/
Автор: Козлов В.Ф.
Теги: повесть русская литература повести художественная литература
ISBN: 5-08-000263-8
Год: 1990
Текст
ПРЕЗИДЕНТ КАМЕННОГО
ОСТРОВА
ПРЕЗИДЕНТ НЕ УХОДИТ
В ОТСТАВКУ
и юношества
ВИЛЬЯМ КОЗЛОВ
ПРЕЗИДЕНТ КАМЕННОГО
ОСТРОВА
ПРЕЗИДЕНТ НЕ УХОДИТ
В ОТСТАВКУ
е с та
ДЕНИН ГРАД
«ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА»
ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ
1990
Р2
К59
РИСУНКИ С. ОСТРОВА
К59 Козлов В. Ф.
Президент Каменного острова. Президент не уходит
в отставку: Повести / Рис. С. Острова.— Л.: Дет.
лит., 1990.— 496 с., ил.
ISBN 5—08—000263—8
Две популярные повести, объединенные одним героем. Первая —
о жизни пионерской островной республики, вторая — о мужании
главного героя, борьбе за чистоту жизненных идеалов
К
4803010102—134
М101(03)—90
213—90
Р2
ISBN 5—08—000263—8
© «Президент не уходит в отставку», иллюстрации.
Издательство «Детская литература», 1979
ПРЕЗИДЕНТ КАМЕННОГО
ОСТРОВА
Глава первая
Мы идем по шоссе. Над головой жаркое солнце, под но-
гами горячий асфальт. По обеим сторонам припорошенные
пылью кусты, а за ними дальше — деревья. Там лес. Навер-
ное, нет ему конца и края, как и нашей дороге. Деревья от-
брасывают тень. Она короткая, до шоссе не достает. Днем,
когда самое пекло, тени короткие. К вечеру они становятся
длинными и косо пересекают асфальт. Вечером тень ни к че-
му. И так прохладно.
Впереди шагает отец, за ним я, последней плетется Ален-
ка. На спине отца огромный рюкзак. Он набит битком. Из
одного кармашка торчит зеленоголовая бутылка с кефиром,
из другого поблескивает тоненький прут антенны. Когда
отец включает транзистор, мы слышим приглушенный голос
диктора, музыку. Один раз передавали военные марши, и мы,
не сговариваясь, зашагали в ногу. Когда работает приемник,
Аленка догоняет нас. Отец босиком, зеленые штаны зака-
таны до колен. Ноги у отца мускулистые и волосатые. На
голове выгоревшая соломенная шляпа с темной полосой
от ленты. Вырезанная из орешника палка мерно постуки-
вает. У меня тоже на спине рюкзак, только поменьше. В нем
одежда, примус и концентраты. Но у меня такое впечат-
ление, что мой рюкзак набит булыжниками. Ножка от при-
муса колет в лопатку. Лямки вдавились в плечи. Я просунул
под ремни пальцы, но все равно режет. Этот дурацкий при-
мус растопырился в рюкзаке; как ни укладывай его — все
равно чем-то острым торкается в спину. Конечно, я в любой
момент могу сказать, что устал, и мы, перевалив через при-
дорожный ров, растянемся на лужайке... Но я молчу, почему
я должен первым заговорить об отдыхе? Отец молчит, Ален-
ка тоже. И я молчу. Ничего, потерплю немного. Первая
Аленка не выдержит. У нее тоже за спиной рюкзак, и, пожа-
луй, потяжелее моего. Аленка на три года старше меня.
Я слышу, как она пыхтит, но не оглядываюсь — и так
знаю, что лицо у сестренки кислое. Белая войлочная шляпа
съехала на глаза, зеленая куртка расстегнута. Аленка в брю-
ках и кедах.
День выдался на редкость жаркий. Над асфальтом пла-
вится воздух. Все время впереди и позади слышится гул. Это
7
автомашины мчатся навстречу друг другу. Сначала я смотрел
на них, потом надоело. Машин много на шоссе. Огромные
и длинные, как поезд, рефрижераторы, у которых над каби-
ной надпись: «Плечевой первой автоколонны». Почему этот
грузовик «плечевой»? Я все хотел спросить у отца, но было
лень. Уж слишком парит. В такую жару разговаривать не
хочется. Мимо с шелестом проносятся «Победы», «Волги»,
«Москвичи», маленькие кривоногие «Запорожцы». Проско-
чила одна «Чайка». Шурша шинами, она мелькнула как
черная тень. Блеснув на солнце никелированным бампером,
«Чайка» исчезла вдали. Я обратил внимание на одну стран-
ную штуку: смотришь вперед — и кажется, что там впереди
асфальт растаял и, будто огромная лужа, растекся по
шоссе. Но идешь, идешь, а асфальт под ногами все такой же,
крепкий и серый.
Иногда на обочине можно увидеть медведя с медвежон-
ком или оленя с олененком. Не настоящих конечно. Выкра-
шенные в серебристый цвет, звери стыдливо смотрели пус-
тыми глазами в сторону. Им стыдно было, что их выкра-
сили в неестественный цвет и выставили напоказ.
Мы идем из Ленинграда пятый день. Вышли рано утром
в понедельник, а сегодня пятница. Каждый вечер мы разби-
ваем в лесу палатку, а рано утром сворачиваем. Палатка
и топорик лежат у отца в рюкзаке. И котел с треногой. Мы
купили его в спортивном, на Невском, перед походом. Пока
мы с отцом натягиваем палатку, Аленка разжигает костер
и приносит воду. Костер она научилась разжигать на третий
день. Вечер — это самое лучшее время! Не нужно больше
идти. Рюкзак не пригибает тебя к земле. Не колется примус.
Можно растянуться у костра и смотреть, как закипает в кот-
ле душистый гороховый суп со свининой. Над головой шеве-
лятся деревья, в костре весело потрескивают сучки. Дым
лениво путается в ветвях. Приемник висит на суку. Передают
последние известия. Тоненько пищат над ухом комары. Но
не кусаются, боятся дыма. Они потом свое возьмут, когда
мы спать ляжем. Как ни затягивай вход в палатку, комары
обязательно проникнут.
От диких зверей нас охраняет Дед. Я совсем забыл про
него.
Дед все время куда-то отлучается. Вот и сейчас его не
видно. На шоссе он не выходит, отец запретил. Не хватало,
чтобы наш Дед попал под машину. Он бежит впереди по
кромке леса. Иногда отстает, а то и совсем надолго исчезает.
Но всегда догоняет нас. Дед — умный пес. Он понимает, что
нам тяжело, и готов помочь. Но рюкзак на него не навью-
чишь— тяжелый. В первый день Дед нес в зубах плетеную
8
корзинку с провизией. Но к вечеру все, что в корзинке было,
мы съели, а корзинку забыли в лесу.
Позади нарастает гул — машина. Я стараюсь определить:
«Волга» или «Москвич»? Послышался тягучий скрип тормо-
зов. Сейчас предложат подвезти. Нам иногда предлагают.
Я бы с удовольствием забрался в кабину. Честно говоря, за
пять дней осточертело идти пешком. Но мы не поедем на
машине. Такой у нас уговор: до конца путешествия идти
своим ходом. Эту идею подал отец, а мы с Аленкой радостно
подхватили. Нам тогда показалось, что это так здорово.
И вот шагаем ножками пятый день.
Это была «Волга». Пепельная. С московским номером.
На кузове металлический багажник. Кроме уложенных
в брезентовый чехол удочек, там ничего нет. Машина оста-
новилась впереди нас, и я.крякнул от зависти. За рулем
сидел мальчишка в черной рубашке. А рядом с ним широко-
плечий мужчина. На заднем сиденье у дверцы примостилась
молодая женщина. Красивая и загорелая. Она приветливо
смотрела на нас и улыбалась. Я во все глаза смотрел на
водителя. Мальчишке было лет шестнадцать-семнадцать. Он
небрежно положил руку на кремовый руль с золотым оле-
нем посередине и ждал, когда мы подойдем. Волосы у маль-
чишки светлые, вьющиеся. Конечно, он имел все основания
задаваться. За рулем сидит. «Волгу» ведет. Мальчишка
мельком взглянул на меня и уставился на Аленку.
— Могу подбросить,— сказал мужчина.
Отец, опершись на палку, посмотрел на нас. Наверное,
мы выглядели не очень жизнерадостно, потому что отец
снял рюкзак и сел на него.
— Мы должны посоветоваться...— объяснил он хозяину
машины.— Вам не трудно пять минут подождать?
— Подождем,— усмехнулся мужчина.
— Если бог послал транспорт, я не вижу смысла отказы-
ваться,— сказал отец.— У Аленки глаза смотрят в разные
стороны, а у тебя, Сережа,— это он мне,— такой несчаст-
ный вид, словно ежа проглотил.
— Какого еще ежа? — обиделся я.
— Твой рюкзак самый тяжелый,— сказала отцу Аленка.
— А куда мы Деда посадим? — спросил я.
— А у вас еще один человек? — сказала женщина.—
Не разместимся.
— Мальчика кто-нибудь возьмет на колени,— вмешался
мальчишка.— А старик...
— Дед — не человек! — засмеялась Аленка.
Это я-то «мальчик»? На колени меня возьмут... Каков
нахал, а?
10
— Едем? — спросил отец. Мы с Аленкой посмотрели друг
на друга, потом на пепельную «Волгу». Она негромко урчала,
готовая ринуться вперед. Мы можем сейчас забраться в нее
и без хлопот доехать почти до самого места. Отец ничего нам
не скажет, даже не вспомнит об этом, но нам с Аленкой
будет стыдно.
Отец смотрел на нас и ждал. Нужно только кивнуть,
и он поднимет с земли рюкзак и подойдет к машине. И мы
поедем. С ветерком.
А потом нам с Аленкой будет очень стыдно. Ведь мы уго-
ворились до самого озера идти пешком. Там, в Ленинграде,
мы кричали, что это так здорово — идти пешком,— и даже
хлопали в ладоши.
— Я совсем не устала,— сказала Аленка.
— В машине душно,— сказал я.— А потом...— я взгля-
нул на мальчишку,— водитель не внушает доверия...
Глаза у отца стали веселыми. Он поблагодарил муж-
чину и взвалил рюкзак на плечи.
Мальчишка усмехнулся, перевел рычаг, и машина плавно
тронулась, но тут же снова остановилась.
— Покажите вашего Деда,— попросила женщина.
Отец свистнул: из-за кустов вымахнул Дед и подбежал
к машине. «Волга» не произвела на него никакого впечат-
ления. Обнюхав колесо, он небрежно поднял заднюю ногу.
— Какая прелесть,— улыбнулась женщина.
Я видел, как мальчишка повернул зеркальце, и в нем от-
разилась Аленка во весь рост.
— Рыбачите? — спросил отец.
— Ищем одно заветное озеро...
— Приезжайте к нам в Островитино,— сказал отец.—
Без рыбы, не уедете.
— В Островитино? — Мужчина и женщина перегля-
нулись.
— Приедем,— взглянув на Аленку, ответил мальчишка.
Мужчина помахал рукой, и «Волга» умчалась. Глядя
вслед, я подумал: «Почему у них нет никакого талисмана?
У многих частников обязательно что-либо болтается у лобо-
вого стекла: обезьянка, куколка. Или сзади лежит тигр,
а то и царь зверей — лев».
Снова мы шагаем по шоссе. Солнце припекает спину, за-
тылок. Хорошо бы все бросить и остаться в одних трусах.
И выкупаться бы в речке. Сколько их нам попадается на
пути. А потом поваляться на берегу, хотя бы с полчасика...
Наверное, вода уже теплая. По тому, как отец озирается по
сторонам, я понял, что скоро привал. Отец место выбира-
ет... И когда успел этот пацан научиться водить машину?
1b
Небрежно двигает рычагами, будто сто лет за рулем. Это,
конечно, мужчина дал ему временно повести. Была бы у
нас машина, я тоже мигом бы научился. И не хуже его гонял
бы по шоссе.
— Он в тебя втрескался,— сказал я Аленке.
— Кто? — равнодушно спросила сестра. Вот притвора!
Будто не знает!
— Этот, что на «Волге».
— Я, кажется, ногу натерла,— сказала Аленка. Она
и вправду прихрамывала.
Деду тоже жарко: рот раскрыт, и красный язык висит
почти до самой земли. Устал Дед. Вот уже который раз он
срывается с места и далеко убегает вперед, а потом плашмя
ложится на землю и поджидает нас. Мы проходим мимо,
а Дед все лежит, только голову поворачивает нам вслед.
А потом догоняет. А что, если мне так припустить? А потом
плюхнуться на траву, пока не подойдут отец и Аленка.
Дед встал поперек дороги и стал лаять на отца: не пора
ли отдохнуть, выкупаться? Дед любит купаться. Его не надо
уговаривать — сам бултыхнется в воду. Когда Дед плывет,
только голова и хвост отдельно виднеются. Дед очень бес-
покоится в воде. Ему все время кажется, что мы вот-вот
утонем, и он вертится рядом, готовый в любую минуту
спасти нас.
Я чуть было не налетел на отца: не заметил, как он оста-
новился.
— Привал,— сказал отец.
Глава вторая
Мы с отцом стоим напротив дома и смотрим на него. Дом
на нас не смотрит. Он слепой — окна заколочены досками.
Аленка упала на траву и лежит, закрыв глаза. Она здорово
устала. Дед куда-то удрал. Знакомится с окрестностями. Дом
почернел от старости и подался вперед, будто его подтолкну-
ли с той стороны. На трухлявой крыше вырос зеленый мох.
Вместо трубы цинковое ведро без дна. В ведре сквозная дыр-
ка, словно из винтовки пальнули. Когда-то к крыльцу вела
тропинка, теперь она спряталась в траве. Одна ступенька
провалилась. Дверь без петель, зато на ржавых дужках кра-
совался большой новый замок.
В этом доме родился наш отец. Здесь жили наши дедуш-
ка и бабушка. А когда они умерли, в доме никто не жил.
Сиротой он стоял на берегу огромного озера. И вот теперь
мы будем жить в этом доме. Все лето. Отец говорил, что
вокруг дома фруктовый сад. Сколько я ни озирался, никакого
12
сада не увидел. Кругом березы и сосны. И кусты. Я никогда
в деревне не жил, но и то знаю, что на березах яблоки и гру-
ши не растут. И отец еще говорил, что рядом с домом
голубятня. Когда он был маленький, любил голубей го-
нять. Голубятни тоже не было. И голубей. В стороне при-
тулился старый дощатый сарай. Он просвечивал насквозь.
На березе сидела большая птица и с любопытством смотре-
ла на нас. Она была белая с черным. Птица поворачивала
голову то на один бок, то на другой.
— Здравствуй,— сказал отец. Я оглянулся: никого нет.
Это отец с домом поздоровался. Он даже соломенную шляпу
снял, а вот тяжелый рюкзак сбросить забыл.
— На чердаке валялся старый граммофон,— сказал
отец.— Я в трубу поджигалку прятал...
— Поджигалку? — спросил я.
— А когда парнем был, через это окно ночью в избу про-
бирался.
— У тебя родители были строгие? — спросила Аленка.
Отец не с нами разговаривал — с домом. Я знал, что отец
любит этот дом, озеро, лес. Раньше он часто приезжал сюда,
когда живы были бабушка и дедушка. И они к нам в Ленин-
град приезжали. Только я их плохо помню. Дедушка был
большой и бородатый, а бабушка маленькая, в платке. Она
вязала. Носки — мне и Аленке. Отец часто нам рассказывал
про эти места. «Какой к черту юг,— говорил он,— наша
средняя Россия лучше всякого юга... Вы слышали кукушку
после дождя? Где еще увидишь такие сосны, березы? А озе-
ра... Ничего этого югу и не снилось!» Но мама не хотела
в деревню. Ее почему-то тянуло на юг. И отец каждую весну
уезжал с ней в Сочи. Он не спорил с мамой. Она была
больна.
И вот наконец мы собрались на родину нашего отца... Да,
а где ключ от дома?
Ключ, конечно, отец забыл. Ключ привез нам в Ленин-
град знакомый лесник из этих мест. Он и замок навесил на
дверь. К нашему приезду. Мы подергали замок. Его и топо-
ром не собьешь. Отец потянул за петлю, дверь немного ото-
шла. Можно протиснуться. Из сеней пахнуло сыростью.
Сквозь дырявую крышу голубело небо. На чердаке кто-то
недовольно пискнул и захлопал крыльями. Где-то отец пря-
тал в граммофонную трубу поджигалку. Интересно, сейчас
она там?
В сенях темно, наши ноги наступают на что-то скользкое.
Уж не грибы ли выросли на полу? Отец берется за ручку,
дергает и отлетает вместе с ручкой к стене. Тут же сразу
что-то тяжелое со звоном падает на пол.
13
— Что за чертовщина, в свой дом не попадешь,— говорит
отец, отодвигая ногой упавшее со стены цинковое корыто.
— Через окно,— посоветовал я,— как раньше...
Мы камнем отбили доски, которыми были заколочены ок-
на. Стекол не оказалось, одни рамы.
Отец подсадил меня, и я забрался в дом. В комнате тоже
пахло сыростью и плесенью. Из угла мрачно, смотрел высо-
кий резной буфет со стеклянными дверцами. На одной из
полок стояла огромная пепельница: зеленый дракон разинул
красную пасть. На квадратном обеденном столе — слой пы-
ли толщиной в палец. Я еще никогда столько пыли не видел.
На полу, где я прошел, остались следы. Я услышал шорох
и остановился: тут кто-то живет!
В доме жила крыса. Большая, усатая. Она тоже смотре-
ла на меня с любопытством, как та птица на дереве. Мне
захотелось снова очутиться на улице, где светло и сол-
нечно.
Одна крыса на человека не посмеет напасть. Другое дело,
если их много. Крыса сидела у порога и двигала усами.
Я кашлянул — крыса шевельнула хвостом. Я сделал осто-
рожный шаг. Крыса села на задние лапы и стала умываться.
Такое нахальство меня разозлило. В конце концов, я чело-
век. Царь- природы!
— Брысь в подвал! — гаркнул я и притопнул ногой.
Крыса подскочила, хрюкнула и вдруг исчезла, будто и
впрямь провалилась под пол. Я подошел к двери и толкнул
ее. Дверь, протяжно и уныло скрипнув, отворилась
— Ты с кем разговаривал? — спросил отец.
— С крысой,— ответил я.
В дверь просунулась Аленкина голова.
— Почему Деда не позвал? Он бы живо с ней распра-
вился.
— Неизвестно, кто бы с кем расправился... Крыса-то
с Деда.
Отец отворил дверь в другую комнату. Сквозь доски, ко-
торыми было заколочено окно, светило солнце. На. полу ле-
жали желтые полосы. В комнате стояли две кровати, круг-
лый раздвижной стол, большой платяной шкаф. Над дверью
лосиные рога. Отец сказал, что этого лося в молодости за-
стрелил дедушка. Из бердднки. На стене ковер. Кто нарисо-
ван на ковре, я так и не разобрал. То ли тигр, то ли лев,
А может быть, витязь в тигровой шкуре?
Аленка медленно двигалась по комнате и все трогала
руками.
— Как в музее,— сказала она.
На шкафу я увидел чучело птицы. У нее блестели глаза
14
— Тоже застрелил дедушка? — спросил я, кивнув на
чучело.
Отец молча рассматривал птицу.
— Этот экспонат мне незнаком,— наконец сказал он.
Аленка подошла к шкафу, протянула к чучелу руку, и тут
произошло удивительное: экспонат ожил, завертел головой,
захлопал крыльями и, взметнув облако пыли, улетел в боль-
шую щель между досками. Аленка от неожиданности так
и села на пол.
— Не открывайте, пожалуйста, шкаф,— сказала она.—
Там наверняка медведь.
— Эй, квартиранты! — громко сказал отец.— Выпол-
зайте на свет божий, слышите?!
Квартиранты молчали. Только большой мохнатый паук
сердито закачался в углу под потолком ..в своем серебристом
гамаке.
Глава третья
— У меня пропал рюкзак,— сказала Аленка.— С кни-
гами.
Это было любопытно. За два дня, что мы приводили дом
в порядок, ни одна живая душа не показалась нам на глаза.
Не мог ведь прийти из леса медведь и утащить Аленкин
рюкзак с книгами? С историческими романами. Аленка
очень любила книги про средневековых рыцарей. Просто
была без ума от них. Ей нравилось, что рыцари устраивали
в честь своих дам турниры и насмерть убивали друг друга
длинными копьями. А дамы оплакивали их. Начитавшись
этих романов, Аленка иногда совсем обалдевала. Однажды
поздно вечером я увидел такую картину: стоит Аленка перед
зеркалом, закутавшись в бархатную скатерть с бахромой,
и что-то шепчет. Я окликнул, она — ни гугу. Смотрит в зер-
кало и шепчет. Тогда я подошел поближе и дернул за
скатерть.
— Ты как лунатик,— сказал я.
Аленка удивленно уставилась на меня, словно не узнавая,
потом отшвырнула скатерть в сторону и сказала:
— Лунатики по карнизам ходят. Ночью... Может быть,
из этой скатерти я хочу сшить тунику.
— Что?!
Аленка не стала объяснять, что такое туника. Она выпро-
водила меня на кухню и велела поставить на плиту чайник.
Все мальчишки из нашего дома хотели дружить с Ален-
кой. Я слышал, как старшеклассники говорили, что Аленка
очень хорошенькая. Она блондинка, а глаза черные. Маль-
15
читки ей записки пишут и.просят меня передавать. Мне не
жалко, я передаю. Да что толку-то? Аленка наших мальчи-
шек не замечает. Они-то не знают, в чем дело, а я знаю.
У Аленки на уме средневековые рыцари. А нашим мальчиш-
кам куда до них! Вот если бы они носили кольчуги и устраи-
вали турниры, тогда другое дело, тогда Аленка замечала
бы их. Один раз был турнир. Двое подрались из-за Аленки,
за гаражами. Десятиклассники. Наставили друг другу си-
няков, а потом помирились. Вежливые такие стали, пошли
мороженым угощаться. Вот если бы они убили друг друга,
то Аленка, может быть, и оплакивала бы их. Когда я рас-
сказал Аленке, что из-за нее подрались за гаражами, она,
расчесывая на ночь волосы, спросила:
— Генка с Вовкой?
— Генка поставил Вовке огромный фонарище под пра-
вый глаз.
— После чего Вовка, конечно, поднял забрало...
— Чего?!
— Вовка сдался?
— Он Генке нос расквасил... Потом отдал ему носовой
платок, и они пошли есть мороженое.
— Мальчишки! — презрительно сказала Аленка и воз-
мущенно тряхнула головой.
Влюбился в Аленку незнакомый мальчишка. Не из нашего
дома. Одно время он каждый день провожал ее из школы.
Не под ручку, конечно. Он шел позади и молчал. Так за все
время и не сказал ни одного слова. Аленка даже не знает,
как его зовут. Два раза его наши мальчишки отколотили.
За гаражами. А он все равно провожал. Белобрысый такой
парнишка с желтым портфелем. А потом куда-то исчез.
Перестал провожать. Не из-за мальчишек, конечно. Навер-
ное, он далеко жил от нашего дома. Возвращаясь из школы,
Аленка первое время оглядывалась. Но белобрысый маль-
чишка с желтым портфелем больше не появлялся...
Аленка чуть не плакала: как она теперь будет жить без
книг? В рюкзаке лежали романы Вальтера Скотта, Дюма.
Не могли мы во время уборки куда-нибудь засунуть рюк-
зак? Аленка говорит, что весь дом обыскала: рюкзака нет.
— А Дед на что? — сообразил я.— Зови старикана, сей-
час твой рюкзак найдем!
Я дал Деду понюхать Аленкину книгу, и он отправился на
поиски рюкзака. Дед исключительно толковый пес. Дедом
прозвали его из-за бороды и седины. Вообще-то он еще мо-
лодой. Три года ему. А седым он родился. Квадратный, голо-
ва кирпичом, борода рыжая, и если покопаться в ней, то
можно найти запутавшиеся колючки и репейник. Эта рыжая
16
борода доставляет нашему Деду много хлопот. После еды
она становится мокрой и жалкой, как мочалка, и Дед похож
на дьяка из кинофильма «Черевички». Он любит о ковер вы-
тирать свою бороду. А если ковра близко нет, то обо что при-
дется. А до чего Дед смешно выглядит, когда просыпается!
Спать он мог в любое время дня и ночи. Борода его сбивает-
ся на одну сторону, и Дед почему-то выглядит очень вино-
ватым. Он породистый пес, эрдельтерьер. Хвост у него обруб-
ленный, глаза темно-карие и очень умные. Всякий, кто уви-
дит Деда, не может остаться равнодушным. Одни говорят:
«Какой красавец!» Другие: «Где такое страшилище откопа-
ли?» Дед добродушный пес: его не тронь — он никогда не
заворчит первым. Но его все боятся. Такой уж. вид у него
внушительный.
Дед нашел Аленкин рюкзак в пять минут. Аленка обрадо-
валась и кинулась обнимать Деда. А меня смех разбирал.
Я догадался, в чем тут дело. Когда мы занимались уборкой,
Дед тоже принимал деятельное участие: он таскал на свалку
всякий хлам. Под горячую руку оттащил туда и Аленкин
рюкзак. А теперь вот принес, гордый такой. Я не стал разо-
блачать Деда. Он все-таки собака и читать не умеет. Откуда
ему ценить приключенческую классику?
Из дому вышел отец и присел рядом с нами. На коленях
у него толстая книга. Это научная книга о твердых сплавах.
Мой отец инженер-конструктор. Изобретатель. Проектирует
станки и пишет технические книги. По этим книгам учатся
студенты. Отец еще преподает в Станкостроительном инсти-
туте. Он три года не отдыхал, все некогда было: то проект,
то заграничная командировка, то лекции. А в этом году ре-
шил вместе с нами провести все лето. Для того чтобы отдых
был настоящим, мы решили идти до нашего дома пешком.
И вот дошли. Только отдыхать отец все равно не будет. За-
чем бы тогда он набрал столько книг? А портативную пишу-
щую машинку зачем взял?
Мы сидим на крыльце и молчим. Любуемся природой. Дед
развалился рядом, на земле. Его рыжая борода шевелится.
В ней заблудился красный муравей. Для него борода — дре-
мучий лес. Никак муравью из нее не выбраться. Дед не лю-
буется природой. Дед дремлет. Совсем близко, на сосне, сту-
чит, как из крупнокалиберного пулемета, дятел. Шумят
огромные сосны и ели. Ветра нет, а они шумят и шумят. На-
верное, ветер запутался в колючих лапах, как муравей в бо-
роде, и не выбраться ему на волю. Солнце потихоньку опус-
кается в озеро. От нашего дома до озера шагов пятьдесят.
Вода у берегов потемнела, из глубины один за другим вы-
скакивают пузыри и неслышно лопаются. Подальше от бере-
2 Вильям Козлов
17
га вода все время движется. Из серебристой становится
зеленой, потом синей и наконец желтой. Солнце и вода пе-
ремешались.
В озере, словно скала, возвышается остров. Таких стран-
ных островов я еще не видел. Он, как огромный гриб-боровик
на толстой ножке, торчит из воды. Берега вокруг острова
крутые, обрывистые. На острове сосны, ели, осины. Они пря-
мые и высокие,— кажется, уходят в самое небо. Солнце са-
дится чуть правее острова, и он весь облит желтым сия-
нием. У береговой кромки сливаются два острова — настоя-
щий и отражение. За островом на дальнем берегу прячется
за кустами деревня Островитино. С нашего берега ее не
видно. Зато виден белый двухэтажный дом. Дом стоит на
холме у самого озера, а дальше начинается сосновый бор.
Здесь островитинский детский дом. Сейчас он называется
школа-интернат. Там круглый год живут мальчишки и дев-
чонки. Они сюда приехали из разных мест. У многих нет
родителей. Третий день живем мы здесь, а я еще не видел ни
одного человека. Настоящая глушь. Наш дом стоит на
отшибе. В Островитино, где продовольственный магазин,
можно добираться по суше и по воде. Если идти через бор,
то в деревню попадешь через семь километров. Если плыть
по воде, то через три. По воде быстрее, но у нас лодки нет.
У самой воды лежит какая-то развалюха. Днищем вверх.
На ней хорошо тонуть. Сел — и сразу на дно. Озе.ро,_ его
называют Островитинское, тянется на двадцать километ-
ров. В том месте, где оно выходит к дому лесника, озеро
почему-то называют Каменный Ручей. Озеро то сужается,
то разливается так широко, что берегов не видно. Оно про-
долговатое, с тихими заводями и излучинами. С остров-
ками и островами. В узком месте торчат черные сваи. Когда-
то был мост, а теперь там щуки да окуни гуляют. На плесе
небольшие островки из кувшинок и водорослей. Белые ли-
лии блестят на солнце как снежные комки. Долго можно
любоваться озером — и никогда не надоедает.
Заволновались, зашуршали камыши. Из прибрежной
осоки высунулся черный, обсмоленный нос лодки. Рыбак вы-
ехал на вечернюю зорьку. Он сидит в ватнике на корме, и
три изогнувшиеся удочки ощетинились во все стороны.
В руках у рыбака длинное весло. Он, плавно взмахивая, гре-
бет. Слышно, как со звоном срываются с весла капли. На
носу лодки плетеный кузов. Рыбак тихо проехал мимо и даже
головы не повернул. Думает о чем-то. Лодка постепенно
скрылась за островом.
Крякнула утка, за ней вторая. Уток не видно. Они пря-
чутся вдоль берега в камышах. А когда стемнеет, начнут
18
свистеть крыльями над нашим домом. На озере стали появ-
ляться и исчезать круги. Нет-нет и громко всплеснет. Рыба
играет. Самый клев. Я никогда не удил рыбу, но, глядя
на озеро, мне тоже захотелось очутиться на лодке и тихо
плыть вдоль берега, как тот рыбак.
Отец потушил папиросу и взглянул на нас. Сейчас будем
распределять обязанности: кто и что должен делать по дому.
Надо ухо держать востро, а то сейчас накидают дел по
горло. В Ленинграде Аленка помаленьку всю домашнюю
работу переложила на меня. В магазин за продуктами дол-
жна ходить она, а бегал я. Даже завтраки и ужины помогал
ей готовить. А в воскресенье ходили в ресторан.
— Начнем с тебя, Динозавр,— сказал отец.
Так я и знал!
— Лучше с Аленки,— сказал я.
— Папе лучше знать, с кого начинать,— подала голос
Аленка.
— Мы с тобой, Сережа, мужчины и всю мужскую рабо-
ту возьмем на себя.
- И половину женской возьмите на себя,— сказала
Аленка.— Вас двое, а я одна.
— Мы добываем топливо, огонь, мясо.... Производим ка-
питальный ремонт жилища. Тебя ночью комары кусали?
- Подумаешь, комары! — сказал я.
— Стекла есть на чердаке, алмаз я достану в деревне...
Алене придется готовить нам вкусную и здоровую пищу
— Как всегда,— сказала Аленка.
— Мы тоже помогать будем, так ведь, Сережа?
Когда наша Аленка начинает готовить обед, она как пол-
ководец.
Стоит у плиты в фартуке, раскрасневшаяся и громким го-
лосом командует: «Сними кастрюлю — кипит! Подай шумов-
ку! А где дуршлаг?» И я подаю, а что поделаешь? Я теперь
знаю, как называются все эти кухонные штучки-дрючки.
— А Дед что будет делать? — спросил я.
Мы стали выяснять, на что способен наш Дед. Способен
он был на многое, но его способности оказалось трудно при-
менить к нашему хозяйству. Можно, например, Деда послать
в магазин за продуктами. Хлеб он принесет, а вот конфеты
или сыр вряд ли. Где-нибудь на полдороге обязательно оста-
новится и подкрепит свои силы. Можно заставить Деда до-
бывать нам дичь. Но охота весной и летом запрещена. Мыть
посуду — пожалуйста. Дед с удовольствием будет до блес-
ка вылизывать все тарелки. Мы остановились на том, что
Дед будет сторожить дом. Самая легкая работа досталась
Деду.
19
Глава четвертая
Как только мы ложимся спать, в доме начинают-творить-
ся непонятные вещи. Изо всех углов доносятся шорохи.
Скрипят доски наверху: кто-то по потолку разгуливает.
Внизу, под нами, в подполе, точат ножи. Против нас,
конечно. «Взых! Взых!» — слышу я. В кухне кого-то оби-
дели. Доносится звучное всхлипывание. Плачет кто-то, горь-
кими слезами обливается. А в сенях печальный музыкант
струны перебирает. Жалобные протяжные звуки за дверью
долго не умолкают. За шкафом трудолюбиво скрипит свер-
чок. Я заметил, что он начинает свою деятельность после
заката. Когда кончает, я не знаю. Утром сверчка не слышно.
Ветра нет, а сосна, что стоит у дома, кряхтит и шевелится.
Кто-то огромный обхватил шершавый ствол и, тяжело отду-
ваясь, наклон'яет то в одну, то в другую сторону. Может
быть, лось бока чешет? Свист крыльев, возня на крыше.
Ночная птица прилетела из чащи и уселась на наш дом.
Слышно, как шуршит, осыпается дранка. Это сова, которую
мы прогнали со шкафа. И с озера доносятся приглушенные,
непонятные звуки. То кто-то зачмокает, то резко вскрик-
нет, то вдруг раскатится по воде сильный удар, будто
веслом шлепнули.
О чем думает Дед? Вокруг черт знает что творится, а он,
наверное, спит, откинув в сторону все четыре лапы. Сторож
называется!
Я тихонько встаю с нагретой постели и выхожу в сени.
Аленка и отец не слышат. Они спят. Сквозь дырявую крышу
в сени заглядывают яркие звезды. Лунный свет облил крыль-
цо и мохнатые кусты. Сосна перестала качаться. Стоит пря-
мая и молчаливая. А из-за нее высунулась береза. Листья
поблескивают, будто на каждом по светлячку сидит. Кружев-
ная тень перечеркнула белый ствол. Тень не стоит на месте —
шевелится.
А листья-светлячки мерцают. За камышами притихло
глубокое озеро. Оно такого же цвета, как небо. Луна
купается в озере, звезды мигают. От берега до берега протя-
нулась широкая желтая полоса. Там, где вечером прошла
рыбачья лодка, осталась серебристая дорожка.
В глубине острова мигнул и сразу же погас огонек. Остров
виден отсюда как на ладони. Лунная полоса проходит рядом
с ним.
Сколько я ни таращил глаза, огонек больше не заго-
рался. Наверное, показалось.
Я негромко зову Деда. Громко ночью говорить не хочет-
ся. Тишина. Мрачно смотрит на меня бор. Молчит. Но вот
20
закачались кусты, зашелестела трава, огнем сверкнули два
глаза. Мохнатый ком выкатился на освещенную луной тра-
вянистую тропинку. Замахал хвостом. Холодный нос ткнулся
в мою ладонь. Дед взъерошенный, мокрый; он поворачивает
голову в сторону озера, глаза его вспыхивают розоватым
огнем.
— А если медведь сюда приковыляет? — спрашиваю
Деда.
Дед улыбается. Он умеет улыбаться, это мы заметили
давно. Первая увидела Аленка. Мы откуда-то возвращались,
а Дед оставался дома. Встречая нас, он вдруг в первый раз
улыбнулся. Сморщил черный нос и оскалил зубы. Зубы у Де-
да острые. Он никогда и не нюхал зубного порошка, а зубы
всегда белые, даже зависть берет.
— Он смеется! — закричала Аленка.— Честное слово,
смеется!
Мне очень нравится Дед, когда смеется. Но он не так уж
часто делает это. Дед — серьезный пес. Напрасно я усомнил-
ся в нем: старикан честно несет службу. Весь в росе выку-
пался.
Снова вспыхнул на острове огонь — я не ошибся,— вспых-
нул и на этот раз не погас, а, наоборот, длинным языком вы-
тянулся вверх, ярко разгорелся. В небо взметнулись искры.
Горячий отблеск огня заиграл на соснах, у костра замета-
лись длинные тени. Тени сходились и расходились. Наверное,
так раньше дикари плясали, радуясь огню. Кто бы мог быть
ночью на острове? Берега там крутые, высоко вздымаются
над водой. Костер еще раз выбросил в небо сноп искр и по-
гас. Словно его водой залили. Пропали тени, и снова остров
нахохлился, почернел.
Долго я смотрел на остров. Не хотелось мне быть там
ночью. И почему костер так неожиданно погас? Будто сам по
себе загорелся и потух. В голову полезла какая-то чертовщи-
на: страшные истории про утопленников и нечистую силу
Вспомнил повесть Гоголя «Майская ночь, или Утопленница».
Разбудить отца и Аленку? Не поверят. Скажут,со сна приме-
рещилось. А утром смеяться будут. Я еще раз провел рукой
по курчавой спине Деда и пошел спать. В сенях не сразу на-
щупал ручку двери и почувствовал неприятный холодок меж-
ду лопатками. В городе такого со мной не случалось. Заку-
тавшись с головой в одеяло, я крепко закрыл глаза.
А сверчок все скрипит и скрипит. Нет, он не скрипит, он
рассказывает историю о том, как попал'в этот старый дом
и что с ним приключилось. Это очень занимательная история,
смешная и печальная... Про сову и крысу... Рассказывай,
сверчок, я не буду спать, я буду слушать...
21
Глава пятая
Аленка мыла полы. На мокрых половицах играли в пят-
нашки солнечные зайчики. Аленка наступала на них босыми
ногами. Она опускала тяжелую тряпку в ведро с мутной
вспененной водой и шлепала об пол. Потом, не вставая на
колени, нагибалась и таскала тряпку назад и вперед. Голые
Аленкины ноги и руки забрызганы грязной водой. Каждую
субботу она мыла полы. Это к ней от мамы перешло. Мама
всегда по субботам занималась уборкой.
Я сидел на подоконнике и дразнил Деда. Показывал ему
фигу. Фигу Дед терпеть не мог. Как только ему показывали
кукиш, он начинал громко лаять. Я так и не знаю, за что
Дед фигу невзлюбил. Кукиш я ему показывал от нечего де-
лать. Лодки у нас нет, а без лодки какая рыбалка? С бере-
га? Неинтересно. С берега мелочь берет. Окунишки и плот-
ва. Крупная рыба на глубине.
— На кого Дед лает? — спросила Аленка, выпрямляясь
— Лает,— ответил я.
— Принеси воды.
— Пол чистый,— сказал я.
Мне не хотелось на такой жаре тащиться к озеру за во-
дой. Деду кукиш показывать куда приятнее. Но Дед все ле-
нивее лаял и наконец совсем умолк. Надоело ему гавкать на
фигу. Он прилег в тени под окном и глаза прикрыл. Отвер-
нулся от меня.
— Я кому сказала?
Сейчас Аленка рассердится. Она стояла передо мной и
держала в руках тряпку. Волосы взлохмачены, на щеке пят-
но. С тряпки на пол капает грязная вода. Если Аленку еще
немного подразнить, может запросто залепить мокрой тряп-
кой в физиономию.
