговкин А. А. - 751,762,770,785,789,
790,918
Луженковский Г. Н. — 422
Лужков Ю. М. - 706
Лука (Войно-Ясенецкий), архиепископ —
879,882
Лукашевич Б. — 881
Лукин H. М. - 880
Луков Е. В. - 922,925,926
Лукомский А. С. - 488, 830

952
Луначарский А. В. - 157,348, 354,356,
357,394,397,398,401,403-405,413,
422,441,477, 545, 548, 738, 762, 791,
823-825,827,828,834-836,838,851,
885
Лупандин, рабочий — 821
Лурье Л.-721
Лурье Я. С. -930,931
Луцкий Е. А. - 779
Львов Г. Е. - 105, 118, 129, 235, 273,
313,755,804,815
Любич В. - 808
Люксембург Р. — 462,477
Люкшин Д. И. - 614, 771,780,808,902,
906-908,912
Лютер Р. К., генерал — 312
Ляпунов П. — 651
Ляхович Е. - 804,805
Май-Маевский В. 3. — 466
Майер Н. - 777, 783,787
Майн Рид (Рид Т. М.) - 482
Майский И. М. - 837
Макаренко А. С. — 566
Макарий (Невский), митрополит — 96,
112,135
Макарий (Гневушев), епископ — 135
Макаров Г. И. — 790
МакарчукС. В.-921
Макеев А. В. - 827
Макинтош Дж. — 934
Маклаков В. А. - 491,503,871
Маковой П. П. - 780
Маковский К. Е. — 423
Максименков Л. — 889,890
Макуров В. - 925
Маленков Г. М. — 585
Малиа M. (Malia M.) - 221,896, 897
Малышев Д. В. — 911
Малышева С. Ю. - 770, 777, 794, 892,
896
Мальков В. Л.-719,935
Мамардашвили М. — 684
Мамонтов К. К. - 482,501
Мамонтов С. - 782, 784, 786, 844, 858,
871
Мандельштам Н. Я. — 502,871
Мандельштам О. Э. — 18,77, 261
Маннергейм К. Г. — 226
Мансырев С. П. - 792
Манусевич-Мануйлов И. Ф. — 113,
744
Марат Ж.-П. - 396
Мария Федоровна - 96, 739, 741, 743,
744,855
Маркевич А. М. - 611,788,902,904
Маркеев М. И. — 571
Марков Г. Е. — 735
Марков М. В. - 788
Марков Н. — 735
Марков С. Л. - 807
Маркова Μ. Ф. — 926
Маркс К. - 33, 290, 417, 457, 458, 500,
524,562,563,591,686,735,838
Марсельский Г. С. — 571
Мартов Ю. О. - 229, 244, 342, 345, 401,
402,446, 738, 762, 791, 795, 823-825,
827, 828,834-836, 838, 846,854, 856,
877
Мартынов Г. И. — 788
Марушевский В. В. — 787
Марченко, вор — 195
Марченя П. П. - 800,814,817,833,906,
908,916,919,931
Масарик Т. — 65, 730
Маслаков Г. С. — 866
Маслов А. Г. — 857
Матвеев M. Н. - 913
Матвеев Я. И. - 430
Матафонов, генерал-майор — 120
Махно Н. И. - 147, 169, 181, 191, 192,
385, 477, 493, 494, 496, 628, 761, 777,
782, 786,806,850
Махровский, большевик — 428
Мацузато К. — 726
Маштилев Р. М. — 913
Маяковский В. В. - 90,539
Медведев А. В. - 893
Медведев В. Г. - 921,925
Медвецкий А. Ф. - 921
Медушевский А. Н. - 822,892
Межуев Б. В. - 932
Мезенцев С. А. — 457
Мейерхольд В. — 442
Меленберг А. А. — 728
Мельгунов С. П. - 117, 470, 473, 738,
747,855,856,862
Менделеев Д. И. — 733
Мережковский Д. С. - 68,128,250
Местр Ж. де - 395,659, 710,834
Механик А. Г. — 894
Мехлис Л. 3. — 585
Мечев Алексей, протоиерей — 876
Мечев С. - 876
Мещеряков, председатель губернского
ИК-821

Указатель имен
953
Мещеряков Ю. В. - 773,782,847,910
Мизерницкий, священник — 774
Мизинкевич П. П. — 475
Миклашевская М. — 884
Микоян А. И. — 585
Милицын С. В. - 795,800
Миллер В. И. - 917
Миллер Е. К. - 929
Милоголова И. Н. — 721
Милюков П. Н. - 16,79,88,91-93,109,
235, 273, 306, 320, 340, 341, 348, 371,
373, 391, 392, 393, 479, 657, 682, 701,
716, 730, 737, 811, 833, 859, 897, 934,
938
Милютин Н. А. — 360
Милякова Л. Б. - 785, 804,844,868
Минин А. А. - 938
Минин К.-315, 652,692
Минх А. А. - 780
Минц И. И. - 593,595,871,937
Мирбах В. - 388,837,855
Мироненко M. Н. — 911
Миронец М. И. - 841,892
Миронов Б. Н. - 639,716, 719,900,930
Миронов С. С. - 923
Мирошевский В. — 849
Мирошников, большевик — 821
Митрофан, архиерей — 847
Митюрин Д. В. - 923
Михаил Романов, царь — 650, 652,662
Михаил Николаевич (Романов) — 343,
471,481,529,721,742,780
Михайличенко А. В. — 888
Михайлов И. В. - 864,898,923
Михайлов И. П. - 851
Михайлов П. В. - 430
Михайлов П. П. — 765
Михельсон, чекист — 211
Михутина И. В. - 913
Могильницкий В. Г. — 919
Мозейро А. — 717
Мозохин О. Б. - 879,890
Молотов В. М. - 519,556,569,585,592-
594, 642
Молчанов В. М. — 858
Молчанов Л. А. - 922
Моногаров Р. Г. — 917
Моргачев Д. И. - 729
Морозов А. Г. — 913
Морозов А. Ю. - 922,925
Морозов Е. Г. — 919
Морозов Н. А. - 888
Морозов П. — 564
Морозова О. М. - 911,923, 927
Морозовы, братья — 564
Москвин В. В. - 720
Московичи С. - 690,932
Московкин В. В. — 925
Мощелков Е. Н. — 901
Мраморнов А. И. — 755, 849
Мстиславский С. — 835
Муравьев В. — 876
Муралов Н. - 819
Мусаев В. И. - 632
Мусоров, красногвардеец — 847
Муссолини Б. — 835
Мустафин В. Α., князь — 447, 749
МухачевБ. И. — 918
Мягкова К. О. - 733
Мясников Г. И. - 471,529,720,750,765,
879
Мятлев В. П. - 743
Набатов Г. В. - 893
Набоков В. Д. - 395, 833,901
Надельман В. — 868
Наживин И. В. - 785
Назарбекян Т. О. — 921
Назимов, полковник — 210
Назыров П. Ф. - 925
Нам И. В. - 912
Напалков А. В. — 748,751
Наполеон Бонапарт — 128,540,683,838,
869
Наппельбаум М. С. — 469
Нарский И. В. - 631,736, 764,923,927
Наумов А. Н. - 723,732, 740, 837,938
Нахамкес Ю. М. — 136
Небольсин А. К. — 124
Некрасов Н. В. - 145,146,409
Немец, чешский политик — 524
Немчинов В. С. - 724
Немчинова Т. А. — 923
Ненароков А. П. - 878,897
Ненюков Д. В. - 57,105,107,349
Неофит, епископ — 433
Непенин А. И. - 124, 226, 750
Несчастливцев, священник — 189
Нефедов С. А. - 15,715, 718,931
Нечаев М. Г.-914,915
Нечаев С. Г. — 85
Нечаева М. Ю. - 914
Низенко А. А. — 926
Никитенко, главарь банды — 849
Никитин А. Л. — 876
Никитин А. М. - 255,361, 798,828