— Что за привычка чистые полы мыть? — сказал я.
— Яс самого утра не разгибаю спину, а он...— Аленка
сделала шаг ко мне.
— Никому твоя чистота не нужна.
— Ты пойдешь за водой?
— Где я ее возьму? Я уже все озеро вычерпал — ни
капли не осталось.
Я едва успел спрыгнуть с подоконника: над моей головой
прошелестела тряпка. Она упала на тропинку. Дед навострил
уши, нехотя поднялся и отправился обнюхивать тряпку. Не-
много погодя из окна вслед за тряпкою вылетело жестяное
ведро. Оно с грохотом покатилось по траве. Когда Аленка
моет полы, она злая как ведьма. Это я заметил давно. Все,
кто моют полы, почему-то всегда злые. Мой сосед Севка
22
в субботу вообще уходит из дому на весь день. И его отец
где-нибудь задерживается. В субботу их мать моет полы.
Я поднял ведро и пошел за водой. Уж раз спрыгнул с
подоконника, почему бы и не сходить? Тем более что Аленку
я уже разозлил. Кипит, как чайник.
Закончив уборку, Аленка подобрела. Она выкупалась, по-
загорала на песчаном берегу. С полчаса. Кожа у Аленки
белая и быстро на солнце краснеет. Сестра всегда боит-
ся сгореть. А мне хоть бы что, ко мне загар хорошо при-
стает. И если раз-другой слезет кожа — не беда. Снова за-
горю.
Аленка надела на купальник сарафан и подошла ко мне.
Я лежал на песке и большим пальцем ноги выковыривал
ямку.
— Давай заблудимся? — сказала Аленка.
— Заблудимся? — удивился я.
— Вернемся в Ленинград — будет о чем рассказывать.
Заблудимся в лесу, а нас потом найдут.
— А если не найдут?
— Люди в океане терпят кораблекрушение — и их всегда
находят. А что такое человек в океане?
— Капля в море,— подсказал я.
— В наш век окончательно заблудиться невозможно.
Обязательно найдут... Вертолеты и все такое.
— Вертолеты — это хорошо,— сказал я.— Нам спустят
веревочную лестницу, и мы поднимемся в кабину, а потом по-
летим... Я еще не летал на вертолетах.
— Ты не струсишь ночью в лесу?
— Ночью? — спросил я.
— Нас будут разыскивать завтра,— сказала Аленка.—
Одну ночь придется провести в лесу. Знаешь как здорово?
Мы будем спать на деревьях.
— Давай оставим дома записку, что мы заблудились,—
нас сразу же будут искать,— предложил я.— Отец вернется
из деревни часа через два.
— Остряк,— сказала Аленка.
Мне понравилась Аленкина идея. Я представил, как ре-
бята из нашего дома рты разинут, когда я им расскажу, как
мы с Аленкой заблудились и нас двадцать два вертолета ра-
зыскивали три дня. Нет, лучше неделю разыскивали. Мы го-
лодали, а они летали над лесом и разыскивали нас. Мы сиде--
ли на деревьях, спасались от волков и медведей... Нет, лучше
от одних волков. Медведи могут забираться на деревья. Нам
не поверят, что мы от медведей спасались.
— Заблудимся? — спросила Аленка.
— Ты как хочешь,— сказал я.— До вечера я согласен
23
заблуждаться, а на ночь пойду домой... Боюсь, что на дереве
я не засну.
— Возьми матрас,— сказала Аленка.— И подушку.
— А кто понесет?
— С тобой лучше не связываться,— сказала Аленка.
— Вертолеты будут? — спросил я.
— Конечно,— сказала она и, на ходу снимая сарафан,
побежала переодеваться. Влезла в свои любимые брюки и
черную рубашку.
Мы отправились в лес. Сначала шли по тропинке, потом
она вдруг куда-то исчезла. В просвете деревьев еще была
видна крыша нашего дома. Сосны и ели скоро все засло-
нили. Аленка шла впереди. Я на всякий случай стал замечать
дорогу. В какой-то книжке я прочел, что если не хочешь
заблудиться, то оставляй знаки. Я принялся потихоньку
обламывать у маленьких сосенок ветви. Поднял с земли
крепкий сук и стал им царапать толстые стволы. Аленка
ничего не замечала, она шла напрямик в глубь леса.
Километрах в двух от дома нас догнал Дед. Он невозму-
тимо сунулся носом в мою руку и помчался к Аленке засви-
детельствовать свое почтение. Когда Деда не берут с собой,
он имеет привычку в отдалении следовать сзади. А потом,
когда уже никто не прогонит, объявляется.
— Тебя кто звал? — сердито посмотрела на него Аленка.
Но голос у нее был не очень сердитый, и Дед, помахав корот-
ким хвостом, побежал вперед.
В настоящий лес мы попали в первый раз. Лес был тихий
и торжественный. Голубоватый полусумрак окружал нас. Не
хотелось разговаривать. Огромные стволы, сужаясь, уходили
ввысь. Стволы были красные, белые, зеленые, коричневые.
На одних словно кто-то кору искромсал вдоль и поперек
тупым ножом, другие — гладкие, так и хотелось прикос-
нуться ладонью. Высоко над головой, пряча от нас небо,
шелестела листва, поскрипывали зеленые иголки. А когда
проглядывало небо, то оно казалось глубоким и темно-
синим. Наверное, такое небо видно из колодца.
Сначала в лесу было не слышно ни одной живой души
Но потом я стал различать голоса птиц. Сколько я ни вертел
головой — так ни одной и не увидел. Птицы замаскирова-
лись в ветвях. Я думал, что стоит вступить в лес, как сразу
начнут выскакивать из кустов зайцы, лисицы и другие мел-
кие звери. Чтобы выскакивали волки и медведи, мне не хо-
телось/ Глаза у Аленки блестели, ветви хлестали по рукам
и по ногам, но она ничего не замечала. Аленка спешила
вперед, ей хотелось поскорее заблудиться. То мы шли по
мягкому и пружинистому мху, то мох исчезал, и мы всту-
24
пали в царство невысоких сухих растений. Я не знал, как
называются эти цепкие кустики розового цвета. И запах
этих лесных цветов кружил голову. Хотелось упасть среди
них и долго глядеть в небо. Иногда нам попадались полянки
брусничника. Маленькие твердые листья блестели. К черным
трухлявым пням прилепились коричневые с белым боро-
давки. Какие-то древесные грибы. Встречая муравьиные
кучи, мы обходили их стороной. Я побаивался муравьев За-
берется под рубаху — свету не взвидишь.
В низинах встречался папоротник. Его я узнавал сразу.
У нас дома давно-давно стоял в вазе куст папоротника. Отец
привез откуда-то.
Я старался запомнить дорогу. Вот впереди огромная,
сломанная пополам сосна. Место перелома обуглено. Это
молния ударила. Сразу за сосной куча валежника. А еще
дальше кривобокая ель с большим черным дуплом.
Увереннее всех чувствовал себя в лесу Дед. Он то и дело
исчезал за стволами, и когда мне казалось, что он потерялся,
неожиданно выныривал откуда-то сбоку и некоторое время
бежал рядом, высунув язык. В курчавой шерсти запутались
желтые иглы, мелкие сучки. Убедившись, что мы живы и здо-
ровы, Дед снова исчезал.
Совсем рядом раздался громкий треск. Я даже остановил-
ся. Из кустов взметнулась большая серая птица и, часто ма-
хая крыльями, поднялась над деревьями. Я ни разу не видел
глухарей, но сразу сообразил, что это глухарь. Отец расска-
зывал про эту птицу — самую крупную боровую дичь.
Аленка тоже услышала, как взлетел глухарь.
— По-моему, мы уже заблудились,— сказала она.
— Будем ждать вертолет.
— В какой стороне дом?
Я знал, в какой стороне дом, но, чтобы проверить сестру,
кивнул совсем в другую сторону.
— Может быть, там? — показала она куда-то вбок.
Теперь я и*сам стал сомневаться. Из-за глухаря я потерял
ориентировку, а последняя отметка была сделана далеко от
этого места.
— Я думала, заблудиться гораздо труднее,— сказала
Аленка.
— Никакой вертолет нас в этой глуши не увидит.
— Ты действительно не знаешь, где дом?
— Давай кричать? — предложил я. И первый крикнул:
«А-а-у-у!» На мой крик тут же прибежал Дед и удивленно
уставился на нас.
— Веди домой! — сказал я ему.— Понимаешь, домой!
Дед покрутился на одном месте, затем помахал хвостом:
25
дескать, понял вас, следуйте за мной — и побежал. Мы — за
ним. Дед вел нас минут семь. У толстой сосны с вылезшими
наружу корнями остановился и припал на передние лапы.
Мы увидели нору. Наверное, лисью. Вот к чьему дому привел
нас Дед. Теперь я не на шутку забеспокоился: все мои отмет-
ки были потеряны. Кругом сосны и ели, одинаковые и молча-
ливые.
Дед, повизгивая, смотрел на нас. Приглашал войти в но-
ру. Я отвернулся от него: подвел старик! Тогда он стал раз-
рывать нору. Сначала рыл передними лапами, затем задни-
ми отпихивал кучу песка.
— А если лисица там? — спросила Аленка.
— Смылась рыжая,— ответил я.
Мы сидели на жестком мху и смотрели, как работает
Дед. Он копал с упоением. Залезал до половины в яму,
шумно втягивал в себя воздух, фыркал. Курчавая морда —
в желтом песке. Хорошо, что у Деда глаза спрятались
в шерсти, а то песок попал бы.
С сосны, под которой мы сидели, свисали длинные пряди
седого мха. Пряди шевелились, цепляясь за кору. Наверху
кто-то возился, и на нас падали сухие иглы. Из норы торчал
рыжий с подпалиной хвост Деда. Пятясь задом, пес наконец
выбрался наружу. Отряхнулся, обдав нас песком, и виновато
улегся рядом. Он дышал тяжело, и с языка капала слюна.
Нора оказалась пустой. Зря старался Дед. Целую кучу песка
вывернул. А лисицы и след простыл.
— Сколько дней человек может прожить без еды? —
спросил я.
— Много,— ответила Аленка.
— Я бы на третий день умер,— сказал я. Мне уже захо-
телось есть.
— Без еды человек двадцать дней и больше продержится,
а вот без воды...
— Я пить хочу,— сказал я.
— Без воды человек может с неделю выдержать. А вер-
блюд...
— Я не верблюд,— сказал я.— И вообще эта твоя ду-
рацкая затея...
— Мог бы и дома остаться...
— Все равно пришлось бы тебя искать... Думаешь, я так
и поверил, что нас разыскивать вертолеты помчатся?
Минут пять мы пререкались с Аленкой. Просто так, от
нечего делать.
А потом я снова приказал Деду вести нас домой. Кажется,
на этот раз он меня правильно понял. Или просто проголо-
дался и его самого потянуло к дому.
26
Уже через полкилометра я стал узнавать свои отметки.
Дед вел домой по старым следам. Он весело трусил впе-
реди. За ним шел я, последней плелась Аленка. Ей не хоте-
лось так быстро возвращаться домой. Ей хотелось одну ночь
провести на дереве. Как обезьяне.
В просвете деревьев показалась черная крыша нашего
дома. Сверкнуло жарким серебром озеро. Дед с радостным
лаем бросился вперед.
На крыльце в клетчатой рубашке с закатанными рукава-
ми стоял отец и поджидал нас обедать.
— Я думал, вы заблудились,— сказал он.
Глава шестая
Я сидел на дырявой лодке, когда над озером низко про-
несся реактивный истребитель. Он блеснул серебром и про-
пал за лесом. Немного погодя показались два вертолета.
Развернувшись над лесом, они сделали круг над островом.
Я не верил своим глазам: с острова в небо поднимался
небольшой прозрачный шар. Он блестел в солнечных лучах,
пускал зайчики.
К шару что-то привязано. Солнце слепило глаза, но
я рассмотрел предмет. Это была черная фигурка чело-
века, вырезанная из картона или другого твердого ма-
териала. Руки и ноги человека растопырены. Фигурка смеш-
но покачивалась на тонкой, почти невидимой привязи.
Вертолеты скрылись за лесом, а прозрачный шар с чело-
вечком поднимался все выше и выше. Скоро он стал совсем
маленьким, а человечек превратился в черную точку. Я морг-
нул всего один раз, но шар и человечек бесследно исчезли.
Словно только и ждали, чтобы я моргнул. Растаяли в синем
сияющем небе.
Я смотрел на остров и думал: какая связь между верто-
летами, островом и воздушным шариком с человечком?
Кто выпустил этот шар?
ч Я хотел позвать Аленку, рассказать ей обо всем, но раз-
думал. Не поверит. Скажет, голову напекло. Я и сам не по-
верил бы, если бы все это не увидел собственными глазами.
За спиной раздался всплеск. Я оглянулся: два пловца
приближались к берегу. Они изо всех сил работали руками
и ногами, словно их кто-то преследовал. Плыли они от остро-
ва. Я на глаз прикинул расстояние: от берега до острова ки^
лометра полтора. Не знаю, смог бы я в таком темпе пере-
плыть озеро. А мальчишки между тем, не сбавляя скорости,
подплыли к берегу. Оба тяжело дышали. В первую минуту
они даже слова вымолвить не могли. Смотрели друг на друга
28
и молчали. Вода стекала с их загорелых плеч. На меня
мальчишки не обращали внимания, будто меня и не было
на берегу.
У одного из них на шее висел резиновый мешочек.
Светлый чубчик спускался на серые разбойничьи глаза.
Другой был темноволосый, выше ростом и на вид крепче.
Лицо широкое, нос облупленный. Мальчишка раскрывал,
как рыба, рот, одну руку зачем-то положил на живот.
Гости с таинственного острова. Я ждал, когда они обра-
тят на меня внимание. Но ребята не смотрели в мою сторону.
— Шабаш? — спросил темноволосый.
— А бревно? — ответил приятель. По тому, как спросил
темноволосый, я понял, что мальчишка со светлым чубчиком
за главного. И действительно, темноволосый безропотно по-
шел вдоль берега к черным осклизлым бревнам, которые ва-
лялись у самой осоки. Он выбрал бревно поменьше, но, взгля-
нув на приятеля, толкнул его ногой и нагнулся за другим,
которое покрупнее. Бревно оказалось тяжелым, мальчишке
не под силу. Но он упрямо поднимал его за один край. Поста-
вив на попа, стал взваливать на плечо.
Второй мальчишка равнодушно наблюдал за ним. Вот
фрукт! Видит, что тяжело, и не поможет... Я подскочил
к парнишке и ухватился за бревно.
— Отойди! — крикнул он, и глаза его округлились.
— Надорвешься,— опешил я, отпуская бревно.
— Гляди, зацеплю...— пробормотал мальчишка, делая
первый шаг. Ноги его подгибались, лицо покраснело от на-
пряжения. Оставляя на влажном песке глубокие следы, он
медленно зашагал к лесу.
— До большого муравейника,— сказал вдогонку светло-
волосый, не двигаясь с места.
Парнишка что-то буркнул, я не расслышал. Ему предстоя-
ло взойти на холм, а там легче. Лес рядом.
— Поспорили? — спросил я.
— Делать нам нечего...
— Это точно,— сказал я, взглянув на парнишку с брев-
ном. Он уже взошел на холм и на секунду остановился пере-
дохнуть. Бревно покачивалось на его голом плече. Вот он
двинулся дальше и сразу пропал в кустах.
— Допрет,— удовлетворенно сказал мальчишка.
— А ты кто? Эксплуататор?
— Ты помалкивай,— ответил мальчишка.
Мне не хотелось ссориться с ним. Это были первые ребята,
которых я увидел за все время, что мы тут живем.
— Где тут лодку можно раздобыть? — спросил я.
— Раздобывай,— сказал мальчишка.
29
— Умеешь рыбу ловить?
— Были бы черви,— сказал мальчишка.— Рыбы полно
А где ваша машина?
— Мы пешком пришли. Из Ленинграда.
— Не заливай,— усмехнулся мальчишка.
— Вот ты откуда взялся?
— Я тутошний,— ответил мальчишка.
— Как этот остров называется? — спросил я.
— Никак,— ответил он.— Необитаемый.
— А шары с человечками в небо кто с острова за-
пускает?
— Померещилось,— вдруг разговорился мальчишка.—
Какие человечки, коли остров необитаемый? Мне тоже один
раз померещилось... Такая страхотища, не приведи господь.
Знаешь, кого я в полдень в лесу увидел? Слона! Не веришь?
Ей-богу, слона. Идет, чертина, на меня и этой... хоботой пома-
хивает. А на горбу шимпанзе сидит, чертина, и тыквенные
семечки щелкает... Я аж обомлел. Зажмурился — ну, думаю,
мама родная, сожрут они меня, сердешного, и косточки рас-
кидают по лесу... Открыл глаза, а их нема. Забыл, как это
по-научному называется...
— Мираж...
— Во-во, гляди-ка, знаешь! Точно, мираж. Учительница
потом растолковала. Бывает такое, говорят, особенно в пу-
стынях...
— Бывает,— сказал я.
— А эта, которая в штанах, где она?
Про Аленку спрашивает. Она читает роман за домом
В тени. А отец с Дедом отправился в Островитино. Нужно ку-
пить кое-какие строительные материалы и велосипед. Без
транспорта трудновато. До деревни по берегу семь километ-
ров. А на велосипеде — раз плюнуть... Откуда он про Аленку
знает?
— Ты ее видел? — спросил я.
— Книжки читает, — сказал мальчишка. — Толстые.
И с собакой играет. Откуда собака такая потешная? С бо-
родой?
— Зверь,--- соврал я.— В два счета может разорвать
пополам.
— Сорока говорил, это порода не злая
— Сорока? — удивился я.
— Все знает! — с восхищением сказал мальчишка.—
И тоже книжки читает. Еще толще, чем эта... в штанах. А я
чего-то от книжек быстро засыпаю. Может, неинтересные
попадаются? Сорока — голова. Наш директор его уважает.
И я уважаю. Мы с Сорокой — наипервейшие друзья Он,
30
правда, постарше, да я тоже парень не промах. Знаешь,
какую раз щуку поймал?
Мальчишка выбросил в сторону руку, отмерил. Руки по-
казалось ему мало, он отмерил от груди.
— Думаешь, вру? Спроси у наших — все видели. Еле до-
тащил до кухни. Хвост по земле волочился Взвесили —
полпуда...
— Или ты врешь,— сказал я,— или весы
— Ну, может, чуток поменьше. Пять-то килограммов бу-
дет. Спроси у Сороки... Он на тракторе работает и на грузо-
вике может. У него есть права. Я тоже могу на тракторе, ме-
ня Сорока научил. Он может и на самоходном комбайне...
— А на самолете Сорока не летает?
Мальчишка замолчал и нахмурился. Я заметил, что у не-
го все ноги в цыпках. Наверное, с утра до вечера в воде
сидит.
— Чего ты из себя ставишь? — спросил он.
— Трещишь, как сорока, про своего Сороку,— сказал я
— А ты Федьку Гриба знаешь? — спросил мальчишка.
— У вас всем прозвища дают?
— Ты бы поглядел на Федьку,— засмеялся мальчиш-
ка.— Гриб и гриб. Мухомор!
— А тебя как прозвали?
— Меня? — мальчишка перестал смеяться. — Никак.
Я без прозвища.
— Хочешь, тебе придумаю?
Мальчишка почесал ногу о ногу и посмотрел в сторону
леса. Приятеля его что-то не видно. Где же этот большой
муравейник? Я что-то поблизости его не замечал.
— Васька-а! — позвал мальчишка. Эхо откликнулось, а
Васька ни гугу. Лежит, наверное, возле муравейника, отды-
хает. Шутка, такую тяжесть тащить. И зачем, спрашивается?
— Умер твой Васька,— сказал я.— От разрыва сердца.
— Здоровый, черт,— ответил мальчишка.
На пригорке показался Васька. Молча спустился к нам.
На плече ссадина — след от бревна. Щека и шея в тине.
А лицо довольное.
— Шабаш? — снова спросил он.
— Плыви...— кивнул в сторону острова мальчишка.
Васька мельком взглянул на меня и пошел к озеру. Уже
стоя по пояс в воде, он спросил:
— А ты?
— Плыви-плыви,— сказал мальчишка. И Васька, шумно
вздохнув, окунулся с головой и поплыл саженками.
Я смотрел на него и удивлялся: здоровый парень, почти
на голову выше этого, а слушается. Причем беспрекословно.
31
Мальчишка взглянул на меня и, потрогав резиновый
мешок, сказал:
— Пока.
— Куда?
— Есть у меня дела,— уклончиво ответил мальчишка.
— Придешь?
— Там видно будет...— Мальчишка улыбнулся.— Ты не
гляди, куда я пойду. Ладно?
— Военная тайна?
— Не гляди, ладно?
— Катись...— сказал я.
Мальчишка потоптался и пошел к камышам. Я не смотрел
на него, но слышал, как он шуршал в камышах. Лодку ра-
зыскивает, наверное. Я не удержался и краем глаза посмот-
рел в ту сторону. Мальчишку было не видно, он с головой
спрятался в камышах. Я видел, как шевелились высокие ка-
мышовые листья, потом услышал тихий всплеск. Камыши пе-
рестали качаться. Я минуты две смотрел на то место, но маль-
чишку так и не увидел. Вскочив с лодки, я бросился в камы-
ши. Отводя их руками в стороны, приблизился к тому месту,,
где только что прятался мой новый знакомый. Но его здесь
не было. Одна камышина сломана пополам, кувшинка с
длинной оторванной ногой плавала тут же, а мальчишки не
было. Я сделал еще шаг и сразу ухнулся по шею. Дальше
глубина. Мальчишка исчез, провалился под воду. Я долго
смотрел на озеро в надежде увидеть желтую голову плыву-
щего мальчишки. Но так и не увидел. А Васька уже был где-
то на полпути к острову. Без устали выкидывал из воды ру-
ки. Сначала одну, потом другую.
Что-то непонятное творится вокруг. Огонь на острове, воз-
душный шар с человечком и, наконец, эти странные ребята.
Я не поленился и еще раз обшарил камыши. Мне каза-
лось, что мальчишка прячется где-то рядом. Но и на этот раз
я его не нашел. Зато вспугнул крякушу с утятами. Увидев
меня, она испуганно крякнула, и в ту же секунду серые ко-
мочки исчезли. Так же быстро и непонятно, как этот маль-
чишка с желтым чубчиком. Выбравшись на берег, я взглянул
на остров. Небольшой, километра два в длину и с километр
в ширину, он был удивительно высокий. Над водой торчали
коричневые искривленные корни деревьев. Они издали напо-
минали огромные птичьи лапы с выпущенными когтями. Озе-
ро века обмывало остров со всех сторон и сточило берега.
Они стали крутыми и неприступными. Верхняя кромка бере-
га, поддерживаемая корнями деревьев, далеко выдалась впе-
ред. Сосны стояли на берегу как крепостная стена. Даже
в лесу не видно таких высоких деревьев, как на острове.
32
Врет мальчишка, что остров необитаемый. Кто-то живет
на нем. Ночью зажигает костер, а днем запускает в небо воз-
душные шары. И вертолеты, пролетая над островом, делают
крут. А может быть, все это я придумал? Шар с человечком
могло занести к острову с другого берега. А вертолеты в это
время пролетали над озером совершенно случайно. И огонь
ночью мог зажечь рыбак. Возможно, с другой стороны к
острову легче пристать, чем с этой, которую я видел. Если
все так, то я открою этот остров, как Робинзон, и придумаю
ему красивое название. Я стал вспоминать, как назвал свой
остров Робинзон Крузо, но так и не вспомнил.
Глава седьмая
В обед неподалеку от нашего дома остановилась «Волга».
Колеса в грязи, бока исхлестаны ветками. От шоссе до нас
двенадцать километров по проселочной дороге. Когда дождя
нет, дорога хоть куда, а стоит дождю пролиться, распол-.
зается как кисель. Наверное, ночью дождь прошел, раз ма-
шина так измазалась. Из «Волги» вылез высокий человек.
Обошел машину вокруг, заглянул под низ. Не знаю, что он
там увидел, но лицо его стало кислым. Потом пошел в сосно-
вый бор. Вернувшись, сел за руль и прямо по лесу, меж ство-
лов, тихонько повел машину. В кабине сидели еще двое.
Еловые лапы цеплялись за кузов, под колесами потрескивали
сучки. «Волга» скоро остановилась. Дальше не проедешь:
лес стоит стеной. Не только машина — мотоцикл не проде-
рется. Из кабины вылезли мальчишка и молодая женщина.
Они стали выгружать из багажника свертки. Автотуристы.
Палатку разворачивают. Жить тут будут. Аленка (она сиде-
ла с книжкой на крыльце) тихонько присвистнула.
— Это они,— сказала она.
Как же я сразу-то не узнал! Это была та самая «Волга»,
которая нас хотела подвезти, а мы отказались. Пепельная,
только очень грязная. И мальчишка тот самый. Только тогда
он был в черной рубахе, а сейчас в свитере. Но сегодня не
он сидит за рулем, а мужчина. Наверное, знакомый его. Или
дядя. Мы еще приглашали их сюда. Отец приглашал.
— Ну, теперь, рыба, держись,— негромко сказал я.
Аленка то и дело бросала в их сторону любопытные взгля-
ды. А когда Дед с лаем побежал знакомиться, Аленка вско-
чила с места и помчалась за ним, крича: «Не бойтесь, он не
тронет!» Они перестали устанавливать палатку, повернулись
в нашу сторону и молча ждали, когда Аленка подойдет.
О чем они говорили, я не слышал, только видел, как маль-
чишка заулыбался, а мужчина протянул Аленке руку, потом
3 Вильям Козлов 33
женщина. Лишь мальчишка стоял истуканом, улыбался и
смотрел на Аленку. А та рукой показала на наш дом и позва-
ла меня. Дед всех по очереди обнюхивал. Я тоже решил по-
дойти, а то невежливо.
Мужчину звали Вячеслав Семенович, женщину — Лариса
Ивановна, они муж и жена. А мальчишку — Гарик. Он, ока-
зывается, брат Вячеслава Семеновича. Я бы никогда не поду-
мал, что они братья. Ни капельки не похожи. Гарику шестна-
дцать лет. Он перешел в девятый класс. У Вячеслава Семе-
новича и у его жены отпуск. Они оба инженеры. Вот решили
провести свой отпуск на колесах. И Гарик вместе с ними ре-
шил провести каникулы на колесах. Гарик водит машину,
но прав у него пока нет.
— До Островитина далеко? — спросил Вячеслав Семе-
нович.
Я ответил, что по воде в два раза ближе, чем по суше.
— Нам бы амфибию,— засмеялся Вячеслав Семенович.
— «Газик» хотя бы,— сказал Гарик.— Вот машина.
— У вас в деревне родственники? — спросил я.
— Дальние...— взглянув на жену, сказал Вячеслав Се-
менович.
— Дорога хорошая,— сказал я.— Десять минут — ив
Островитине.
— Нам не к спеху,— ответил он.
Пока они натягивали палатку, мы с Аленкой повели Га-
рика к озеру. Пусть полюбуется. Гарик был выше меня
и Аленки. Сейчас он не задавался, как тогда, за рулем,
смирно шел за нами и помалкивал. И лицо у него было
какое-то изумленное. Мы показали ему озеро, необитаемый
остров, белый двухэтажный дом на другом берегу.
— А как насчет рыбы? — спросил Гарик.
— Ходит,— неопределенно ответил я. Мы все еще не
обзавелись лодкой, и я ни разу не был на рыбалке.
— Крупная?
— Плещется,— ответил я.
Гарик вспрыгнул на опрокинутую лодку и оглядел озеро.
— Глубокое,— сказал он,— это хорошо.
— Дна не достанешь,— ответил я.
— На Черном море в прошлом году я из подводного
ружья загарпунил каменного окуня и пару приличных ке-
фалей. Весь пляж сбежался... Подумаешь, диковина! —
Гарик незаметно взбил пальцами свой вьющийся светлый
хохол, посмотрел на Аленку.— Есть тут какой-нибудь клуб?
— В лесу?
— Ты танцуешь? — спросил он Аленку.
— Еще как,— ответил я за нее.
34
— А ты, видно, бывалый танцор,— насмешливо взглянул
он на меня.
— В школе второй приз отхватил,— ответил я.— За
«барыню». А она...— я кивнул на Аленку,— первый.
— С вами не пропадешь,— сказал Гарик.
Аленка молчала. Изредка бросала на Гарика любопыт-
ные взгляды. Я знал, что у Аленки язычок ой-е-ей! И удив-
лялся, почему она молчит. А Гарик продолжал снисходи-
тельно разглагольствовать:
— Люблю современные танцы... Твист люблю. Здесь, ко-
нечно, не умеют. Деревня. Мода сюда докатывается через де-
сять лет. Видали, какие тут брючата носят? Образца сорок
девятого года.
— Кстати, твои джинсы тоже давно вышли из моды,—
сказала Аленка.
Гарик опешил. Секунду он молчал, потом спросил:
— А что у вас... парни в Ленинграде носят?
— Штаны,— сказал я.
— Не люблю, когда мальчишки о тряпках говорят...—
сказала Аленка.
— Действительно,— поддакнул я. Сегодня мы были с
Аленкой заодно.
Гарик прикусил язык. Я видел, он покраснел. Я так
и знал, что Аленка, если захочет, в два счета собьет с него
спесь. Наступило неловкое молчание, Гарик, засунув руки
в карманы своих прошитых белой строчкой штанов в обтяж-
ку, покусывал губы.
— Я пишу стихи,— сказал Гарик.— Когда-нибудь по-
читаю...
Мы с Аленкой не стали его уговаривать.
— Так много сейчас поэтов,— сказала Аленка.
— Если я сочиню стихотворение,, я тоже буду поэт? —
спросил я.
— Будешь,— сказала Аленка.
Гарик с сердцем сплюнул, но ничего не ответил.
Аленка стояла на днище перевернутой лодки, покачива-
ясь на носках. На ней узкие брюки на молнии, голубая ру-
башка с засученными рукавами. В пышных волосах с золо-
тым отливом застряли зеленые сосновые иголки. Глаза у
Аленки большие, темно-коричневые. Когда она опускает рес-
ницы, на щеках тень. Все говорят, что Аленка красивая,
а я не замечаю. Обыкновенная. Глаза, ресницы, стройная
фигура и острый язык. Гибкая и стройная Аленка потому,4
что уже пятый год занимается в балетной студии. Балериной
хочет стать. Умирающим лебедем. Маленьких лебедей она
уже исполняет. Несколько раз во Дворце культуры высту-
36
пала. Мы с папой ходили смотреть. Хотя я сидел в партере —
и то лишь к концу узнал Аленку. Все они, маленькие ле-
беди, были одинаковые. И все делали одинаково: перебирали
ногами, кружились, подпрыгивали. Мы долго хлопали. А они
все разом приседали. Тоже одинаково. А потом гуськом, на
цыпочках, убежали за кулисы. Папа купил Аленке букет роз
и плитку шоколада «Золотой якорь». Он сказал, что Аленка
просто молодчина. Хотелось бы мне посмотреть, как бы Га-
рик с Аленкой стал танцевать. Она бы ему живо нос утерла.
— Я хочу, поймать большую рыбу,— сказала Аленка.
— Какая жизнь на озере без лодки? — вздохнул я.
— У нас есть резиновая,— Гарик взглянул на Аленку.—
Надуть?
— Надуй,— сказал я.
— Она двухместная...
— Вдвоем неинтересно,-т- сказала Аленка.
— Можно и втроем,— сказал Гарик.— Сергей легкий.
Выдержит.
На лодке мы кататься не поехали. Вячеслав Семенович
позвал Гарика. Нужно было сучьев натаскать, почистить кар-
тофель, принести воды.
— Не мужское это дело,— пробурчал Гарик, взглянув
на Аленку, но отказываться не стал. Мы видели, как он со-
бирал сучья, а потом разжигал костер. Мы хотели помочь
ему, но тут на горизонте появился наш отец. Он с утра про-
падал в деревне. Отец не приехал на велосипеде, как мы ожи-
дали, а приплыл на долгожданной лодке. Новенький велоси-
пед лежал на корме. Лодку отец в Островитине достал.
Ее нам отдали на все лето. Отец привез в жестяном бидоне
керосин, кулек гвоздей, молоток, продукты и еще кое-что по
мелочи: рыболовные крючки, грузила, лески.
— А удочки? — спросил я.
— Выбирай любую...— показал отец на лес.
Мы рассказали, кто приехал.
— Веселее будет,— сказал отец. И, попросив нас разгру-
зить лодку, пошел к костру. Отец предложил Вячеславу
Семеновичу перебраться в наш дом, но тот отказался,—
дескать, у них тоже уговор: весь отпуск провести на коле-
сах, а если где и придется временно обосноваться, то жить
только в палатке. Она у них просторная. И три надувных
матраса. Вячеслав Семенович расспросил отца про дорогу
на Островитино. Мне не хотелось, чтобы они уезжали в де-
ревню. Пускай живут здесь. Но они, кажется, пока не со-
бирались покидать это место. По-видимому, родственни-
ки действительно очень дальние. Иначе они бы сразу туда
уехали.
37
Лариса Ивановна пригласила нас пообедать вместе. Но
у них был маленький котелок, и мы отказались. Аленка от-
правилась на кухню, тоже готовить обед. Нам костер не надо
разжигать. У нас есть примус. Гарик предложил мне прогу-
ляться. Пока суп в котелке закипит. Как только мы скрылись
за деревьями, он небрежно вытащил из кармана смятую пач-
ку сигарет и закурил. Выпустив густое облако дыма, взгля-
нул на меня:
— Куришь?
ЛАне захотелось вот так же пустить изо рта синий дым и
мять в пальцах сигарету с золотым ободком. Но я не умел
курить и боялся опозориться.
— Неохота,— дипломатично ответил я.
— Скоро опять в школу,— начал Гарик разговор изда-
лека.
— Два месяца впереди,— сказал я.
— Дни летят,— вздохнул Гарик.— Не успеешь оглянуть-
ся — ив школу. Тебе в какой?
— В шестой.
— А-а...
— Аленка? В девятый перешла,— сказал я.
— В Ленинграде у вас, наверное, знакомых полно?
— Хватает,— сказал я.
— Наверное, за ней бегают...
— Двое этой весной за гаражами подрались,— сказал я.
— А как она?
Я сделал вид, что не понял, о чем речь.
— Ну, это... реагирует,— пояснил Гарик.
— Нормально,— сказал я.
— Есть такой, кто ей больше всех нравится?
— Есть,— сказал я.— Айвенго.
.— Вот как...— удивился Гарик.
— Рыцарь один,— сказал я.— Ты его не знаешь.
— Знаю,— засмеялся он.— Отличный парень...
Надо будет и мне прочитать этот роман. А то неудоб-
но, все читали, а я знаю только одно название. Гарик
выбрал травянистую лужайку и легко сделал стойку. Потом
кульбит.
— Могу и сальто крутнуть,— сказал он.— Ты не удер-
жишь...
— Удержу,— сказал я, сцепляя руки. Но Гарик не стал
сальто делать. Он сжал кулак и согнул руку в локте. Я по-
щупал: ничего мускулы. Крепкие.
— Если врежу — с копыт долой! — сказал Гарик.
— Кому? — спросил я.
— У тебя враги есть?
38
Я стал припоминать своих врагов. Димка Лукин, он мне
на перемене бутербродом в щеку залепил. Я его брюхатым
индюком обозвал. Потом я ему по уху дал. С неделю он
был моим лютым врагом. А на первомайской демонстрации
мы помирились. Вдвоем несли транспарант: «Да здравствует
мир и дружба!» Смешно лютым врагам нести такой плакат!
Мы и не заметили, как помирились... Больше я не мог при-
помнить врагов. Какие и были, так я с ними сам справлялся.
— Нет у меня врагов,— сказал я.
— Будут — только скажи мне...
— Ладно,— пообещал я. От такого приятеля глупо от-
казываться. Врежет — с копыт долой... А кто знает, сегодня
нет врагов, а завтра появятся.
Мы повернули обратно. Гарик докурил сигарету и бросил
под ноги. Я на всякий случай затоптал. Неподалеку от наше-
го дома — столб с дощечкой: «Берегите лес от пожара!»
А пониже еще одна надпись в стихах: «Не поднимай на лес
руку, он послужит тебе, сыну и внуку». Хорошая надпись,
проникновенная. И без восклицательного знака. Надписи
с восклицательными знаками я не люблю. Не надписи, а сер-
дитые окрики.
С пригорка я показал Гарику остров.
— Ночью на этом острове...
— Русалки пляшут твист при луне? — засмеялся Гарик.
У меня пропало желание рассказывать. Гарик, заметив,
что я нахмурился, сказал:
— Налажу рыболовные снасти — всех здешних чертей
переловлю.
— Ты стихи сочиняешь? — спросил я.
— Хотел Алене прочитать...
— Шпарь мне,— сказал я.
Глава восьмая
С вечера я приготовил удочки. Две нашел на чердаке, три
вырезал в лесу. Отец помог сделать снасть. Когда-то он лю-
бил рыбачить. Я очень хотел, чтобы отец со мной отпра-
вился, но он вот уже второй день чертил схему какого-то
станка.
Я хотел встать пораньше, но из этого ничего не вышло.
Прбспал. Будильника у нас не было. Зато на стене висели
старинные часы в буром деревянном футляре. На нем был
домик для кукушки, чтобы она выскакивала, когда часы
бьют. Но часы не бьют, и кукушка давно умерла. Ее и не вид-
но в домике. Уже много-много лет часы показывали один
и тот же час. Пятнадцать минут четвертого. Мы с отцом
39
хотели починить их, но Аленка отговорила. «Эти часы,—
сказала она,— память о наших предках. Пусть они молча
стоят в углу, и не надо их тревожить».
На рыбалку мы отправились с Аленкой. Ей очень хоте-
лось поймать большую рыбу. Она о ней только и говорила.
Все уши прожужжала. Солнце взошло, в лесу насвистывали
птицы. Стрекозы летали над самой водой. Среди зеленых
блинов белели лилии. Где-то у острова, набегая на берег, не-
громко всплескивала вода. Осока шевелилась, скрипела. Кто-
то возился в ней, шлепал то ли хвостом, то ли плавником.
Я никогда не был утром на озере. Эта прозрачная тишина,
воздух, пахнущий смолистой хвоей, спокойное, нежаркое
солнце и журчащая за бортом вода вызвали у меня чувство
беспричинной радости. Я подумал, как хорошо, что есть та-
кое озеро, лес, наш старый дом. И как жалко, что раньше
я ничего этого не видел. Мне даже как-то обидно стало.
И еще я подумал, что, вернувшись в город, обо всем этом
расскажу ребятам. Я стал искать слова, которыми передам
эту утреннюю красоту лесного озера, и не нашел таких слов.
Наверное, об этом не расскажешь, это нужно увидеть. Все
это было незнакомым для меня и новым. Я вдруг вспомнил,
что в книжках всегда пропускал описание природы. Дурак
я дурак, оказывается, самое интересное не читал.
Я перегнулся через борт и увидел под водой дремучий зе-
леный лес в уменьшенном виде. Холмы, низины и пологие го-
ры прятались под водой. Встречались и желтые проплешины
озерных пустынь. Водоросли, напоминающие елочные лапы,
шевелились, как ветки деревьев на ветру. Меж ними проно-
сились быстрые тени. Приглядевшись, я увидел рыб. Малень-
ких и больших. Маленькие стайками сновали в просвете озер-
ных зарослей. Большие держались или в одиночку, или по
три-четыре штуки. Они быстро уходили в тень, которую ос-
тавляла наша лодка.
— Я видела рыбину,— услышал я голос Аленки.—
Большую-большую... Она стояла на месте, а потом — как
торпеда...
Аленка сидела посередине лодки, подняв вверх весла. Она,
не отрываясь, смотрела на островок из водорослей и кувши-
нок. Судя по всему, большая рыбина ушла туда.
— Ты бы ее веслом,— сказал я.
— У нее спина темная, а на боку пятна...
— Щука,— сказал я.
— Красивая...
Я взглянул на холм, где стояла голубая палатка. От ро-
сы она потемнела. Из палатки вышел Гарик. Он был в белых
трусах и красной майке. Даже издали видно, что лицо,у него
40
заспанное, волосы торчком. Он потянулся, зевнул и стал при-
седать, выбрасывая руки в стороны: нас он не видел.
— Крикнуть? — спросил я Аленку.
— Рыбу распугаешь,— сказала она.
Аленка перешла на корму, я сел на весла. Хватит приро-
дой любоваться. Наши удочки свисали с лодки, касаясь кон-
цами воды. Греб я плохо. Весла почему-то криво опускались
в воду, и брызги летели на Аленку.,
— Ты нарочно? — спросила она.
— Оставалась бы на берегу,— сказал я ехидно.— Вме-
сте бы зарядку делали...
Аленка промолчала.
Мы выбрали место неподалеку от плавучих водорослей
и опустили камень, упрятанный в хозяйственную сетку,
к которой была привязана длинная веревка. Этот якорь
придумал отец. Я уже предвкушал, как первый заброшу
снасть, и тут выяснилось, что Аленка забыла на берегу
консервную банку с червями. Меня такое зло разобрало, что
готов был Аленку с лодки спустить. Или веслом огреть.
— Плыви, разиня этакая, за червями,— сказал я.
— У меня есть печенье,— сказала Аленка, засовывая
руку в карман.— Попробуем на печенье?
— Поменьше бы глаза на Гарика таращила,— сказал
я. Вытащил сетку с камнем, и мы поплыли к берегу.
Снова брызги летели на Аленку, но она молчала. У па-
латки дымился костер. Лариса Ивановна жарила на алю-
миниевой сковородке яичницу. Вячеслава Семеновича и Га-
рика не видно. Захватив банку, мы вернулись на прежнее
место. Это место я облюбовал. Здесь вчера вечером рыбак
из деревни ловил рыбу.
Время шло, а мы все еще копошились. Никак не могли
наживку нацепить на крючок. Аленка держала червя далеко
от себя и, наморщив нос, надевала на крючок. Червяк изви-
вался, не хотел надеваться. Кое-как я нанизал своего червя
и первым взмахнул удочкой. Аленка вскрикнула: крючок
с червяком запутался в ее волосах.
— Забери эту гадость! — крикнула она. Пришлось через
всю лодку шагать к ней и вытаскивать из волос червя
с крючком. Крючок вытащил, а полчервя так и осталось
в Аленкиных волосах.
— Ты все-таки старайся в воду попадать,— сказала
Аленка.— Боюсь, что в моей голове ты не поймаешь ни од-
ной рыбки... А раз уж пришел сюда, надень, пожалуйста, мне
червяка.
Я надел ей червя и уселся на свое место. Взмахнула удоч-
кой Аленка — я зажмурился. И не напрасно. Возле уха
41
тоненько свистнуло, затем больно царапнуло по щеке. Когда
я открыл глаза, Аленка как ни в чем не бывало сидела на кор-
ме и глядела на поплавок.
— Не клюет? — спросил я.
— Раздумывает...
— Она будет долго думать,— сказал я, доставая из-за
уха Аленкиного червяка.— Кстати, запомни: в моем ухе
рыба тоже не водится.
С горем пополам мы забросили удочки. У меня поплавок
был красный, а Аленкин — зеленый. Они неподалеку друж-
но покачивались на легкой ряби. У меня уже ногу защипа-
ло — отсидел, а поплавки все так же покачивались. Солнце
припекало. Я стащил безрукавку, Аленка сняла платье и
осталась в купальнике. Раз рыба не берет, будем загорать.
— Сережа, а что, если мы чертеж спрячем? Говорил,
будем отдыхать на всю катушку, а сам из-за стола не
вылезает.
— Хорошо, что по ночам не работает,— сказал я.
— Электричества нет, вот и не работает.
— Я звал на osepo. Не поехал.
Мы с Аленкой очень хотели, чтобы отец как следует от-
дохнул. У него повышенное кровяное давление, и врачи гово-
рили, что ему нужен полный отдых. Мы с Аленкой знаем,
что он сюда из-за нас поехал. Хотел сделать нам приятное.
Вместе мы редко отдыхали. А тут на все лето!
— Сережа,— спросила Аленка,— где мой поплавок?
Аленкиного поплавка не было. На воде плавал лишь мой,
красный.
— Тащи! — шепотом сказал я.
Аленка дернула удочкой, но из воды никто не показался,
зато ореховое удилище согнулось в дугу.
— Кто-то дергает!
Я вскочил и бросился к ней на помощь. Но Аленка не от-
дала удочку.
— Я сама,— сказала она.
Из воды показался сначала поплавок, потом большая
и удивленная рыбья голова. Я никогда не думал, что такая
большая рыбина может пойматься на маленький крючок.
Рыбина, зевая вытянутым трубочкой ртом, спокойно шла
Аленке в руки.
— Поймала! — ликовала Аленка.— Я говорила, 4что пой-
маю большую рыбину...
Насчет «поймала» она поспешила. Рыбина подошла к
лодке, с интересом посмотрела на нас черным с золотистой
каймой глазом, затем лениво отвернула в сторону и ушла
в глубину, помахав нам синеватыми плавниками. Леска
42
в Аленкиных руках натянулась и тоненько тренькнула, как
балалаечная струна. Вместо рыбы у нее остался поплавок
с собравшейся пружиной леской.
Аленка чуть не плакала. Она смотрела на воду, как будто
оттуда снова могла появиться эта большая рыбина и вежли-
во попроситься в лодку.
— Ушла...— сказала Аленка.
— Теперь не догонишь,— посочувствовал я.
— Почему она ушла? Сережа?
— Безобразница,— сказал я.
Пока я привязывал к Аленкиной удочке новый крючок
и грузило, мой поплавок ушел в воду. Я взмахнул удилищем,
на крючке червя не было. Кто-то слопал его.
Вдруг мы почувствовали сильный удар в лодку. У меня
удочка чуть из рук не выпала.
— Это рыбина? — спросила Аленка. Глаза у нее были
большие и испуганные.
Если это действительно рыбина, то она размером с нашу
лодку. Вряд ли такие экземпляры водятся в озере. И потом,
с какой стати рыбина будет ударять в лодку? Слепая она,
что ли?
Я перегнулся через борт и посмотрел в воду. Дна не вид-
но. Здесь глубина приличная.
— Дергает! — сказала Аленка. Бросив удочку, она рука-
ми выловила леску. Раздался крик, и Аленка отшвырнула
снасть в сторону.
— Сережа,— сказала она дрожащим голосом,— поплы-
ли к нашему берегу...
— Орешь как оглашенная...
— У меня клюнула... лягушка.
Я подобрал Аленкину удочку. На крючке никого не
было.
— Приснилось?
— Глаза выпученные... А рот раскрыт... Я хочу на берег...
Тут я заметил, что нашу лодку относит к берегу. Сорва-
лась с якоря!
Я стал выбирать веревку. Она свободно шла из глубины.
В сетке не было камня... Я почувствовал, как на затылке за-
шевелились волосы. Камень сам собой никак не мог исчез-
нуть из сетки. Она без дырок. Его кто-то вытащил. Кто? Та-
инственная рыба величиной с лодку?
— На меня кто-то смотрит! — прошептала Аленка. Глаза
ее стали еще больше. Не отрываясь, она смотрела за борт.
Я тоже посмотрел туда, но ничего не увидел. Легкая рябь
подернула зеленоватую воду.
— Оно смотрело на меня...— сказала Аленка.
43
— Оно?
— Одни глаза и волосы... А потом все исчезло. ’
Я снова посмотрел на воду. Когда перестало рябить,
я увидел свое искаженное отражение. Все понятно, Аленка
с перепугу себя приняла за водяного... Когда я сказал ей об
этом, она рассердилась.
— Там кто-то был,— сказала она.— Я видела... Уж себя-
то я отличу от...
— От кого?
— Там кто-то был...— упрямо повторила она.
Рыбачить расхотелось. Я сел на весла и стал грести к бе-
регу. Мы даже не смотали удочки, поплавки волочились сле-
дом за лодкой. У меня тоже было такое ощущение, словно
кто-то плывет рядом с лодкой. Если бы так ярко не светило
солнце, если бы сейчас была ночь... можно было бы здорово
испугаться. В озере кто-то живет. Наверное, огромная рыби-
на, которой двести лет... А кто же тогда вытащил камень из
сетки? У рыбины нет рук. Одни плавники.
— Ты веришь в водяных? — спросил я сестру.
— Глупости,— ответила она.
— Я в русалок верю,— сказал я.
— Я могла и ошибиться...
— А камень кто вытащил?
— Ну чего ты пристал ко мне?
Аленка отвернулась и стала смотреть на остров. Я тоже
перестал ломать голову над этой загадкой, которую задало
нам озеро.
Дед с берега увидел нас и, не раздумывая, бросился в во-
ду. Отчаянно работая лапами и помогая хвостом, он плыл
навстречу. У самой лодки он замолотил по воде лапами, ста-
раясь вскарабкаться. Но без нашей помощи у него ничего не
вышло. Пришлось его за шиворот втащить в лодку. В благо-
дарность Дед обдал нас фонтанами воды.
Мы вспомнили про удочки. Когда я стал сворачивать
свою, почувствовал рывок. На крючке сидел приличный
окунь. Пока мы плыли к берегу, он на ходу поймался. На
Аленкин крючок никто не сел. Аленка взяла весла. Она греб-
ла лучше меня. По крайней мере, брызги не летели в мою
сторону. Дед сидел на носу лодки и смотрел на берег. Шерсть
на спине потемнела и еще больше завилась в колечки. На
моего окуня, который прыгал на дне лодки, Дед не обратил
никакого внимания.
На берегу ждал отец. Он был в синих спортивных шаро-
варах и светлой куртке на молнии. Наш отец еще молодой.
Высокий, широкоплечий, с загорелым лицом. Когда он учился
в институте, занимался спортом. Баскетболистом был. У него
44
и сейчас дома в коробке лежит значок перворазрядника.
Раньше отец выглядел еще моложе. Он постарел после...
Об этом тяжело говорить. Об этом тяжело вспоминать.
Но это никогда не забывается. Три года назад нашу маму
вдруг положили в больницу. Она ни на что не жаловалась,
просто стала задумчивой и рассеянной. И очень похудела.
У нее пропал аппетит. Когда она, доставая с полки книжку,
упала и потеряла сознание, отец вызвал «скорую помощь»
и сам на руках отнес ее вниз, где ждала машина. Два са-
нитара с пустыми носилками спустились следом за ним. Из
больницы наша мама не вернулась. Она три месяца болела,
а потом умерла. Есть такая страшная болезнь — рак. Врачи
не научились лечить эту болезнь... Они ничего не могут
с ней поделать. Больше всего на свете я ненавижу эту
болезнь.
Три года мы без мамы. На лбу у отца появились две глу-
бокие морщины. Он ссутулился, утратил спортивную выправ-
ку, как говорили его друзья по институту.
Отец стоит на берегу, смотрит на нас. Он серьезный. О ра-
боте думает или о маме? Волосы у отца темно-русые, а глаза
карие. Когда он смотрит вдаль, то прищуривается. Он немно-
го близорукий, но очки не любит носить. Лишь когда садится
за письменный стол, надевает. А потом, сняв очки, долго хо-
дит по комнате и трет переносицу.
Я огорченно развел руками и выбросил окуня на траву.
Он еще шевелил плавником. Отец поднял окуня.
— Попался, разбойник! — сказал он.
— А моя рыбина ушла,— сказала Аленка.— Вместе
с крючком.
— Бывает,— улыбнулся отец.
— Аленка водяного черта видела.
— Давайте обедать,— сказал отец.
— Это была коряга,— сказала Аленка.
— А глаза? Волосы?
— Какие волосы? — удивился отец.
— Что на первое делать? — спросила Аленка.— Консер-
вированный борщ с говядиной или суп из щавеля?
— Суп,— сказал я. Отец тоже не возражал. За консерва-
ми нужно было спускаться в подпол, а щавель рос рядом
с домом. На лужайке. Его тут много растет. До самой осени
хватит.
Стыдно Аленке рассказывать про нашу рыбалку. Отец
будет смеяться и дразнить нас. Здесь, на берегу, и мне стало
казаться все, что произошло на озере, сущей чепухой. Одного
только я не мог объяснить — как выскочил камень из продук-
товой сетки.
45
— Проголодались, троглодиты? — спросил отец.
Он каждый день придумывает нам новые прозвища. Уж
кем только мы не были с Аленкой: «саблезубыми тиграми»,
и «ихтиозаврами», и «целакантами». Отец кроме своих стан-
ков любит палеонтологию. Науку о древних ископаемых.
У нас в доме много всяких окаменелостей. На одном белом
камне отпечатался зуб трицератопса. Я запомнил это иско-
паемое потому, что отец говорил о нем целый месяц. Отец
очень ценит этот камень и строго-настрого запретил нам
к нему прикасаться.
Однажды Аленка выбрала из отцовской коллекции камень
потяжелее и придавила им деревянный круг в ведре с кваше-
ной капустой. Древняя окаменелость взяла да и развалилась
на мелкие кусочки. Отец очень расстроился. Он обозвал
Аленку «игуанодоном» и сказал, что этому камню двести
миллионов лет.
— Не может быть,— удивилась Аленка.— Миллионы
лет лежал и ничего, а тут за три дня рассыпался. Тебе, папа,
подсунули ненастоящий камень.
— Мне никто не подсовывал! — возмутился отец.— Я его
сам нашел в Средней Азии. Это же мел, разбойница, он
боится воды.
Аленке надоели папины камни. Они лежали повсюду: на
письменном столе, в тумбочке, в книжном шкафу, на полках.
На них накапливалась пыль, а отец не разрешал к ним при-
трагиваться.*
Три раза он был в археологических экспедициях. И каж-
дый раз привозил оттуда по вещевому мешку окаменелостей.
Он был не прочь и еще раз на весь отпуск уехать в экспеди-
цию. Его друзья — палеонтологи — каждую весну пригла-
шают, но отец не хочет нас оставлять на произвол судьбы.
«Знаю я этих мастодонтов,— говорил он.— Оставь одних —
потом весь век будешь каяться».
Он преувеличивает. Мы с Аленкой видим отца лишь вече-
рами. И еще в воскресенье. Это наш общий день. А так он
все время пропадает на работе или в институте.
К нам подошел Гарик. В руках у него заграничный спин-
нинг. Гарик мельком взглянул на наш скромный улов, ус-
мехнулся:
— Не жирно!
— Ты бы видел, какая сорвалась,— сказала Аленка.
— Всегда срываются самые большие,— ответил Гарик.
— А ты что поймал? — спросил я.
— Вдоль берега покидал,— сказал Гарик.— Так себе,
мелочь.
— Покажи! — потребовала Аленка.
46
Повыше закатав штанины, он вошел в воду и вытащил
металлический садок: мы с Аленкой так и ахнули.
В садке выгибались и подпрыгивали четыре порядочные
щуки.
— Ты поймал? — спросила Аленка. Она присела на кор-
точки и стала рассматривать щук.— Вот эту,— она осто-
рожно дотронулась до самой крупной пальцем,— я видела
вон там...
— Это она, конечно...— сказал Гарик.
На траве лежала надутая резиновая лодка. Она уже вы-
сохла и, казалось, вот-вот лопнет. Гарик взял за жабры щу-
ку, ту самую, которую Аленка «узнала», и бросил рядом
с моим окунем.
— Жертвую на уху.
— Спасибо,— сказала Аленка.
Она тут же на берегу стала чистить рыбу. Отец вспомнил,
что в примусе нет горючего, и пошел заправлять его.
Я поднял в воздух легкую резиновую лодку и понес к па-
латке. Там мы с Гариком вывернули ниппеля, и горячий воз-
дух с шумом и свистом вырвался из лодки. Я с удовольстви-
ем помогал Гарику. Я и не подозревал, что он такой хороший
рыбак. Мне захотелось сказать ему что-нибудь приятное.
— Мы хотели утром тебя позвать...
Гарик живо обернулся.
— Чего же не позвали?
— Я думал, ты уже на озере...
— Думают индюки,— сказал он.— В другой раз не ду-
май. Со мной без рыбы не вернулись бы...
— Завтра с утра, идет?
— А как Аленка?
— Я ее разбужу.
— Идет,— сказал Гарик.
Глава девятая
Я возился с Дедом на лужайке, когда услышал гул мото-
ра. Он доносился со стороны бора. Гул нарастал, приближал-
ся. Не очень высоко над лесом шел вертолет. Большая тень,
обгоняя его,скользнула по лужайке, на которой мы стояли
с Дедом.
Вертолет поравнялся с островом и замер в воздухе. Так
стрекоза останавливается на одном месте и неподвижно
висит, почти незаметно вздрагивая крыльями. Лопасти бы-
стро вращались, образуя огромный сияющий круг со спица-
ми. Маленький хвостовой винт крутился еще быстрее и пото-
му был совсем незаметен.
47
Я никогда не видел так близко висящий в воздухе верто-
лет. В застекленной кабине сидели три летчика. Они смотре-
ли вниз, на остров.
И снова над соснами и елями взвился маленький прозрач-
ный шар. На этот раз к нему была привязана рыбина, выре-
занная из черного картона. Покачиваясь из стороны в сторо-
ну, она клевала то носом, то хвостом.
Еще сильнее взревел мотор, вертолет вздрогнул и полетел
дальше. Тень пробежала по озеру, прыгнула на лес и по-
мчалась по макушкам деревьев. А шар с болтающейся на
нитке картонной рыбиной поднимался все выше и выше.
И скоро затерялся, как тогда черный человечек, в легких пе-
ристых облаках, пришедших с юга.
Вертолет скрылся за лесом, а я все еще стоял раскрыв рот
и не знал, что думать. Аленка, Гарик и Вячеслав Семенович
укатили на «Волге» в районный центр за хлебом и продукта-
ми. Отец сидит в избе и заканчивает чертеж, его лучше не
трогать. Лариса Ивановна загорает на опушке. В руках у нее
книга, войлочная шляпа сдвинута на глаза, чтобы лицо было
в тени. Лариса Ивановна ничего не видела.
Не раздумывая, я побежал к лодке. Попытаюсь проник-
нуть на остров. Там кто-то живет. До тех пор, пока не побы-
ваю на острове, я не успокоюсь. Посмотрю, кто это запуска-
ет картонных человечков й рыб. Я хотел было взять с собой
и Деда, но в самый последний момент раздумал — Дед мо-
жет все дело испортить. Залает или зарычит — и сразу вы-
даст меня. На остров нужно пробираться тайком. Тем более
что меня никто туда не приглашал. А в этом деле собака
будет помехой.
Я вскочил в лодку и поплыл к острову. Чем ближе, тем
берег кажется круче. Да, на этот остров без вертолета не по-
падешь. Я два раза обогнул остров, но места, где бы можно
было пристать, не нашел. Надо мной стеной возвышался пес-
чаный берег. Из земли торчали серые, скрученные жгутом
корни. Как-то неприятно было проплывать под ними. Того
и гляди, вцепятся в голову. Деревья отражались в воде,
и казалось, что я плыву по лесу.
Зашелестела на острове трава, в воду посыпался песок.
Я задрал голову вверх, но никого не увидел. Камыши и осока,
окружавшие остров, цеплялись за лодку. Даже самые высо-
кие камышовые метелки не доставали и до половины кромки
берега.
И вдруг лодка перестала,меня слушаться. Весла чуть не
вырвались из рук. Сильное течение подхватило мое суденыш-
ко и потащило к берегу. Я пытался выправить лодку, но чуть
не упустил весло. Между тем лодка довольно быстро при-
48
ближалась к берегу. Я слышал, как журчит вода вдоль бор-
тов. С шумом въехал в прибрежные заросли и наконец оста-
новился.
Озеро было безмятежно спокойное. В тихой роде явствен-
но отражались облака. Они стояли на одном месте. Скрипел,
терся о лодку камыш. Угрожающе звенел овод. Совсем низко
пролетел большой ястреб. Он лениво подрагивал концами
широких крыльев и, поворачивая маленькую голову с загну-
тым клювом, внимательно смотрел на воду.
Что же произошло? Только что я был у острова — и
вдруг какая-то непонятная сила приволокла меня к берегу.
А остров, загадочный и неприступный, стоит неподалеку
и молчит.
Я сидел в лодке и раздумывал: не попробовать ли еще раз
подплыть к острову? Уже взялся за весла, но, вспомнив это
неприятное ощущение, когда лодка перестала слушаться,
раздумал плыть. Наоборот, когда я греб к дому, то старался
держаться на почтительном расстоянии от острова.
Вот и наш дом. На старой лодке спиной ко мне сидят Га-
рик и Аленка. И «Волга» стоит на месте. Вернулись из рай-
центра. О чем-то беседуют. Аленка забралась на опрокинутую
лодку с ногами и колени обхватила руками. А Гарик сидит
немного поодаль и что-то стругает ножом.
Я рассказал им, что произошло со мной. И про вертолет
и про воздушные шары. Аленка вскочила с лодки, глаза ее
заблестели.
— Поплыли! — сказала она.
Гарик с треском сломал палку, которую стругал, насмеш-
ливо посмотрел на меня.
— Водяной,— сказал он.— Его работа.
— Слава богу, я своего брата знаю,— сказала Аленка.—
Сейчас он не врет.
— Это очень легко проверить,— усмехнулся Гарик.
И вот мы втроем плывем к острову. Гарик на веслах. Он
выпячивает грудь, напрягает мышцы. Он гребет и погляды-
вает на Аленку. Вот, дескать, какой я сильный и ловкий. Она
сидит на корме и смотрит на остров. Золотистая копна волос
перехвачена голубой лентой. Раньше что-то я не замечал этой
ленты в ее волосах.
С какого места тебя понесло к берегу? — спросила
Аленка.
Вот те самые корни над головой, а здесь меня подхватило
и... Мы десять раз проплыли по этому месту. Лодку никуда
и не думало относить.
— Чуть правее,—сказал я Гарику. Он, ухмыляясь, вы-
ровнял лодку.
4 Вильям Козлов 49
— Куда прикажешь, капитан? — спросил он, играя вес-
лами.
— Значит, это было не течение,— сказала Аленка.
— Я ведь говорю: водяной...
— Эй, кто там на острове?! — крикнула Аленка.
Тишина. Камыш поскрипывает, и трещит кора на соснах.
Это ветер ее отдирает от коричневых стволов.
— Хватит дурака валять,— сказал Гарик.
Он налег на весла, и лодка с шумом заскользила по воде.
Греб Гарик хорошо, не то что мы с Аленкой. На нас не упало
ни одной капли... Весла уходили в воду без всплеска. Мышцы
на его руках перекатывались. Ветер растрепал светлые воло-
сы. Самый кончик носа покраснел. Греб Гарик с удоволь-
ствием. Нет, не случайно сегодня Аленка повязала голубую
ленту...
— Когда-то на этом острове стоял замок с башнями...—
заговорила Аленка.— И жила в нем графиня. Красавица. Ее
сюда старый муж-ревнивец упрятал. Раз в неделю к острову
приставала лодка. Графине привозили продукты и халву...
— Халву? — переспросил я.
— ...но она ничего не ела. Она любила одного человека.
Из-за него старый граф и заточил ее на острове. А тот че-
ловек...
— Был храбрый рыцарь,— подсказал я.
— Он был простой охотник. Выслеживал медведей и по-
беждал в рукопашной...
— Медведей? — спросил Гарик.
— Охотник ночью приплывал на челне и, ухватившись за
корни деревьев, взбирался на остров...
— Это идея,— сказал я.
— Ну и чем эта трогательная история кончилась? —
спросил Гарик.
Аленка не успела ответить. На острове, в гуще сосновых
ветвей, что-то блеснуло. Одна из ветвей качнулась, и мне
показалось, что там укрылся человек.
— Видишь вон ту сосну,— схватил я за руку Аленку.—
У самой макушки кто-то прячется*
Гарик и Аленка одновременно посмотрели на остров. Вет-
ви не шевелились, и никого не было видно.
— Ну и свистун,— сказал Гарик.
— Я видел, как ветки закачались...
— Ну и как этот охотник все-таки украл графиню?.—
спросил Гарик.
— Ничего у него не вышло,— ответила Аленка.— Од-
нажды медведь одолел отважного охотника. А графиня...
она бросилась с крутого берега в озеро и утонула.
50
— Неинтересно,— сказал Гарик, глядя Аленке в глаза.—
Графиня и охотник должны быть вместе...
— Придумай другую сказку...
— Придумаю,— сказал Гарик.— С благополучным кон-
цом... Давай вместе придумаем?
— Не хочется,— ответила Аленка.
Мне надоела эта многозначительность. Неужели они ду-
мают, что я совсем младенец и ничего не понимаю? Аленка-
то так не думает, она меня знает, а Гарик наверняка дума-
ет. Сказал бы прямо, что втрескался по уши в Аленку и хо-
чет с ней дружить. При чем тут бедная графиня и храбрый
охоти ик?
Не успели мы пристать к берегу, как услышали треск
мотора.
От острова отвалила большая металлическая лодка
с мальчишками. Широкий пенистый гребень волочился за
ней. В лодке я насчитал девять мальчишек. Один из них.
полуголый, пригнулся у мотора. В нашу сторону они не смот-
рели. Мы только что там были, на этом месте, и никакой
лодки не видали. В камышах моторку спрятать невозможно.
Мы бы обязательно заметили ее. Где же была лодка?
— Может быть, это вовсе не лодка... а Летучий голлан-
дец? — спросил я.— Опять мне показалось?
Гарик, приложив ладонь к глазам, смотрел на удаляю-
щуюся к другому берегу моторку
— Откуда она выскочила?
— Вот именно,— сказал я.
— Ребята, этот остров необыкновенный! — заявила
Аленка
— Как же на него забраться? — сказал Гарик.
— Пробовал, ничего не получилось.
— У меня получится,— сказал Гарик.
Вылезая на берег. Аленка заметила картонку, прикреп-
ленную к борту лодки.
— Нота о нарушении границы,— сказала она. протяги-
вая нам картонку.
На ней химическим карандашом было нацарапано: «Сове-
тую держаться подальше от острова. Сорока»
Глава десятая .
Два дня не было солнца. И лес. и озеро насупились. Ло-
док рыбацких не видно. Ночами тарахтел по крыше дождь,
а к утру переставал. Над озером стоял пар. Выйдешь на
мокрое крыльцо, кругом белым-бело. Настоящая дымовая
завеса. До взъерошенных кустов нельзя дотронуться —
51
брызгаются. На берег с шорохом набегают волны, выплевы-
вая желтоватую пену. Лопушины трепещут в воде, встают на
ребро. И тогда кажется, что это на озере полощутся утки.
Камыш пригнулся и словно посветлел. Узкие листья с обою-
доострыми краями полосуют друг друга.
В такую погоду не хотелось выходить из дому. Отец
в конце концов закончил свой чертеж и, разложив на столе
бумаги и книги, занимался вычислениями. Аленка лежала на
старой деревянной кровати, застланной разноцветным лос-
кутным одеялом, и читала очередной роман. Я сидел на полу
и ремонтировал рыболовные снасти. Это стало моим люби-
мым занятием. Отец научил меня привязывать к леске крюч-
ки. Совсем не простое дело. Я, наверное, раз сто завязывал
леску, прежде чем научился. Мне очень понравилось привя-
зывать крючки к леске. Я мог бы заниматься этим делом
весь день. Но удочек у нас всего было три, и скоро я оказал-
ся без дела. Конечно, я тоже мог бы чего-нибудь почитать.
В Аленкином рюкзаке есть интересные книги. Но не было на-
строения.
Я вышел на крыльцо и посмотрел на остров. Он был хму-
рым и неприветливым. Пар облепил его, и он стоял как ди-
кий утес, который мохом оброс. Прочитав на картонке
надпись, Гарик рассвирепел и сказал, что при встрече набьет
этому нахалу Сороке морду. Подумаешь, выискался коман-
дир, приказывает, кому где плавать. Я понимал, Гарик это
перед Аленкой выпендривался. Не будет он бить Сороке мор-
ду. Потом, еще неизвестно, кто кому набьет. Но зато Гарик
загорелся желанием во что бы то ни стало пробраться на
остров и узнать, чем там занимаются интернатские ребята.
Да вот погода помешала. На озере — волна, опасно садиться
в лодку. Опрокинуть может. Гарик последнее время ходил
за Аленкой по пятам. Куда она, туда и он. Как хвостик.
Наверное, и сейчас бродит неподалеку, ждет, когда Аленка
выйдет.
Ветер стал тише. Сквозь серые глыбы облаков нет-нет да
и проглядывал солнечный луч. Он вонзался в пар, но до воды
достать не мог. Вроде проясняется. Наша лодка, до полови-
ны вытащенная из воды, стояла на берегу. На дне блестела
вода. Вроде и волна угомонилась. Теперь не опрокинет.
Я взял рыболовные снасти и вышел из дому. Аленка про-
водила меня подозрительным взглядом и, отложив книжку;
пошла за мной.
— На остров? — спросила она.
— Я слышал, лещ на волне хорошо берет,— сказал я;
— Я давно хотела леща поймать...
— Поймаешь,— ответил я,— в другой раз...
52
Не взял я с собой Аленку. Пусть сидит дома и читает.
Я.один все разузнаю. На острове наверняка никого нет. В та-
кую погоду там делать нечего.
Выглянуло солнце, и вокруг сразу повеселело: вода стала
не такой темной и сердитой, на берегу красновато заблистали
мокрые сосновые стволы. Пасмурные облака пролетали над
островом не задерживаясь, а на смену им с юго-востока
спешили солнечные, белые. Выпрямился камыш, ощетинив-
шись своими ножами, закачались, мерцая на воде, лопу-
шины. Они больше не становились на ребро. Затих ветер.
Я никак не мог столкнуть с места лодку. Слишком далеко
вчера из воды вытащили.
Аленка, поежившись на мокром ветру, ушла в дом, звать
ее не хотелось. Я изо всех сил налегал на корму, но лодка
стояла как вкопанная.
— Каши мало ел,— услышал я голос Гарика.— А ну,
дай-ка я... Раз, два, взяли!
Лодка стремительно соскользнула в воду — хорошо, что
Гарик успел за цепь ухватить, а то без нас бы уплыла. Гарик
охотно согласился отправиться со мной на разведку. По тому,
как он все время поглядывал на дверь нашего дома, я понял,
что он не прочь бы взять и Аленку.
— Спит,— соврал я. Сядет Аленка в лодку, Гарик и про
остров забудет. Будет опять умничать. А я сиди как дурак,
слушай.
— Разбудить можно...
— Крепко спит — из пушки не разбудишь!
— Вот соня!
— Не говори,— сказал я.
Мы подплыли к острову. С Гариком хорошо плавать, он
на веслах как бог. Пришлось даже притормозить, чтобы не
врезаться в заросли.
Где-то вход на остров. Должно быть, большая пещера,
в которой можно лодку прятать. Но попробуй найди эту пеще-
ру! Камыш и осока заслонили берег почти до половины.
И намека нет на какой-то лаз. Придется карабкаться на
остров, ухватившись за корни. Другого выхода нет. Задрав
головы, мы с Гариком выискивали подходящее место.
— Попробуем здесь,— сказал Гарик.
Мы кое-как привязали к камышам лодку и, ухватившись
за нависшие над головой корни, полезли. Мозолистый гибкий
корень шевелился в руках как живой. Сверху на голову сы-
пался песок. Ногами мы упирались в берег, а руками пере-
хватывали корни. Краем глаза я видел Гарика. Он вскараб-
кался выше меня.
— Не шмякнуться бы,— пропыхтел он.
53
Если сорвешься, то шлепнешься как раз в лодку. Можно
без ребра остаться. Вот уже близка кромка берега, я вижу
длинные, покачивающиеся стебли травы. Вот сейчас подтя-
нусь и... Я так и не понял, что произошло: сжимая в руках
корень, я вдруг полетел вниз и бухнулся в воду. Когда вы-
нырнул и протер глаза, то увидел рядом Гарика. Он крутил-
ся на одном месте и очумело смотрел на меня. Рубаха на его
спине вздулась пузырем.
— И ты? — спросил он, выплевывая воду.
— Как видишь,— ответил я, озираясь. Лодки на месте
не было. Это и хорошо, иначе мы грохнулись бы в нее.
Лодки вообще не видно. Она исчезла. А до берега плыть
далеко. Одежда моя намокла, облепила тело. Рядом плавал
корень, за который я держался. Я обратил внимание, что
он не обломан, а обрублен. Топором или тесаком каким-
нибудь.
— Лодку спрятали, гады! — сказал Гарик.
— Поищем? — предложил я.
— Попадись мне этот Сорока...
— Что вам здесь надо? — услышали мы незнакомый
голос. Гарик закружился на месте, задирая вверх голову.
— Прячешься? — крикнул он.
— Отдайте лодку,— сказал я.
Мы барахтались в воде и не видели того, кто с нами раз-
говаривал. Он находился где-то над нами. И от этого чувства
полного бессилия нас все больше разбирало зло.
— Я тебе пересчитаю ребра...— скрежетал Гарик.
— Держитесь от острова подальше,— сказали сверху.
— Это твой остров?
- Да.
— Собственный?
— Мы вас не трогаем? Не лезьте и вы к нам.
— Покажи свое рыло,— сказал Гарик.
— Проваливайте,— посоветовали сверху.
— Доберусь я до вас...
— Штаны не потеряй!
— Вот утонем — отвечать будете,— припугнул я.
Гарик повернул ко мне обозленное лицо:
— Ты еще слезу пусти...
Мы выбрались из камышей. Хотя одежда была и легкая,
плыть неудобно. Гарик отфыркивался, бурчал что-то под нос.
Проклятия Сороке. Одежда все больше мешала. Не сговари-
ваясь, мы стали раздеваться. В воде это делать не очень-то
просто. Брюки я стащил без труда, а вот с рубахой помучил-
ся. Даже воды пришлось глотнуть.
— Он у меня попляшет,— пыхтел Гарик.
54
— Лодку жалко,— сказал я.
— Узнает, почем фунт лиха!
— А что я отцу скажу?
— Вон твоя лодка,— сказал Гарик.
Я думал, что он пошутил, но, обернувшись, увидел лодку.
Она медленно двигалась вслед за нами. Своим ходом. Без ру-
ля и без ветрил. Мы поплыли к лодке. Я думал, она удерет от
нас, но плоскодонка стояла на месте, покачиваясь на волне.
Мы забрались в лодку.
— Не сама ведь она поплыла за нами? — спросил я,
оглядываясь на остров.
— Надоели мне эти фокусы,— сказал Гарик.
— Как ты думаешь, много их на острове?
— Это все он,— сказал Гарик.— Сорока-белобока!
— Его не достанешь — высоко живет.
— Достану,— сказал Гарик.
Я снова взглянул на остров. Пусто там и тихо. Но уж
теперь-то мы точно знаем, что остров обитаемый. Живет там
Сорока-белобока. Уж сколько мы о нем говорили, а в глаза
еще ни разу не видели. Зато голос слышали. Сосны и ели
стояли на берегу, а искривленные корни, покачиваясь, пока-
зывали нам фигу: дескать, накось, выкуси!
Глава одиннадцатая
В субботу утром на нашем берегу появился Васька. Тот
самый, который бревно тащил к большому муравейнику. От-
куда он взялся, я так и не понял. Или по берегу пришел из
деревни, или с острова приплыл. На шее у Васьки болтался
большой полевой бинокль. Нос у Васьки еще больше облу-
пился. Мальчишка был в майке и штанах. Вид серьезный,
озабоченный..
Я кормил Деда, когда он появился на берегу. На меня
Васька не обращал внимания. А может быть, и не видел. За
километр чувствовалось, что он прибыл сюда не ради празд-
ного любопытства.
— Как жизнь? — спросил я.
— Помаленьку,— ответил Васька. Я думал, он остано-
вится, поговорит, но Васька прошел мимо.
— Мне тоже надо в лес,— сказал я.
Васька промолчал. Я так и не понял, против он того, что-
бы я пошел с ним, или ему безразлично. За всю дорогу Вась-
ка больше и рта не раскрыл. Один раз только искоса посмот-
рел на Деда, который увязался за нами, но ничего не сказал.
Мы углубились в лес примерно на километр. У высоченной
сосны Васька остановился. Задрав голову, посмотрел вверх.
55
— Полезешь? — спросил я.
— Послушай, как тебя?
— Сережа,— сказал я.
— Ну чего ты ходишь за мной?
— Интересно...
— Ходи,— сказал Васька. Поплевал на ладони и полез
на дерево. Дед поглядел на меня и негромко гавкнул.
Лазать по деревьям Васька умел. Быстро добравшись до
нижних сучьев, он почти скрылся в ветвях. Только пятки
мелькали. У самой макушки Васька притаился. Смотрит
в бинокль. На остров, наверное.
Я с полчаса сидел под деревом, но Васька и не думал сле-
зать. Иногда он шевелился, и тогда сверху сыпались иголки
и кора. Мне надоело стоять под деревом, я спросил:
— Ты кто, человек или кукушка?
Васька высморкался и ничего не ответил.
— Хочешь, я к тебе залезу?
— Валяй...
Я поплевал в точности как Васька на ладони и обхватил
шершавый ствол. Я никогда не забирался на деревья, но
и не думал, что это так трудно. После трех неудачных попы-
ток я плюнул на это дело. Я ободрал в двух местах руку.
— Где ты? — ехидно спросил Васька.
— Неохота,— ответил я.
Я увидел неподалеку от сосны красную ягодицу. Она пря-
талась под небольшим разлапистым листом. Это была земля-
ника. Скоро я забыл про Ваську и про его бинокль. Кругом
оказалась прорва земляники. Я не только сам досыта на-
елся, ио еще и Деда угостил. Земляника ему тоже понра-
вилась.
Васька, по-видимому, решил сидеть на дереве до вечера.
Странный парень: то бревна таскает такие, что и пуп недолго
надорвать, то на дереве торчит, действительно как кукушка.