954
Никитин Α. Η. - 922
Никитин Б. В. - 835, 836
Никитин И. С. — 457
Никитский, доктор — 450
Никифоров Е. А. — 661,935
Никифорова М. Г. — (Маруся) 147,169,
464,465,853
Никодим, епископ — 474
Николаев А. Б. - 751,815, 817
Николаев А. В. — 913
Николаев Е. — 330
Николаевский Б. И. — 735
Николай II - 26, 50, 58, 64, 65, 74, 88,
93, 95-102, 104, 105, 107, 109-111,
113,115, 116, 120,127,128, 136, 145,
161,309, 352, 369, 471, 504, 527, 564,
587, 600, 610, 641, 642, 662, 697, 703,
710, 719, 738-744, 750, 757,796,851
Николай Михайлович, вел. кн. — 718
Николай Николаевич, вел. кн. — 49,64,
98, 99, 104, 105, 107, 118, 127, 739,
741,747,802,855
Никольский Б. В. - 440, 845,871
Никольский М. — 796
Никольский Ю. А. - 795,823,833,878
Никонов В. — 931
Нилус С. А. - 733
Ницше Ф. - 138,302,639
Новгородцев П. И. — 74
Новикова. В.-717,894
Новиков П. А. - 923
Новикова Л. Г. - 785, 787,870,897,928
Новицкий П. И. - 799
Новосильцев Л. Н. — 824
Ногин В. П. - 256,798
Ногтев, охранник лагеря — 878,879
Нольте Э. - 919
Носов, большевик — 296
Нуланс Ж. - 408,837
Оберучев К. М. - 323,324,805
Оболенский В. А. - 312,348,824,846
Оболенский Л. — 751
Обухов Л. А. - 336,821,849,918
Ованесов Б. Т. — 912
Овруцкий Л. М. - 832, 896
Овсянников А. А. - 853, 898
Огранович, старший лейтенант — 796
Одинцов М. И. - 880,914
Окнинский А. Л. - 750, 766, 773, 776,
779, 783, 785-787,802, 854,855, 873,
874
Околдин Я. - 801
Окунев Н. П. - 339, 740, 749, 753, 754,
758,760,764,791,793,795,804,817-
819, 822,824, 825, 829,831-833, 838,
839,850,851
Олар А.-641,931
Олейник О. Ю. - 886
Олейников Д. И. - 897
Оловянников С. — 751
Ольденбург С. С. — 739, 743
Ольминский М. С. - 422, 544, 593
Орановский В. А. — 242
Орбели Л. А. - 834
Орджоникидзе Г. К. (Серго) — 761
Орешин П. В. - 467
Орлов А. С. — 563
Орлов В. В. - 868
Орлов И., следователь — 548
Орлов И. Б. - 765-767, 782, 786, 801,
832, 837,877,885,927
Орлов Н. - 780
Орлов Η. Н., капитан — 488
Орлова Η. Е. - 901
Орловский Д. К. — 916
Орловский Т. — 209
Ортега-и-Гассет X. - 681, 683,938
Осинский Н. - 784
Осипенков П. Я. — 796
Осипов А. Ю. - 925
Осипов И. Д. - 897
Осипова Т. В. - 614, 772, 779, 785, 786,
847, 907
Осокина Е. А. - 564,887
Островский А. В. — 718
Островский А. Н. — 20
Островский Н. — 935
Оськин Д. П. - 190, 725,729, 788
Отрепьев Г. — 115
Охотин Н. Г. - 878
Оцуп Надежда — 519
Очиров У. Б. - 618,856,857,912
Павлов, большевик — 209
Павлов, монархист — 504
Павлов А. Ю. - 793
Павлов Б. В. - 784
Павлов В. А. - 917
Павлов Д. Б. - 446,846
Павлов И. П. - 398,549, 834
Павлов С, красногвардеец — 168
Павлова А. В. - 932
Павлова И. В. - 897
Павлюченков С. А. - 498, 525,526,836,
851,852,868,870,878,882,886,887,928

Указатель имен
955
Падво М. - 852
Пайпс P. (Pipes R.) - 352,355,377,413,
528,603, 623-626, 715, 732,773, 825,
831,838,875,895-897,919
Палеолог М. — 734
Пальчинский П. А. - 358,361, 363,828
Панарин А. С. - 930, 939
Панарина В. Г. — 923
Панкратов А. — 722
Пантин В. И. - 899
Панцержанский Э. С. — 750
Панченко А. А. - 782,883
Панюшкин В. Л. — 448
Пасманик Д. С. - 392, 526, 751, 833,
878, 931
Пастернак Б. Л. — 555,886
Пашин В. П. - 886
Пелипенко А. А. - 930,939
Пепеляев В. Н. — 487
Переверзев А. Я. — 923
Переверзев Н. — 173, 174,766
Пернацкий В. — 929
Перовская С. Л. — 477
Першин П. Н. - 186, 202, 772, 776, 777,
779, 787
Петлюра С. В. - 41, 277, 301, 323, 324,
385, 486, 494, 628, 804, 805, 813, 867,
868,872,873,912
Петр I - 72, 96, 98, ИЗ, 421, 511, 553,
582,584,587,652,653,792
Петренко В. Т. - 862
Петров Дмитрий, священник — 337
Петров Г. Н. - 922
Петров Е. П. - 549
Петров M. Н. - 847,868,873, 875,878
Петров Н. В. - 878,889
Петров Н., красногвардеец — 847
Петров-Водкин К. С. - 442,874
Петровичева Е. М. - 899,918
Петровский Г. И. - 214,312,449,855
Петрункевич И. И. — 782
Петюкова О. Н. - 881
Пече Я. - 798,819
Пешехонов А. В. - 41,751,791,792,815
Пивоваров Ю. С. — 736
Пильняк Б. А. - 553,885,891,935
Пинкевич А. П. - 881
Пинкевич В. И. — 914
Пионтковский С. — 892
Пирейко А. М. - 729, 759,761, 781
Писарев А. Л. — 862
Писарев Ю. А. - 719,935
Писарькова Л. Ф. - 727, 753
Питирим (Окнов), митрополит — 112,
135
Плаксин Р. Ю. - 880
Платонов А. П. - 210,219,557,579,581
Платонов С. Ф. - 651,891,933
Плеве П. А. - 106
Плеханов Г. В. - 74, 132, 401, 402, 446,
606, 733, 898
Плотников И. Е. — 887
Плотников И. Ф. — 923
Плотников Η. Ф. — 813
Побережский, купец — 855
Погребцев В. А. — 131
Подвойский Н. И. - 41, 259
Подпрятов Н. В. - 808
Пожарский Д. — 652, 692
Покровский, начальник милиции — 330
Покровский А. С. - 365,826,828,917
Покровский В. Л. - 482,485,861
Покровский M. Н. - 401, 591, 592, 594,
835,864, 892
Покровский H. Н. — 880
Полетаев А. В. - 931
Полетика Н. П. - 777, 846
Поливанов О. Л. — 815
Поликарпов В. В. — 749
Поликарпов В. Д. - 629, 748, 753, 801,
829,831, 845,846, 920,930
ПолищукИ. С.-915
Полищук Н. С. - 740, 759
Поляков И. А. — 856
Поляков Ю. А. - 874, 896,921
Полян П. М. - 726
Помпер Ф. (Pomper Ph.) - 406,410,575
Пономарев, большевик — 821
Попов И. - 486
Попов H. Н. - 539,592,818,918
Поршнев С. В. - 757, 758, 788,811,813
Поршнева О. С. - 726, 740, 743, 745,
757, 758, 776,788, 811,813,901
Поспеловский Д. В. - 740,842,843,856,
879
Поссе К. А. - 334,820,861
Постников А. А. — 845
Потресов А. Н. - 417,816,839
Похитонов В. И. — 150
Почешхов Н. А. - 864,898,909,926
Правда, махновец — 455
Прайс Μ. Ф. - 774, 789
Преображенский (лит.) — 553
Преображенский Е. А. — 720
Привалова Т. В. - 724,882
Присяжный Н. С. - 851,866,872,873

956
Прицепенко В. — 862
Пришвин M. М. - 736, 756, 777, 779,
835
Прокопович С. Н. — 850
Пронин Д. - 841,858, 860
Протасов, член Тверского губкома — 882
Протасов Л. Г. - 205,374, 627,729,730,
781, 788-801,816,830, 831,846, 898,
907,916,919
Протопопов А. Д. - 111,113, 131,746
Прохоренко И. А. — 904
Прошьян П. П. - 384
Пругавин А. — 722
Пруцков И. В. - 130
Пряникова Н. В. — 736
Пугачев Е. 591,672
Пуришкевич В. М. - 78,88,93,112,348,
400, 439, 526, 734, 737, 744, 745, 845,
896
Путилов Д. - 774, 777,778, 782
Путин В. В. - 702,712
Пученков А. С. - 861, 864,920, 925
Пучков П. И. -718
Пушкарев С. Г. - 778,780,796,799,804,
862
Пушкин А. С. - 75,241,315,545
Пыжиков А. В. — 894
Пылькин В. А. - 614, 779,908
Пыхтин С. - 927
Пэрна Н. Я. - 356,825
Пятницкий О. А. - 798,828
Рабинович А. - 345, 382, 761, 823-826,
832,845,895
Рабичев Н. - 765
Радек К. - 835,877
Радзинский Э. С. - 742,888
Радивилин, большевик — 371
Радищев А. Н. — 457
Радонежский Сергий — 433
Разводовская Μ. Ф. — 882
Разгон А. И. - 829,832
Разгон И. М. - 906,911,912,924
Разин Стенька — 458
Разины, еврейская семья — 811
Райх В. - 885
Ракитникова И. И. — 799
Ранненкампф П. К. — 48,106
Рапп Е. Ю. - 749,834
РаскинД. И.-913
Раскольников Φ. Ф. - 430,750,823
Распутин Г. Е. - 36, 50, 53, 78, 93, 102-
104, 110, 112, ИЗ, 115, 117, 118, 131,
135, 145, 167, 248, 739, 741, 743, 744,
755, 757
Рассказов Л. П. — 875
Расул-заде М. Э. — 486
Раупах Р. Р. фон - 727, 736,837
Раух Г., фон-541,883
Рафес М. - 818
Рахманинов С. В. - 201,250, 780
Рачковский В. А. - 916,917
Рашковский Е. Б. — 932
Ребиков Н. - 841,858,860
Регельсон Л. - 798,877
Реден Н. - 725,744, 768, 839,859,861
Реент А. П. (Реэнт О. П.) - 903,913
Резцов Л. - 439
Рейли Д. (Raleigh D.J.) - 761,797,800,
895,901,905
Рейн Г. Е. - 732
Рейснер Л. М. — 441
Рейснер М. А. — 441
Ремизов А. М. - 874,935
Репников А. В. - 913
Реснянский С. Н. - 860,861
Решетова Н. А. — 911
Ригосик С. М. - 762
Рид Дж. - 166, 167, 245, 246, 253, 255,
256, 357, 367, 405, 764, 795, 797, 825,
826,828,829,835,836
Риккель, барон - 750
Риттих А. А. - 30, 727
Роберти Е. В., де — 92
Робеспьер М. - 419,457,540,655,681,853
Рогач А. А. - 843,844, 853,874
Рогинский А. Б. — 878
Рогов Г. Ф. - 865
Роговая Л. А. - 738, 791,823
Роговин В. 3. - 888
Рогозный П. Г. - 914
Родзянко М. В. - 105-107,130,278,371,
742
Рожков А. - 883,884
Рожков H.A.-911
Розанов В. В. - 88,90,441,737,859
Розенберг У. Г. (Rosenberg W. G.) —
142, 153, 306, 307, 314, 640, 759, 763,
815,903,913,916
Розенблат Ε. — 868
Розенталь И. С. - 759,887
Розов, священник — 453
Розов Е. К. - 722, 725
Ромазанов А. Г. — 907
Романенко И. — 772
Романов Михаил — 720