И чего он высматривает в свой бинокль?
Я вспомнил про большой муравейник и отправился его
разыскивать. Муравейник был где-то неподалеку от нашего
дома. Я нашел его, этот большой муравейник. Он был выше
меня. В сосновых иголках и сучьях суетились рыжие му-
равьи. Я засунул туда палку, и муравьи забегали еще быст-
рее. Они в два счета облепили палку, и я отдернул руку.
Муравьи забегали по ногам. Один укусил меня за палец.
Я отошел от муравейника на безопасное расстояние.
Под раскидистой елью лежали черные бревна с нашего
берега. Их тут было штук сорок. Сложены аккуратно, одно
к другому. Зачем их сюда притащили? Избушку будут стро-
ить? Охотничью, заимку?
56
Вернувшись домой, я заметил, что на соседнем берегу, где
белеет здание школы-интерната, какое-то необычное ожив-
ление. Металлическая моторка стояла наготове. На берегу,
возле зеленого грузовика, суетились люди. Вот бы сюда Вась-
кин бинокль!
От берега отвалила моторка и взяла курс на остров. Ко-
гда она подошла поближе, я разглядел в лодке кроме маль-
чишек пятерых мужчин. Трое из них были в кожаных
куртках и военных фуражках с летной эмблемой. Летчики.
Прибыли на рыбалку. На корме,лежали удочки, спиннинги,
вещевой мешок. Это, наверное, те самые летчики, которые
пролетали над островом на вертолетах. Среди мальчишек
я узнал светловолосого, который в тот раз вместе с Васькой
приплыл на наш берег. А потом куда-то исчез, словно под
воду провалился. Мальчишка стоял у руля и смотрел прямо
перед собой. Важный, как капитан корабля.
Моторка, сбавив ход, скрылась в камышах, и больше я ее
не видел. Зато запомнил то место, куда она вошла. Чуть пра-
вее сосны с обломанной веткой. Там и нужно искать вход.
Где же Гарик с Аленкой? Я сел в лодку и поплыл вдоль
берега. В полукилометре от дома я увидел их. Они загорали
недалеко от берега на резиновой лодке. Перевернули ее
и улеглись на днище.
Со всех сторон обступили камыши, поэтому я сразу и не
увидел их. Специально загорать я не любил. И так можно
загореть незаметно. Главное — не прятаться от солнца. А ле-
жать пузом вверх — неинтересно. И потом вялый ходишь
весь день, голова болит.
Гарик плеснул пригоршню воды Аленке на спину. Она по-
вернулась к нему и столкнула с лодки. Он вынырнул и пе-
ревернул «надувашку» вместе с Аленкой.
Я вспомнил, что мне нужно наловить шитика. Это такой
смешной червячок, который таскает за собой свой дом. Он
лепит его из песка, сучков, стеблей. Шитика не так-то просто
найти. Лежит в воде сучок, а получше присмотришься — су-
чок-то, оказывается, ползет по дну. Тут его и бери. А потом
шитика не сразу вытащишь из домика. Он упирается, не хо-
чет вылезать.
На шитика хорошо плотва и красноперка, ловится. Это
мне Вячеслав Семенович сказал. Он настоящий рыбак. С ут-
ра до вечера пропадает на озере. Даже обедать не приезжает.
Иногда с ним уплывает на резиновой лодке Лариса Иванов-
на. Только вот рыбы Вячеслав Семенович привозит мало.
Я как-то спросил его:
— Клев плохой?
— Великолепный...
58
— А где же рыба?
.— Я отпускаю мелочь,— сказал Вячеслав Семенович.—
А крупная' хитрая. Не хочет ловиться.
Один раз, правда, он принес леща. Огромного, как блюдо".
Гарик сказал, что килограмма на два потянет.
Когда я проплывал мимо Аленки и Гарика (они уже сно-
ва мирно лежали на лодке), то услышал такой разговор:
Гарик. А если я озеро переплыву?
Аленка. Нет.
Гарик. Две минуты — засекай по часам — просижу под
водой?
Аленка. Нет.
Гарик. А письмо напишешь?
Аленка. Не знаю.
Гарик. А есть на свете любовь?
Аленка. Отстань!
Гарик. Уеду отсюда. И чего мы торчим на этом озере?
Аленка. Действительно..
Гарик. Столько кругом озер. А потом мы в Таллинн
собирались и в Ригу.
Аленка. Отодвинься, пожалуйста, солнце загоражи-
ваешь.
Я трахнул веслом по воде и обдал их брызгами.
— Ну и сестра у тебя! — повернулся ко мне Гарик.
— А ну вас,— сказал я.
— Сережа, я с тобой!
Аленка спрыгнула с резиновой лодки и поплыла за мной.
А Гарик один остался. Он лежал на своей лодке животом
кверху. И живот у него был красный. Поджарился на сол-
нышке. Когда Аленка забралась на корму, я спросил:
— Думаешь, он просидит под водой две минуты?
— Просидит,— ответила Алёнка.— И озеро переплывет.
Я знаю.
Плечи ее загорели, лицо тоже. А волосы стали еще белее.
Аленка посмотрела на остров и сказала:
— А мне жалко этого Сороку.
Я удивился: за что это она пожалела его?
— Гарик рассказал, как отколотил его... Разделал, гово-
рит, под орех.
— Гарик?!
— Не ты ведь,— улыбнулась Аленка.
, Ну и свисток этот Гарик! Сороку разделал... Рассказал
бы лучше, как летел в воду кверху тормашками. Я хотел бы-
ло рассказать Аленке, как дело было, но удержался. Не сто-
ит выдавать Гарика. Не по-товарищески. И я сказал сестре:
— Мы еще ребра пересчитаем этому Сороке.
59
— Гарик говорит, что вы чуть было не захватили остров,
но Сорока свистнул, и прибежали двадцать человек.
— Это верно,— сказал я.— Свистнул...
— А этот Сорока...
— Гляди, шитик! — сказал я и вылез из лодки. Хватит
с меня. Гарик врет, а я расхлебывай.
— Приходи обедать,— уже отплыв от берега, крикнула
Аленка.
Глава двенадцатая
Мальчишка, который так ловко исчез тогда в камышах,
снова наведался на наш берег. На этот раз он приплыл на
деревянной лодке не один. С ним были еще двое. Конопатый
с толстым носом и буйными рыжими волосами. И худой,
длинный, с острым носом и хитрыми глазами. Моего старого
знакомого звали Коля Гаврилов, а тех двоих: рыжего —
Леха, длинного — Темный. Васьки на этот раз не было
с ними. Может, он до сих пор сидит на сосне и смотрит
в бинокль?
Все трое были в трусах. Коля сразу подошел ко мне,
а Леха и Темный остались в лодке. Они с интересом рас-
сматривали палатку, «Волгу» и надувные матрасы, которые
выставили на солнце.
— Як тебе по делу,— сказал Коля, присаживаясь рядом.
Я сидел под сосной и мастерил жерлицу. Для щук. Какое,
интересно, у него дело ко мне?
— Не туда грузило привязал...— Коля отобрал снасть
и заново перевязал грузило.— Вот так надо.
Я молча продолжал работать.
— Твой батька инженер? — спросил Коля.
— А что?
— Сорока хотел...
— Иди к черту со своим Сорокой,— сказал я.
Коля оглянулся на своих приятелей, которые остались
в лодке, и сказал:
— Ты Сороку не ругай, он справедливый...
— Выкупал нас...
— Нечего было соваться на остров.
— Ваш остоов да?
— Наш.
— Вы что, помещики?
— На остров посторонним вход воспрещен,— сказал
Коля.
Рыжий и длинный, они прислушивались к нашему разго-
вору, подали голос с лодки:
60
— Моли бога, что лодку вернули.
— А этому, который орал (это про Гарика),— надо было
холку намылить!
Как назло, Гарика нет! Ушел куда-то с Вячеславом Семе-
новичем. Посмотрели бы тогда, кто кому холку намылит!
— Молчали бы лучше,— сказал Коля своим воинствен-
ным приятелям. Он был настроен миролюбиво. Похвалил на-
шу лодку, посоветовал, где лучше рыбу ловить. Спросил про
Деда. Сказал, что Дед ему один раз даже во сне приснился.
Постепенно наши отношения наладились, и Коля в знак пол-
ного доверия рассказал мне историю Каменного острова.
История, которую рассказал Коля Гаврилов
— Давно это было. Знаешь, когда? Ну, когда красные
и беляки воевали. В гражданскую. Меня тогда, понятно, не
было и тебя тоже, а другие были. Которые сейчас старые.
Вот они и рассказывают про это. Старые все помнят. Я сам
сто раз слышал эту историю. Все было взаправду. Не ве-
ришь, спроси у любого в деревне. Об этом все знают.
Так вот, где теперь няш интернат, раньше жил помещик.
У него фамилия смешная: Пупышев. Потом он удрал куда-то.
Испугался революции. А в гражданскую помещичий дом за-
нял белогвардейский штаб. И командовал тем штабом пол-
ковник Хмырин. Махонький, сухонький, а злой, как дьявол.
Его свои же беляки и прозвали Плешатым Дьяволом. Потому
как у него вместо волос одна лысина была. Желтая, как
апельсин. Любил Хмырин людей мучить. Хлебом не корми,
а дай человека помучить. Сам вешал, расстреливал. Одним
словом, паскуда, каких на свете поискать.
Как-то беляки захватили в плен тридцать красноармей-
цев. Посадили их в лодки и переправили на остров, на этот
самый, с которого вы шлепнулись... Да, так вот на этом
острове они каждый день пытали людей. Хотели узнать
у красных разные военные секреты. А те молчали. Каждый
день на остров приезжал Плешатый Дьявол. И тогда начи-
нались самые страшные пытки. Шомполами жгли, иголками
торкали под ногти, руки отрубали. Иной раз солдаты, кото-
рые помогали Плешатому, падали в обморок. Не выдержи-
вали. А красные терпели. А если сознание теряли, их водой
отливали и снова пытали. Один остров все видел и слышал.
Потому люди и прозвали его Каменным. Это тогда, давно
прозвали, а потом забыли. А Сорока снова назвал остров
Каменным...
Жил в нашей деревне один смелый человек. Здоровенный,
как дуб. Он никого не боялся, даже Плешатого. И этот
61
человек решил спасти красных. Он подговаривал на это дело
и других, но только еще двое в деревне согласились помогать
ему. Остальные очень боялись Дьявола. Говорили, что всех
повесит и дома спалит. Смелый и те двое ночью подплыли на
трех лодках к острову и кинжалами перерезали часовых.
А красных на лодках перевезли на другой берег. И все
это было сделано тихо, никто не услышал в помещичьей
усадьбе.
Смелый всех до единого увел в лес, через болото. Есть
тут у нас болото. Черная Падь. Кто не знает тропы — в жиз-
ни не выберется. Верная погибель. Смелый знал тропу
И красных провел по ней. Никто не утонул.
Дня через два Смелый тихонько пришел в деревню за му-
кой. Для раненых. Тут-то его беляки и схватили. Нашелся
в деревне один гад, предатель. Он за хромую кавалерийскую
лошадь, которую посулили беляки, выдал Смелого. И тогда
его. связанного, приволокли на остров. Что там делали
с ним — никто не знает. День и ночь пробыл Плешатый
Дьявол на острове. Все пытал Смелого. А он молчал как
могила. И лишь к концу второго дня раздался страшный
крик с острова и семь выстрелов. Подряд, один за другим...
Коля помолчал. Он смотрел на остров. И глаза у него бы-
ли печальные. Да мне и самому было жаль Смелого. Навер-
ное, его убили...
— Это кричал не Смелый,— продолжал Коля.— Благим
матом орал Плешатый. Вот что получилось. Дьявол выколол
Смелому глаз, потом отрубил пальцы на правой руке. И ве-
лел своим помощникам отпустить Смелого. Они вчетвером
его все время держали. Плешатый думал, что калека теперь
ничего не сделает. Но как только Смелого отпустили, он тут
же вырвал из рук Дьявола штык и насквозь проткнул ему
брюхо. Штык так и вышел со спины. Беляки сначала рты
разинули, а потом опомнились и выпустили семь пуль в Сме-
лого. Но было поздно, Плешатый уже издыхал.
Два дня лежал Смелый на острове. И только воронье кру-
жилось над ним. Ночью приплыл на остров сын Смелого и
захоронил батьку. А чтобы беляки могилу не раскопали,
сровнял ее с землей. И подался добровольцем к красным.
На фронте познакомился с санитаркой и женился на ней. Он
был уже красным командиром. А потом бандиты убили сына
Смелого. Он воевал в коннице Котовского. Сам Котовский
шел за его гробом и нес на подушке ордена. Храброго че-
ловека хоронили.
А жена с мальчонкой уехала в Ленинград и там жила
Вырос у нее сын; очень, говорят, был похож на отца и деда.
И такой же оказался смелый. Летчиком стал. Ленинград за-
62
щищал в эту войну. Про него весь фронт знал. Во всех газе-
тах писали. А фрицы, заметив его в небе, шарахались в раз-
ные: стороны. Классный летчик был. Сбил фашистов видимо-
невидимо. Кончилась война. Живыми остались летчик и его
жена. После войны у них родился сын. Летчик стал испыты-
вать новые самолеты. И однажды, как Чкалов, разбился на-
смерть. Ему Героя Советского Союза присвоили. Генерал
авиации в газете об его подвиге написал. Жена летчика через
месяц померла. Она после голодовки в Ленинграде больная
была. Что ты хочешь, в войну им в день по сто граммов хле-
ба выдавали. А тут еще такое горе... Остался их сын один.
Бабушка его померла еще в войну. В блокаду. Есть у него
родня в нашей деревне, только он ее и в глаза-то не видел.
Похоронил мать и прямо с кладбища куда-то ударился. Бро-
сил квартиру и все такое. Лет шесть ему тогда было. Иска-
ли-искали его с милицией, да так и не нашли. Город громад-
ный. Пропал мальчонка. Может, с горя в реку сиганул? Или
под трамвай? Сколько ему тогда было, дурной еще...
— Живет где-нибудь,— сказал я.
— Наверное, и фамилию свою забыл.
— Ты помнишь, что делал в шесть лет?
Коля почесал переносицу, подумал.
— Меня бык хотел забодать,— сказал он.
— А я, когда был маленький, в городе заблудился,—
сказал я.— Еле нашли.
— Ищем могилу Смелого... Никаких следов нет — вот
беда!
— У вас есть потайной ход,— сказал я.— Или с острова
прыгаете? Вниз головой?
— Ушлый...— усмехнулся Коля.— Чего меня пытаешь?
У Сороки спроси...
— Он у вас за главного?
— Президент,— сказал Коля.
— Хорошо, что еще не король...
— Не такой президент, который у американцев и у дру-
гих капиталистов, а наш... Сорока скажет — закон. Все
будет сделано. Его все слушаются.
— Кто это — все?
— Наш директор с Сорокой советуется.
— Поглядеть бы на вашего Сороку. Или все время на
острове прячется?
— От кого ему прятаться?
— Гарик с ним хочет потолковать...
— Сорока твоего Гарика пополам сломает!
— Посмотрим...
— Да Сорока...
63
— А где Вася? — перебил я Колю. Надоело мне слушать
про Сороку.
— В Островитине,— ответил Коля.
— Я думал, он ваш, интернатский.
— Рыжий тоже -из Островнтина...
— Всех к себе принимаете? — спросил я.
— Не всех,— ответил Коля.
Длинному и Рыжему надоело сидеть в лодке. Они вылез-
ли и подошли к нам. Вблизи у Лехи оказалось еще больше
конопатин. Они были даже на шее и на ушах. Мальчишки
в упор разглядывали меня. Я заметил такую привычку у дере-
венских ребят — незнакомых в упор разглядывать. Видно,
я им не понравился, потому как Рыжий сказал Коле:
— Ну чего ты с ним языком треплешь?
— Про отца узнал? — спросил Темный.
— Подождите меня в лодке,— сказал Коля.
— Как заведешь свою волынку...— сказал Рыжий.
— Отчаливаем,— сказал Темный.
Они пошли к лодке. Коля проводил их взглядом:
— Без меня не уплывут.
Я спросил его, откуда он все знает про Смелого и про
остальных.
— Генерал сюда приезжал,— сказал Коля.— На рыбал-
ку. И рассказал нам про летчика. Он служил в его части.
И про Смелого генерал слыхал. Он просил нас, когда разы-
щем мальчишку, сразу написать ему. Он в Москве живет.
— Как вы его разыщете?
— А что, если объявить по радио? — сказал Коля.—
Нет,, не пойдет. Мы знаем только фамилию. А как звать —
никто не знает. Даже генерал. А таких фамилий — тыща.
— Зачем вы его ищете? — спросил я.
— Он наш земляк. А Смелый его прадед. И потом ведь
у него никого нет...
— А твои родители... живы?
Коля посмотрел на берег. Темный сидел на корме, а Леха
отпихивался веслом от суши.
— Уплывут, черти! — сказал Коля.
— Найдете вы этого парня,— сказал я.
— Человек не иголка,— ответил Коля. Видя, что Леха
замахал веслами, он сорвался с места и побежал вниз,
к лодке.
— Какое у тебя дело? — крикнул я, вспомнив, что Коля
прибыл к нам не просто так.
— Нам твой отец нужен,— ответил он.— Завтра...
Ему пришлось вплавь догонять лодку, Рыжий, не обра-
щая внимания на Колины крики, греб к острову. А Темный,
64
подогнув длинные ноги, сидел к берегу спиной и смотрел
прямо перед собой. Ничего не скажешь, серьезные ребята!
Лодка была еще на полпути к острову, когда пришел Га-
рик. Губы и ладони у него в липком розовом соку. Он в лесу
объедался земляникой.
— Чего им тут надо было? — спросил он, кивнув на
лодку.
— Разговаривали.
— Нечего с ними разводить толковище,— сказал Га-
рик.— Надо бить в лоб и делать клоуна.
— Я не умею.
— Научишься...— усмехнулся Гарик, глядя на удаляю-
щуюся лодку.
Глава тринадцатая
Рано утром в нашу дверь раздался громкий стук. Гостей
мы не ждали, и поэтому я очень удивился: кто бы это мог
в такую пору стучать? Еще солнце не взошло, над озером
плавал туман, листья деревьев были усыпаны крупными
каплями. Все это я увидел в окно, протерев глаза.
— Стучат,— сказала Аленка. Она тоже проснулась.
Лишь отец крепко спал, прикрыв лицо краем одеяла. Я ре-
шил, не будем будить его. В одних трусах выскочил в сени,
отворил дверь.
На пороге стоял незнакомый мальчишка. Высокий, плечи
широкие. Лицо загорелое, темно-русые волосы торчали в раз-
ные стороны. И еще я заметил на подбородке мальчишки
заметную вмятину. Словно там долго лежала горошина, а по-
том выпала. Мальчишка был весь в грязи. Так и нарочно не
вымажешься: светлая куртка измазана до воротника, штаны
не разберешь какого цвета. Руки черные. Даже к волосам
присохли серые корки. Мальчишка тяжело дышал. Он от-
куда-то прибежал.
— Веревки есть? — хрипло спросил он.— Или вожжи?
— Не знаю,— сказал я, силясь понять, для чего ему
в такую рань понадобились вожжи. Но голова спросонья туго
соображала.
Мальчишка быстро осмотрел сени, взгляд его задержался
на лестнице, ведущей на чердак.
— А там? — резко спросил он.
— Зачем тебе?
Мальчишка не ответил.
Он уже повернулся к выходу, но в этот момент отво-
рилась дверь и на пороге появилась Аленка. Она была
в плавках и майке. Увидев мальчишку, она ахнула и спря-
5 Вильям Козлов 65
талась за дверь. Но тут же высунула растрепанную го-
лову.
— Кто это? — воскликнула она.
— Мне нужны веревки,— сказал мальчишка.— Много
веревок.
Аленка не стала спрашивать, зачем ему веревки. Она
кивнула на чулан.
— Там, в углу...
Мальчишка рванулся туда. На крюке, вколоченном в брев-
но, висел порядочный моток толстой пеньковой веревки. Он
схватил его и бросился к выходу.
— Что случилось? — крикнула ему вслед Аленка.
— Лось,— коротко ответил мальчишка, сбегая с крыльца.
— И я с вами...— Аленка кинулась в дом. Через минуту
она выскочила на крыльцо, одергивая платье. Мальчишка
уже был у кромки леса. Я всунул ноги в сандалии и вместе
с Аленкой побежал догонять его.
Мальчишка шел напрямик, огибая деревья. Подсохшая
грязь отваливалась от его одежды и падала на землю. Он
не замечал этого. Он забыл и про нас. За все время пути ни
разу не оглянулся. Мы старались не отставать.- Кустарник
сбрасывал на нас холодную росу. Аленкино платье промокло
и облепило ноги. Я только сейчас заметил, что иду в трусах.
Колючие ветви царапались.
— Где этот лось? — спросила Аленка.
Я не знал, в чем дело, но на всякий случай сказал:
— Убили...
— Кого, Сережа?
— А может быть, ранили,— сказал я.
Мы продирались сквозь лес, наверное, с час. Но вот сосны
стали реже встречаться. Все больше березы и осины. Почва
под ногами стала дрожать. Несколько раз я угодил ногой
в ржавую воду. Наконец деревья кончились. Впереди одни
кусты, и покрытые мхом кочки. Мальчишка пошел тише. Он
прыгал с кочки на кочку. Один раз Аленка вскрикнула. Она
выше колен провалилась в болото. Но тут же, уцепившись за
траву, выкарабкалась. Теперь мы шли след в след, перестав-
ляя ноги с кочки на кочку. Шли по огромному притихшему
болоту. Впереди поблескивали небольшие болотные озера.
Кочки пружинисто опускались под ногами, пищали и квака-
ли, вокруг нйх выступала мутная пахучая жижа. Она пузы-
рилась.
И вдруг-мы услышали стон. Аленка остановилась.
— Он умирает! — сказала она.
— Кто? — спросил я.
— Я не знаю.
66
Мальчишка скрылся за приземистым кустом, усыпанным
черными волчьими ягодами. Мы осторожно двинулись даль-
ше. И снова горестный стон раскатился по болоту. И сразу
тишина. Недалеко от нас взмыли в небо какие-то две длин-
ноногие птицы. Резко закричав, они снизились и исчезли в
болотной траве. В том месте, где должно взойти солнце, за-
сверкали зарницы. Через несколько минут оно покажется.
Мальчишка стоял на двух кочках, широко расставив ноги.
Когда мы приблизились, то увидели лося. Вернее, не лося, а
одну огромную рогатую голову. Болото засосало лесного ве-
ликана. Кочки вокруг были забрызганы черной грязью. Лось
боролся с болотом, но безуспешно. Сломанные пополам мо-
лодые березы лежали по обе стороны лося. Это мальчишка,
по-видимому, пытался их просунуть под него. Как попал лось
в болото? Кто загнал его сюда на верную погибель? Эти
вопросы просились с языка, но мы с Аленкой молчали. Мы
смотрели в глаза лосю и молчали. Опоздали! Теперь никакая
веревка не поможет. Если бы лося не засосало так глубоко,
все равно веревкой его не вытащишь. Не выдержит веревка,
да и такой силы нет, чтобы вытащить лося. Разве что подъем-
ным краном.
Лось больше не стонал. Борода его касалась черной жи-
жи. Огромные коричневые глаза влажно блестели. На от-
ростках великолепных рогов запеклась кровь. Ноздри разду-
вались. На крепкой напряженной шее билась жилка. Мы не
могли оторвать глаз от лося. Вот он раскрыл пасть и тяжело,
со стоном выдохнул воздух. Он долго не закрывал пасть.
В глазах лося такое страдание, что у меня запершило в гор-
ле. Голова не двигалась. Жили одни глаза. В них были и ум
и безнадежность. Лось знал, что умирает. Я сначала не обра-
тил внимания, а потом заметил, что борода уже наполовину
скрылась в грязи. И жилка чуть заметна стала. Она билась
уже в жиже. Болото медленно и безжалостно вбирало
в себя лося. Ресницы животного вздрагивали. Он не смот-
рел на нас.
Лось смотрел мимо, туда, где величаво поднималось над
лесом солнце. Равнодушное, жаркое светило. Он смотрел на
солнце, не прикрывая ресницами глаза. В черных зрачках от-
ражалось сразу несколько солнц. Лось прощался с лесом,
солнцем, жизнью.
Я услышал негромкое всхлипывание. Аленка плакала
за моей спиной. Все громче. Мальчишка стоял, низко накло-
нив голову. Бесполезная теперь веревка висела на его плече.
Ноздри лося коснулись жижи, вздулись и сразу лопнули
черные пузыри. Голова дернулась назад, лось фыркнул, бел-
ки глаз налились кровью. Таким я и запомнил его на всю
67
жизнь. С задранными ноздрями, широко раскрытыми глаза-
ми, в которых ужас. Затем болото чавкнуло, немного разда-
лось в стороны, и голова исчезла. Отросток рога прочертил
короткую линию и тоже пропал. Болото сыто рыгнуло, на по-
верхность волнующейся жижи выскочили несколько больших
волдырей и с тихим звоном лопнули. И все.
Мы возвращались домой. Впереди мальчишка, за ним
Аленка, последним я. У Аленки заплаканные глаза, то и дело
вздрагивали плечи. Мне самому не по себе. Впервые в жизни
я видел смерть такого большого и сильного животного.
Мальчишка рассказал, что лося загнали в болото охот-
ники. Он их не видел, но подозревает, что нездешние. Свои
бы не погнали. И дурак знает, что из этого болота ку-
рицу не вытащишь, не только лося. Это работа приезжих.
Едва занялась заря, как послышались выстрелы, крики. Он
на моторке примчался на наш берег, а оттуда прямиком по-
бежал к болоту, откуда доносился шум. Когда прибежал, ни-
кого не было. На краю болота валялись две гильзы и пустая
пачка от «Казбека». Охотники ушли. Услышав стон, он про-
брался к лосю. Охотники идти по болоту не решились. Лось
тогда был в жиже по брюхо. Его можно было спасти, если
бы ребята подоспели с веревками. Он наломал, сколько мог,
не очень толстых березовых лесин и стал их просовывать
лосю под брюхо. Лось был умный, он поджимал живот, что-
бы палки легко проходили, но пока мальчишка бегал за ве-
ревкой, болото сделало свое дело; лесины не выдержали тя-
жести, сломались. Мальчишка и сам один раз провалился
и чуть не пропал, но за лося уцепился и выбрался. Это самое
опасное место. Называется Черная Падь. Лось ни за что бы
сюда не кинулся, если бы его не ранили в плечо. Это он
с перепугу.
— Как он смотрел на нас,— сказала Аленка.
— Лосей запрещено бить,— сказал мальчишка.— И во-
обще охота на лосей — это бойня. То же самое, что убить
корову. Они ручные, лоси. Сколько раз зимой приходят в де-
ревню, когда за ними волки гонятся. Думают, что люди доб-
рее... Прошлой зимой шесть лосей жили в колхозном коров-
нике. Три дня. А потом, когда морозы ударили, ушли в лес.
Он рассказывал на ходу, не оборачиваясь. Нам с Аленкой
приходилось идти вплотную за ним. Иначе ничего не слышно.
Вдруг он остановился: я даже налетел на него. Повернулся
к нам, лицо злое, глаза сузились.
— Я бы этих охотников...— Он отвернулся и, помолчав,
добавил:— Разве это люди?
Мы услышали гул мотора. Над лесом низко прошел вер-
толет. Солнечные лучи облили его, казалось, что вертолет
68
объят огнем. Мальчишка, сощурившись, долго смотрел
вверх. Вертолет скрылся за деревьями.
— Поздно,— сказал мальчишка.
Уж не думает ли он, что вертолет тоже полетел лося
спасать?
У большого муравейника мы повстречали ватагу ребят.
Это с острова. Среди них я увидел Колю, Темного, Рыжего.
В руках у ребят длинные шесты, веревки. Они спешили к бо-
лоту. Увидев нас, остановились. Мальчишка, который шел
с нами, махнул-рукой: дескать, все кончено.
— А эти... укатили? — спросил он.
Темный вышел вперед и сказал:
— Проехали «Москвич» и «газик». В «газике» сидел
директор совхоза с портфелем. В «Москвиче» — трое. Один
в шляпе. Охотники.
— Номер запомнили? — спросил мальчишка.
— Такую пылищу подняли...
— Я спрашиваю про номер.
— Не разглядел,— виновато ответил Темный.
Мальчишка хотел что-то сказать, но, взглянув на нас,
смолчал.
— Я сообщил летчикам,— сказал Коля Гаврилов.
— На остров,— скомандовал мальчишка. И вся ватага
двинулась к озеру, где стояла моторка.
Мы с Аленкой отстали от них. На острове нас не ждут.
Зато на тропинке поджидал Рыжий.
— Сорока велел отдать,— сказал он, протягивая моток
веревки.
Вот кто постучал к нам в дверь рано утром. Сам Соро-
ка — Президент Каменного острова.
Глава четырнадцатая
Мы с отцом умывались на берегу, когда подошел Вячеслав
Семенович. Он только что вернулся с рыбалки. В резиновой
лодке лежали две щуки и спиннинг. Майка в рыбьей чешуе.
Видно, щуки не сразу дались. Поговорили о погоде, о собы-
тиях за рубежом.
Вячеслав Семенович сказал, что ему здесь очень нравит-
ся. Но, мол, пора и честь знать. Он обещал жене показать
Таллинн и Ригу. Дни летят, а отпуск не резиновый. Но с не-
делю еще поживут здесь. Гарик тоже влюбился в озеро. Го-
тов жить здесь все каникулы... Тут я подумал, что Гарик
влюбился не только в озеро...
— Родственников разыскали? — спросил отец.
— Встречались,— коротко ответил Вячеслав Семенович
69
Он пригласил отца на рыбалку. Я думал, отец откажется.
Но он согласился. Я даже немного обиделся на него: сколько
раз уговаривал — так ни разу с нами и не выбрался, а тут
без разговоров.
Когда Вячеслав Семенович ушел в палатку, я сказал от-
цу, что к нему приходили мальчишки из интерната.
— Знаю,— ответил он.
— И Сороку знаешь? — спросил я.
— Хороший парень!
Вот так новость! Отец лучше нас знает, что вокруг тво-
рится.
— Сидят, как сычи, на острове и в детские игры играют.
Отец растер полотенцем грудь, посмотрел на меня:
— А ты был у них на острове?
— Мне и отсюда видно,— сказал я.
— Не знаешь, а говоришь... По-моему, это прекрасные
ребята, и тебе не мешало бы с ними поближе познако-
миться.
— Уже познакомились...
— Есть такая пословица: в чужой монастырь не лезь со
своим уставом.
— Зачем они к тебе приходили? — спросил я.
— Приглашают в гости...—. улыбнулся отец.
Залаял Дед. Я по голосу определил, что на крыльцо вы-
шла Аленка. Она была в купальнике, на плече зеленое мохна-
тое полотенце. Дед подскочил к ней и попытался вцепиться
в полотенце. Он любил с тряпками играть. Ухватит за один
конец и тянет что есть силы. Меня он запросто перетягивал.
Аленка легонько хлестнула Деда полотенцем по носу. Он оби-
делся и отошел от нее. Кажется, моя сестренка не в духе.
Как говорится, не с той ноги встала. Она спустилась к озеру
и пошла вдоль кромки к камышам. В одиночестве решила
Аленка выкупаться.
Из палатки вышел Гарик, посмотрел Аленке вслед и, сбро-
сив штаны и майку, устремился к озеру. С ходу бухнулся в
воду и поплыл. Отец пошел бриться, а я остался на берегу
раздумывать: выкупаться или подождать, пока вода станет
теплее.
Раздался громкий всплеск. Аленка шлепнулась в воду.
Дед сорвался с места и с лаем бросился в камыши. Поплыл
Аленку спасать.
На озере показалась незнакомая лодка. Длинная и чер-
ная, словно ее только что в дегте выкупали. За веслами сиде-
ла кепка. Огромная, как аэродром. И в клеточку. Я даже по-
думал, не Олег ли это Попов? Я его видел в цирке, у него
точно такая же кепка. Когда лодка подплыла поближе, ока-
70
залось, что под кепкой прячется мальчишка в широких чер-
ных штанах. Мальчишка не спеша греб, и когда он смотрел
по сторонам, его величественная кепка медленно поворачи-
валась то в одну, то в другую сторону.
Гарик, заметив лодку, поплыл к ней наперерез. Мальчиш-
ка равнодушно смотрел на него. Но когда Гарик попытался
схватиться руками за борт, мальчишка лениво замахнулся
веслом. Гарик сразу отскочил. В камышах послышался ядо-
витый Аленкин смех. Минут пять Гарик плыл рядом с лодкой
и о чем-то разговаривал с мальчишкой. Я не слышал, что
ответил мальчишка, но когда его кепка качнулась вниз-
вверх, Гарик наконец вскарабкался на лодку.
Мальчишка отпустил весла и стал слушать Гарика, кото-
рый, размахивая руками, что-то ему заливал. Вот Гарик пе-
ресел с кормы поближе и, смеясь, хлопнул его по плечу.
Мальчишка подкинул кепку повыше и тоже хлопнул Гарика.
Они сидели рядом и хлопали друг друга по плечам. Маль-
чишка тоже начал скалить зубы. Скоро, запрокинув голову
и одной рукой поддерживая кепку, он басовито хохотал на
все озеро.
Вот он развернул лодку и стал грести к нашему берегу.
Уговорил его Гарик. Мне захотелось поближе поглядеть на
этого смешного мальчишку в огромной кепке.
Они, все еще смеясь, вылезли из лодки.
— Федя Губин — замечательный человек! — сказал Га-
рик.— Расскажи, как старуха белье стирала?
— Неохота,— ответил Федя, разглядывая меня.
— Он все знает,— сказал Гарик.
— Все,— подтвердил Федя.
Вблизи он оказался еще смешнее. У него толстые губы.
Особенно нижняя. Кепка прикрывала его словно зонтик.
Федя поминутно вскидывал головой, как боевой конь, и кеп-
ка немного отваливалась назад. Тогда можно было разгля-
деть глаза и нос. Глаза у Феди небольшие, голубые. Нос
широкий и толстый книзу — этакая увесистая дуля. Грудь
широкая — плечистый парень. Ростом немного пониже
Гарика.
— Он здесь главный рыбак,— сказал Гарик.— Знает все
лучшие места.
Федя кивнул кепкой: мол, так- говоришь. Правильно.
Я вспомнил, что мне толковал Коля про одного маль-
чишку. Это тот самый...
— Я знаю, кто ты,— сказал я.
Федя с любопытством взглянул на меня.
— Кто?
— Гриб,— сказал я.
71
Федя насупился, секунду молча смотрел на меня. А потом
внушительно сказал:
— Я могу те и по уху врезать. С гарантией, что на своих
двоих не устоишь.
— Я думал, это фамилия...
— Один думал-думал, да взял и помер,— не совсем по-
нятно сказал Федя.
— Бедняга,— сказал я.
— Показать мою лодку? — перевел Гарик разговор на
Другое.
Федя кивнул, кепка свалилась на глаза. Он рывком под-
бросил ее на затылок. Пока Гарик бегал за лодкой, мы по-
молчали.
Феде резиновая лодка не понравилась.
— Одно баловство,— сказал он.— Чуть волна — и к ра-
кам в гости.
— Чудак, она не тонет!
— Мне такая и даром не нужна,— сказал Федя.
— Сергей, завтра на зорьке рванем за лещом. Федя такое
место знает...
Гриб неодобрительно взглянул на Гарика.
— Насчет евоной кандидатуры уговору не было.
— Плакать не буду,— сказал я.
Гарик подмигнул,— дескать, лучше помолчи: все ула-
дится.
Мне, конечно, хотелось за лещами отправиться, но и
кланяться этому Грибу я не стал бы. Нацепил на голову
аэродром и задается. Подумаешь, великий рыбак!
— Я подумаю,— важно сказал Федя и улыбнулся. Он
стал еще смешнее, чем раньше. Нижняя губа отвисла и сде-
лалась треугольной. А толстый нос приподнялся. Такой улыб-
ке любой клоун бы позавидовал. Глядя на Гриба, и я заулы-
бался, а потом и Гарик.
— Какие там лещи? — спросил Гарик.
— Лапти,— ответил Федя.— Аж тащить страшно.
— Какого червя копать?
— Белого,— подумав, ответил Федя.— Да мы и без чер-
вя навалим пол-лодки рыбы...— Он поглядел на остров.—
Только бы этот не помещал...
— Сорока? — спросил я.
— Мужики давно хотят ему бока обломать... Попробуй
достань его на острове.
— У нас тоже на него зуб,— сказал Гарик.
— Если бы я знал, где вход на остров,— сказал Федя.—
Президенту — конец! Мы бы его оттуда со всей оравой в два
счета выкурили. И летчики бы не помогли...
72
— Летчики? — спросил я.
— Дружат они с детдомовскими... Шефы, что ли?
— Приложил бы я этому Президенту! — сказал Гарик.—
Руки чешутся.
— Я бы тоже,— сказал Федя.
У меня руки не чесались. Я человек миролюбивый и
драться не люблю. Конечно, если на меня кто-нибудь нападет
и первый ударит, я не стерплю. Но пока на меня никто не на-
падает. А Федя и Гарик пускай дерутся с Президентом,
если у них руки чешутся.
— Солнце взойдет — вы на берег,— предупредил Гриб.—
Последнее это дело — ждать и догонять...
— Сколько удочек брать? — спросил Гарик.
— Не надо удочки — путаться только будут.
— Как же ловить будем? — удивился он.
— Будем,— сказал Федя.— Помогите лодку столкнуть.
Он забрался в лодку, а мы с Гариком спихнули черную
посудину на воду. Федя спрятался под кепку и спустил весла.
— Я тебя буду Гришкой звать,— сказал он.
— Хоть Кузьмой,— ответил Гарик.— Только покажи,
где лещей брать можно.
— Без промашки,— сказал Федя.— На этом озере я еще
без штанов начал рыбачить.
— Вот тип,— сказал я, когда он уплыл.
— Комик,— усмехнулся Гарик.
— К нам чуть свет Сорока приходил...
Гарик повернулся ко мне.
— Сорока?
— Мы лося ходили спасать... Только он погиб. Засосало
в болоте. Аленка до сих пор не может успокоиться.
Я рассказал ему, как умирал лось.
— Я бы этих охотников...— Гарик скрипнул зубами.—
К стенке!
У него сейчас лицо было точно такое же, как и у Сороки,
там в лесу.
— А Президенту я все равно фотокарточку попорчу,—
сказал Гарик.
— Это еще бабушка надвое сказала,— ответил я. На вид
Сорока ничуть не слабее Гарика.
— Не смог лося спасти,— сказал Гарик.