Указатель имен
957
Романов Ф. А. — 756
Романовский С. И. - 479,488,732,734,
737
Романовы - 86, 96, 104, 117, 128, 135,
139, 161, 181, 471, 472, 600, 671, 733,
739,813,855
Ромашина В. Н. - 928
Рослоф Э. (Roslof Е.) - 879
Роснянская Н. А. — 917
Росс Н. Г. - 794
Ротермель Б. Н. — 790
Ртищев Ф. - 938
Рубач М. А. - 774
Рубинов М. - 833
Рубинштейн Д. Л. — 744
Рудаченко С. Д. - 724,745
Руднева С. Е. -901
Рузский Н. В.-118,446
Румянцев В. С. - 917
Румянцев Е. Д. - 918
Рупасов А. И. — 632
Русак В. ( Степанов ) — 880
Рутыч H. Н. - 738
Рыбаков С. П. - 847
Рыбников В. В. - 898
Рыбников Н. — 857
Рыков А. И. - 256,342,877,883
Рындзюнская М. Д. — 575,889
Рынков В. М. - 924,927
Рысс П. Я. - 934,938
Рюде Д. - 934
Рябинский К. — 761
Рябокобылкин, красногвардеец — 847
Рябушинский В. П. — 717
Рябцев К. И. - 90,91,256,257,333,368,
481, 737,794, 798,819,860
Рязанов Д. Б. -761,877
Рязанов Д. С. -911,915
Рязанцев Н. П. - 767, 786,848, 849
С-ский К. - 721
Саар Г. - 720
Сабинин, большевик — 209
Саблин В. А. - 778, 787,908
Саблин Ю. В. - 464
Сабуров В. В., князь — 181
Савельев Г. — 465
Савельев П. И. - 905
Савельева И. М. — 931
Савин А. Н. - 103, 108, 109, 124, 339,
352,741,822
Савинков Б. В. - 318,349,352,373,377,
394, 868
Савченко С. Н. -921
Садовский Б. А. - 795, 823, 833, 845,
871,878
Садуль Ж. - 167,764,788,797,798,826,
845,850
Саечников В. С. — 917
Сазонов С. Д. - 108, НО, 742
Сайн-Витгенштейн Е. Н. — 824,867
Салазникова С. С. — 925
Салова С. В. - 914
Салова Ю. Г. - 881
Салтыков М. Г. — 650
Салтыков-Щедрин M. Е. — 7,402,711
Самарин В. Н. — 477
Самойлович, священник — 775
Самсонов А. В. - 48, 90,105,106, 741
Самсонов, полковник — 124
Самушкин, матрос — 433
Сангушко, князь — 279
Санчо Панса — 179
Сапаев, чекист — 211
Сапон В. П. - 884
Сараев Ф. П. - 764
Сарапкин К. — 847
Сафонов Д. А. - 727,738,750,769-773,
779
Сафронов А. А. — 907
Сахаров А. Н. - 900,919,930,933
Сахаров К. В. - 867,872
Свенцицкий В., протоирей — 75, 733
Свердлов Я. М. - 435, 471, 498, 851,
855,870
Светачев М. И. - 928
Светлов М. А. — 540
Свечников М. С. — 805
Свобода, немецкий националист — 524
Северянин И. — 540
СегалД. -871
Седов А. В. - 770 - 772, 906
Секиринский С. С. — 897
Селицкий В. И. — 761
Семенникова Л. И. — 895
Семенов А. А. - 899,925
Семенов Г. И. - 877
Семенов Г. М. - 482,488,489, 858, 859,
861,864,865,925,929
Семенов С. Т. — 718
Семенова Г. М. — 861
Семенова К. А. — 911
Семенов-Тян-Шанский В. П. — 756
Семеновский, генерал — 346
Семенченко И. В. — 917
Сенин А. С. - 900,901, 904

958
Сенников Б. В. — 908
СенцовА. А. — 917
Сенчакова Л. Т. — 722
Середа С. — 805
Сергей Александрович, вел. кн. — 850
Сергий (Савельев), архимандрит — 736,
753,823,850,871,876,938
Сергийчук В. С. (Серпйчук В. С.) — 785,
920
Сердюков, полковник — 853
Сердюков С. И. — 924
Сивопляс И. Э. — 908
Сидоренко Н. С. — 746
Сидоров А. Л. - 725, 746
Сизов Я. Л.-821,822
Сизов С. Г. - 924
Сикорский Е. А. - 918,925
Силкин И. - 843
Сильвестр, епископ — 451
Симоненко Р. Г. — 912
Симонов А. — 530
Симонов А. А. — 926
Симонов В. В. — 723
Симонов Д. Г. - 869,922
Симонова Т. Я. — 868
Синегуб А. - 827
Сифман Р. И. - 718
Скипетров П., священник — 431
Скипина И. В. - 923,924
Скобелев М. Д. - 850
Скобелев М. И. - 315
Скобцов И. И. - 209
Скоп Я. - 827
Скоркин К. В. - 878,889
Скородинский Н. — 799
Скоропадский П. П. (Скоропадсь-
кий П. П.) - 237, 283, 284, 385, 486,
498, 793,796,806,807,859
Скотт Дж. - 881
Славинский М. А. - 324-326
Слащов-Крымский Я. А. — 465, 864
Слёзкин Ю. - 719,731, 742
Слоним М. — 840
Смердяков (лит.) — 74, 76
Смидович П. Г. — 753
Смилга И. Т. - 252
Смирнов В. А. - 852,853
Смирнов И. К. — 130
Смирнов К. К. - 845,868
Смирнов H. Н. - 759,771,831,901,910
Смирнов, полковник — 501
Смирнова А. А. — 916
Смит С. (Smith S.) - 143,603
Смоленский H. И. — 894
Смолин А. В. - 631,858,868,898, 924
Смольянинов M. М. — 901
Смотров В. В. - 909
Смотров О. В. - 909
Снимщиков Я. — 847
Соболев Г. Л. - 231, 758, 792,901,903
Соколов, анархист — 173
Соколов, атаман — 805
Соколов А. Н. - 782,784
Соколов А. В. - 790,914
Соколов А. К. - 904
Соколов Б. - 792,800,815,845,871
Соколов В. И. - 909,916
Соколов К. Н. - 869
Соколов П. — 719
Солдатенко В. Ф. - 892,911,912
Солдатов А. Ф. — 917
Солженицын А. И. - 123,640-642,930,
931
Солнцева С. А. - 902
Соловей В. Д. - 638, 639, 644, 645, 716,
885, 930,932,933,936,939
Соловов А. И. — 925
Соловьев О. Ф. — 735
Соловьева А. Г. - 759,824,886, 890
Сологуб Ф. К. - 76
Сорокин А. К. - 720, 900,901
Сорокин П. А. - 41, 305, 477, 647, 681,
723, 767,792,815,885,938
Сорокин Ф. Д. - 774
Соскис Д. В. - 398
Сосновский М. И. — 292
Сосновский, чекист — 843
Сосулин А. И. — 765
Спартак — 458
Сперанский В. М. — 571
Спивак М. Л. - 824
Спиридович А. И. — 745
Спиридонова М. А. - 132,370,379,387,
422-424,477
Спирин Л. М. - 781, 782, 812, 830, 831,
877
Спроге В. Э. - 741, 753, 820, 822, 829,
833,844,848,850,870,871
Ставрогин (лит.) — 732
Сталин И. В. - 14,41,265,343,353,355,
360, 424, 446, 470, 472, 523, 533, 541,
542,544,548,554,556-560,563,564,
567,568,573-577,581,583-585,592,
593, 594, 597, 606, 624, 643, 657, 699,
708, 710, 713, 714, 837, 846, 854, 873,
883, 884,888-892,895,927

Указатель имен
959
Станкевич В. Б. - 235,728,743,744,792,
793, 815
Старостин В. — 881
Старцев В. И. - 166, 735, 763, 764, 810,
816,837,916
Сташкевич Н. С. — 928
Стеблова-Федяй, пианистка — 518
Стебницкий П. Я. — 326
Стеклов В. А. - 752,820
Стеклов Ю. М. - 540
Стенгере И. — 937
Степанов А. И. - 719,874
Степанов В. (Русак) — 756
Степанов Д. Г. - 799,821
Степанов 3. В. — 762
Степанов, капитан — 119
Степанов С. А. — 736
Степун Ф. А. - 86,418, 724, 729,839
Стецкий А. И. - 592
Стойко В.-912
Столыпин А. А. — 805, 813
Столыпин П. А. - 18,40,91,98,641,696,
739, 893
Стрекалов И. И. — 926
Струве П. Б. - 74, 402, 606, 624, 722,
735, 934
Струк И. Т. - 813,814
Струмилин С. Г. — 760, 768
Стушняя И. В. - 899
Субботин В. В. - 924
Суворов А. В. - 105
Суворов В. П. - 733,837
Суворов Д. В. - 923
Судавцев Н. Д. — 752
Суетов Л. А. - 929
Сукин И. И. - 480,854,865
Сулаев И. X. - 913
Султан-Гирей Клыч — см. Килеч-
Гирей Султан
Султанбеков Б. Ф. — 925
Суслов Ю. П. - 906
Суханов H. Н. - 392,395,399,402,407,
750, 754,766,832-837
Суханова Н. И. - 924
Сухов, большевик — 867
Сухова О. А. - 614, 719, 720, 722, 723,
725, 728, 738, 740, 743,745-747, 750,
752, 770-773, 776, 778, 780,781, 789,
796, 817,843,849,882,908
Сухогорская Н. — 849
Сухомлинов В. А. - 100, 108, 116, 228,
229, 791
Сухомлинов Д. В. — 763,904
Сушко А. В. - 914
Сыркин Н. С. — 325
Таганцев В. Н. — 518
Таганцев H. Н. - 717, 734,834
Таганцев Н. С. - 518,528,820, 876
Тайболина M. Н. - 882
Талин В. И. - 840
Танеева (Вырубова) А. А. — 791
Танин-Львов А. А. — 804
Тарановский Т. — 936
Тарасов-Родионов А. И. — 884
Тарасова В. А. — 914
Тарновский Е. Н. — 719,
Тарновский К. Н. - 596,718, 742
Таскаев М. В. - 907
Татищев Л. — 476
Твердохлебов (Н. Я.), подполковник —
813
Телицын В. Л. - 614,771,773,780,787,
907,908,927
Тельберг Г. Г. -799,801
Темкин А. — 843
Теплова Ε. Ф. - 851
Тепляшина Е. И. — 838
Терентьева А. Н. — 794
Терещенко М. И. — 360
Тертышный А. Т. - 896,897,899,910,927
Тецлов Г. — 54
Тимирев С. Н. - 791
Тимкин Ю. Н. - 918
Тимошко В. А. — 781
Тинченко Я. — 876
Титков, советский работник — 507
Тихомиров Л. А. - 77, 97, 739,740, 743
Тихон (Белавин), патриарх — 135, 337,
431,432, 519,818, 841,842,880
Тихонов Н. — 547
Тихонова Е. Ю. — 365,826
Тихонова Н. С. - 750, 842,901
Ткаченко В. Ф. - 925
Тоган 3. В. (Валидов А.-3.) — 814, 835,
841,863,877
Тогонидзе, начальник ж/д станции —
809
Токарев Н. В. - 906
Токвиль А. де — 647
Толмачев Н. Г. — 331,819
Толстова H. Н. — 770
Толстой А. Н. — 935
Толстой И. И. - 391, 718, 722,734, 738,
833
Толстой Л. Н. - 71,665, 674,682, 755

960
Топунов, солдат — 821
Тофлер О. — 937
Третьяков Г. А. — 914
Третьяков С. Н. — 361
Трибицев Ю. М. - 924
Трифонов А. А. — 178
Трифонов В. — 895
Трифонов Ю. В. — 513
Троицкая Н. А. — 916
Троттер В. — 715
Трофимова Е. В. — 719
Троцкий Л. Д. - 73, 89, 119, 138, 166,
168, 170, 173, 250, 299, 322, 339, 347,
349, 354, 360, 370, 377, 387, 392, 396,
398,403-409,413,414, 417,418, 420,
421, 423, 424, 427, 444, 455, 457, 459,
460, 463, 466, 470, 471, 473, 477, 483,
503,536,541,545,552,564,568,573-
576, 580, 589, 591, 593, 597, 643, 657,
681, 685, 710, 733, 764, 766, 773, 801,
818, 819, 834-837,840, 841,850, 866,
873,879,883,891
Трошина Т. И. — 762
Трубецкой Е. Н. - 78, 88, 737, 801, 858,
859,867
Трубецкой Н. С, кн. - 127, 770
Трукан Г. А. - 857-859,865,903
Трусова Е. М. - 918
Трут В. П. -910,917
Труфанов (Труфанов С. М.),
иеромонах — 743
Туган-Барановский М. И. — 31, 720
Туляков, ефрейтор — 793
Туманов Г. Н. — 253
Туманов С. — 143
Тумаркин Н. — 840
Тургенев И. С. - 212,409,732
Туркул А. В. - 858,862
Тухачевский А. М. — 180
Тухачевский M. Н. — 463,852
Тушинская M. М. - 763, 814
Тымчик В. И. - 922
Тыркова-Вильямс А. В. — 112,132,133,
744, 745,749, 754,789,815
Тэн И. - 654,934
Тэри Э. - 719
Тюкавкин В. Г. - 717,819
Тютюкин С. В. - 737,898
Тяжельникова В. С. — 839,852,884
Уайлдман А. К. (Wildman А. К.) - 221,
788,901
Уиткрофт С. Г. (Wheatcroft S. G.) - 887
Ульрик Φ. Д. - 572
Ульянова M. И. — 555
Ульяновская В. А. — 780
Унгерн Штернберг Р. Ф. фон — 482,929
Уншлихт И. С. - 265
Уортман Р. - 738,740
Уповалов И. — 765
Урилов И. X. - 835
Урицкий М. С. - 443,448,450,455,845
Успенский В. А. — 936
Успенский Г. И. - 37,722,936
Устинкин С. В. - 862,864,893,921,929
Устинов А. — 782
Устинов С. М. - 855,860, 864
Устинович — 489
Устрялов Н. В. - 122,419,502,525,786,
840, 847,848,869,871,878
Ухач-Огорович Н. А. — 715
Ухтомский А. кн. (Андрей (Ухтомский),
епископ) — 75
Ухтомский, скульптор, кн. — 518
Ушаков А. И. - 846,871,873,920,923
Уэйд P. (Wade R.) - 627, 764
Уэллс Г. - 441, 837
Файджес О. (Figes О.) - 306, 626, 723,
744, 749,756, 768, 771,779, 787,815
Фарутин И. А. — 759
Фастыковский М. В. — 870
Фатуева Н. В. - 907
ФеврЛ.-931
Федор Иванович, царь — 650,651, 662
Федоров А. Н. - 508,817,848,851,927
Федоров Η. Ф. — 881
Федоров С. В. - 924
Федорченко С. - 724, 797
Федотов Г. П. - 81, 735
Федотова В. Г. - 937
Федотова И. Н. - 771,777
Федюк В. П. - 629, 807, 813, 825, 846,
860, 864,871,873,898,920, 921
Феодосии (Процюк), митрополит — 913
Феофан, епископ — 453
Феофилактов — 378
Ферро М. (Ferro M.) - 738,898,919
Фигнер В. - 397
Фигуровская Н. К. — 723
Филарет, патриарх (Романов) — 652,662
Филимонов В. Я. — 918
Филимонов С. Б. — 922
Филиппов, прапорщик — 863
Филиппов И. Т. - 905
Филиппова Т. А. — 897