Глава пятнадцатая
Солнце взошло над озером, а Гриба все еще не было. На
кустах испарялась роса. Неподалеку от берега раздавались
всплески. Играл крупный окунь. У другого берега в камышах
74
смутно вырисовывалась лодка. Рыбак в ватнике и зимней
шапке сидел к нам спиной. Казалось, он спит. Там, где
из воды торчали сваи, стлался пар. Создавалось впечатление,
будто кто-то в снег наторкал черные головешки. Еще не об-
сохшие от ночной росы стрекозы неуверенно летали над во-
дой. Гарик молча ходил по берегу. Он нервничал. У самой
воды лежали наши удочки, банки с червями. Червей мы на-
копали еще с вечера.
Утро было прохладное, и хотя мне смешно было смотреть
на рыбака в зимней шапке, одеться потеплее не мешало бы.
Гарик .надел зеленые парусиновые штаны и фланелевую
рубашку. Он тоже ежился от холода. Скоро поднимется
солнце повыше и станет жарко. Придется все с себя стас-
кивать.
Дед лежал на крыльце, уткнув морду в лапы. Деду тепло.
У него шуба.
— Проспал, что ли? — сказал Гарик.
— Мне его рожа не внушает доверия,— сказал я.
Солнце медленно поднялось над лесом. Пять часов. Мы
встали с Гариком в четыре. Ждем Федьку Гриба. А он что-
то не спешит. Или спит без задних ног, или один уплыл. По-
жалел показать нам заветные лещовые места.
Несколько раз подряд плеснуло у самого берега. Я даже
успел заметить, как чиркнули по воде красноватые плавни-
ки. Окунь малька догоняет.
— Закинем? — предложил я/
И тут из-за осоки показался черный нос Федькиной
лодки.
— Я в людях редко ошибаюсь,— сказал Гарик, пове-
селев.
Гриб спрыгнул с лодки, за руку поздоровался с нами.
Сначала с Гариком, потом со мной. К штанам присохла
сизая рыбья чешуя. Гриб выглядел заправским рыбаком.
— Проспал? — спросил Гарик.
— Это вы, городские, долго дрыхнете,— сказал Гриб.—
А мы народ привычный... На рыбалке я могу два дня не есть,
не пить и две ночи не спать. А может, и больше могу. Не
пробовал.
— Говорил, будешь на месте, когда солнце взойдет...—
сказал я.
Гриб даже не посмотрел в мою сторону. Он взял банку
с червями, заглянул туда и небрежно отложил в сторону.
— Квелые,— сказал он.
— Чего мы ждем? — спросил Гарик.
— Не знаю,— сказал я.
— Хотите лещей? — спросил Федя.
75
— Шутник,— усмехнулся Гарик.
— Уговор — во всем слушаться меня,— сказал Федя.—
Тогда будут лещи... Я вам нынче покажу настоящую ры-
балку!
— Чего же мы стоим? — воскликнул Гарик.
— По коням! — скомандовал Гриб.
Мы забрались в лодку и поплыли. Греб Гарик. Гриб си-
дел на корме и командовал:
— Левее, еще чуток... Так держать! Теперя правым греби.
Вот так. Не маши веслами-то... Не видишь, одно поперек
стало?
Я удивлялся Гарику. Он беспрекословно подчинялся Федь-
ке. Это на него не похоже. Гарик сам любит командовать.
Видно, очень уж захотелось ему поймать двухкилограммово-
го леща и похвастаться перед Аленкой. Я еще ни разу леща
не поймал. Подлещики были, а лещи почему-то стороной об-
ходили мой крючок. Лещ — рыба осторожная, и ее на дурака
не возьмешь.
Я предложил Гарику сменить его, но он не отдал весла.
Мы плыли и плыли, а конца нашему пути все не видно.
Остров остался позади. Солнце ярко освещало его. Блесте-
ли зеленые иглы на соснах и елях. Блестел желтый песок.
Взглянув на остров, Гарик нахмурился. Пролетели две боль-
шие утки.
— Какую крякушку позавчера шлепнул! — похвастался
Федя.
— Охота запрещена,— сказал я.
— Для кого запрещена, а для меня нет... Я на этом озе-
ре родился и вырос, кто мне запретит?
— Поймают...
— Еще тот на свет не родился, кто пымает Федьку Гу-
бина,— с бахвальством произнес Гриб.
— Где ты достал такую замечательную кепку? — спро-
сил я.
— Нравится?
— Еще бы!
— Один человек подарил... Питерский. Приезжал сюда
рыбалить. Я ему одно такое место показал.
— Мы туда едем? — спросил Гарик.
— Тот, питерский, взял там за полдня пятнадцать кило-
граммов. Лещи и окуни. И рыба одна к одной. Крупная! Ну,
он и подарил мне эту кепку. Носи, говорит, Федя, с гордо-
стью, ты заслужил ее. Так и сказал. Я, мальцы, думаю, это
знаменитая кепка. У нас в деревне ни у кого такой нет. Сам
председатель сельсовета интересовался, где я такую откопал.
Видно, понравилась ему.
76
— Редкая фуражечка,— сказал я.— Олег Попов и тот
бы позавидовал.
— А кто это?
— Великий человек,— сказал я.— Верно, Гарик?
•— Попов? Известная личность,— подтвердил Гарик.
— Этот тоже, видать, шишка... На собственном «Москви-
че» приезжал.
Остров заслонил наш дом, а мы все плыли. У Гарика на
лбу выступил пот. Гриб спрятался под своей знаменитой кеп-
кой и дремал. Озеро раскинулось перед нами на- много кило-
метров. В одном месте оно суживалось. Когда мы вошли в
горловину, Федька открыл один глаз и сказал:
— Якорь!
Я поднял со дна рогатую тележную ось и бросил за борт.
— Очумел? — заорал Гриб.— Кто так кидает? Тихонь-
ко надо, голова ни одного уха!
— Ну что ты на самом деле?! — возмутился и Гарик.
— На рыбалке должно быть так: пролетела стрекоза —
слышно. А ты полупудовую железяку запузырил так, что чер-
ти на том свете и то услышали. Рыба любит тишину, понял?
Не нарочно ведь! Уж так получилось. Вырвалась у меня
из рук эта штуковина. Я молча выслушал упреки. Но это бы-
ло только начало. Не успели мы забросить удочки, как Гриб
снова начал пилить меня:
— Ушла теперя рыба... Эх, ты, капустная кочерыжка!
Мне хотелось хлестнуть его удочкой по громадной кепке:
ишь разошелся! Может быть, тут и не было рыбы?
— Подымай якорь,— распорядился Федя.— И в другой
раз — гляди!
Мы отплыли от этого места подальше и снова встали на
якорь. На этот раз я так опустил железяку, что даже не
булькнуло. Но Федя все равно остался недовольным.
— Еле поворачиваешься! Пока якорь опускал — на пять
метров от ямы отнесло.
Хуже нет — ловить рыбу со старшими на одной лодке.
Орут, замечания делают на каждом шагу. То одно не так, то
другое не этак. То ли дело с Аленкой. Там я голова: что ска-
жу, то она и делает. А когда надо — и прикрикну. Только
я зазря не кричу, я человек справедливый.
На новом месте тоже не клевало. И опять виноватым
оказался я.
— Рыба, она за десять верст слышит,— разглагольство-
вал Гриб.— Она брюхом чует. Принимает колебания.
Гарик хмуро поглядывал на него. Но пока помалкивал.
— Лопнула рыбалка,— сказал я.— Рыба два дня будет
очухиваться от нашего якоря...
77
— Попробуем в другом месте,— сказал Гриб.
И в другом месте не клевало. Рыба будто сговорилась.
Даже ерши-малыши не дергали. Федя равнодушно глядел на
поплавок, сделанный из пробки и гусиного пера. Кепка его
съехала на самые глаза.
— Где же лещи? — мрачно спросил Гарик.
— В озере,— бодро ответил Федя.— Гуляют, родимые.
— А твои места?
— Отошла,— невозмутимо ответил Гриб.— Не все же
время рыба стоит на ямах? Знаешь, какая там глубина?
— Мне на глубину наплевать,— разъярился Гарик.—
Мне рыба нужна. Гони назад ножик!
— Не ори,— насупился Гриб.— Не то веслом огрею... Со
мной, парнишка, на озере шутки плохи. Я вас не звал на
рыбалку. Сами напросились. Что я, колдун какой? Ну, не бе-
рет нонче, а завтра будет брать. Раз на раз не приходится.
Спроси у других рыбаков... А ножик не отдам, хоть лопни.
Он мне и самому пригодится. Дареное назад не отдают. Иль
у вас в городе наоборот?
— Веслом огреет?! — Гарик даже приподнялся со своего
места.— Ты слышал, Сережка, что он сказал?
— Не глухой,— ответил я. Мне было интересно, чем все
это кончится: подерутся или нет? А здорово, если бы они по-
дрались. Трудно сказать, кто из них сильнее. Оба здоро-
венные.
— Я таких, как ты...— сказал Гарик.— Да я на ринге
работал с такими мальчиками... Я тебя одним пальцем ткну...
— Ткни,— сказал Гриб и тоже приподнялся. Кепка сва-
лилась ему на глаза, и он, вместо того чтобы по привычке
подбросить ее вверх, снял и аккуратно положил на сиденье.
У Феди была продолговатая голова с выступом на затылке.
Волосы взлохмачены. Сразу видно, что-Федя с гребешком не
дружит. Цвет волос и не определишь: что-то между коричне-
вым и русым. Поперек лба морщина. Она делала Федю
взрослее.
— Я тебя как котенка...— Гарик оттолкнул меня и дви-
нулся к Феде. Но мне некуда было деться, и я, чуть отодви-
нувшись, снова оказался между ними.
— Ежели опосля моего удара будешь жив и не уто-
нешь,— сказал Федя,— то поставь богу свечку.
Он оттолкнул меня и сделал шаг навстречу Гарику. Я сно-
ва отодвинулся и опять оказался между ними. Я сидел, а они
стояли. Я видел только их ноги и животы. Ногами они поче-
му-то пинали меня. Сначала один, потом другой. И наконец
сразу оба. Еще хорошо, что босиком.
— Какой ты рыбак...— гремел надо мной Гарик.
78
— А ты думал, тюря, лещи тебе в лодку будут прыгать?
Шире рот разевай! Кто же на озере орет как оглашенный,
дурная твоя голова ни одного уха? — орал Гриб.
— Ты мне про весло и не заикайся! Как будто я весло
в руках не умею держать...
— Не надо было этого брать,— глянул на меня Федя.—
Была бы рыба.
— Ты, Сергей, как будто первый раз на озере? — уста-
вился на меня и Гарик.— Гремишь, как черт знает кто...
— Кочерыжка! — обозвал меня Федя.
— А где мои черви? — спросил Гарик.
Во время их возни одна банка с червями упала за борт.
— Утонула,— сказал я.
— Сидел бы ты лучше на берегу...
— Лезут тут всякие в лодку,— сказал Федя.
До драки не дошло. Они еще минут пять костерили меня.
Я терпел, ничего не поделаешь. Только раскрой рот — могут
дать и по шее. Особенно этот Гриб. Врезал бы я ему по губе,
да боюсь, из лодки выкинет. А до берега далеко.
Сорвав на мне зло, они стали ругаться потише, а потом
совсем перестали. Выдохлись. Сначала уселся Гарик, потом
Гриб. Федя велел мне грести.
Я безропотно взялся за весла. Я думал, что надо к берегу,
но Федя приказал грести дальше к мысу, который далеко
вдавался в озеро. На мысу белела большая береза. На нее
и велено было мне держать.
Я старался изо всех сил. Гарик ничего, а Федя морщился,
глядя на меня. На минутку отпустив весла, я содрал с себя
рубаху. Они с завистью посмотрели на меня, но раздеваться
не стали. Из упрямства. Солнце припекало все сильнее. Пер-
вым не выдержал Гарик. Глядя на березу, до которой было
еще далеко, он сказал:
— Кто-то кусает в лопатку... Серега, посмотри.
Быстренько сдернул с себя рубашку и майку. Я даже и
смотреть не стал: никто его не кусает.
— Думал, клещ,— сказал Гарик.
Федя, сощурившись, поглядел на солнце, потом стал щу-
пать свою рубаху.
— Весной покупали, а гляди — уже выгорела!
И, покачав головой, тоже разделся. Рубаху спрятал в кор-
зину. Заметив мою усмешку, взял кепку и надел. Теперь он
сидел как под зонтиком.
За мысом мы остановились. Федя вдруг стал очень серь-
езным. Огляделся по сторонам и вытащил из корзинки не-
большую банку, из которой торчал черный шнур, напоминаю-
щий электрический провод.
79
— Бомба,— шепотом сказал Федя.— Сам сделал. Это
я из-за нее задержался.
Мы с Гариком опасливо посмотрели на бомбу. Мне сра-
зу и в голову не пришло, для чего она предназначена. Гриб
нагнулся и стал смотреть в воду. Я тоже посмотрел: ничего
не видно. Верхний слой прозрачный, а глубже — чернота.
— Рыба ходит,— уверенно сказал Федя.— Удочка —
детская забава. Вот эта штука кашлянет — рыбу лопатой
будем огребать!
— А мы как? — на всякий случай спросил я.— Чем нас
будут огребать?
— Замри, понял? — сказал Федя.
— А как она...— кивнул на бомбу Гарик.— В руках не
рванет?
— Дрейфишь — иди на берег.
— Не в этом дело,— сказал Гарик.— Я не знаю, как эта
штука действует.
— Охнет — будь здоров,— сказал Гриб.— Успевай толь-
ко рыбу таскать. Вот что, мзльцы, штаны долой. Как рыба
пойдет наверх, так все за борт. Крупную хватайте в первую
очередь. Она быстро отходит.
— Сильный заряд? — спросил Гарик.
— Говорю, кто боится — жмите на берег,— ответил Федя.
— Не в этом дело,— сказал Гарик.
Я с тоской посмотрел на жестяную банку. Может быть,
и правда, пока не поздно, податься на берег? Гарик оста-
нется. Из гордости. А одному уходить неудобно. Струсил,
скажут. Федя между тем достал из кармана спички.
— Рот надо открывать? — спросил я. Где-то я вычитал,
что, когда что-нибудь взрывается рядом, нужно обязательно
рот раскрывать. Вот только зачем — я забыл.
— Лучше будет, если ты свою коробку закроешь и боль-
ше не будешь раскрывать,— заметил Гарик.
Федя, насупившись и отвалив нижнюю губу, возился со
шнуром. Все дальше запихивал его в банку.
— Порох? — спросил Гарик.
Федя кивнул.
— Да сними ты свою дурацкую кепку! — сказал Гарик.—
Ведь не видишь ни черта!
— Вижу,— ответил Федя.
И вот все готово. Гриб поднес спичку к шнуру, и он за-
шипел, выбрасывая тоненькую, как иголка, струйку огня.
— Штаны сняли? — спросил Федя, держа банку на
отлете.
— Бросай! — заорал Гарик.
— Сейчас,— сказал Федя и посмотрел за борт.— А мо-
80
жет, туда лучше? — кивнул он на другую сторону. Шнур
между тем негромко шипел, распространяя ядовитую вонь.
— Кому говорю, бросай! — Гарик вскочил на ноги.
Я подумал, что он сейчас сиганет в воду. В штанах. А еще
неизвестно, где хуже, в воде или на лодке.
-- Сюда лучше,— сказал Федя и, не спеша, кинул банку
с вонючим шипящим шнуром. Банка камнем пошла на дно.
Вода забурлила. Мы, затаив дыхание, смотрели на воду.
Медленно расходились круги.
— Чего орал? — сказал Федя.— Мне не впервой. Она за-
медленного действия...
И тут бабахнуло! Столб воды поднялся метра на два. Во-
да закачала нашу лодку. Остро запахло порохом.
— Сработала, холера! — заулыбался Федя.— Жди, маль-
цы, рыбу... Сейчас попрет!
И рыба пошла. Сначала из глубины показались мальки.
Много, не сосчитать. Они, вяло покачиваясь, шли и шли из
глубины. На поверхности оставались и белели, неподвижные
и маленькие. Кое-где показалась плотва граммов на двести.
Кверху брюхом выплыл подлещик, второй, за ним щуренок.
— Я буду за вас подбирать? — спросил Федя.
Гарик посмотрел на меня, потом на рыбу.
— Нечего подбирать,— сказал он.— Мелочь пузатая.
— Щука!
И верно, неподалеку от лодки показалась большая ры-
бина. Она пыталась перевернуться с брюха на спину. Плав-
ники ее лениво шевелились.
— Уйдет! — заорал Гриб.
Гарик нехотя сбросил штаны и перевалился через борт.
— А ты чего сидишь?
Пришлось и мне лезть в воду. Вдвоем с Гариком мы пла-
вали вокруг лодки и подбирали оглушенную рыбу. Она все
еще шла со дна.
— Полундра! — вдруг завопил Федя.— Президент шпа-
рит на моторке!
Мы, не сговариваясь, поплыли к берегу. Оглушенная ры-
ба тыкалась головами и хвостами в наши животы, плечи, но
мы не обращали на нее внимания: скорее бы до берега!
У меня было такое ощущение, словно кто-то вот-вот должен
за пятки схватить. Выскочив на песчаный мыс, мы услышали
приглушенный рокот мотора.
— Лодку сховаем в кусты, а сами в лес! — командовал
Гриб, налегая на весла.
Затолкав лодку в прибрежный кустарник, мы вслед за
Федей припустили в лес. А рокот мотора все громче за нашей
спиной.
8 Вильям Козлов 81
Глава шестнадцатая
Тяжело дыша, мы уселись под сосной и в просвет между
деревьями стали смотреть на озеро. Кусты у берега, были гу-
стые, разросшиеся, и мы надеялись, что лодку не найдут. Мо-
торка выскочила к мысу. Широкий пенистый след волочился
за ней. На носу с биноклем в руках стоял Сорока. Он смотрел
в нашу сторону. Нас он, конечно, не видел. Кроме него на
лодке были еще человек пять. Среди них я узнал Колю
Гаврилова, Леху и Темного. Мотор заглох, и лодка, сбавив
ход, обогнула мыс и закачалась на том самом месте, где мы
бросили бомбу. Даже отсюда было видно, как белеет на по-
верхности рыба. Сорока перевесился с лодки и ухватил за
хвост одну порядочную рыбину.
— Нашу щуку сграбастал,— негромко сказал Гриб.
— Черт с ней, со щукой,— пробурчал Гарик.— Лодку бы
не увел.
— Найдет—пиши пропало! — сказал Федя.— Не от-
даст.
— В другой раз глушить не будешь,— сказал Гарик.
Коля и Леха разделись и прыгнули в воду. Они стали под-
бирать оглушенную рыбу и кидать в лодку. Сорока поднес
бинокль к глазам. Мы еще ниже пригнулись. Президент что-
то сказал, и мотор снова зарокотал. Лодка медленно пошла
вдоль берега. Головы мальчишек были повернуты в сторону
кустов: лодку ищут!
— Засек, гад,— сказал Гриб. Лицо его стало злым, губа
поджалась.
Моторка остановилась напротив того места, куда мы спря-
тали Федькину плоскодонку. Темный и еще один незнакомый
выпрыгнули из лодки и по плечи в воде полезли в камыши.
Скоро оттуда показался просмоленный нос Федькиной по-
судины.
— Я подговорю наших ребят — мы с ним рассчитаемся,—
сказал Федя.
Мальчишки привязали лодку к цепи, и моторка, развер-
нувшись, понеслась к острову.
Федя вскочил и помахал вслед кулаком.
— Попомнишь, Президент, Федьку Губина! — крикнул
он.— Погоди, кровью будешь харкать!
Сорока не слышал, что ему кричал Гриб. Он стоял
к нам спиной. Мне было смешно смотреть на Федю, под-
прыгивающего, как кузнечик. Но тут я вспомнил, что в лодке
остались мои удочки, рубаха и штаны, и мне сразу стало не
до смеху.
— Куда он лодку погнал? — спросил я.
82
— Мало ли кто тут рыбу глушил,— сказал Федя.— Мы
ничего не знаем. Заховали лодку, а сами пошли в лес...
— А рыба, что в лодке осталась? — спросил Гарик.
— Там наши удочки и одежда,— сказал я.
— Ключи от машины! — Гарик вскочил на ноги.— Оста-
лись в штанах... Потеряются — Славка меня... Что же де-
лать?
— Не знаю,— сказал я.
Поглядев на наши расстроенные лица, Гриб немного
успокоился. Ему стало легче, что не он один пострадал,
а все.
— Бросить бы эту бомбу на остров,— сказал Федя.
— При чем тут бомба? — со злостью сказал Гарик.
— Сходи к ихнему директору,— посоветовал Гриб.— Он
скажет — сразу отдадут. Не забудь и про лодку.
— И про штаны,— сказал я.
— Ты знаешь директора,— сказал Гарик,— вот и сходи.
— Мне не отдадут,— убежденно ответил Федя.
— В какую сторону идти? — помолчав, спросил Гарик.
Настроение у него совсем испортилось. Федя почесал голову.
— Пешью далековато. Кругом придется.
— Чего мы стоим?
— Спешить некуда,— сказал Федя.— Дай бог, ежели
к вечеру домой приползем...
— К вечеру? — в один голос воскликнули мы.
— Озеро-то громадное, попробуй обойти его. Это кило-
метров тридцать.
— Не надо было лодку прятать,— сказал Гарик.
— Их пять человек...
— Справились бы,— сказал Гарик.— Я бы один взял
троих.
— Языком-то болтать можно...— проворчал Федя.
— А напрямик есть дорога? — спросил Гарик.
— Через лес ближе,— ответил Гриб.
— Айда прямиком,— сказал Гарик.
— Есть места, где без топора не продерешься,— ответил
Федя.— И на медведя можно, естественно, напороться. Тут
мишки ого-го какие водятся. В прошлом году я на одного на-
скочил. Он в малиннике сидел, а я тоже за ягодами сунулся.
Как встал на задние лапы,— думал, мама родная, концы от-
дам! Ничего, пронесло. Повернулся топтыгин — да боком
в лес. Не тронул, леший. А бывает, начнет, паразит, играть.
Обхватит лапами и давай бороться, до смерти может зало-
мать. А то еще лизать любит... Обнимет и лижет своим раш-
пилем, пока от тебя мокрое место не останется...
— По дороге пойдем,— сказал Гарик.— Кругом.
84
— Я из самого Ленинграда шел пешком, и ничего,—
сказал я.
— Я могу и напрямик, а как вы голышом?
Гриб был в штанах и даже рубаху успел надеть. А мы
с Гариком остались в одних мокрых трусах. Все наше добро
уплыло на лодке. Придется голышом шагать.
— А этот Президент,— спросил Гарик,— кто он такой?
— Из интерната,— ответил Федя.— Не нашенский. Без
матки и батьки слонялся. Беспризорник. А потом сюда при-
везли. Два раза убегал, но прижился на нашу голову. После
директора самый тут главный. Над интернатскими верхово-
дит. И наших, островитинских, кое-кого переманил. У них там
на острове дом, сами построили. Ну и все лето живут в .нем.
Другие по домам разъезжаются, а у Президента нет дома,
вот тут и околачивается со своими дружками. Они его слу-
шаются, как бога. Поглядеть — одна умора, что они творят!
За три версты бревна куда-то таскают. Тяжеленные! А что на
острове делают — никто не знает. Мы пытали у своих — как
воды в рот набрали. Может, ракету какую изобретают?.. На-
шим мужикам насолил. Двоим ножом сети порезал и всю ры-
бу выпустил. Осенью дело было. Не поленился, паразит, ныр-
нул в холодную воду и порезал сеть... Ну, мужики и осерчали.
Хотели поймать да поучить маленько, а он ушел. Есть
у них потайной ход, да разве найдешь? Охраняют, на-
верное...
Федя шагал впереди, мы за ним. Дорога узкая, по сторо-
нам лес. Сосны, ели, в низинах ольха, березы и осины... В до-
рожную пыль зарылись сухие сосновые шишки. Я иногда на-
ступал на них и чуть не вскрикивал от боли. Гарик тоже под-
нимал ноги как журавль и часто морщился. Эти шишки
кололись, как гвозди. Деревья совсем заслонили солнце.
В ветвях сияли голубоватые нити паутины. Из чащобы
тянуло прохладой. Не прошли мы и с километр, как увидели
глухарку. Она сидела на обочине; при нашем приближении
смешно подпрыгнула и взлетела на ближайшую сосну.
Усевшись на сук, стала бесстрашно смотреть на нас красно-
ватым глазом. Глухарка была рябая, хвост веером, шея
длинная.
Федя поднял шишку и запустил в глухарку. Птица захло-
пала крыльями и улетела. А на землю медленно опустилось
рябое перо.
— Полпуда потянет,— на глазок определил Федя.—
Ружьишко бы сюда!
Потом дорогу перебежал заяц. Он был худой и длинно-
ногий, желто-серого цвета. Одним махом перелетел через до-
рогу в десяти шагах от нас и скрылся в молодом ельнике.
85
— Теперь очередь за медведем,— сказал Гарик и даже
не улыбнулся. Мне тоже улыбаться не хотелось. Лес все тес-
нее прижимался к тропинке. Когда мы спускались в низину,
веяло грибной сыростью и мраком. На буграх лес стоял сол-
нечный, пахло хвоей и смолой. Иногда сквозь стволы виднел-
ся бурелом. И всякий раз мне мерещилось, что это медвежья
берлога. Поравняемся, а он и выйдет к нам навстречу. Федя
говорит, что лизать будет... Врет, наверное. С какой стати
медведь человека лизать будет? Будто человек сахарный.
— Рассказать, как здесь пять лет назад мужика нашли
убитого? Шел он под вечер этой самой дорогой...
— Не надо,— попросил я.
— Пускай рассказывает,— сказал Гарик.
— Днем неинтересно,— ответил Федя, посмотрев на ме-
ня.— Как стемнеет, во всех подробностях расскажу...
До вечера еще далеко, а потом, может, и забудет Гриб.
Не люблю я слушать истории про покойников. Мороз даже
по коже дерет. А потом по ночам всякая ересь снится. Аленка
один раз слышала, как я во сне кричал.
Километров через пять, когда мы сделали первый привал,
я вместе с Федей и Гариком стал на чем свет стоит прокли-
нать Сороку. Из-за него почти голые бредем через глухой
лес, а до дома еще так далеко.
Глава семнадцатая
Аленка и отец сидели на новенькой желтой скамейке. Этой
скамейки еще утром не было. Без меня сделали. Они о чем-
то разговаривали и даже не посмотрели в мою сторону, когда
я появился на тропинке. И лишь мой верный Дед обрадовал-
ся, увидев меня. Он заулыбался и, виляя хвостом и притан-
цовывая, подошел ко мне. «Ты где был, пропащая твоя ду-
ша? — спрашивал Дед.— И меня с собой не взял? Хотя ты
свинья, Сергей, я на тебя все равно не сержусь!»
Я почесал Деда за ухом и подошел к своим. Они все еще
не замечали меня. Ну ладно — отец. Ему по штату положено
в строгости воспитывать меня, а Аленка-то чего выкаблучи-
вается?
— Щей бы побольше и картошки с мясом,— сказал я.
— Проголодался? — спросил отец.
— Где ты шлялся? — соизволила взглянуть в мою сторо-
ну Аленка.
— Я, может быть, по-настоящему заблудился... На меня,
может быть, медведь напал... и это... обхватив лапами, стал
лизать...
— Медведь, значит, лизал? — усмехнулся отец.
86
— Бедный, облизанный Сережа,— сказала Аленка.
Все это начало меня раздражать. Я все-таки восемнадцать
километров с гаком отшагал. А они на лавочке сидят, да еще
насмехаются!
— Где твоя рубашка, штаны? — спросила Аленка.—
Медведь слизал?
Про одежду я совсем забыл. Весь день прошагал в трусах,
привык.
— Действительно, где твое обмундирование?
— Потерял...
— Это интересно,— сказал отец.
— Кто-то лодку угнал,— сказал я.— Уходили — была,
а пришли — нет...
— Куда уходили?
Я промолчал. Пока не накормят, ни слова больше не
скажу.
— Я чувствую, от тебя сейчас правды не добьешься,—
сказал отец.— Натощак ты врешь плохо... Покорми его,
Алена,— возможно, потом он придумает нам какую-нибудь
историю повеселее.
Мы с Аленкой пошли в дом. В сенях она сказала:
— Твоя одежда дома. Ее парень принес, с которым мы
на болото ходили. У него птичье прозвище... Сорока,
что ли?
— Что он сказал?
— Мы сначала испугались, подумали, что ты утонул. Он
говорит: «Не беспокойтесь, к вечеру вернется».
— Мы ему покажем, где раки зимуют...— сказал я.
— Суп теплый... Подогреть?
— Тащи какой есть!
Она налила целую тарелку супа с фасолью, на второе по-
ставила на стол миску гречневой каши с молоком. И нареза-
ла черного хлеба. Я накинулся на еду. Аленка сидела напро-
тив и смотрела на меня. Я уплетал чуть теплый суп и косился
на кашу. Я еще никогда не хотел так есть. Хотя там, в лесу,
мне казалось, что больше всего на свете я хочу растянуться
на кровати и заснуть. Последние километры были самыми
тяжелыми. Даже привычный к таким переходам Федя Губин
устал. Шел, чертыхаясь в адрес Сороки, и спотыкался. Он
так и забыл рассказать эту историю про убитого мужика.
Гарик до крови сбил о корень большой палец и хромал поза-
ди нас. Он тоже бубнил что-то угрожающее себе под нос.
Если бы на дороге нам попался Сорока, от него мокрое место
осталось бы.
Солнце напекло голову, плечи зудели. Хотелось пить, но
за всю дорогу мы даже паршивой лужи не встретили. На
87
привалах мы ложились голыми животами в пыль. Но кусачие
лесные муравьи не давали долго прохлаждаться.
— А что еще говорил Сорока? — спросил я.
— О каких-то станках беседовали с отцом.
— Про бомбу говорили?
— Бомбу нашли? — оживилась Аленка.— В лесу, да?
— Отвяжись,— сказал я.— Ничего не нашли.
— Положить еще каши?
— Сыт по горло
Аленка убрала посуду, порылась в кухонном столе и поло-
жила передо мной кусочек шоколада в блестящей обертке.
— Твоя доля,— сказала она.
От шоколадки я не стал отказываться.
— Вкусно? — спросила Аленка. Я с удивлением посмот-
рел на нее: с чего вдруг такая заботливая? Обычно посуду
заставляет мыть, а тут сама все сделала, да еще шоколадом
угощает и спрашивает, вкусно ли? Интересно, бывает шоко-
лад невкусным?
— Выкладывай, что у тебя,— сказал я.
— Возьмешь меня на остров?
— Я туда не собираюсь.
— Сорока завтра будет ждать тебя в десять утра.
— Это он сказал? — удивился я. И даже забыл про шо-
коладку, которая немедленно расплавилась в моей руке.
— За тобой лодка придет.
— А может быть, вертолет прилетит? — пошутил я. При-
знаться, я ничего не понимал. Сорока приглашает меня на
остров. Когда я хотел туда забраться, он спровадил меня
кверху тормашками в воду, а теперь приглашает. Не иначе,
как на судилище. Не будет же он мне ручку жать за то, что
мы бомбу бросили?
— Возьмешь? — спросила Аленка.
— Чего же ты у него не попросилась?
— Неудобно.
— Посуду вымыла? Вытри стол... А теперь бегом в лес за
цветочками...
В другой раз Аленка так и взвилась, а тут лишь спросила:
— Хочешь пирога с повидлом?
Заинтриговал остров Аленку не на шутку..А может быть,
Сорока?
— Мы с Гариком отправимся,— сказал я.
— Он тебя приглашал, при чем тут Гарик?
Я понял, что от Аленки не отвяжешься. Пускай плывет со
мной. Жалко, что ли? Конечно, с Гариком бы лучше... И так
все равно ничего мне Сорока не сделает. Не я эту дурацкую
бомбу бросал.
88
— Сердитый был? — спросил я.
— Я ведь его плохо знаю...
Дожевывая пирог.с повидлом, я размышлял: плыть на
остров или нет? Конечно, Сорока станет выяснять: кто бросил
бомбу? Только от меня он ничего не добьется. Не на такого
напал. А на острове мне очень хотелось побывать. Вряд ли
когда-нибудь еще такой случай представится. Не будут же
они меня поднимать на веревке? Узнаю, где ход. Аленку
я обязательно возьму, при ней Сорока и его дружки не будут
особенно распускать свои языки. Все-таки девчонка.
В комнату вошел отец.
— Ну, что там с вами приключилось? Только не ври, тро-
глодит, а то мне будет стыдно за тебя. Уж лучше ничего не
рассказывай.
— Ладно,— сказал я.— Не буду рассказывать.
Глава восемнадцатая
Коля Гаврилов появился утром. В руках у него был бре-
зентовый мешочек, тот самый, с которым я увидел его в пер-
вый раз. Мы с Аленкой ждали его... Думали, что он появится
со стороны острова, но Коля пришел по берегу. Вернее, при-
плыл. Волосы мокрые, трусы только что выжаты.
— Поплывем на вашей лодке,— сказал Коля.
Мы с Аленкой не возражали. Я предложил и Гарика за-
хватить, но Коля сказал, что не надо. Обычно разговорчивый,
он сегодня помалкивал. На меня старался не смотреть. Упал
я в Колиных глазах. И все из-за Федькиной бомбы. Еще рань-
ше, чем появился Коля, к Гарику пожаловал Гриб. Они рас-
тянулись на траве, рядом с машиной, и о чем-то толковали.
Когда я подошел, они замолчали.
— Твое барахло вернули? — спросил Гарик.
— И банку с червями,— сказал я.
— Мне тоже все принесли.
— А мне ни шиша,— ввернул Федя.
Я сказал им, что меня пригласили на остров. С Сорокой
буду беседовать. Вот только зачем я ему понадобился —
ума не приложу.
Гарик с Федей переглянулись.
— Тебя не тронут,— заметил Гриб.
— Запомни, где у них вход,— сказал Гарик.
— Ладно,— пообещал я.
— Про бомбу не ляпни,— предупредил Федя.
— Иди ты к черту,— сказал я.
У них было что-то на уме, я видел по глазам, но допыты-
ваться не стал. Не хотят говорить — не надо.
89
Втроем — я, Аленка и Коля — мы подплыли к острову
— Кто в лесу книжки читает? — стал разговаривать с
Аленкой Коля. На меня он по-прежнему не смотрел.— Книж-
ки и в городе можно читать, а тут природа. Я бы на твоем
месте весь день ходил в лесу. Сколько тут земляники! Где
еще такой бор найдешь? А озеро? Когда сюда из города при-
езжают, так им не до книжек. Тут знаменитый артист с месяц
жил. Фамилию забыл... Его часто по радио передают. Он сти-
хи читает, а здесь все время пел. Умываться идет — поет.
В лес идет — поет. Громко так. На охоту идет — поет. Он
ни разу никого не застрелил. А все одно был веселый. Сумка
пустая, а поет. Эти... серенады из разных опер... «О дайте,
дайте мне свободу...» Как же его фамилия? Трудная какая-
то. Уехал, когда дожди зарядили. У нас, бывает, как зарядит,
так на неделю. Вот начнутся дожди —. и читай...
— Мне здесь нравится,— сказала Аленка.
— Хочешь, покажу тебе одну полянку? Красным-красно
от земляники.
— Покажи,— сказала Аленка.
Я молчал. Взглянув на берег, я увидел, как Гарик и Федя
поспешно усаживаются в резиновую лодку. Куда это они со-
брались?.
Вот и остров. Тихий стоит, ни одно дерево не шелохнется.
У самого берега на осоку налипли комки пены.
Куда же мы пристанем? Мне не терпелось увидеть таин-
ственный вход. Это, должно быть, настоящий грот. Ведь туда
заходит даже моторка. Когда нос нашей лодки коснулся ка-
мышей, Коля опустил весла и посмотрел на нас.
— Сейчас ты скажешь: «Сезам, отворись!» — и мы очу-
тимся на острове,— сказала Аленка.
Но Коля сказал совсем другое:
— Завяжите глаза.
И протянул нам два лоскута. Мы с Аленкой перегляну-
лись.
— Это обязательно? — спросил я.
Коля кивнул.
— И мне? — спросила Аленка.
— Всем,— ответил Коля.
— Я зажмурю глаза.
— Будем сидеть в лодке,— сказал Коля.— Я подожду.
Делать было нечего, пришлось завязывать глаза.
Я, правда, попытался щелку оставить, но Коля поправил
повязку, и я больше ничего не видел. Сразу вспомнилась
сказка «Али-баба и сорок разбойников». Там тоже всем за-
вязывали глаза. И в романах, которые читает Аленка, путе-
шественникам разбойники набрасывали на глаза черные
90
повязки. А потом все равно убивали их. Придется и нам по-
терпеть.
Я слышал, как за лодку цеплялись водоросли и камыши,
как негромко всплескивает весло.
— Нагнитесь,— сказал Коля.
Мы с Аленкой разом нагнулись и стукнулись головами.
Запахло колодезной сыростью. Если раньше сквозь повяз-
ку слабо ощущался солнечный свет, то сейчас — сплошная
темнота.
— Снимите,— громко сказал кто-то. Голос прозвучал,
как в бочке. Сдернув повязку, я сначала ничего не увидел.
Темно, как ночью, потом сверху просочился неяркий свет.
Над нами было небо. Оно врезалось в отчетливый четырех-
угольник. Мы сидели в колодце, широком внизу и сужающем-
ся кверху. Коля привязал лодку и первым полез вверх по
скобам, вбитым в сруб. Не дожидаясь приглашения, полез
и я. Колодец был не очень глубокий, и скоро Колины ноги
перестали мельтешить над моей головой. Я выбрался из ко-
лодца. Вслед за мной показалась Аленка. Нос у нее был
испачкан в земле. В волосах мокрая трава. Аленка улы-
балась.
— Ура! Я на таинственном острове,— сказала она.—
А где капитан Немо?
Сорока стоял к нам спиной и о чем-то негромко говорил
с Колей.
Я оглянулся. Высоченные ели и сосны придвинулись
к самому берегу. Это их корни торчат над водой. В глубь
острова вела тропинка. Кругом валялись еловые шишки. Во-
круг бревенчатого сруба буйно разрослась трава. На коло-
дезной крышке — крепкий засов. Закроют крышку—и ни-
кто на остров не попадет.
Из-за куста выпрыгнул пушистый зверек и бесстрашно
посмотрел на меня.
— Заяц,— прошептал я.
— Два зайца,— сказала Аленка, глядя совсем в другую
сторону. Я удивился и перевел взгляд туда, куда смотрела
она. В траве сидели еще два серых зайца и, не обращая на
нас внимания, щипали траву. Сорока, увидев наши изумлен-
ные лица, сказал:
— Кролики.
— А медведей у вас нет? — спросила Аленка.
— Есть,— невозмутимо ответил Сорока и, повернувшись
к лесу, крикнул:— Кеша!
И тут случилось удивительное: ветви на высоченной сосне,
стоявшей всего в десяти шагах от нас, зашевелились, посы-
пались мелкие сучки, и по стволу довольно быстро спустился
91
бурый медвежонок. Потер растопыренной лапой нос, чихнул
и не спеша поковылял к Сороке.