Указатель имен
961
Филоненко А. Л. - 844,926
Филоненко M. М. - 349,351
Филонов П. Н. - 90,349,513
Фин Я. - 762
Финкелыптейн Ю. Е. - 804, 868, 872,
873
Фирсов Б. М. - 722
Фирсов H. Н. - 938
Фирсов С. Л. - 728, 729,914
Фисун А. - 716
Фицпатрик Ш. (Fitzpatrick S.) — 514,
564
Флоринский Μ. Φ. - 739, 740,899
Флоровский Г. — 740
Фокин Е. - 729,730
Фолкнер У. — 895
Фомин Б. В. - 790
Фомин И. - 820,847
Фомин И. И. - 335
Фоминых С. Ф. - 927
Фотиев К. (протоиерей) — 913
Франк С. Л. - 74,524, 606,935,939
Франц-Иосиф 1 — 26
Фрейд 3. - 78,95,353,530,880,895,932
Френкель М. Г. — 885
Френкин М. С. - 221,295,788,790,801,
804-808,811,812
Фриборн P. (Freeborn R.) - 891
Фролов Д. — 784
Фромм С. - 690
Фроянов И. Я. - 643,931
Фруменкова Т. Г. — 914
Фрунзе М. В. - 138, 546, 746,876,877
Фрэнсис, посол США — 869
Фудель С, священник — 78
Фукидид — 5
Фуко M. (Foucault M.) - 586, 661, 669,
671, 676,682, 690,936,937, 939
Фурсов А. И. - 736
Футорянский Л. И. - 910,920
Фюре Ф. (Furet F.) - 931,932, 934
Хавкина Р. — 464
Хазиев Р. А. - 905,908
Хайдеггер М. — 673
Халтурин С. Н. — 477
Хальбвакс M. (Halbwacks M.) - 82,599,
675, 736,937
Хандзинский H. — 882
Хандорин В. Г. - 929
Харитонов В. Л. - 900
Харусь О. А. - 913
Хасегава Ц. (Hasegawa Ts.) - 119,899
Хасс Л. - 735
ХатисовА. И.-118
Хвостов А. Н.-115,745
Хейзинга Й. - 641,936
Хельбек И. - 887
Хесин С. - 790
Хижняк И. Л. - 872
Хилл К. (Hill С.) - 939
Хильгер Г. — 883
Хильдермайер M. (Hildermeier M.) — 16
Хитрина Η. Ε. - 771,772, 779
Хлебников, большевик — 344, 823
Хлебников В. В. - 130, 341, 398, 663,
835
Хлевнюк О. В. - 888
Хлынина Т. П. - 892,912
Хмельницкий Б. - 66, 274,494,814
Хобсбаум Э. - 899, 932
Ходаков И. М. - 922
Ходяков М. В. — 763
Холмс Л.-15,715,881
Холквист П. (Holquist Р.) - 726,926
Хоскинг Д. - 884
Храмов Н. Г. - 784,786
Хращева А. — 720
Христюк П. — 913
Хрусталев В. М. - 718, 742,855
Хрусталев П. А. (Носарь Г. С.) — 315
Хрущев Н. С. - 471, 585-587, 695, 888,
927
Хэймсон Л. (Haimson L.) - 16,114,200,
716, 745
Цаканян Г. Н. - 925
Цаликов А. - 290,809
Царевская Т. В. - 879,884
Цветаева М. И. - 128,130,484,502,871
Цветков В. Ж. - 870, 921
Церетели И., скульптор — 703
Церетели И. Г. - 342, 348,402, 766,807
Цимбаев К. Н. - 914
Ципкин Ю. Н. - 921
Ципко А. С. - 931
Цыпин В. - 880
Цыпкин Г. А. — 764
Цыпкина Р. Г. — 764
Чаадаев П. Я. - 77,581
Чекан, священник — 774
Чеканцева 3. А. — 934
Челебиев Ч. - 472,855
Челинцев А. — 724
Чел каш (лит.) — 74

962
Чельцов M. — 776
Чериковер И. — 866
Черкасов А. А. - 783,857,922
Черкес Л. Н. - 293
Черкесова H. Н. - 901,919
Чернов В. М. - 25, 89, 162, 167, 185,
188, 193, 230, 244, 315, 332, 346, 347,
349,352,370,372,376,377,390,399-
402, 417, 420, 587, 685, 697, 719, 737,
831,839
Чернова Н. - 890
Черноусов, большевик — 209
Черных А. - 876, 880,885
Чернышев А. А. — 563
Чернышевский Н. Г. — 409,461
Черняев В. Ю. - 876
Черняк В. С. - 939
Черняк Е. Б. - 894
Черняк Э. В. -917
Черняк Э. И. - 753,918, 927
Чехов А. П. - 74, 77, 733
Чехов М. А. - 553,885
Чижов А. М. - 750
Чичерин Г. В. - 883
Чокаев М. - 292, 814
Чубинский М. П. - 400,746, 764
Чугунов Е. А. - 720
Чудинов А. В. - 934
Чуев А. К. - 750,820, 848
Чуковский К. - 427, 441, 791, 833, 835,
841,871
Чураков В. Ю. - 923
Чураков Д. О. - 761,762,903,905
Чуракова О. В. - 824,825,834
Чуркин А. К. - 793
Чуткерашвили Е. В. — 718
Чхеидзе Н. С. - 277,352
Шавельский Г., протопресвитер — 59,
62, 64, 112, 729-731, 742, 744, 792,
859,861,864,867
Шавров В. - 756, 803,880
Шаламов В. — 775
Шалдыбин С. Г. - 922
Шаляпин Ф. И. - 104, 397, 408, 414,
437, 463, 474, 741, 747, 755, 834, 837,
838,852,856
Шамшин Р. В. - 751
Шанин T. (Shanin Т.) - 613
Шаповал М. Ю. - 276
Шаповалов А. — 758
Шариков, милиционер — 297
Шатковская Т. В. - 722,934
Шаханов Н. П. - 774
Шаханова Н. А. - 853
Шахназаров О. Л. — 894
Шаховской Д. И., князь — 581,890
Шевелев Д. Н. - 924,927
Шевелева О. В. — 717
Шевченко Д. В. - 926
Шевченко Т. Г. - 457,812
Шевырин В. М. - 726,746
Шекспир У. — 585
Шекунова Л. В. - 889
Шекшеев А. П. - 909,912,923
Шелаев Ю. - 887
Шелохаев В. В. - 737, 833,897, 916
Шенгели Г. А. - 737,845
Шепелева В. Б. - 897,899,918,933
Шервуд Л. В. - 457
Шестаков А. В. — 770
Шестаков, торговец — 54
Шестов Л. - 845
Шехтман И. — 866
Шибанов Н. С. - 907
Шилин А. И. - 867
Шилкин А. М. - 917
Шилова С. Г. - 913
Шиловский М. В. - 918
Шингарев А. И. - 307, 429, 439, 446,
508, 722
Ширяев Б. - 873,879
Ширяев Μ. Α., священник — 191
Шишкин А. А. - 880
Шишкин В. И. - 614,907,908
Шкапский О. А. - 294
Шкаровский М. В. - 721, 877, 879,
915
Шкляев И. Н. - 855,856, 864,872
Шкуро А. Г. - 465, 482, 494, 814, 853,
861,862,864,871,921
Шлиффен Α., фон — 48
Шляпников А. Г. - 593, 729, 748, 803,
892
Шмелев Г. И. - 914
Шмидт О. Ю. - 545
Шморгун П. М. - 892
Шмыров В. К. - 879,887
Шнайдер Д. М. - 770
Шоль Е. И. - 894
Шоу Б. - 837
Шполянский А. М. — 836
Штакельберг Г. Э. — 226
Штейн М. Г.-821,837
Штейнберг И. 3. - 383,446, 786
Штиф Н. И. - 866,867