Глаза у Аленки стали по ложке. Она ничего не могла ска-
зать.
Да и я опешил. Все это произошло быстро, как в цирке.
Медвежонок поднялся на задние лапы и стал заглядывать
Сороке в лицо. Он просил что-то, но у того ничего не было.
— Не веришь? — сказал Сорока.— Обыщи.
Медвежонок засунул лапу сначала в один карман, потом
в другой. Недовольно фыркнул и заковылял к нам. Он был
не так уж мал. Аленка схватила меня за руку.
— У меня... ничего нет,— запинаясь, сказала она.
Зато у меня лежал в кармане затасканный кусок сахару.
Я его давно собирался съесть, да все забывал. Я бросил Кеше
сахар. Он взял его и,довольный, удалился в лес.
Мы услышали всплеск и приглушенные голоса. Сорока
осторожно подошел к обрыву, лег на живот и, раздвинув тра-
ву, стал смотреть вниз
— Гриб? — шепотом спросил Коля.
— Выкупаю я их,— сказал Сорока и, вскочив на ноги,
стал стаскивать с себя штаны и рубашку. Оставшись в одних
плавках, что-то негромко сказал Коле. Тот пулей помчался
в глубь острова. Ошарашенные увиденным, мы стояли про-
глотив языки. Сорока, как говорится, сразил нас наповал
Что это за всплески, я догадался: Гарик и Федя тайком от-
правились вслед за нами к острову. Хотели подглядеть, куда
мы причалим. Но, наверное, не успели, и вот теперь шныря-
ют по камышам на своей рез!инке.
Коля принес брезентовый мешок, точно такой же, как у
него. Достал оттуда маску и ласты. Схватив все это, Сорока
полез в колодец. Теперь мне стало ясно, кто уволакивал мою
лодку, когда она приближалась к острову. Сейчас такая же
штука произойдет и с моими дружками. Нужно было их как-
то предупредить. Видя, что Коля свесил голову, вниз и
наблюдает за лодкой, я тоже подполз к нему. За мной Ален-
ка. Гарик и Федя плыли вдоль самого берега и тыкали
веслами в осоку, по-видимому надеясь таким образом обна-
ружить вход на остров. Когда они проплывали под нами,
я ковырнул пальцем землю, и на них посыпался песок.
— Заработаешь,— прошипел в ухо Коля.
Комочки земли защелкали по огромной Фединой кеп-
ке. Он задрал вверх голову, но нас, конечно, не заметил
А Гарик продолжал тыкать веслом в берег.
— Дураки,— прошептала Аленка.
Вдруг лодка закрутилась на месте и пошла в сторону от
острова. Гарик беспорядочно замахал короткими, напомина-
92
ющими теннисные ракетки веслами, пытаясь остановить ее,
но не тут-то было. Резиновая лодка быстро уходила к проти-
воположному берегу. Мне смешно было смотреть на озада-
ченные лица приятелей. Они, кажется, не понимали, в чем
дело. Я вспомнил, как не так давно и меня тащило к берегу,
но Гарик тогда не поверил, а теперь сам очутился в моем по-
ложении. Дело, оказывается, не в течении: это Сорока, спря-
тавшись под водой, тащит ее куда хочет. Вон у борта торчит
кончик дыхательной трубки.
Посередине озера лодка легла на борт и опрокинулась.
Гарик и Федя забарахтались в воде. Они что-то кричали, но
я не расслышал. Я внимательно смотрел на воду и наконец
снова увидел кусочек зеленой трубки, через, которую ды-
шал Сорока. Трубка то исчезала под водо.й, то снова по-
являлась, каждый раз все ближе к острову.
Скоро он стоял перед нами. Капли блестели на его загоре-
лой коже. От маски на лбу осталась красная полоска. Соро-
ка отдал ласты и маску Коле, а сам повернулся к нам.
— Купаются,— сказал он.
— Чего они испугались? — спросила Аленка. Она так
и не поняла, что произошло.
— Тут щука одна есть,— сказал Коля.— Бревно. Ее все
боятся. Один раз нашего пацана за пятку схватила, еле вы-
рвался. А сколько утей сожрала! У нее на спине мох вырос.
Она еще до революции жила тут. Пудов на пять, верно,
Сорока?
— Не взвешивал,— ответил Президент.
— Зачем ты их? — спросил я, кивнув на тот берег.
.— Крадутся, как воры...
— Нечего им у нашего острова делать,— сразу посерьез-
нев, сказал Коля.
— Федьке Грибу лодку не отдам,— сказал Президент.—
Это не рыбак.
— Истребитель мальков,— добавил Коля.— Штук с ты-
щу кверху животами плавало.
— Этот Гарик, откуда он? — спросил Сорока..
— Москвич.
— Сошлись с Федькой... Свой свояка видит издалека.
— Он машину водит,— сказал я.— А каких щук ловит!
— Я видела,— подтвердила Аленка.
— Гарик... По-русски Егор, что ли?
— Георгий,— сказала Аленка.
На тропинке показался Васька и с ним еще трое. Все
в трусах. Васька налегке шагал впереди, а те трое тащили на
плечах длинную доску. Двое по краям, один посередине. Они
прошествовали мимо нас. Васька мельком взглянул на меня
93
и отвернулся. Сделал вид, что не узнал. Нос у него облез,
стал острый и красный, как морковка.
Эта доска была предназначена для трамплина. Нырять
будут. Высота подходящая, метра три. Первым ступил на
доску Васька. Покачался, потрогал свой красный нос, но
нырять все еще не решался. Мальчишки что-то советовали
ему, он охотно их слушал. Слушать лучше, чем прыгать с та-
кой высоты.
— О чем задумался, детина? — спросил Сорока.
— А если пузом приложусь? — Васька хлопнул себя по
ляжкам, еще раз качнулся, вздохнул и шарахнул вниз голо-
вой. Раздался громкий всплеск. Я не видел, как вошел в воду
Васька, но и по звуку догадался, что он действительно при-
ложился животом.
Скоро из колодца показалась Васькина мокрая голова.
А потом и весь Васька. Левый бок у него покраснел. Я ду-
мал, что больше он нырять не будет. Но Васька сразу пошел
к доске. Мальчишки снова стали давать советы, но Васька
отмахивался.
— Я сам,— сказал он. И, долго не раздумывая, бултых-
нулся в воду.
— Раз пять приложится животом — научится,— сказал
Сорока.
— А это обязательно? — спросила Аленка.
— Пошли,— сказал Сорока.
Вслед за ним мы зашагали по тропинке, протоптанной
в лесу. Сосновый бор насквозь просвечивался солнцем. Меж
деревьев мы увидели небольшой дом, сложенный из крепких
неотесанных бревен. Дом был без крыльца. Одной стеной
плотно прижимался к двум могучим соснам. Колючие лапы
наполовину прикрыли крышу. На крыше несколько каких-то
мудреных антенн. В доме три окна. На скамейке, что при-
ткнулась к фасаду, сидел большой кролик, а внизу суетились
еще два. Они поднимались на задние лапы и дотрагивались
до своего приятеля, словно пытались спихнуть его со скамей-
ки. Неподалеку от дома большая спортивная площадка. Вид-
но, ребятам пришлось здорово поработать, чтобы отвоевать
ее у леса. Турник, столбы с баскетбольными щитами, само-
дельный деревянный конь, бревно и другие приспособления,
каких я еще и не видел.
Сорока, столкнув кролика, присел на скамейку. Мы с
Аленкой опустились на траву. Кролики подковыляли к нам и
стали деловито обнюхивать руки и ноги. У них были малень-
кие смешные носы и печальные глаза. Аленка погладила од-
ного, он зажмурился от удовольствия и замурлыкал, как
кошка.
94
Я понимал, что Сорока позвал меня не просто так, в гости,
а для серьезного разговора. Но, возможно, Аленка мешала
ему. Мы молча сидели минут пять. Аленка обхватила руками
колени. Она смотрела на кролика, который шевелил своими
просвечивающими на солнце розовыми ушами. Аленкины зо-
лотистые, с рыжим отблеском волосы тоже шевелились.
С озера тянул ветерок. Из бора доносились птичьи крики.
На сосновом стволе золотом сверкнула капля смолы. Она
только что появилась на свет. И вот, растаяв на солнце, мед-
ленно вытянулась по красноватой коре в длинную сиреневую
нить.
Из дома выскочил мальчишка. Он был в трусах. На голо-
ве наушники. Стрельнув в нашу сторону голубыми глазами,
позвал Сороку. Я думал, что Президент надолго застрянет,
но он вернулся быстро. Сел на прежнее место, посмотрел на
меня. Сейчас начнет выяснять насчет бомбы.
— На какой вы улице живете? — спросил он.
Мы жили на Потемкинской улице. Из окна нашего дома
виден Таврический сад. И панорамный кинотеатр «Ленин-
град». Только я там редко бываю. Один фильм полгода идет.
Зимой мы с Аленкой в Таврический на каток ходим. И летом
в саду хорошо. Во.т только купаться не разрешают. Однажды
я с приятелем все-таки выкупался. Правда, еле убежали по-
том. За нами дядька гнался.
Сорока сказал, что был в Ленинграде. Ему там очень нра-
вится. Удивил — Ленинград всем нравится. Разве есть еще
лучше город, чем наш Ленинград?
— Лётчик там один жил...— Сор,ока замолчал и стал
смотреть на облако, которое никак не могло перевалить че-
рез высокую сосну.
— Он двадцать фашистов сбил,— сказал Коля. Он толь-
ко что пришел. Видя, что Президент с нами разговаривает
по-хорошему, Коля тоже смягчился.
Облако наконец перекочевало на другое место. Оно теперь
стояло над нами.
— Ты это дело брось,— сказал Сорока.
— Какое дело?
— Гриб тебе не компания.
— У него кепка замечательная!
— Я знаю, это его работа...
— Известный мародер,— поддакнул Коля.
— О чем вы говорите? — спросила Аленка.
— Вы ленинградцы, и я не хочу с вами ссориться..
А с Федькой у нас старые счеты.
— Это вы про того, в клетчатой кепке? — сказала Аленка
— Ну да,— сказал- Сорока.
96
— Отдай лодку,— попросил я.— Без лодки он пропал
— Я ему говорил: доиграешься, мальчик!
— У тебя прозвище Сорока? — спросила Аленка.— Или
мама так назвала?
— Допустим, прозвище. А что?
— Я вчера видела сороку,— сказала Аленка.— Она при-
летела из лесу, такая белая с черным. Уселась на крышу на-
шего дома и стала трещать без умолку. И еще хвостом вер-
тела. Хвост у нее длинный-предлинный!
— Надо же,— сказал Сорока.
— Интересная птица...
Я взглянул на Президента. Из рубахи выпирали широкие
плечи. На крепкой загорелой шее — крупная голова. Темные
волосы слиплись после купания и косо лежали на лбу.
Сорока поднялся со скамейки, взял кролика за- уши.
— Ему ведь больно! — сказала Аленка.
Президент погладил кролика и отпустил. Тот поскакал за
дом. Сорока посмотрел на Аленку и в первый раз улыбнулся.
Я заметил, что у него один зуб сломан пополам.
— Хочешь поймать большую рыбу?
— Я пробовала, — сказала Аленка. — Большие сры-
ваются.
— Поймаешь,— сказал Сорока.
— Мне не везет...
— Камыши видишь? Встань на лодке в тресту и лови.
Утром.
— Ершей?
— Леща поймаешь,— уверенно сказал Сорока.
— Кто это? — воскликнула Аленка и схватила Президен-
та за руку.
Из бора не спеша вышел огромный лось. Его бурые рога
были как раз на одном уровне с крышей. Этот лось как две
капли был похож на того, который погиб в болоте. Выбрасы-
вая длинные ноги, лось подошел к Сороке, ткнулся горбатой
мордой в его шею, потом обнюхал руки.
— Сережа...— сказал Сорока. Если бы это не прозвучало
так ласково, я подумал бы, что он меня позвал. Но это отно-
силось к лосю. Зверь величаво повернул огромную голову
и посмотрел на нас. Аленка спряталась за спину Сороки. Лось
потянулся было к ней, но она вскрикнула, и лось отвернулся
Коля достал из кармана кусок хлеба и протянул ему. Лось
мягкими губами осторожно подобрал с ладони хлеб и в знак
признательности покачал рогами?
— А где Борька? — спросил лося Коля, почесывая ему
мощное выпуклое плечо.
Лось с минуту постоял, помаргивая длинными седыми
7 Вильям Козлов 97
ресницами» и так же величаво ушел в бор. Нижние ветви со-
сен касались его спины.
Я удивился, как может такой огромный зверь так бесшум-
но ходить. Не треснул ни один сучок. Лось словно растворил-
ся в лесу.
Аленка, заметив, что стоит совсем близко от Сороки и
держится за его руку, отодвинулась.
— Я вспомнила про того...— сказала она.
— Был лось — и нет...
— Сорока на лосе верхом ездил,— сказал Коля.— А по-
том Сережа его как об ель...
— А кто такой Борька? — спросил я.
— Лосенок,— ответил Коля.— Сережин сын.
— А мама у них есть? — спросила Аленка.
— Ее зимой убили,— сказал Сорока.— Те самые, кото-
рые рыбу в озере толом глушат.
— Порохом,— сказал я. Как будто это имело значение.
— Мы Борьку в снегу нашли,— стал рассказывать Ко-
ля,— он дрожал. У него одна нога подвернулась, когда от
охотников удирал. А Сережа стоял'рядом и лизал его. Мы
Борьку на санках на свою ферму привезли. К коровам. Он до
весны с нами жил. И Сережа часто приходил к хлеву. Мы ему
в ящик сено клали. Страсть как собак не любит. Как увидит
собаку, так рога в землю и копытами стучит...
— Зачем вы шары в небо пускаете? — спросил я.
Коля хотел что-то ответить, но, перехватив взгляд Со-
роки, промолчал.
— Какие шары? — переспросил Сорока.
— Вы к ним рыб и картонных человечков привязываете.
— Ты видел какие-нибудь шары? — Сорока посмотрел
на Колю.
— Нет у нас шаров.
— И я не видел,— сказал Сорока.
— Значит, показалось...— ответил я. Не хотят про шары
говорить. Тайна.
— А вертолеты...
— Летают,— перебил Сорока.— И вертолеты, и само-
леты...
Он встал. Мы поняли, что пора и честь знать.
По той же тропинке мы пришли к колодцу. Один кролик
увязался провожать нас.
Васька все еще нырял с доски. Бока и живот у него были
красные, словно кирпичом натерты. Те трое тоже ныряли.
Обучали Ваську. Когда мы подошли, Васька сказал:
— Двадцать раз прыгнул...
— Ну и как?
98
— Полный порядок!
Васька разбежался и лихо сиганул в воду.
Я думал, что больше нам повязку на глаза не наденут, но
не тут-то было. Коля протянул нам тряпки и сказал, что завя-
зать глаза придется в колодце.
Мы спустились в грот. Он был темный и вместительный.
С земляного потолка капала вода. Мне показалось, что
в углу стоит лодка, а может быть, я ошибся. В одном месте
скупо пробивался свет. Очевидно, вход у них закрывается,
иначе любой заметил бы пещеру. Впотьмах мы надели повяз-
ки. Снять их Коля разрешил, когда вывел лодку на чистую
воду. Искусно замаскировались они. Мы отплыли всего мет-
ров на сто от острова, но1 я так и не смог точно определить,
где вход. Лишь приблизительно заприметил то место по сос-
не, которая возвышалась над колодцем.
— Пока,— сказал Коля и прыгнул с лодки в воду.
Я видел, он нарочно стал кружиться на одном месте, до-
жидаясь, когда мы отплывем подальше.
Сорока стоял на берегу и смотрел на нас. Ветер дул с озе-
ра. Он полоскал парусиновые штаны Президента. На остров
катились небольшие волны. То в одном, то в другом месте
вскипали белые гребешки. И тут же исчезали. Добежав до
острова, волна громко чмокала и откатывалась назад.
— Умеешь рано вставать? — спросил Сорока Аленку.
— У нас будильника нет,— ответила она.
— В шесть утра становись вон там в тресту — леща пой-
маешь.— Он показал на наш берег. Немного в сторону от
дома. Выдумывает он, нет там никаких лещей. Я ловил, даже
крошечный подлещик не клюнул.
— Я проснусь,— сказала Аленка. В это я тоже не очень-
то верю. Аленка не любит рано вставать. А без будильника
и подавно не проснется.
— Тут лещи по расписанию клюют? — спросил я.
— А ты лучше помалкивай,— сказала Аленка.
— В семь часов ловить уже бесполезно? — допытывал-
ся я.
— Попробуй,— ответил Сорока.
— Я обязательно встану,— сказала Аленка.
Пока мы разговаривали, Коля, улучив момент, юркнул
в камыш. Я так и не усп.ел подсмотреть. Ну хорошо, найдешь
грот, они колодец крышкой прихлопнут — и на задвижку.
Когда мы отплыли подальше, Аленка спросила:
— И ты глушил?
— Глушил,— сказал я
— Вот почему вы в одних трусах пришли!
— Зато загорели,— сказал я.
99
— Мне этот Гриб в клетчатой кепке не нравится.
— Ты ему тоже.
— Чтобы я тебя вместе с ним больше не видела!
— Пошла ты подальше,—^сказал я.
Глава девятнадцатая
На бе.регу .дожидались Гарик и Гриб. Они были в трусах.
Поеживались на ветру. Штаны и рубахи висели на кустах.
Мокрая кепка сушилась у Гриба на голове. Не захотел рас-
ставаться. Края кепки обвисли. Не на пользу пошло ей ку-
пание. Резиновая лодка лежала на траве, рядом — спаса-
тельный круг. Аленка спрыгнула на берег и, задрав нос, про-
шествовала мимо ребят.
— Как прогулка на таинственный остров? — спросил
Тарик.
Аленка не ответила.
— Какая муха ее укусила?
— Не знаю,— ответил я.
— Девчонка,— рассудительно заметил Федя.
— Видел, как вас понесло к берегу,— сказал я.— Тече-
ние? Гольфстрим?
Гарик и Федя переглянулись.
— Никуда нас не понесло,— ответил Гарик.
— А лодку вашу ветром перевернуло?
— Какую лодку? — спросил Федя, хлопая рыжими рес-
ницами. В трусах и мокрой кепке он стал еще смешнее. Ноги
у Феди были тонкие и кривые. У кого такие ноги, хорошо вер-
хом на лошади ездить. Решили поиграть со мной в прятки.
Дурака валяют!
— Что там на острове? — помолчав, спросил Гарик.
— На каком острове? — в свою очередь удивился я.
— Кончай придуриваться,— сказал Федя.— Разговари-
вал с Президентом? Отдаст лодку?
— Наверное, вода холодная...
— Запомнил ход? — спросил Гарик.
— Выкупаться или не стоит? — сказал я.
Федя хмуро взглянул на меня и буркнул:
— Президенту продался?
— Он толковый парень,— сказал я.
Федя растянул рот в презрительной улыбке:
— Медом тебя попотчевал?
— Чего не было, того не было,— сказал я.
— Падло твой Сорока! Какой законник выискался...
Штраф требует? А кукиш не хочет? Дождется, пока башку
ему оторвут... Жалко, батя уехал, он бы его прищучил!
100
— Это ты Сороке скажи.
— Деньги ему за это платят, что ли? Ну чего он нос сует
не в свое дело?
— Не знаю,— сказал я.
— Коли с председателем здоровается за ручку, так дума-
ет, сам начальник... Видали мы таких начальников!
— Не надо рыбу глушить,— сказал я.
— Умолкни, кочерыжка капустная..
Я на всякий случай свистнул Деда. Он тотчас прибежал
и, задрав вверх бородатую голову, уставился на меня: «Что
скажешь?» Я погладил Деда, и он, довольно заворчав,
улегся у моих ног. Теперь я мог с Федей разговаривать
как хотел.
— Лодку ты не получишь, понял? — сказал я.— И не
двигай своим толстым носом, тебя никто не боится.
Гриб еще сильнее задвигал носом и запыхтел.
— Ткну — мокрое место останется,— пробурчал он, сжи-
мая кулаки.
Дед поднял голову и посмотрел на Федю, который все
ближе подступал ко мне.
— Куда он лодку заховал?
— Откуда ему знать? — вступился Гарик.
Но я уже и сам разозлился. С какой стати Гриб размахи-
вает перед моим носом кулаками? Не я ведь спрятал его лод-
ку? Опять зло на мне срывает. Хватит с меня! На лодке
я тогда терпел, никуда не денешься — кругом вода. А на
берегу меня лучше не тронь.
— Клоун ты,— указал я.
Федя окончательно рассвирепел. Он сдвинул повыше свою
сморщенную кепку и замахнулся. Это движение Дед не пере-
носил. Терпеть не мог, когда люди друг на друга .кричали
и замахивались. Если мы с Аленкой не дурачились, а всерьез
ругались, то он грозно рычал и показывал свои ослепитель-
ные клыки. Федя не успел меня ударить, Дед молчком цапнул
его за ногу. Гриб завопил и схватил Деда за хвост. Дед зары-
чал и, извернувшись, прихватил Федю за руку. Гриб сразу
перестал ерепениться и спрятал руки за спину.
— Уйми собаку,— совсем другим тоном сказал он
— Дед, как тебе не стыдно? — сказал я и отозвал его.
Войдя в раж, он намеревался еще раз вцепиться в Федю. Га-
рик во время этой крохотной схватки отбежал в сторону и вы-
ломал здоровый сук, готовясь вступить в бой с Дедом. Я по-
советовал ему бросить палку, пока Дед не заметил. Я сказал
Гарику, что Деда палкой не удивишь. Эрдельтерьеры —
отчаянные собаки и никого не боятся. Они даже охотят-
ся на львов. А уж с Гариком ему и делать нечего. Гарик
101
послушался и бросил палку. А Дед, схватив ее, стал ярост-
но грызть, только щепки полетели.
Федя осмотрел свои раны и, немного посопев, сказал:
— В деревне собака покусала одного... Тридцать уколов
влепили!
— Сходи в больницу, пусть и тебе влепят,— посовето-
вал я.
— Ты привяжи его,— сказал Гарик.
— Он за дело кусает,— сказал я.
Федя нагнулся к воде и стал обмывать ногу и руку. А Дед
уже забыл про нас: подбросил палку вверх, поймал ее и по-
мчался вдоль берега, лая и дурачась.
— Нехорошо получилось,— сказал Гарик.— Человек пе-
реживает, лишился лодки.
— По-твоему, лучше было, если бы он мне врезал? Не
надо было эту дурацкую бомбу в воду кидать. Столько маль-
ков загубили.
— Зря ты Деда натравил,— сказал Гарик.
— В другой раз не будет кулаками размахивать.
Подошел Федя. На меня он не смотрел. Я понял, что на-
ши отношения безнадежно испорчены. Признаться, Гриб мне
не очень нравился. Орет, как на базаре, оскорбляет.
На меня даже отец никогда не кричит. Бывает, что Ален-
ка разойдется, да что с девчонки возьмешь?
Федя сдернул с кустов свою одежду и, хотя она еще не
просохла, оделся. К ранкам прилепил по кусочку листа по-
дорожника.
— Пока,— мрачно сказал он и, прихрамывая, ушел. Га-
рик проводил его взглядом и, посмотрев на остров, про-
бурчал:
— Все из-за него... Чертов Сорока!
Глава двадцатая
— Ну где же вы?! Сю-да-а!
Я решил, что Аленка тонет. Иначе с чего бы она так кри-
чала? Мы с Гариком бросились к озеру. Аленка стояла
в лодке и обеими руками держалась за длинное удилище.
— Я наконец поймала большую рыбину,— сказала она,
не глядя на нас. Лицо у нее было удивленное.
Конец удилища ходил, леска натянулась.
— Давай я,— сказал Гарик, собираясь прямо в штанах
лезть в воду.
— Не мешайте! — ответила Аленка. И даже ногой топну-
ла. Она стала подводить добычу к лодке. Но лещ упирался.
— Уйдет! — стонал Гарик.— Как пить дать уйдет.
102
— Она же ловила,— сказал я.
— Где подсачок?
— Не кричи под руку,— ответила Аленка.— Я и без
этого... сачка.
— Тащи подсачок! — приказал Гарик.
Я пулей бросился к палатке, схватил подсачок на бамбу-
ковой ручке и прибежал обратно. Рыбина еще держалась на
крючке. Гарик вырвал подсачок из рук и ловко забросил
в лодку. Аленка, не отрывая глаз от лески, взяла его.
— Леску не ослабляй! — переживал Гарик.— Сорвется,
слышишь?
— Никто не ослабляет...
— Пускай воздуха глотнет... Легче тащить будет!
— Он не' хочет воздуха...
Аленка все-таки подвела рыбину к борту и стала просо-
вывать под нее подсачок. Рыбина всплеснула, и мы увидели
золотистый бок и черный плавник.
— Лещ! — сказал Гарик.
Рыба,высунула из воды голову и, глотнув воздуха, добро-
вольно легла на бок.
— Чего ждешь? — крикнул Гарик.— Тащи!
Аленка все еще никак не могла просунуть подсачок.
— Бери с хвоста! С хвоста, говорю!
— Лопнешь,— сказала Аленка.
Гарик стукнул себя кулаком по лбу и в одежде полез
в воду. Но когда он подплыл к лодке, торжествующая Ален-
ка уже держала в подсачке изогнувшуюся рыбину. Крупная
чешуя отливала золотом.
— Просто удивительно, почему не .ушел,— говорил Га-
рик, плавая вокруг лодки.
— Всю рыбу распугал,— сказала Аленка.
— Давай к берегу,— позвал я. Мне тоже хотелось по-
смотреть на леща. Аленке самой не терпелось показать рыби-
ну. Она стала грести к берегу. Гарик плыл рядом.
— Она чуть удочку не утащила,— рассказывала Ален-
ка.— Смотрю, удочка сползает в воду, я как дернула! Тяже-
лое что-то. Тут я как закричу...
— Слышали,— сказал я.
Лещ был килограмма на полтора. Он смирно лежал на
траве и ворочал глазами. Почему-то он почти не брыкался
— Везет же...— сказал Гарик. Мокрая рубаха и штаны
облепили его, у ног — лужа.
— Я говорила, что поймаю...— ликовала Аленка.— Это
Сорока мне место показал. Я с шести утра сижу тут. Сна-
чала одни ерши, а потом...
— Что дальше было — мы знаем,— сказал я.
103
Аленка умолкла. И правильно, нечего задаваться. Повез-
ло, так помалкивай! Вот мне почему-то не везет...
Я вдруг увидел, как недалеко от того места, где ловила
Аленка, закачались камыши, скрипнула осока. Негромко
всплеснуло, разбежались круги. Когда солнце вышло из-за
облака, я увидел под водой двигающуюся тень. Я думал,
что увижу и зеленую трубку, но трубки не было. Тень
ушла в глубину, растворилась. И сколько я ни смотрел —
трубку так и не увидел. Маленькие волны сомкнулись над
таинственным пловцом. Опять загадка: кто это? У Сороки
была трубка, он не мог так глубоко уходить под воду.
— Я вечером опять на этом месте встану,— сказала
Аленка.
— Теперь все лещи твои,— сказал я.
Глава двадцать первая
С утра стал накрапывать дождь. Он глухо стучал по кры-
ше нашего дома. Под окном росли лопухи, слышно было, как
дождевые капли, скатываясь с крыши, барабанят по широким
зеленым тарелкам. Сосны стояли потемневшие и взъерошен-
ные. На остриях зеленых иголок повисли блестящие капли.
Небо затянули серые облака. В той стороне, где должно быть
солнце, облака были светлые. Я не любил такой дождь. То
ли дело гром и молния! Налетит гроза, все кругом потемнеет,
а потом как заполыхает и загремит! И дождь не такой ма-
ленький и нудный, а как ударит косым ливнем, так трава
ложится на землю.
Отец, подперев руками голову, читает рукопись. Он не
слышит дождя. Аленка, положив ноги на спинку кровати, ле-
жит с книжкой в руках. Дед растянулся посередине комнаты.
Он побывал на улице и вымок. Глаза прижмурены. Но
я знаю: Дед не спит. Уши шевелятся. Он слушает, что тво-
рится снаружи. Когда Дед попадает под дождь, от него
несет псиной. Мне нравится этот запах. А вот Аленка не
выносит. Она изредка поглядывает на Деда и морщит нос.
Но Деду наплевать на Аленку. Он все равно не уйдет из
дому, пока самому не захочется. Иногда наш старик стано-
вится упрямым как осел. С места не сдвинешь, рычит, клыки
показывает: и у собак бывает разное настроение. Наверное,
не нравится ему, что дождь идет.
Я сижу на подоконнике, положив руки на колени. Смот-
рю на мокрый лес и жду чего-то. Вдруг из леса выйдет лось
Сережа? Или сын его — Борька?
— Лоси умеют плавать? — спрашиваю я.
Отец отрывается от бумаг и смотрит на меня. Я уверен,
104
что он меня не видит. Отец видит пересекающиеся линии,
кривые и прямые.
— Лоси? — спрашивает отец и, подперев ладонью лоб,
снова углубляется в рукопись, забыв про лосей.
— Как они попали на остров? — говорит Аленка.
На этот вопрос трудно ответить. Если даже и умеют пла-
вать, они все равно не заберутся на остров.
— Зимой! — осенило меня.— По сугробам.
Аленка молча смотрит в потолок. Немного помолчав, со-
глашается:
— Иногда и тебе приходят в голову разумные мысли.
— А тебе никогда,— отвечаю я.
Но Аленке ругаться лень. Она не обижается.
— А медведи умеют плавать? — снова спрашиваю я.
Все молчат. Никого не волнуют медведи. Конечно, умеют
плавать. Почему бы им не уметь?
— Убей меня громом, если они не позаимствовали этот
грот и колодец у Жюля Верна,— сказала Аленка.
Где-то далеко и впрямь громыхнуло.
— Убьет,— говорю я.
— А Коля Гаврилов — его верный паж?
— Оруженосец,— соглашаюсь я. Аленка любит употреб-
лять эти старинные словечки из романов.
— Как ты думаешь, Сережа, кто из них храбрее?
Я понял, о чем идет речь, но на всякий случай спросил:
— Гарик или Сорока?
— Кто это придумал ему такое имя?
Непонятная это вещь — храбрость. Гриб держал дымя-
щуюся бомбу в руках и посмеивался. Мы с Гариком чуть со
страху не умерли, а он хоть бы что. А когда Дед насел на
него, так сразу побелел и быстренько домой смотался.
И Аленка одна может по лесу бродить весь день, не боится
ночью выходить из дому, а как гром загремит, так побледнеет
и начинает полотенцем закрывать зеркало. А потом ложится
на диван и на голову подушку кладет. А я люблю смотреть
на грозу. И не страшно мне, а, наоборот, весело — так и хо-
чется выбежать под хлесткий дождь и прыгать по лужам.
Я иногда так и делаю. Когда никто не видит. А до чего при-
ятно стоять под ливнем без кепки и чувствовать, как по голо-
ве щелкают капли, а рубаха прилипает к телу! Говорят, кто
простоволосый стоит под дождем, тот быстрее вырастет.
И еще я люблю смотреть, как дождевые капли хлещут по лу-
жам. Лужа пузырится и кипит. А иногда появляется малень-
кая радуга. Из звона и пузырей. Поиграет маленько и про-
падет. Аленка этого никогда не видит. Она прячется под по-
душкой.
105
— Где же ты, солнце ясное? — произнес отец, подни-
маясь из-за стола.— За горами, за долами, за дремучими
лесами... Пойдемте, ребятишки, за солнцем?
Мы с Аленкой посмотрели на окно. Капли суетливо тор-
кались в стекло. Не успеешь до озера дойти, как холодные
струйки потекут за воротник.
— Вы знаете, чем сейчас в лесу пахнет?
Мы не знали.
— Грибами,— сказал отец.— Грибами, которые еще не
вылупились на свет божий.
Грибы, которые еще не вылупились, не интересовали нас
с Аленкой. Вот если бы они появились, тогда бы мы побежа-
ли в лес.
— Вы слышали когда-нибудь, дикари несчастные, как шу-
мят березы под дождем?
И этого мы не слышали. Я полагаю, что они шумят под
дождем так же, как и осины, и клены, и вязы, и другие лист-
венные деревья.
— А кукушку хотите послушать?
Зачем обязательно это делать на дожде? Кукушку можно
послушать и потом, когда дождь перестанет. Здесь какие-то
скупые кукушки. Несколько раз я просил их посчитать, сколь-
ко лет мне жить. Раза два прокукуют — и молчок.
Отец прошелся по комнате. Он на ходу взял Аленкину
книжку, прочитал название и снова положил.
— «Роб Рой»... Вальтер Скотт. А ты «Гойю» читала?
— Про что это?
— Про Гойю.
. — Он был рыцарь?
— Шпион какой-нибудь,— сказал я.
Отец схватился за голову:
— Дикари! Троглодиты! Питекантропы!
Ну, теперь всех доисторических ископаемых переберет!
— Они до сих пор не знают, кто такой Гойя!
— Мы еще маленькие,— сказал я.
— Папа, ты хотел идти за солнцем,— сказала Аленка.—
Только сначала скажи, кто такой Гойя?
— И вы не знаете, кто такой Микеланджело? Рубенс? Ти-
циан? Рембрандт? Ван Дейк?
— Великие художники,— сказала Аленка.
— Нет, скульпторы,— заметил я.
— Дети! — вскричал отец.— Немедленно собирайте че-
моданы, летим в Ленинград!
— Зачем? — в один голос спросили мы.
— Я вас поведу в Эрмитаж, потом в Русский музей, по-
том в Казанский и Исаакиевский соборы...
106
— Мы там были,— сказал я.
— Мы будем туда ходить каждый день! — гремел отец.—
Мы будем там ночевать. И изучать, изучать, изучать про-
изведения великих живописцев и скульпторов.
— Это великолепно! — воскликнула Аленка.— Сережа,
ты слышал? Наш папа теперь каждый день будет приходить
в четыре с работы, и мы вместе будем ходить по музеям и кар-
тинным галереям! Наконец-то наш дорогой папочка вплот-
ную займется воспитанием своих необразованных детей!
— Почему в четыре? — перестал ходить по комнате
отец.— У меня ведь на вечернем отделении лекции... Мы бу-
дем иногда по утрам ходить. Да-а... По утрам я должен быть
в лаборатории. Мы будем ходить...
— Ночью! — воскликнула Аленка.—. Кругом тишина, а со
стен во всей своей первозданности смотрят на нас картины
гениальных художников. Потрясающее зрелище! Вот толь-
ко нужно договориться с администрацией музеев, чтобы нас
пускали туда по ночам... Ну, это папа возьмет на себя.
Отец улыбнулся и озадаченно почесал затылок.
— Почему, собственно, я с вами должен ходить в музеи?
Так сказать, водить вас за ручку? А сами? Дорогу не най-
дете?
— Ты всегда прав,— сказала Аленка.— А все-таки ска-
жи: кто такой Гойя?
— Ничего не выйдет,— ответил отец. Он надел плащ
и ушел в лес слушать кукушку. Дед проводил его до порога
и остановился в глубокой задумчивости: перевалить через по-
рог или остаться в избе? Он повернул морду в нашу сторону,
как бы спрашивая совета, но мы молчали. И тогда Дед тяже-
ло, как он это умел, вздохнул и, отворив мордой дверь, ушел
вслед за отцом. Весь вид его говорил: служба.есть служба,
ничего не поделаешь.
— Какие мы с тобой неотесанные,— сказала Аленка.
— Отешемся,— сказал я.
— Раз в неде'лю можно ходить в музеи,— продолжала
Аленка.— Живем в таком городе, а совсем не знаем его.
— В музеях пахнет мышами,— сказал я.
— На чердаках не только мышами пахнет, а и кошками...
А ты иногда часами торчишь на чердаке.
— То на чердаке,— сказал я.
В сенях хлопнула дверь. Кто-то идет к нам. Наверное,
отец раздумал идти в-лес. Кукушку можно слушать и дома,
стоит только окно распахнуть.
Дверь отворилась, и на пороге появился Сорока. В руках
у него мокрый мешок.
— Вот не ждали! — сказала Аленка.
107
Глава двадцать вторая
Волосы у Сороки мокрые. Рубаха на груди и плечах по-
темнела. Он был босиком, штаны подвернуты. Я удивился
не меньше Аленки: зачем к нам пожаловал Президент?
Но он не торопился объяснять. Положил мешок под ска-
мейку. Мне показалось, что в мешке кто-то шевелится. Я хо-
тел пригласить Сороку в комнату, но он и сам, без пригла-
шения, подошел к столу и сел на табуретку. Рукой пригла-
дил взъерошенные волосы. Ладонь стала мокрой, и он, взгля-
нув на нее, вытер о штанину.
Аленка по-прежнему лежала на кровати, положив ноги
на спинку. Книжку она засунула под подушку и с любопыт-
ством смотрела на незваного гостя.
Я поймала леща,— похвасталась Аленка.
— Вот видишь,— сказал Сорока.
— Мы из него уху сварим.
— Да,— сказал Сорока.
Я посмотрел на него. Сорока был невозмутим. Зачем все-
таки он пришел? И что у него в мешке? Снова там кто-то по-
шевелился.
— Шли бы в лес,— сказал Сорока.— Сидите дома, как
сурки.
— Сидим,— ответил я.
— Коля Гаврилов не был у вас? — спросил он.
— А должен быть?
— Пропал куда-то парень,— сказал Сорока. Немного по-
молчав, спросил:— Отец в лес ушел?
— За солнцем,— сказал я.
Сорока поднялся. Мне не хотелось, чтобы он уходил, и я
сказал, что отец скоро вернется. Аленка подтвердила. Ей то-
же не хотелось, чтобы Сорока уходил. А он стоял в нереши-
тельности.
— Если ушел за солнцем,— сказал он,— то вряд ли ско-
ро вернется... Дай бог, если к вечеру прояснится.
Он не ушел. Снова уселся на табуретку.
— А зачем тебе отец? — спросил я.
— Дело есть,— коротко ответил он.
Мы помолчали. Аленка, глядя в потолок, проговорила:
— Не обидишься, если спрошу...
Сорока улыбнулся:
— Почему меня зовут Сорокой?
Аленка энергично закивала головой.
— Я родился в лесу...
— В лесу? — удивилась Аленка.— Уж не в птичьем ли
гнезде?
108
— Расскажи,— попросил я.
Может быть, потому что у Сороки было хорошее настрое-
ние, или все равно ему делать было нечего, он под стук дож-
дя рассказал нам удивительную историю своего имени.
История, которую рассказал Сорока
— Есть на свете такая деревня Дедовичи. Это в Белорус-
сии. Кругом леса. От железной дороги — сто километров.