Указатель имен
963
Штырбул А. А. - 920
ШтюрмерБ. В. -92,113
Шуйский Василий IV Иоаннович —
650
Шулдяков В. - 856,859
Шульгин А. Я. - 324,402
Шульгин В. В. - 131,477,749,753,857,
858
Шумилов Ε. Ф. - 765, 768
Шуров А. М. - 800,840
Шуровский М. А. - 930
Щагин Э. М. - 819
Щастный А. М. - 385,473
Щегловитов И. Г. — 111
Щепкин H. Н. - 294
Щербань Н. В. - 935
Щербинин П. П. - 910
Щербинина Т. Г. - 906
Щеров И. П. - 925
Эвергетова Е. Н. — 885
Эйзенштадт Ш. — 932
Эктон Э. (Acton Ε.) - 895,896
Элиас Η. О. - 936
Эллман М. — 716
Энгельс Ф. - 457,458, 563
Энгельштейн Л. (Engelstein L.) — 733,
938
Эпплбаум Э. — 889
Эренбург И. Г. - 348,589,890
Эткинд А. М. - 880,885
Эфендиев, милиционер — 809
Эфрон С. Я. - 798,819,828, 833,862
Юденич Η. Н. - 464, 478,486,503, 867,
870
Юзефович Н. - 347,734
Юнусов А. - 472,855
Юсупов Φ. Ф. -53,112
Ягода Г. Г. - 542,548, 560
Ягодинский Е. А. — 797
Якишин, матрос — 821
Яковенко И. Г. - 638, 930,933,939
Яковлев А. Н. - 390,471, 672,833,937
Яковлев Б. А. — 888
Яковлев Я. А. - 539, 592, 786
Якунина О. А. - 924
Якупов Η. М. - 793, 794
Ямалов М. Б. — 926
Ямщиков С. В. - 730,769, 772,778
Янов А. - 661,899,930,933
Янов В. В. - 773
Яновский X. Н. - 432
Янушкевич Η. Н. - 67,87,107, 726
Яркова Ε. Н. - 930
Яров С. В. - 614, 632, 767, 768, 847,
855, 876, 898, 904, 907, 908, 922,
929
Ярославский Ε. М. — 592,771
Ярошевский М. Г. — 891
Ясперс К. - 937
Яхненко А. Г. — 917
Яхонтов А. Н. -731,746
Яхутль Ю. А. - 908
Acton Ε. - 895,896
Altrichter Η. - 882,906
Amburger Ε. — 717
Anderson J.-880
AvesJ.-903
Avrich P. - 760
Babin A. - 829
Bacon E. - 888
BadcockS. -909,915
Baker M. - 915
Ball A. - 885
Bazcko B. - 934
Billington J. H. - 895
Bonwetsch B. - 715, 716, 895
Brinton С - 932
Brinton M. - 760
Broue P. - 836
Brovkin V. - 782,786, 919
BrowerD.-721
Buldakov V. P. - 717,896,913,935
Bunyan J. - 888
Cecil H. - 935
ChannonJ. — 906
Cherniaev V. la. — 896
Cheuvier J.-M. - 760
Cobban A. - 934
Cohen S. F. - 895
Colburn F. D. - 895
Corney F. С - 891
Cramer F. — 939
Crownover R. — 928
Daniels R. V. - 715,884,890
Davidian I. - 729
Davies R. W. - 896
Devis Ν. Ζ. - 937
Dukes P. - 757,895, 896

964
EklofB.-721,722,732
Engel В. - 727
Engelstein L. — 721
Erickson J. - 802
Fedishyn О. S. - 730
Ferro M. - 730,812,898,919
Figes О. - 304, 309, 715, 722, 723, 740,
743, 744, 747-749, 751-758, 760, 761,
766, 768-773, 779, 789, 792, 815-818,
823, 826, 830, 834, 835, 840, 906, 909,
919,930
Fitzpatrick S. - 875,887,928
Flenly P. - 903
Foglesong D. - 928
Foran L. — 935
Foucault M. - 932
Frankel Ε. R. - 895
FrankelJ.-895
Freeborn R. - 891
Freeze G. - 720, 756,880,906
Furet F. - 840,934
Ganelin R. S. - 899
Geary D. - 758
Geldern von J. — 757
Gertz A. - 761
GettyJ.A.-888
Gill G.J.- 906
Golder Frank 791
Goldstone J. A. - 716, 718,932,935
Graf D.M.-727
Gregory P. - 719
Gurr T. A. - 935
Hagen M. von - 802
Haimson L. — 716,721
Halbwachs M. - 893
Halfin I. - 904
HallJ.A.-939
Hardeman H. - 870
Harding Ν.-838
Hasegawa T. — 748
Hedeler W. - 896
Heifetz E. - 866
Hellbeck J. - 885,887,890
Herlihy P. - 882
Hildermeier M. - 715,896
Hill С. - 939
Hingley R. - 736
Holquist P. - 896,909
Hughes J.-886
Husband W. B. - 761,903
Ito T. - 896
Jacobson M. - 888
Jones A. - 937
Jones E. — 738
Kaiser D. H. - 895
Karsch S. - 909
Kenez P. - 853
Kershaw I. - 890
Khodiakov M. B. - 816
Knei-Paz B. - 895
Knyt F. - 920
Koenker D. P. - 727, 746, 760, 761, 762,
780, 854,903
Kolonitskii B. - 304, 309, 740, 743, 744,
747, 749, 751-753,755, 756,758,761,
766, 768-772, 779,789, 815,817,818,
826,830,834,835,840,841
Kotkin S. - 896,903
Kotsonis Y. - 787
Kowalska-Stus H. - 669,933
Krylova A. - 904
Law D. - 934
Lefebvre G. — 934
Legget G. - 848,857
Lehikoinen R. — 839
Lewin M. - 833, 854,890
Liddle P. - 935
Liszkovski U. — 737
Liven D. - 739
Lohr E. - 727
Longley D. - 910
Luukanen A. — 880
Maier R. - 887
Malia M. - 788, 888
Mandel D.-761,763,903
MarieJ.-J.-921
Mawdsley T. - 800, 801
McDaniel T. - 721
McKeanR.-721
Moon D. - 903
Moritsch A. - 724
Moshiri F. - 935
Murphy К. - 903
Nénard F.-X. - 885
Nolte E. - 890
Owen T. С-718
Phillips H. - 909
Péris D. - 880