В деревне десятка два изб. Там жили мои родители. Работа-
ли в колхозе. Отец — кузнец, мать лен выращивала. Я нико-
гда не видел ни отца своего, ни мать. Отец, когда началась
война, ушел на фронт. И погиб в самом конце войны, на пра-
вом берегу Одера. Он был пулеметчик. А мать так и жила
в Дедовичах, ждала его. В этих лесах после войны орудовали
бандеровцы. Есть такие бандиты. Они с немцами заодно. Ко-
гда бандеровцы налетели на Дедовичи, все разбежались. Ну
и мать моя... А я должен был вот-вот на свет появиться. Она
еле ходила. Когда бандеровцы наткнулись на группу, где бы-
ла моя мать, они всех из автоматов... Звери, а не люди были.
А я только что родился. Видя, что бандиты приближаются,
мать схоронила меня в кустах. Неизвестно, сколько я там про-
лежал — это случилось летом,— нашли меня совсем голого
наши бойцы. Рядом была муравьиная куча. Наши лес проче-
сывали, добивали бандеровцев. Они бы и не нашли меня, но
услышали сорочьи крики. Птицы носились надо мной и кри-
чали. Сороки... Много сорок. Лейтенант был веселый человек
и назвал меня Сорокой, а фамилию свою дал... Потом банди-
ты и его убили. Только все равно этих гадов уничтожили.
Мы с Аленкой ожидали услышать какую-нибудь веселую
историю, а тут вот что.
— И у тебя нет другого имени? — спросила Аленка.
— Когда я стану взрослым, меня будут звать Сорока Ти-
мофеевич... Смешно?
— В нашем классе у одного мальчика имя Плутоний,—
сказала Аленка.— Мы его зовем Плут.
— А у нас есть Радий,— сказал я.— Он рыжий. И жут-
ко вредный!
— В детдоме дали мне другое имя... Обыкновенное —
Иван.— Сорока помолчал и добавил:— А мне нравится Ти-
мофей.
— Иван лучше,— заметила Аленка.
— Лейтенанта того Тимофеем звали,— сказал Сорока.—
Который меня нашел.
— Коля рассказывал про Смелого. Это правда?
— Правда,— сказал Сорока.
109
— А могилу нашли?
— Мы поставим ему памятник.
— Кому памятник? — спросила Аленка, которая ничего
не слышала про Смелого.
Сорока стал рассказывать и эту быль. Аленка вся пода-
лась вперед, слушая его. Для нее это было полной неожидан-
ностью. Моя сестра считала, что в такой дыре, куда мы за-
брались, ничего интересного быть не может. И вдруг такое!
И не в старинных романах, а на самом деле.
К нам пришел Гарик. Сорока замолчал и стал с интересом
рассматривать его.’ Аленка с досадой взглянула на Гарика:
дескать, не вовремя тебя принесло. Гарик встретился с Соро-
кой впервые. Он даже сначала не сообразил, что это Прези-
дент. Гарик был чем-то расстроен. Лицо хмурое, рубашка
промокла и испачкана в земле. Рыбачили на дожде, что ли?
— Мы уезжаем,— сказал Гарик и посмотрел на Аленку.
— Надо с вашими попрощаться,— она поднялась с кро-
вати.
— Еще палатку не свернули...
Аленка снова улеглась и ноги положила на спинку.
— Совсем? — спросил я. Гарик кивнул. За все время Со-
рока не проронил ни слова. По лицу его было не понятно: рад
он, что уезжает Гарик, или ему все равно.
Гарик подмигнул мне и вышел в сени. Я за ним.
— Это тип — Сорока? — спросил он. Я ответил.
— Зачем он к вам пришел?
— Не к Аленке,— сказал я.— Отец ему понадобился.
— Справлюсь я с ним? — спросил Гарик, пошевелив пле-
чами.
— Драться будете?
— Нет вашего отца — пускай уматывает. А то расселся...
— Места не жалко... Знаешь, почему его Сорокой зовут?
— Если не уйдет, я его выставлю,— сказал Гарик.
Мы вернулись в избу. Теперь Гарик стал с любопытством
разглядывать Сороку. Прикидывал: справится с Президен-
том.или нет? Пускай подерутся. Я бы посмотрел. И Аленка
посмотрела бы. Ее любимый Айвенго дрался на всех турни-
рах. И всегда побеждал. Одно дело рыцари дерутся, дру-
гое — мальчишки. Там все было красиво: пики, щиты, пер-
чатки бросали друг другу. А тут как начнут кулаками раз-
махивать, чего доброго, еще царапаться станут. Я не люблю
драться. Бывает, конечно, в школе сцепишься то с одним, то
с другим. Один раз меня пеналом по голове стукнули. Пенал
сломался, а у меня три дня шишка сидела. Потом прошла.
А я этому мальчишке кулаком в глаз заехал. Он неделю
с синяком ходил. Злился на меня: без пенала остался, да
НО
еще синяк под глазом. А мою шишку никто не видел. Она
на голове спряталась в волосах.
В комнате стало тихо. Все молчали. Сорока смотрел
в окно, ждал отца, который ушел за солнцем и неизвестно
когда придет.
Гарик наблюдал за Сорокой, придумывал слова, чтобы
его разозлить, а потом подраться. Аленка смотрела в пото-
лок и думала о Смелом, которого Плешатый Дьявол пытал.
Я тоже стал думать. О наших соседях, которые через два
часа уедут. В Таллинн, а потом в Ригу. Вячеслав Семенович
рассказывал, что под Ригой сохранились развалины старых
рыцарских замков. Он обязательно должен их посмотреть.
Хорошо, у кого машина. Куда захотел, туда и поехал. Мне
понравились наши соседи. Я один раз вечером, наверное,
с час просидел на крыльце и слушал, как поет Лариса Ива-
новна. Она варила на костре уху и пела. Огонь лизал черные
бока котелка, постреливали сучья. Лариса Ивановна, присев
на корточки, смотрела на огонь и пела:
А у нас во дворе есть девчонка одна...
Я гляжу ей вслед, ничего в ней нет.
А я все гляжу, глаз не отвожу...
Мне эта песня понравилась; мотив хороший, а вот слова
не совсем понятные: «Я гляжу ей вслед, ничего в ней нет...»
А что должно быть в ней, если смотришь вслед? Вот этого
я никак не мог взять в толк. Спросил у Аленки, что, дескать,
это значит? Чего у этой девчонки не хватает? Аленка подума-
ла, а потом сказала:
— У нее фигура отвратительная. .
Лариса Ивановна пела и другие песни, я слова не запом-
нил. Не умею я такие слова запоминать. И мотив тоже. Я лю-
бил слушать. Огонь освещал ее красивое задумчивое лицо
и волосы. Мне очень хотелось подойти к костру и посидеть
с ней рядом. Но я почему-то стеснялся и слушал песни, сидя
на своем крыльце. Лариса Ивановна иногда заговаривала со
мной. Однажды я нарубил в лесу сучьев и принес ей охапку,
Лариса Ивановна посмотрела на меня и спросила:
— Тебе не скучно здесь?
— В городе сейчас пыль и жарища...
— Это верно,— сказала она.
Голос у нее нежный, тихий. Не то что у Аленки. Эта крик-
нет, так звону на весь лес. Лариса Ивановна спрашивала,
как ловится рыба, кусают ли нас по ночам комары, есть ли
здесь змеи. Змей она боялась больше всего на свете. Лягушек
тоже не меньше, чем змей. Я думал, что ее в детстве змея
укусила,— ничего подобного. Змей она видела только в тер-
рариуме. Есть такие змеиные питомники. Их там разводят.
111
а потом берут яд и делают из него лекарства. И еще она
спрашивала, где мы бываем в Ленинграде, ходим ли
в театры. Аленка иногда с папой ходила в оперный театр,
а я — в ТЮЗ. И то не сам, а со всем классом. Это когда
у нас культпоход. Меня в театры не тянет. То ли дело футбол!
Я даже спросил Ларису Ивановну, за кого она болеет. Ла-
риса Ивановна ни за кого не болела. Если бы она болела
за «Динамо», то я с ней и разговаривать бы не стал. Моя
любимая команда — «Зенит».
С Вячеславом Семеновичем у меня тоже хорошие отно-
шения. Он показал, как управляют «Волгой», и один раз дал
порулить. Это когда мы ездили в Островитино. К их род-
ственникам. Они работали в поле, кроме старухи, которая
полола в огороде капустные грядки. Лицо у нее было смор-
щенное, коричневое, пальцы костлявые и тоже коричневые.
И всего один желтый зуб. Вячеслав Семенович долго разго-
варивал с ней, все расспрашивал про каких-то знакомых.
Нам надоело их слушать, и мы с Гариком, прихватив ржавую
консервную банку, пошли к хлеву, где возвышалась навоз-
ная куча. Нам позарез нужны были свежие черви.
Потом Вячеслав Семенович подтолкнул Гарика к стару-
хе, сказав при этом:
— Это он...
Старуха пристально посмотрела на Гарика выцветшими
глазами и, пожевав губами, сказала:
— Семен-то был чернявый, и нос прямой... Господи, уж
сколько-то годков с тех пор прошло?
— Червей не забудь,— шепотом сказал мне Гарик. Мы
не стали говорить старухе, что разрыли навозную кучу.
Потом мы уехали. Вот на обратном пути Вячеслав Семе-
нович и дал мне руль... Он тоже пел. Мне его почему-то
было слушать неинтересно. Может быть, потому, что он пел
другие песни, хорошо мне известные. Такие например: «Я ве-
рю, друзья, караваны ракет помчат нас вперед от звезды до
звезды...» Или: «Ну, а случись, что он влюблен, а я на его
пути. Уйду с дороги, таков закон, третий должен уйти...»
Я ни разу не слышал, чтобы Вячеслав Семенович и его
жена пели вдвоем. Только по отдельности.
И вот они уезжают. Привыкли мы к ним. Каждое утро
здороваемся: «Доброе утро!» А вечером говорим друг другу
«Спокойной ночи». Мы с Аленкой говорим это Вячеславу Се-
меновичу и Ларисе Ивановне, Гарику не говорим. Он нам
тоже не говорит. По крайней мере — мне. Аленке, может
быть, и говорит.
Я взглянул на Гарика. Мрачный, как туча. Глаза блестят.
Не хочется уезжать Гарику. Утром мы еще спим, а он
112
уже со спиннингом на озере. То один, то с Вячеславом Семе-
новичем, то с Федей Губиным. Я закаялся с ними ездить.
С тех самых пор, когда бомбу в воду бросили. По Аленке
вздыхает Гарик. А она в его сторону почти не смотрит.
Я знаю, чем больше на девчонку глядишь и вздыхаешь,
тем меньше ей нравишься. И наоборот. У меня такого еще не
было. Правда, нравится мне одна девчонка из соседнего клас-
са. Мы иногда в спортзале встречаемся. Она здорово через
коня прыгает и в баскетбол играет. Выше меня па целую го-
лову, хотя и перешла в шестой, как и я. Красивая, ни на кого
не смотрит. Один раз только на меня посмотрела и сказала:
«Хочешь, вот с этого места заброшу мяч в сетку?» Встала,
широко расставила длинные ноги и забросила. Если бы она
промахнулась, я посмеялся бы над ней, и все. Но она точно
бросила мяч. С тех пор она мне нравится. Встречаясь в
школьном коридоре, мы киваем друг другу. Я ей, она — мне.
Мы не разговариваем. Не о чем нам с ней говорить.
Вот уже второй год мальчишки ухаживают за Аленкой,
и я хорошо знаю все эти штучки. Еще ни разу Аленке не
понравился мальчишка, который за ней бегает и вздыхает,
как корова. Киноартисты нравились сестре. Олег Стриженов,
Рыбников, Тихонов. Она где-то доставала их портреты и но-
сила в школу в дневнике. А потом подружкам раздаривала.
Я смотрел на Гарика и на Сороку. Они ровесники, но со-
всем не похожи друг на друга. Гарик светловолосый, больше-
глазый. У него правильное лицо, белые ровные зубы. Когда
Гарик смеется, он очень симпатичный. И когда не смеется —
симпатичный. Гарик имеет привычку пальцами ерошить свой
вьющийся хохолок. И одевается Гарик по моде. Рубашки у
него цветные, брюки узкие. А Сорока на одежду не обращает
внимания. Светлая рубаха с закатанными рукавами и синие
штаны. Всегда босиком. Иногда брезентовую куртку с капю-
шоном надевает. Это когда дождь. А сегодня без куртки.
Хоть Сорока и сельский житель, а говорит правильно, не ис-
кажает слова. Не то что Коля Гаврилов или Федя. Эти как
хотят коверкают слова и ударения. Говорят: «Эва чаво ска-
занул!» Или: «Вярёвка», «Небось», «Испужался», «Гораздый
брехать-то!» Да разве^все слова запомнишь? Я убежден, что
Федя Губин и Коля нарочно такие словечки употребляют.
А когда нужно, тоже правильно говорят. Особенно со взрос-
лыми. А вот Сорока никогда не коверкает слова. Волосы он
вообще не причесывает. Они у него короткие и растут прямо.
Черные, наверное, у него волосы. А сейчас на солнце выгоре-
ли. Скулы широкие, почерневшие, глаза пристальные, серые.
Когда Сорока на тебя смотрит, то кажется, он наперед знает,
что ты скажешь. Над переносицей две продольные морщины.
8 Вильям Козлов НЗ
лась на кровать и с удивлением смотрела на Гарика. Ей бы-
ло неприятно, что он оскорбляет Сороку. Я ожидал, что Пре-
зидент встанет и врежет Гарику в ухо. Но Сорока был уди-
вительно спокоен. Все так же барабанил пальцами по колену
и смотрел в окно. Уж не оглох ли? Вот он повернул голову
к Гарику, посмотрел на него. Не со злостью, с любопыт-
ством. Чуть заметно улыбнулся; пожалуй, Гарик не разозлил
его, а насмешил.
— Каков нынче улов? — миролюбиво спросил он, но Га-
рик так и подскочил.
— Пять лещей по два килограмма взял,— с вызовом
сказал он.— Не веришь— можешь посмотреть.
— Верю,— ответил Сорока.
Мне захотелось взглянуть на лещей.
Они лежали возле палатки, на траве. Черные пятнышки
глаз, обведенные белым кружком, еще блестели. В несколь-
ких местах на боках сквозь слизь краснели царапины. Лещи
были широкие, огромные. Один из них медленно раскрыл
желтоватый рот и снова закрыл. Я представил, как Гарик та-
щил его на удочку из глубины... Ну почему мне ни разу еще
такие не попадались? Аленкиного леща я в счет не при-
нимал. Уж очень он спокойно пошел к ней в руки. Как
ручной. А потом, эта большая тень под водой... Я обследо-
вал Аленкиного леща и вот что обнаружил: на верхней
губе остался свежий след от крючка. Не от Аленкиного,
от другого... Этот лещ — подарок Сороки. Он ведь обещал
ей. Подплыл под водой и прицепил. Аленке я не сказал, не
стал ей настроение портить. Это ее первый лещ.
Когда я вернулся в дом, Сорока и Гарик стояли друг
против друга. Лицо у Гарика залито румянцем, кулаки
сжаты. Сорока спокоен, на губах усмешка. Аленка сидела
на кровати; подобрала под себя ноги и с любопытством смот-
рела на них.
— Это не твое озеро! — громко говорил Гарик.— Сидишь
на своем дурацком острове и сиди! А в чужие дела нос
не суй!
— Не ори,— спокойно отвечал Сорока.— Лодку Гриб
не получит. А капроновую сеть Коля понес рыбинспектору.
Гарик подступил еще ближе к Сороке и, понизив голос,
с ненавистью спросил:
— Тебе платят за это?
— Дурак,— сказал Сорока.
Гарик стиснул зубы.
— Не вздумайте драться,— сказала Аленка.
Я думал, Гарик сейчас ударит Сороку. Но он прошел
мимо него и остановился у порога.
116
— Проломят тебе башку!
— Пуганый,— сказал Сорока.
— Мы еще с тобой поговорим, Президент!
— Конечно,— ответил Сорока
Гарик выскочил за дверь, но тут же снова приотворил
и позвал меня.
Молча мы дошли до палатки. Вячеслав Семенович и Ла-
риса Ивановна укладывали вещи. Багажник у «Волги» был
откинут.
— Ну, как ты решил? — спросил Вячеслав Семенович
Гарик только махнул рукой и ничего не ответил.
— Собирайся,— сказала Лариса Ивановна.
Мы отошли немного в сторону, и Гарик спросил:
— Он на лодке приплыл?
Лодки на берегу было не видно.
— Набью ему морду,— сказал Гарик.
— Ты ведь уезжаешь?
— Ради такого дела можно и остаться,— то ли в шутку,
то ли всерьез сказал Гарик.
, — А как же они? — кивнул я на «Волгу».
— Они уедут.
Я ничего не понимал. Поссорился Гарик с ними, что ли?
Вроде не похоже, по-хорошему разговаривают.
— Пусть смотаются в Таллинн и Ригу,— сказал Гарик.—
А потом приедут за мной.
— А где жить будешь?
Гарик посмотрел на меня, невесело улыбнулся:
— Не пустите?
Эх, осел же я!
— Конечно, к нам! — торопливо заговорил я.— Пустим,
о чем речь.
— Пускай прокатятся вдвоем,— сказал Гарик.— Они
все-таки муж и жена. А то мы все время втроем и втроем...
А в Таллинн в другой раз. Никуда не денется твой Таллинн.
Я удивился: почему мой? Я не собирался в Таллинн.
— У меня кровать широкая,— сказал я.
— У Феди буду жить,— сказал Гарик.— У них сеновал.
Мне и нужно-то одеяло и подушку.'
— Помоги палатку свернуть! — позвал Вячеслав Семе-
нович.
Когда я проходил мимо, Вячеслав Семенович говорил:
— Жди нас недели через две. И зайди к ним, в Остро-
витино... Не чужие ведь!
— Один спиннинг я возьму,— отвечал Гарик — И под-
сачок.
— По-моему, здесь дело не только в рыбалке?.
117
— Лариса зовет,— сказал Гарик.
В сенях я столкнулся с Сорокой. Он с мешком в руках
выходил из дома. Кто же у него в мешке?
— Здоровые лещи? — спросил Сорока.
— Во-о-о! — показал я.
— Сетью и дурак вытащит,— сказал Сорока.
— Сетью? — удивился я.
— С ночи второй раз сети поставили... Лещ-колосовик не-
рестует. На рассвете я ее поднял. Рыбу, она с икрой,— в
озеро, а сеть Коля понес в Полозове, к инспектору. Втроем
поставили. Этот,— Сорока кивнул в сторону Гарика,—
Гриб и еще один парень, Федькин родственник. Одну тоню
только успели поделить... По полпуда на брата досталось...
— Я думал, он удочкой,'— сказал я.
— Жадность родилась раньше их.
Я решил испытать Сороку: он или не он подсунул леща
Аленке?
— Аленкин лещ у самых камышей клюнул...
— Вот как? — сказал Сорока.
— Я там удил — пустое дело.
— Бывает,— сказал Сорока.
— На голый крючок взял... Без червя.
Сорока взглянул на меня, усмехнулся:
— Ну и дурак.
— Кто?
— Лещ, конечно,— ответил Сорока. Он посмотрел на Га-
рика и Вячеслава Семеновича — они палатку сворачивали.
— Ершистый парень...
— Остается он,— сказал я.
— Лещи наши понравились? — Сорока посмотрел на
остров, и лицо его стало озабоченным.— Куда Коля пропал?..
— Придет,— сказал я.
Сорока протянул мне мешок.
— Возьми.
Я осторожно взял мешок и заглянул туда.
— Тащи за уши,— сказал Сорока.— Не укусит.
В мешке сидели два кролика. Пушистые, ушастые. Они
шевелили ноздрями и щурились.
— На развод вам,— сказал Сорока.
Мне кролики нравились. Я давно мечтал завести их, да
все негде было. Не в комнате же их держать!
Сорока пошел вдоль берега. Наверное, лодка в камышах
спрятана. Или в деревню отправился. Колю разыскивать. Ку-
да, действительно, мог он подеваться? Кролики обнюхали мои
руки. Зверьки были совсем ручными. И даже не убежали,
когда я их выпустил на лужайку.
118
У толстой сосны стоял Гарик и хмуро смотрел в ту сторо-
ну, куда пошел Сорока.
— Погляди, что у меня! — крикнул я.
Гарик не обернулся.
Глава двадцать третья
Вечером на узкой деревянной лодке приплыл Коля Гав-
рилов. Он был чем-то расстроен, разговаривал мало. Молча
взял со дна лодки охапку травы и передал мне.
— Молочай для кролей,— сказал он. Этого молочая мно-
го росло вокруг нашего дома. Кроликов мы определили в са-
рай. Коля посоветовал вырыть им нору и напихать туда сена.
— Убегут,— сказала Аленка.
— Еще пару дадим.
— Мне эти нравятся,— сказала Аленка. Она весь день
возилась с кроликами. Ласкала их, кормила всякой всячиной.
Она предложила пустить их в избу, пусть живут с нами, но
я отговорил. Что за удовольствие кроликам жить в квартире?
Они любят воздух, природу.
Я заметил на Колином лице синяки. Даже в сумерках бы-
ло видно, что одна скула у него вздулась, а глаз стал
маленьким. Коля нет-нет да и дотрагивался до скулы. И ча-
сто шмыгал носом.
— Кто это тебя разукрасил? — спросил я.
— Три рыла на одного,— сказал Коля.— С кем хочешь
можно справиться.
— Это за капроновую сеть? — сообразил я.
— Отобрали, сволочи!
— Какую сеть? — спросила Аленка.
— У Каменного Ручья подкараулили...
— И Гарик был? — спросила Аленка.
— Он меня не бил,— сказал Коля.— Гриб постарался
и этот... Васька Свищ... Федьку я за палец кусил — вот за-
визжал! — Коля даже улыбнулся.— А я утек...
Аленка провела рукой по Колиной голове.
— Сколько шишек!
— Это Свищ,— сказал Коля.— У него кулаки — что
камни...
Коля замолчал и посмотрел в сторону леса. Лицо его
стало хмурым.
— Идут, гады! — сказал он.
К нашему дому приближались Гарик и Федя. Незнакомый
парень остался у сосны. Он строгал ножом палку.
— Я пойду,— сказал Коля.
— Не тронут...
119
— Противно на их рожи смотреть...
Когда Гарик и Гриб остановились у крыльца, он отчалил
и стал грести к острову.
— Наше вам с кисточкой,— заулыбался Гриб. Он был
без своей знаменитой кепки, палец завязан тряпкой.
Мы с Аленкой промолчали. Зачем они пришли?
— Это Президент в лодке? — спросил Гарик.
— Бить пришли? — усмехнулась Аленка.— Втроем одно-
го? У вас уже есть опыт...
Лодку было в сумерках не видно, но еще слышался скрип
уключин и журчание воды. Солнце спряталось за островом.
Вершины сосен пламенели.
— Не уйдет от нас Президент,— сказал Гриб и ухмыль-
нулся.
— В другой раз, когда будете избивать младенцев, наде-
вайте рукавицы,— сказала Аленка.— Не так опасно.—
И посмотрела на Федин палец.
— Надеюсь, ко мне это не относится? — спросил Гарик.
— Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты...— ответила
Аленка. Повернулась и ушла домой, крепко хлопнув дверью.
— Белены объелась? — спросил Федя, убивая на щеке
комара. Он повернулся к лесу и свистнул. Вразвалку подо-
шел парень. На вид ему лет восемнадцать. Лицо грубое,
широкое. Волосы курчавые. В руках толстая березовая
палка, котирую он выстругал, пока мы разговаривали.
— У кого есть закурить? — спросил он.
Гарик достал сигареты, протянул парню. Он положил
палку на ступеньку, закурил.
— Это Свищ,— сказал Федя.
Свищ выпустил облако дыма, посмотрел на Федю.
— Не Свищ, запомни, ты, Гриб поганый, а Свищев Ва-
силий Кириллыч.
— На колхозной полуторке шофером работает,— уважи-
тельно сказал Федя.
— Ты еще забыл сказать, что на днях я переехал чужо-
го петуха...
Василий Кириллыч отвернулся от нас и стал пускать дым
в другую сторону. Еще было не темно, а над лесом уже сия-
ла полная луна. В лесу покрикивали птицы. Вчера поблизо-
сти щелкал соловей, а сегодня что-то не слышно.
Из леса прибежал Дед. А отца все еще нет. Сидит на бе-
регу и любуется озером. Пошел за солнцем, а вернулся с лу-
ной. Федя, увидев Деда, поморщился. Вспомнил, как старик
его отделал за меня. Дед обнюхал всех по очереди, посмотрел
на меня: мол, прогнать их или не стоит?
Свищ пошевелился, сплюнул и сказал:
120
— Не люблю собак. В Полозове давеча одна на меня ки-
нулась, так я ее дрыном уважил...
— Насмерть убивает,— сказал Федя.
— Сергей,— повернулся ко мне Гарик.— Мы решили про-
учить Президента... С кем ты: с нами или с ними?
— Я ни с кем,— ответил я.
— Ты знаешь, где вход,— сказал Гриб.
— Нам глаза завязывали.
— Вспомни,— сказал Федя.
Свищ бросил окурок на тропинку. Огонек прочертил
красноватую дугу и погас. Свищ почесал подбородок.
— Пора разогнать эту вшивую республику,— сказал он.
— Ты покажи, где вход, а там мы сами...— сказал Гарик.
— Капут Президенту,— прибавил Федя.
Я ничего не имел против Сороки. Он меня'не обидел, не
оскорбил. Наоборот, двух симпатичных кроликов подарил.
— Поищите сами,— сказал я,— может, найдете...
— Ладно,— сказал Василий Кириллыч,— наши парниш-
ки, что якшаются с ним, покажут.
— Я толковал с ними,— сказал Федя.— Как в рот воды
набрали.
— Припру к стенке— покажут как миленькие...
— Припри, Вася,— сказал Гриб.
— Пока, Сергей,— кивнул Гарик.
Они ушли. Прямиком через лес, в Островитино. Голоса
становились все тише и скоро совсем умолкли. Вдалеке чирк-
нула спичка и через мгновение погасла. На небе стало много
звезд. Луна медленно плыла между ними.
На острове полыхал костер, двигались тени. Сорока и его
приятели готовили ужин. А может быть, они и впрямь тан-
цуют у костра?
Отворилась дверь нашего дома. Ко мне подбежал Дед. От
него пахло щами. Аленка накормила. Мне тоже захотелось
есть. Что сегодня на ужин? Жареная щука, которую нам пе-
ред отъездом принес Вячеслав Семенович. И еще абрикосо-
вый компот. Из наших ленинградских запасов.
— Ушли? — спросила Аленка. Я не заметил, как она по-
дошла.
— Теперь будет драка,— сказал я.
— У них свои счеты, а Гарик-то чего лезет?
— За компанию,— сказал я.
— Этот Гриб — ладно, но от него я не ожидала...
— Он не бил...
— У Коли вся голова в шишках... Бить по голове!
— Дурная привычка,— согласился я.
— Ты бы предложил Гарику пожить у нас.
121
— Не захотел. '
— Подумаешь! — сказала Аленка.
В лесу крикнула какая-то птица. Ее голос не понравился
Деду, и он зарычал. С озера подул ветер, запахло мокрой
травой, лилиями и дождем.
— Посмотрим, как кролики спят? — предложила Аленка.
Мы подошли к сараю, где поместили кроликов. В сарае
темно, пахнет прелью. Аленка на что-то наступила и отшат-
нулась, ударив меня локтем в живот. Кролики рядком сидели
в большой дырявой корзине, устланной травой. Я нащупал
их спины. Они были теплые и приятно щекотали ладонь.
— Я их поглажу,— сказала Аленка.
Я подождал ее, и мы вместе вышли из сарая. На крыльце
стоял отец.
— Вы где, разбойники? — негромко спросил он. Мы стоя-
ли в трех шагах от него, и он нас без очков не видел. Мы
молчали. Отец переступил с ноги на ногу и посмотрел поверх
наших голов на небо.
— Где вас, чертенят, носит? — сказал он и ушел в дом.
— Как ты, Сережа, думаешь...— начала Аленка. И за-
молчала. Я подождал немножко и спросил:
— Ты про Гарика? Или про Сороку?
— Можно подумать, что у меня в голове одни мальчиш-
ки,— сердито сказала Аленка. Шагая за ней, я подумал, что
никогда не знаешь, что у девчонок на уме.
Глава двадцать четвертая
Я проснулся от громкого лая. Выскочил на крыльцо: у на-
шего берега покачивалась на воде железная моторка. Пятна-
дцать мальчишек, не меньше, суетились на берегу. Дед ярост-
но налетал на них, но не трогал. Мальчишки; не обращая
на него внимания, взваливали на плечи почерневшие бревна
и таскали в лес. Тут были Сорока, Коля, Васька, Темный,
Рыжий и совсем незнакомый мне. В общем, вся республика.
Правда, я не знал, сколько человек живет на острове. Кто-
то там наверняка остался. Охранять остров.
Судя по всему, ребята решили строить избушку в лесу.
В лодке лежал ящик с гвоздями, три молотка, топоры, ло-
паты, стопка свежевыструганных досок. К нашему берегу от-
куда-то все время прибивало бревна. Возможно, это тоже ра-
бота ребят. Они где-то заготовили лес и сплавляли сюда.
Отец и Аленка спали. Когда они встали, берег опустел.
Ребята, разгрузив лодку, ушли в лес. На берегу не осталось
ни одного бревна. На корме лодки сидел мальчишка в тру-
сах. Спина черная. В руках увеличительное стекло. Мальчиш-
122
ка что-то выжигал на фанере. Изредка он отрывался от этого
дела и осматривался: нет ли на горизонте чего угрожающего.
Да, этих ребят не застигнешь врасплох.
Я спросил у мальчишки, чего они тут собираются строить.
Он ничего не ответил. Или не расслышал, или ему запреще-
но разговаривать. Как часовому на посту. А вот выжигать
стеклом на фанере можно.
Меня разобрало любопытство: что они там делают, у боль-
шого муравейника? Заперев Деда в комнате, я отправился
в лес. Еще издали я услышал перестук топоров, голоса ребят.
А скоро и увидел их. Мальчишки строили избушку. Она уже
до половины была сложена. Из бревен, которые они скрепля-
ли железными скобами. Неподалеку от муравейника ребята
строгали, пилили,что-то сколачивали.
Я остановился в нерешительности: на месте оставаться
или подойти поближе? Отсюда не слышно, что они говорят,
а подойдешь ближе— увидят.
Сорока сидел верхом на последнем венце и обухом зако-
лачивал в бревна скобу. Заколотив, вогнал топор в лесину,
спрыгнул вниз. Он что-то сказал, и все, побросав работу, со-
брались вокруг него. И тут я решился: прячась за кустами,
осторожно подобрался к ним. Очень хотелось послушать,
о чем они будут толковать. Мне сначала показалось, что
я выбрал удачное место. Меня не видно, со всех сторон кусты,
а я все вижу. Но скоро пришлось отползти в сторону: как
раз в том месте, которое я облюбовал, проходила муравьиная
тропинка. И насекомые не замедлили накинуться на меня.
Еще хорошо, что я быстро отполз, а то пришлось бы на гла-
зах у всех вскакивать и бежать к озеру, вытряхивать муравь-
ев из штанов и рубахи. Несколько штук все-таки забрались
под рубаху и противно бегали по спине.
Сорока сидел ко мне боком, я видел его профиль. Пре-
зидент был чем-то недоволен. Ребята тоже гудели недруже-
любно, бросали на Сороку сердитые взгляды. Говорили все
разом, и я ничего не смог разобрать. Но вот Президент под-
нял руку, и все замолчали.
— Говори ты, Лешка,— сказал он.
Лешкой звали Темного. Он повертел в руках молоток
и, глядя вниз, пробурчал:
— Зачем ты их, Сорока, позвал на остров?
Загудели и другие:
— Сам же говорил, что без общего согласия никто не
подымется на остров.
— А тут сразу двое...
— Чужаки ведь!
— Дачники...
123
— А теперь жди в гости...
— Вчера сам Свищ болтался на берегу...
— Неправильно ты поступил, Сорока!
Президент подождал, пока все выговорятся. Лицо у него
было жесткое. Он барабанил пальцами по колену. Я заметил,
это у него такая привычка.
— Я им глаза завязал,— подал голос Коля Гаврилов.—
Они ничего не видели
— Бабушке своей расскажи...— сказал Темный.— Они
тоже не дураки..
— Говори, Сорока! — потребовали ребята.
Сорока молча обвел всех взглядом. Ребята напряженно
ждали. Стало совсем тихо. Меня, как назло, укусил муравей.
Лопатка зудела, хоть кричи, а я боялся пошевелиться. Ско-
сив глаза, я увидел муравьев. И все они направлялись ко
мне. Мое соседство не понравилось проклятым муравьям,
они решили меня выжить и с этого места.
— Зачем я их позвал, спрашиваете? — негромко сказал
Сорока.
— Какое ты имел право без нашего согласия? — спросил
Темный.
— Ты меня, Лешка, не перебивай,— оборвал Прези-
дент.— Я вам скажу, зачем я их позвал...
Я так и не узнал, зачем нас с Аленкой позвал Президент
на остров. С десяток муравьев, не меньше, вонзили в мои
ноги свои челюсти. Проклиная про себя муравьиное племя,
я пополз прочь. За кустами я вскочил на ноги и помчался
к озеру. На берегу разделся, выбрал из одежды больших
красных муравьев и безжалостно побросал их в воду.
Мальчишка отложил стекло в сторону и с интересом на-
блюдал за мной.
— Пчелы? — спросил он.
— Иди к черту,— ответил я и бултыхнулся в воду.
Глава двадцать пятая
Два дня Гарик не показывался на нашем берегу. Я уж по-
думал, что он, возможно, на поезде уехал в Таллинн. Зато
каждое утро Гсмныи с двумя подручными причаливал к бе-
регу и, захватив инструмент и строительный материал, ухо-
дил к большому муравейнику. Избушка была почти готова
Не было крыши и двери. Мы с Аленкой ездили на рыбалку.
Сестренке опять повезло: поймала леща граммов на шесть-
сот. И опять на том же месте. Только на этот раз обошлось
без крика. Я тщательно осмотрел рыбину, но ничего подозри-
тельного не обнаружил. Я тоже решил на том месте постоять.
124
Три часа убил, но ни одной лещовой поклевки не было.
Поймал штук десять окуней.
Отец второй день пропадает в интернате. Сегодня утром
за ним приплыли Сорока и Коля. В школу прибыл в разо-
бранном виде токарный станок новейшей конструкции, и ни-
кто не мог установить его в мастерской. И как обращаться с
ним, никто не знал. А наш отец — специалист. Смонтирует
станок, а потом ребят обучит работать на нем. Жалко ведь,
если новый станок в два счета испортят. Второй день отец
об этом только и говорит. Видно, соскучился по своему
заводу.
Гарик с компанией деревенских ребят нагрянул днем,
когда солнце высокр стояло над головой. Лес разомлел от
жары, притих. Умолкли птицы. Вместе с Гариком пришли Фе-
дя, Василий Кириллыч и еще трое незнакомых парней.
Компания приплыла на двух лодках. Все были решитель-
но настроены. Я понял, что сегодня на озере будет морской
бой. В лодках лежали железные «кошки» с веревками. Если
забросить такую «кошку» на остров, то можно по веревке за-
браться на него. Ребята основательно подготовились к штур-
му. Командовал отрядом Свищ.
Аленка выметала сор из сеней и не обращала внимания
на мальчишек. Она так размахивала березовым веником, что
в воздух поднимались вместе с пылью сухие листья. Гарик
иногда посматривал в ее сторону, но не подходил и не заго-
варивал. По-моему, он не очень уютно чувствовал себя в этой
компании. Чужаком. Правда, Федя и Свищ часто заговари-
вали с ним. Гарик немного оживлялся, а потом снова скисал.
— Ты отправишься с ними? — спросила Аленка.
— Я человек мирный,— сказал я.
Аленка засунула веник под крыльцо и тут же вернулась
с книжкой. Уселась на скамейку и стала читать. Мальчишки
сидели на берегу и, поглядывая на остров, негромко перего-
варивались. Обсуждали план нападения. Дед крутился возле
них, знакомился. С Гариком они были знакомы. Хотя и не
испытывали друг к другу нежности. Федю Дед не любил. По-
этому не стал задерживаться возле него. Зато трое незнако-
мых мальчишек надолго привлекли его внимание. Он даже
забрался в лодку и обнюхал все снаряжение. Парни друже-
любно переговаривались с Дедом, и он оставил их в покое.
Свищ небрежно оттолкнул Деда ногой, когда тот приблизил-
ся к нему. Я думал, Дед схватит его, но он только заворчал.
У нас кончились дрова. Я взял топор и пошел в лес нару-
бить сухих сучьев. Гарик направился за мной. Опять будет
уговаривать, чтобы я показал вход. Сушняк валялся сразу за
домом. Я собирал, а Гарик рубил и складывал в кучу.
125
— В другом месте удишь? — спросил я.
— На Каменном Ручье были с ночевкой,— ответил Гарик?
— На спиннинг?
— Лучили,— сказал Гарик.— Карбидный фонарь и остро-
га. Большая рыба ночью стоит на месте. Подъезжай на лодке
и коли. Не понравилась мне такая рыбалка. Это не спорт.
— А почему она стоит?
— Спит, наверное.
Я представил озеро и сонную рыбу, которая стоит на од-
ном месте и чуть шевелит хвостом. К ней медленно подплыва-
ет лодка. На рыбу направляют луч и взмахивают острогой...
Из рыбины хлещет кровь, она дергается на остроге.
И кто только придумал на бедную рыбью голову столько
бед?
— Сорока, оказывается, насолил всем в деревне,— ска-
зал Гарик.— Один раз в него пальнули из ружья — все
равно не угомонился!
— За что?
— За сеть, которую он весной порезал.
Я вспомнил про вмятину на подбородке Сороки. Вот от-
куда она? Дробина попала.
— Ружья не испугался — вас и подавно,— сказал я.
— Только бы на остров попасть.
— Ну, заберетесь на остров, а они вас оттуда — в воду.
Кверху тормашками.
— Алена сегодня что делает? — спросил он.
— Спроси у нее,— сказал я.
Гарик посмотрел на меня и ничего не ответил. Не нрави-
лось ему, что я с Сорокой в хороших отношениях. Гарику
хотелось, чтобы я был с ним заодно. Против Сороки. Чтобы
я вход показал и все такое. Не могу я Президенту такую
свинью подложить. Ему и так из-за нас с Аленкой попало
от ребят... '
— На вашу лодку можно рассчитывать? — спросил
Гарик.
— На это дело— нет,— ответил я.
— Я просто так,— сказал Гарик.— Она нам и не нужна.
— Ну и прекрасно,— сказал я.
Мы связали веревкой нарубленные сучья. Я хотел взва-
лить на спину, но Гарик сам взял Мне досталась маленькая
вязанка и топор.
Аленка стояла на берегу в окружении мальчишек. Мы
с Гариком одновременно подумали, что они ругаются, и приба-
вили шагу. Но Аленка не ругалась. Наоборот, она смеялась,
слушая Свища. А тот, размахивая руками, что-то заливал
ей. Остальные ребята тоже улыбались.