Указатель имен
Pipes R. - 875, 878
Pomper Ph. - 836,837,889
Raleigh D. J. - 763, 829, 848, 871, 896,
900, 909
Rancour-Laferriere D. — 936
Rehberg R. - 896
Rice J. L. - 734
Rieber Α.-718
Rittersporn G. T. - 888
Rocher R. - 761
Rosenberg W. G. - 727, 746, 758, 761,
762, 780,854,866,896,930
RoslofE.-880
Ruckman J. A. — 71
Sanborn J. - 909
Saul N.-801
Schneider M. — 761
Schroder H.-H. - 894
Schutzler H. - 896
Shanin T. - 906
Shearer D. - 896
Shevzov V. - 817,915
Shishkin V. - 896
Shkliarevsky G. - 763,903
965
Shlapentokh D. - 724,757
Sirianni C. - 760,761
Sked A. - 730
Smith S. A. - 758, 760,896,903
Stone N. - 725
Suny R. G. - 780,854,895
SurhG.-721
SwainG.-721
Telizyn W. L. - 906
Thompson E. P. — 937
Viola L. - 886
Vovelle M. - 757,934
Wade R. - 764,919
Werth N. - 888
Wheatcroft S. - 890
White J. D. - 759
Wildman A. K. - 788,802,901
Wirtschafter R. - 728
Wynn C. - 724
Zelnik R. A. - 721,904
Zemskov V. N. - 888
Zetterberg S. - 730

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
АДД
АКД
АРР
ВОАНПИ
ГАВО
ГАОО
ГАРО
ГА РФ
ΓΑΤΟ
НАРТ
НАФ
РГАСПИ
РГАЭ
РГВИА
РГИА
ТЦДНИ
ЦГАМО
ЦГАРУ
ЦГАУР
ЦГИАООРБ
ЦГИА РБ
ЦДНИРО
ЦДНИУР
Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора
исторических наук
Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата
исторических наук
Архив русской революции: В 22 т. Берлин, 1921-1927 (М., 1991-
1993)
Вологодский областной архив новейшей политической истории
Государственный архив Вологодской области
Государственный архив Орловской области
Государственный архив Ростовской области
Государственный архив Российской Федерации
Государственный архив Тверской области
Национальный архив Республики Татарстан
Национальный архив Финляндии
Российский государственный архив социально-политической
истории
Российский государственный архив экономики
Российский государственный военно-исторический архив
Российский государственный исторический архив
Тверской центр документации новейшей истории
Центральный государственный архив Московской области
Центральный государственный архив Республики Узбекистан
Центральный государственный архив Удмуртской Республики
Центральный государственный архив общественных организаций
Республики Башкортостан
Центральный государственный исторический архив Республики
Башкортостан
Центр документации новейшей истории Ростовской области
Центр документации новейшей истории Удмуртской Республики

СОДЕРЖАНИЕ
К новому изданию книги 5
От автора 7
I. ПУТИ ПОГРУЖЕНИЯ В ХАОС 14
1. Модернизация и война 15
2. Интеллигенция: идеалы или народ? 70
3. Феномен «голого короля» 93
4. Кровь на февральском снегу 119
II. ПСИХОЛОГИЯ МАСС И ВЕКТОРЫ СОЦИАЛЬНОГО НАСИЛИЯ ... 140
1. Рабочие: социализм или социальное выживание? 141
2. Неистовства «черного передела» 179
3. Солдаты: кровавый путь к миру? 220
4. Этнические пасынки империи: «свои» против «чужих» 266
III. ОТ КВАЗИДЕМОКРАТИИ К СВЕРХДИКТАТУРЕ:
ПРОВОЦИРОВАНИЕ И ОБУЗДАНИЕ СМУТЫ 303
1. Институционные коллизии и социальный хаос 304
2. Природа кризисов властного начала 339
3. Партийные лидеры: взгляд из толпы 390
IV. БОЛЬШЕВИЗМ В КОНТРРЕВОЛЮЦИОННОМ ИНТЕРЬЕРЕ .... 425
1. Убийство во имя идеи? 425
2. Рыцари и герои, ландскнехты и садисты 477
3. Кто пишет портрет триумфатора? 499
V. ИСТОЩЕНИЕ ЭНЕРГИИ ХАОСА И ВТОРИЧНЫЕ
ВОЛНЫ НАСИЛИЯ 514
1. Вера, власть и смирение 514
2. Государство и террор 555
VI. ПРОИСХОЖДЕНИЕ РЕВОЛЮЦИОННЫХ МИФОВ
И ИХ СЕГОДНЯШНЯЯ СУДЬБА 588
VII. К ОБЩЕЙ ТЕОРИИ КРИЗИСА ИМПЕРИИ 647
Вместо заключения: российская смута вчера и сегодня 694
Примечания 715
Указатель имен 940
Список сокращений 966

Научное издание
История сталинизма
Булдаков Владимир Прохорович
Красная смута
Природа и последствия революционного насилия
Редактор Т. Б. Рябикова
Художественный редактор А. К. Сорокин
Художественное оформление А. Ю. Никулин
Технический редактор M. М. Ветрова
Выпускающий редактор И. В. Киселева
Компьютерная верстка С. В. Шеришорин
Л.Р.№ 066009 от 22.07.1998. Подписано в печать 26.11.2009.
Формат 70x108/16. Бумага офсетная № 1. Печать офсетная.
Усл.-неч. л. 90,5. Тираж 2000 экз. Заказ №
Издательство «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН)
117393 Москва, ул. Профсоюзная, д. 82. Тел.: 334-81-87 (дирекция);
Тел./Факс: 334-82-42 (отдел реализации)