126
— ...Я ему говорю,— рассказывал Свищ,— насыпь на снег
клюкву, а тетерев начнет подбирать ее. Клюква-то кислая, он
сморщится, закроет глаза, а ты хватай — ив сумку!
— И поверил? — смеясь, спрашивала Аленка.
— Я чуть со смеху не помер... Рассыпал он эту клюкву
на тропинке, а сам за сосну спрятался. Целый час простоял,
чуть нос не отморозил, а тетерева все нет...
— А вот один охотник научил другого зайцев ловить,—
стал рассказывать Федя.— «Насыпь,— говорит,— табаку
на пенек, заяц понюхает и как чихнет! А носом-то об пень!
И лапы кверху... Не надо и ружья».
Послышался шум моторки. Ребята стали серьезными.
Приближалась лодка. В ней сидели отец, Сорока и другие
ребята. Свищ подал знак, и мальчишки, пригнувшись, кину-
лись в лес. Моторка всего на минуту остановилась. Отец вы-
лез, и лодка, круто развернувшись, понеслась к острову. Ин-
тересно, заметил Сорока ребят или нет? Если и заметил, то
виду не подал. Как только моторка скрылась за камышами,
мальчишки снова подошли к нашему дому.
— Здравствуйте, рыбаки! — поздоровался отец. «Рыба-
ки» вразнобой ответили.
— Почему не заходишь? — спросил отец Гарика.
— На рыбалке был,— ответил он.
— Дом большой,— сказал отец.— Живи у нас.
— Спасибо,— ответил Гарик.
Отец вошел в дом, а ребята стали совещаться перед сра-
жением.
— Топить будем их, как котят,— сказал Свищ.
— По-настоящему? — спросил один из мальчишек.
— Покойников не надо,— ответил Свищ.
— А если не заберемся на остров? — спросил Гарик.
— С «кошками»-то? — сказал Свищ.
— Обрежут веревки...
— Не успеют!
— Президента буду бить я,— сказал Федя. Сегодня он
был при кепке. И, естественно, обрел свой настоящий вид
и уверенность.
— Для Президента я приготовил гостинец...— сказал
Свищ.
— Яс ним буду один на один,— сказал Гарик.
— Я и Федя — на весла, остальные ложитесь на дно лод-
ки. И не шевелиться... Главное, подобраться незаметно,
а у острова я дам команду.
— Подождите, я воду вычерпаю,— сказал Гарик.
— Не беда, коли брюхо замочишь,— сказал Свищ.— Все
в лодки!
127
Ребята кое-как улеглись на дно. Свищ и Федя столкнули
лодки в воду и стали грести к острову. Гриб даже удочку вы-
ставил: смотрите, мол, плыву на рыбалку. Тому, кто лежал
на дне, было мало приятно. Федя и Свищ поставили свои но-
ги им на спины.
Мы с Аленкой смотрели им вслед.
— Порыбачить, что ли? — сказал я.
— Нечего тебе туда соваться...
— Должен я наконец поймать своего леща?
— Я не маленькая,— сказала Аленка.
Не мог я сидеть без дела на берегу, когда такое на озере
затевалось... Не обращая внимания на сестру, я пошел к на-
шей лодке. Удочки лежали на месте, банка с червями — то-
же. Вслед за мной забралась в лодку и Аленка.
— С берега ничего не увидишь,— сказала она.
Глава двадцать шестая
Мы бросили якорь недалеко от острова. Отсюда все было
видно как на ладони. Свищ и Гриб шарили веслами в камы-
шах. Я видел клетчатую Федину кепку и кудрявую голову
Свища. Ищут вход. Совсем в другом месте. Вот они обогнули
остров и исчезли из глаз. Бедный Гарик, лежит в луже, а на
спине—грязные' пятки Феди Гриба.
Я знал, что с той стороны искать вход — пустое дело.
А пока они проплывут вокруг острова, можно удочки заки-
нуть. Глубина была порядочная, и пришлось поднять попла-
вок к самому концу удилища. Аленка последовала моему
примеру. Но на поплавки мы почти не смотрели. Глаза наши
были прикованы к острову.
И вот показались лодки. Сначала одна, за ней — вторая.
По-прежнему на веслах двое. Остальные скорчились на дне.
Зачем, спрашивается? Сверху все равно заметят их. Лодки
врезались в камыши и подплыли к самому берегу. Сейчас
начнут осаду. Свищ что-то сказал, и со дна лодок поднялись
ребята. Даже отсюда было видно? что Гарик весь промок.
Свищ показал рукой вверх.
— «Кошки» будут швырять,— сказал я.
— Кошек? — удивилась Аленка. Я не стал ей растолко-
вывать, что эти «кошки» не имеют никакого отношения к на-
стоящим
Свищ первым закинул «кошку» на остров. Налег на ве-
ревку, и «кошка», выворотив ком земли с травой, бултыхну-
лась в воду. Свищ снова забросил, на этот раз подальше.
«Кошка» крепко засела в кустах.
Неужели Свищ и его войско нагрянут врасплох? Кустар-
128
ник и деревья стояли на самом берегу, и я не видел, здесь
Сорока или в домике. Если в домике, то Свищ и его дружки
заберутся на остров. Честно говоря, я бы не прочь подать си-
гнал Сороке, но как это сделать?
Между тем Свищ полез по веревке на остров. Он упирался
в берег ногами и довольно быстро продвигался.
Вот он ухватился руками за кромку берега, подтянулся
и вскарабкался на остров. Ну теперь, Президент, держись!
Еще две «кошки» полетели на остров. Сейчас Свищ заце-
пит их за деревья — и полезут остальные. Я видел голову
Свища. Голова поворачивалась из стороны в сторону. Но вот
голова исчезла: Свищ прицепляет «кошки». Приготовился
лезть Гарик. Он стоял на носу лодки и дергал за веревку.
Полез Гарик. Когда он добрался до середины, веревка
как пружина взвилась над его головой, а Гарик с шумом
грохнулся в воду. Только ноги мелькнули. Обе лодки закача-
лись на волне. Гарик вынырнул и, фыркая, поплыл к ближай-
шей лодке. Вода ему попала в нос и в рот. Он крутил голо-
вой, отплевывался.
— Один навоевался,— сказала Аленка.
На острове затрещали кусты. Я увидел Сороку и Свища.
Президент теснил его к обрыву.
Свищ ухватился рукой за ветку, а ногой ударил Сороку.
Тот даже присел. Но тут же выпрямился, вплотную прибли-
зился к Свищу. Они сцепились. Я думал, что сейчас оба упа-
дут в воду. Они возились на самом обрыве. А внизу примолк-
ли ребята. Задрав головы, они смотрели на остров. В воду
сыпался песок. Гарик стоял на носу лодки. В руках — «кош-
ка». Но он не решался закинуть ее.
Сорока оторвал от себя Свища и ударил его в лицо. Один
раз, второй. Свищ замахал руками, словно захотел в небо
взлететь, и стал медленно падать. Он потерял равновесие.
Взметнулась туча брызг, и Свищ исчез под водой. И снова обе
лодки закачались на волне. Свищ долго не показывался на
поверхности. Сорока стоял на самой кромке и смотрел вниз.
Белая рубаха на груди разорвана. Вот он пошевелился и по-
дался вперед, и мне показалось, что он сейчас махнет вниз
головой. Но тут вода расступилась, вынырнул Свищ. В не-
сколько взмахов доплыл до лодки. Гарик протянул ему руку.
— Первая атака отбита,— сказал я.
— Неужели опять полезут? — удивилась Аленка.
Лодка отплыла от острова. Мальчишки бросили весла
и стали совещаться. Потом Свищ встал на корму и, сложив
руки рупором, закричал:
— Эй, Президент! На острове и дурак удержится... Выхо-
ди на воду-у!
9 Вильям Козлов ^9
Остров молчал. Сорока исчез. Я смотрел на кусты. Они
не шевелились.
— Что, Президент, душа в пятки? — заорали парни.—
Выходи-и на воду-у!
— Гони мою лодку! — закричал Гриб.
— Сдрейфили... Республиканцы!
Остров молчал. Я подумал, что Сорока не будет с ними
разговаривать. Выкупал двоих — и хватит.
— Смотри! — сказала Аленка.— Да не туда... На ка-
мыши!
Из камышей показался металлический нос моторки. Лод-
ка с ребятами выскочила на чистую воду. Фыркнул мотор,
и она понеслась вперед. На деревянных лодках примолкли.
Все смотрели на мчавшуюся прямо на них моторку. На борту
железной лодки шесть человек. Пятеро рослых, под стать
Президенту, и малыш Коля Гаврилов. Столько же человек
и на деревянных лодках. Здесь ребята все, как на подбор,
крепкие. Один Свищ троих интернатских стоит.
Не доходя до лодок, моторка отвернула в сторону и, опи-
сав большой круг, остановилась. Мотор заглох. По инерции
лодку понесло, и Сорока металлическим веслом придержи-
вал ее. Свищ поднял со дна дубинку, которую при мне вы-
резал, и положил на сиденье. На моторке заметили.
— Предлагаю драться по-честному,— негромко сказал
Сорока.
Свищ и Гарик о чем-то пошептались. Свищ снова положил
палку на дно. Федька Гриб ногой нащупал свою.
Я знал, что они не выдержат, обязательно пустят палки
в ход. Но и Сорока не дурак. Наверное, примет меры.
— Какие у них злые лица,— сказала Аленка.— Они уто-
пят друг друга.— Я взглянул на нее. Глаза широко распах-
нуты. Она забыла про свою удочку, а поплавка что-то не ви-
дать. Я хотел ей сказать, но и сам забыл про удочку и попла-
вок. Лодки стали сближаться. Деревянные сошлись бортами
вместе. Так и двигались рядом. Металлическая развернулась
бортом и медленно приближалась. Сорока чуть заметно
шевелил веслом.
— Еще раз предупреждаю: драться по-честному,— сказал
Сорока.— Кто схватится за палку или еще за что-нибудь,
пусть потом пеняет на себя.
— Заткни глотку! — рявкнул Свищ.
— Я тебе и кулаком зубы выбью! — крикнул Гриб. На-
чалась перепалка. Лишь Сорока не участвовал в ней. Он на-
правлял веслом лодку и зорко следил за противником. 'А Ко-
ля Гаврилов разошелся: вспомнив свои обиды, он клял на
чем свет стоит и Федьку и Свища. И даже язык показывал.
130
Лодки сблизились. Сорока швырнул весло на дно и бросился
на Свища. Двое уже барахтались в воде.
— В воде не драться! — крикнул Сорока.
Мальчишки послушались его и, отпустив один другого,
стали снова карабкаться на свои лодки. Началась полная
неразбериха. В драке участвовали все. То один, то другой
падали за борт. Немного поплавав, снова забирались в
лодки.
Вот, кажется, Свищ свалил в воду Сороку. Он тут же вы-
нырнул и стал переваливаться в деревянную лодку. Федя
схватил его за волосы и столкнул в воду. Когда Сорока по-
пытался опять залезть, Гриб стал колотить его по пальцам.
Сорока рассвирепел и, поднырнув под лодку, опрокинул ее
вместе со всеми.
Кто-то сильно дернул за удочку. Я потянул ее на себя. На
крючке кто-то сидел. Я не знал, что делать: или за боем сле-
дить, или рыбину тащить. Рыбак победил во мне. Я вытащил
окуня.
— И у тебя клюет,— сказал я.
Аленка тоже вытащила окуня. Покрупнее моего. Я по-
спешно нанизал червя и снова закинул удочку. И сразу клю-
нуло. Снова окунь. Я чуть не плакал: что делать? Там дерут-
ся, а тут клюет без передышки. Такого клева я еще не видел.
Аленка уже вытянула трех окуней. Я снова нанизал червя
и отвернулся от удочки. Не дотронусь, пока не кончится
драка.
Уже шестеро барахтались в воде, остальные дрались
на моторке. Лодка была большая, но и она иногда завалива-
лась на один бок. А две деревянных, перевернутых, то исче-
зали, то показывались днищем вверх на поверхности. Мне
захотелось ввязаться в драку.
— Посмотри, какого я поймала,— сказала Аленка.
— Отстань,— отмахнулся я.
Сорока наконец залез на свою лодку и бросился на Фе-
дю, который выбросил за борт еще одного из детдомовцев.
Они сцепились. Гриб молотил кулаками куда придется,
а Сорока выжидал удобного момента. И, улучив секунду,
обрушил кулак в подбородок Грибу. Тот заорал и полетел
за борт.
Я почувствовал, что моя удочка снова задергалась. Я сел
на нее, а окуня снимать с крючка не стал. Не уйдет... Жалко,
что такая рыбалка пропадает!
Сошлись Сорока и Гарик. А в это время двое из компании
Свища раскачивали моторку, пытаясь опрокинуть. Но лодка
не опрокидывалась.
Сорока и Гарик дерутся красиво. Они не облапили друг
131
друга и не хватаются за что попало. Обмениваются точными
и сильными ударами.
— Красиво работают мальчики,— сказал я.— Как на
ринге.
— Сережа, у меня черви кончились.
— Гляди, Свищ палку подобрал...
— Дай одного? '
— На лодку лезет... А Сорока не видит!
Гарик и Президент тузили друг друга. У Гарика потекла
из носа кровь. Но он не обращал внимания. Свищ бросил
палку в лодку и перевалился сам. Сорока стоял к нему спи-
ной и ничего не видел. Свищ поднял палку, откинул волосы
с лица.
— Он не ударит, Сережа! — сказала Аленка. Она забыла
про своего окуня и смотрела на лодку. Свищ выпрямился
и замахнулся... В этот момент его увидел Гарик. Я не рас-
слышал, что он крикнул, наверное: «Брось палку!» Сорока
ударил его в скулу, и Гарик опрокинулся в воду.
— Ива-ан! — закричала что есть мочи Аленка.— Бере-
ги-ись...
Президент не успел даже обернуться. Свищ обрушил пал-
ку на его голову. Ноги у Сороки подогнулись, он не упал —
опустился на борт и спиной сполз в воду.
Я рванул с себя штаны и кинулся за борт. Я слышал, как
за спиной скрипели уключины, хлопали по воде весла.
— Сорока-а тонет! — раздался дикий крик. Кажется,
голос Коли Гаврилова.
Драка прекратилась. Интернатские саженками резали
воду. Но Президента не было видно. Он, очевидно, потерял
сознание и ушел под воду. Я знал, что глубина здесь
большая. А ребята крутились на одном месте, не зная, что
делать. Никто толком не запомнил то место, где скрылся
Президент. '
Металлическая лодка отплыла. Свищ один стоял на кор-
ме и тупо смотрел на воду. Рука с палкой опущена.
На поверхности показалась голова Гарика. Он широко
раскрывал рот и хватал воздух. Одной рукой Гарик поддер-
живал безжизненное тело Сороки. Ребята подхватили Пре-
зидента и поплыли с ним к лодке. Свищ схватился было за
весло, но тут все разом закричали: и свои и чужие. Свищ
бросил весло в лодку и махнул за борт. Он поплыл к дере-
вянным лодкам, возле которых плавали его приятели.
Когда я забрался в лодку, Сорока уже открыл глаза. Его
успели быстро откачать. Лицо у него бледное, с рассеченной
головы на висок стекает кровь.
Гарик, у которого тоже кровь хлестала из носа, увидев,
132
что Сорока открыл глаза, прыгнул за борт и поплыл к нашей
лодке.
— Он не захлебнулся? — крикнула Аленка. Она порядоч-
но отстала от меня. И теперь сидела, опустив весла.
— Дай руку,— попросил Гарик.
— Что с ним?
— Очухался,— сказал Гарик, забираясь в лодку.
Глава двадцать седьмая
Победа была на стороне островитян. Команда Сороки дра-
лась дружно. Никто не отступил, не оробел. Когда Сорока
пришел в себя, интернатские завели мотор и самым реши-
тельным образом устремились на Свища. Решили отом-
стить за Президента. Но парни бой не приняли. Признали
себя побежденными и попросили, чтобы им оставили лодки.
До берега далеко, а все порядком измотались. Они барахта-
лись в воде.
Свищ молчал. Он держался рукой за перевернутую
лодку и смотрел в сторону. Гриб примолк рядом.
Беловолосый парень с оцарапанной щекой — он ухватил-
ся за вторую лодку — сказал:
— Свищ — сволочь!
— Заткнись, Карп! — прикрикнул Гриб.
— Дураки, что связались с вами,— хмуро сказал Феде
другой парень с синяком под глазом.
— Вы прощения у Сороки попросите,— насмешливо ска-
зал Свищ.
— Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала,— ответил
Карп.
— Знаем тебя, браконьер проклятый! — сказал третий
парнишка. Ему, наверное, выбили зуб, он все время спле-
вывал.
Они стали ругаться. Федя Гриб, видя, что ситуация скла-
дывается не в пользу Свища, быстренько от него откололся.
— Спасибо, не насмерть,— сказал он, косясь на Сви-
ща.— А то бы из-за тебя, гада, пересажали в тюрьму...
Свищ даже лицом потемнел, но ничего не ответил. Ухва-
тился обеими руками за борт и стал раскачивать лодку.
Сорока махнул рукой, и моторка, описав дугу вокруг ба-
рахтающихся врагов, унеслась к острову. Президент, бледный
с завязанной чьей-то рубахой головой, сидел на носу лодки
и молчал. Коля Гаврилов — рядом. Он что-то говорил Соро-
ке, но тот не отвечал.
Наша лодка теперь все время была в центре событий. Ко-
гда моторка проходила мимо нас, Президент поднял голову
134
и взглянул на Гарика, который все еще возился со своим
распухшим носом. Никак не мог кровь остановить. Я думал,
что Сорока что-нибудь скажет, но он снова опустил голову.
— Свищ помешал, а то бы я ему от души врезал,— ска-
зал Гарик.
— Зачем же ты его вытащил? — спросил я.
— Не мог же я допустить, чтобы он утонул,— сказал
Гарик.— Я еще должен с ним расквитаться...
— Не валяй дурака,— сказала Аленка.
— Он вдрызг разбил мой римский нос... Я должен ото-
мстить!
Я удивленно посмотрел на Гарика. Весь в синяках, из но-
са кровь хлещет, а он веселится. Честно говоря, я не ожидал
от него такого благородства. Получив от Сороки хороший
удар в скулу, он тут же нырнул спасать его. И кто'знает, что
было бы с Сорокой, если бы не Гарик.
— Ты ничего дрался,— сказал я.
— Президент здоров,— уже серьезно ответил Гарик.—
Федька говорит, они все там на острове занимаются борьбой
и боксом... Ничего не скажешь, ребята дрались, как гладиа-
торы.
— У них свои счеты,— сказала Аленка.— А ты-то чего
ввязался?
— Из любви к искусству,— ответил Гарик.
— Ляг на спину,— посоветовала Аленка.
Гарик лег на спину и откинул голову назад. Он смотрел
в небо. Правый глаз у него стал вдвое меньше левого. Я не
знаю, о чем Гарик думал, но злости на его лице не было. До
нас доносились голоса ребят. Они наконец перевернули лод-
ки иладонями вычерпывали воду. Гриб для этого дела не по-
жалел свою любимую кепку. Поддевал сразу полведра воды
и выплескивал за борт. Мальчишка, которого Федя назвал
Карпом, поплыл за веслами. Они виднелись невдалеке.
Голоса были раздраженные. Ребята дружно ругали Сви-
ща. А тот угрюмо огрызался. К его лодке подплыла палка,
которой он ударил Сороку. Свищ подобрал ее и положил на
сиденье. Вычерпав воду, ребята отправились в свою деревню.
Гарика никто не окликнул, да и сам он не смотрел в их
сторону.
Карп и Свищ оказались в одной лодке. Мы не слышали,
о чем они говорили, лодки уже удалились на порядочное рас-
стояние. Но мы видели, как вдруг Карп встал и шагнул к
Свищу. Тот схватился за палку, но было поздно: Карп изо
всей силы ударил его по зубам. Свищ не удержался на корме
и свалился в воду. Карп поднял его палку и запустил в озеро.
Гриб, он сидел на другой лодке, скорчился на носу и при-
135
крылся своей мокрой кепкой. Я ожидал, что и его сбросят, но
обошлось. Хитрый Гриб вывернулся. Уж если кто и виноват
больше всех, то Федя. Это он подбил ребят против Сороки.
А теперь сидит, помалкивает. Я не я и моя хата с краю.
Гарик сказал, что ему не хочется идти к Феде. Я стал
уговаривать, чтобы он пожил с нами.
— А это удобно? — спросил он.
Я сказал, что если не хочет в комнате, то мы с ним можем
прекрасно спать в сарае. Нужно только сухого сена достать.
И крышу подлатать. Толь на чердаке есть. Гарик молчал, и
я понял: он ждет, что скажет Аленка.
— Мне все равно, что на троих, что на четверых гото-
вить,— сказала она.
— Я умею уху варить,— сказал Гарик.
— У меня две подушки,— сказал я.— Одну тебе.
Гарик сел и подышал носом. Кровь больше не шла. Зато
глаз стал крошечным. Гарик был совсем не похож на себя.
Крепко Сорока отделал его. Наверное, и в самом деле зани-
мался боксом. Швырял их всех за борт, как хотел.
Наша лодка мягко ткнулась в берег. Солнце играло на
озере. Было тихо. Деревья не шелохнутся. Ничто не напоми-
нало о сражении, которое только что разыгралось на озере.
Природа объявила тихий час.
Глава двадцать восьмая
Мы стали приводить наш старый сарай в порядок. Чего
только не было в нем! Слежавшиеся опилки и щепки, истлев-
шее тряпье, ржавые железяки, пустые банки. Нашли две па-
ры лаптей. Лапти были новые. Я хотел их выбросить, но Га-
рик повесил на крюк.
— Историческая ценность,— сказал он.
Самой интересной находкой была двухпудовая гиря, кото-
рую мы нашли в щепках. Она заржавела, но это не беда,
можно песком отчистить. Мы тут же с Гариком стали выжи-
мать эту гирю. Я с трудом поднял ее до пояса. Гарик двумя
руками выжал три раза. Когда он бросил гирю на землю, она
глухо охнула.
Потом мы стали латать крышу. Разрезали толь на длин-
ные куски и прибивали гвоздями к замшелой дранке. Нам
казалось, что мы отремонтировали всю крышу, но когда спус-
тились вниз, то увидели великое множество мелких дырочек.
— Их за год не заткнешь,— сказал Гарик.
— Ночью звезды сюда будут заглядывать.— Аленка
вздохнула.
— А дождь? —.спросил я.
136
— Не сахарные — не растаем,— ответил Гарик.
Я вспомнил, что, возвращаясь с Гариком и Федей с остро-
ва, когда у нас лодку отобрал Сорока, видел на лужайке
стог. В нем сена было еще порядочно. От нашего дома до
стога километра полтора. Захватив веревки и велосипед, мы
отправились за сеном. На велосипеде поехал я. Гарик и Ален-
ка — пешком.
В сарае с сеном стало сразу уютно, запахло душистыми
травами. Сено было сухое, желтоватое. Мы навалили его
в углу. Сначала нам показалось, что сена хватит, но, пова-
лявшись на нем, решили сделать вчетвером еще один рейс.
Сено умялось, осело. Мы втроем лежали на душистой под-
стилке. Солнце нагрело крышу. В желтых столбиках света
струилась пыль. В дверную щель просунулась голова кролика.
Кролик встал на задние лапы и посмотрел на нас. Мы с Га-
риком для них вырыли неподалеку от сарая нору. Туда тоже
натолкали сена. Кажется, кроликам понравилось новое жи-
лище.
— Где-то сейчас Славка? — сказал Гарик.
— Поехал бы с ними — твой нос был бы цел...— усмех-
нулась Аленка.
— Дело не в носе,— сказал я.
— У меня такое впечатление,— сказал Гарик,— будто
я все это когда-то видел... И озеро, и лес, и ваш старый дом...
— Ты ведь поэт,— сказала Аленка.
— Я серьезно,— ответил Гарик.
— Я бы съела сейчас мороженое,— сказала Аленка.—
Пломбир.
— Ав Риге я был,— сказал Гарик.— Давно... Хотел
юнгой на корабль...
— Ничего не вышло? — спросил я.
— Может, и вышло, если бы...— Гарик замолчал.
История, которую рассказал Гарик
— Я из пионерского лагеря убежал. Там пионервожатый
такой тип был... Мы с ним подрались. Он, конечно, здоровый,
студент первого курса. В общем, я удрал. Захотелось попу-
тешествовать. Я тогда в шестой перешел. Мечтал стать юн-
гой. Пятнадцатилетним капитаном... Махнул в Прибалтику...
— Без билета? — спросила Аленка.
— Я сказал, что отстал от ребят, мол, у нас экскурсия
в Ригу. Поверили. Всю Прибалтику исколесил. Из Риги подал-
ся в Таллинн, Пярну, потом в Калининград. Мне сказали, что
там стоит на рейде китобойная флотилия «Слава». Не взяли
меня на корабль. Даже на рыболовный сейнер не взяли. Там
137
хватает мальчиков с десятилетним образованием. Денег
у меня не было, но с голоду не умер. Матросы и рыбаки кор-
мили. А боцман с китобойной флотилии сто рублей дал. На
обратный билет. Только я не поехал обратно. А деньги
истратил.
Сижу в Калининграде в зоопарке, смотрю на медведей.
Они друг с дружкой играют. Есть там в зоопарке скелет ка-
шалота. Метров двадцать длиной, а в прореху между ребра-
ми можно на грузовике въехать. Есть же на свете чудища!
Я не знаю, что бы отдал, лишь бы живого кита или кашалота
увидеть... Так вот, сижу я и гляжу на медведей, и тут подхо-
дит какой-то парень и присаживается рядом. В руках у него
кулек с конфетами. Достает оттуда конфеты, разворачивает
и бросает медведям. Те, конечно, рады, подбирают — ив рот
А я два дня досыта не наедался. И такое меня зло взяло:
тут человек с голоду помирает, а он сытым медведям добро
раскидывает. Я видел, как медведей утром кормили. Я ноче-
вал в зоопарке. Интересно там ночью. Звери кряхтят, как
старики, переговариваются. Пахнет там нехорошо. Я выбрал
впотьмах местечко получше, а утром проснулся — это змеи-
ный питомник. Вот было бы дело, если бы удав выполз! Го-
ворю я этому парню, что большой он, а дурной. Кто медведей
конфетами кормит? Конфеты для людей делают, а не для мед-
ведей... Он сразу сообразил, в чем дело, протянул кулек
мне. «Ты прав,— говорит,— угощайся». Только я не взял...
Не знаю, чем я ему понравился, но он часа два со мной разго-
варивал. Он инженер, приехал на завод в командировку.
Целый месяц был в Калининграде. А вечером возвращается
в Москву. Делать нечего до поезда, вот и придумал забаву.
Конфеты медведям кидать. Вижу, парень ничего, ну, я ему
и рассказал про свои дела. Он меня затащил в ресторан,
«Чайка» называется. Ну и наелся там я! На неделю. А вече-
ром мы с ним уехали в Москву. На этот раз по закону, с би-
летом...
Гарик замолчал.
— Приехали в Москву,— сказала Аленка,— а дальше?
— Больше я не убегал.
— А тот инженер? — спросил я.
— Очень хороший человек,— сказал Гарик.
Залаял Дед. Я по голосу определил, что пришел кто-то
чужой. Пришел Федя Губин. Он стоял на опрокинутой лодке
и уговаривал Деда. Но Дед если невзлюбит кого, то надолго.
Он смотрел Феде в лицо и злобно лаял. У Губина почти не
видно синяков, лишь нижняя губа вздулась и еще больше
отвисла.
— Чего он на меня взъелся? — спросил Федя.
138
Я прикрикнул на Деда, но он еще немного поворчал и ото-
шел.
Аленка и Гарик тоже вышли из сарая.
— Тебе вчера не попало? — спросил я.
— Этот Карп дурной какой-то... Свищу два зуба выбил.
Из лодки вытолкнул. Тот с километр до берега плыл. А потом
Карп ко мне прицепился... Правильно говорит, что Прези-
дент мою лодку отобрал. Нечего недозволенным делом зани-
маться... Президент зазря ни к кому не пристает. А то взяли
моду — браконьерничать! Разошелся — не остановить. Ко
мне полез. Остальные тоже как с цепи сорвались... Вижу, де-
ло пахнет керосином — их трое, а я один,— как шарахну
с лодки...
— Хорошо, что еще веслом не огрели,— сказал я.
— А зря,— заметила Аленка.
— Неужто так и не отдаст мою лодку?
— Надоел ты со своей лодкой,— сказал Гарик.
— Лучше моей лодки в деревне нету...
— Плакала твоя лодка,— сказал я.
— Чего ночевать не пришел? — спросил Федя.
— Я заберу свой матрас и плед,— помолчав, сказал
Гарик.
— Чего так?
— Храпишь ты,— сказал Гарик.
Федя почесал свой толстый нос:
— Разбудил бы...
— Я в тебя резиновый сапог бросил, ты даже не про-
снулся.
— То-то, я гляжу, на полу валяется,— сказал Федя.
Губастый, в клетчатой кепке, стоял он перед нами и шмы-
гал носом. После драки весь Федин гонор слетел. И дрался
Гриб, надо сказать, не очень здорово. Все норовил схватиться
с Президентом, когда на того другие наседали.
— Я ему порох отдам — вернет лодку?
Я пообещал Феде при случае поговорить с Президентом.
Гриб и Гарик отправились"в деревню. Пешком, вдоль берега.
Я предложил Гарику взять велосипед или лодку, но он отка-
зался. Не успели они скрыться за кустами, как подошла мо-
торка.
— Я за вашим отцом,— сказал Коля.
— А Сорока где? — спросила Аленка.
— Ему доктор скобки накладывает.
— Мог бы и убить,— сказал я.
— Сорока его не видел, а то бы дал...
— Федя хочет порох отдать, если лодку вернете. Говорит,
больше не будет...
139
— Горбатого могила исправит,— сказал Коля.
— Скобки накладывать — это больно? — спросила
Аленка.
— Вытерпит,— ответил Коля.
Из дома вышел отец. Волосы его были смочены водой. На
щеке — красная полоса. Отлежал на жесткой подушке. Днем
отец не любил спать, а уж если, случалось, засыпал, то вста-
вал сердитый и недовольный.
— Вы сделали, что я сказал? — спросил он.
— Без вас не стали подключать,— ответил Коля.
— Почему не разбудили? — набросился на нас отец.—
Сколько раз говорил: увидите, засыпаю — толкайте!
— Мы не видели,— сказал я.
— Наверное, часа два провалялся?
— Час,— ответил я.
— Безобразие,— сказал отец.
Он забрался в лодку, и они уплыли.
— Могли бы и нас взять,— сказала Аленка. Я об этом
тоже подумал и даже обиделся на отца. Я еще ни разу не
был на территории школы-интерната.
— Что мы, токарных станков не видели? — сказал я
Глава двадцать девятая
Я лежал на сене и щурился. Солнечные зайчики лезли
в глаза. Под самой крышей паук свил паутину. В ней висели
три сухих кокона. Паука не видно. Прячется в щели. Но
стоит какой-нибудь дурехе мухе попасться, как он тут как
тут. Налетит на муху, обмотает паутиной, а потом кровь
выпьет.
Гарик встал чуть свет. Поплыл щук ловить. Он в любую
погоду рыбачит. И редко возвращается пустой. А вот леща
еще ни разу не поймал. Тех пять штук я не считаю. Это
сетью. Леща интересно поймать на удочку. Вот Аленке по-
везло: двух штук взяла, хотя я уверен, что тут дело нечисто.
Сорока помог... Что-то не видно его. Голова зажила, уже
и скобки сняли. Будет у него еще один шрам. Трудно быть
Президентом.
Аленка часто выходит на берег и смотрит на остров. С тех
пор как Сороку ранил Свищ, он на нашем берегу не появ-
лялся. Аленка была скучной и перестала рыбачить. Вместо
нее я каждый вечер становился в камыши, но лещи не
клевали.
— Тебе хочется в Ленинград? — как-то спросила Аленка.
— Чего там делать? — ответил я. И, в срою очередь,
спросил:— Ты чего все время на остров смотришь?
140
— Куда хочу, туда и смотрю,— ответила Аленка.—
А если ты думаешь, что я жду, когда соизволит появиться
твой Сорока, то ошибаешься... Меня он не интересует!
Не вижу я! За день раз сто на остров посмотрит. Вот Со-
року девчонки не интересуют, это факт. Ничего, это Аленке
полезно. А то привыкла, что мальчишки бегают за ней. На-
конец осечка вышла.
Тогда я сказал Аленке, что в Ленинграде мне делать не-
чего, а вот сейчас вдруг захотелось туда. Хотя бы на один
день. Уже скоро месяц, как мы живем у озера. В Ленин-
граде жарко, пахнет горячим асфальтом. Я вспомнил, как
перед путешествием мы ходили в Невскую лавру. Там похо-
ронены великие люди: композиторы, ученые, писатели. В лав-
ре мы играли в прытки. Один раз я спрятался за могилой
Неизвестного, и меня никто не мог найти. Я прижался ухом
к холодному камню. И мне почудилось, что под мраморной
плитой кто-то шуршит, ворочается. Мне стало страшно, я вы-
скочил, и меня сразу увидели. Я никому не сказал, что слы-
шал шорох. И лишь потом, через неделю, привел сюда Анд-
рея. Мы с ним, наверное, полчаса по очереди прикладывали
уши к камню, но так ничего и не услышали.
Андрей не стал смеяться надо мной. Он сказал, что такое
могло быть. Под мраморной плитой живут жуки-могильщи-
ки. Это они шуршали.
Андрей — мой лучший друг. Он летом живет на даче,
в Рощино. Это в шестидесяти километрах от Ленинграда.
Я у него несколько раз был в гостях. У них там желтый дом.
С верандой. В Рощино красиво. Но очень много дачников.
Они загорают на лужайках у дома. К дачникам приезжают
гости и прогуливаются по лесу. А вечерами в каждом доме
гремит музыка: радиолы, телевизоры. Совсем как в городе.
Неинтересно жить на даче. Андрей, когда узнал, что мы пеш-
ком собираемся идти к озеру, даже расстроился. Я предло-
жил ему пойти с нами. Я знал, отец не будет против. Он
хорошо относится к моим друзьям. Против была Андрюшина
мать. Она даже слушать не захотела. «Ты маленький эго-
ист,— сказала она Андрею.— Живешь на даче, как в раю...
А знаешь, что в деревне нет такого магазина, как у нас
в Рощино? И потом, идти пешком триста с лишним кило-
метров — это безумие! Что, у нас в стране кризис с транспор-
том? Ты умрешь где-нибудь по дороге».
— А мы? — спросил я, обидевшись.
— У вас своя голова на плечах,— отрезала Андрюшина
мать.
Как он там сейчас на даче? Утром загорает на лужайке
у крыльца и чай пьет на веранде. Днем гуляет с матерью
141
и знакомыми, которые приезжают на дачу, по лесу, вечером
опять пьет чай на веранде. И если очень хорошая погода,
спит на веранде под ватным одеялом.
Рядом с ними живет известный детский писатель. У него
собака. А еще дальше живет другой детский писатель. Тоже
известный. У того нет собаки. Днем писатели стучат на ма-
шинках, пишут новые книги, а вечером собираются вместе
и читают друг другу отрывки. И Андрей слушает. Он самый
первый читатель, а это очень ценно для писателей. В этом
смысле Андрею повезло. Ему не нужно дожидаться встречи
с писателями в школе. Писатели под боком. К Андрею они
относятся хорошо и часто его спрашивают, понравился ему
рассказ или нет. Андрею все нравится, что читают писатели,
и поэтому они его любят. А он их. Хорошие, говорит, люди,
приятно с ними поболтать.
Написать Андрею письмо? Пусть узнает, как мы тут жи-
вем, каких лещей да щук ловим! Напишу ему про лосей, про
кроликов, про великое сражение на озере, про Сороку и Га-
рика. Или не стоит? Прочитает Андрей письмо — расстроит-
ся. Разве.на даче такая жизнь, как у нас? В общем, я решил
подождать с письмом. Не любил я писать письма.
Я услышал шум мотора. Сначала подумал, что моторка
подошла к берегу. Но шум нарастал, словно обвал. Даже
паутина закачалась в углу. Я выскочил из сарая и увидел
вертолет. Он пролетел над самой головой и замер над лесом,
совсем близко от нашего дома. Летчики двигались в стеклян-
ной кабине. Внизу отвалилась дверца, и на веревке закачал-
ся объемистый пакет. Вот он стал медленно опускаться, кос-
нулся вершин сосен и затерялся среди ветвей. И лишь когда
вертолет улетел, я сообразил в чем дело: пакет был спущен
у большого муравейника. Там ребята строят избушку.
Не раздумывая, я бросился в лес. Раздвинув кусты, уви-
дел Сороку и других ребят. Васька обрезал ножом шпагат.
Развернули коричневую бумагу, и я увидел четыре плоских
ящика. Темный топором отодрал крышку. В ящике лежал се-
роватый шифер. Все понятно: летчики подбросили ребятам
шифер для крыши. Избушка почти готова. Дверь и рамы
вставлены, лишь крыши нет. Теперь будет. К вечеру покроют.
Я вернулся на берег. Мне стало немного грустно. Почему
я должен из-за кустов наблюдать за мальчишками с Камен-
ного острова? Я понимаю, что я для них чужой, дачник. Но
все равно было обидно. Я бы помог им покрыть эту крышу...
Коля Гаврилов сказал, что членом республики стать не
так-то’просто. Нужно пройти много испытаний; кто не выдер-
жит, того не принимают. Васька, которому я хотел помочь,
проходил испытания. А то бревно он должен был один до-
142
тащить до большого муравейника. Без остановки. Таковы
условия. И это еще не все. Есть испытания потруднее... На
острове могут жить лишь, сильные, выносливые и храбрые.
Васька Островитинский не выдержал только одно испытание:
не достал камень со дна озера... Там глубина семь метров.
Но его приняли, так как все остальное выполнил. Но камень
остался за ним. Потренируется, потом все равно достанет.
— А ты достанешь? — спросил я.
— Спрашиваешь! — засмеялся Коля^
Я бы с такой глубины камень не достал. Воздуху бы не
хватило.
— Для чего все это? — спросил я.
— Я могу озеро переплыть и всю ночь один на дереве
просидеть.
Я бы не смог. Для чего это нужно, Коля так и не сказал.
Каждое утро они тренируются на спортивной площадке.
У них есть боксерские перчатки, стеганый мат, на котором
они занимаются борьбой. Я бы никогда не поверил, что Коля
сможет положить меня на обе лопатки. Я плотнее его и выше.
Но он положил меня на лопатки три раза подряд. Он ока-
зался увертливым и сильным. Вот почему Сорока взял его
в свою команду, когда была драка. На острове остались еще
восемь человек. Они тоже могли бы сесть в лодку, но Сорока
взял шесть человек, столько же, сколько было на двух лод-
ках Свища.
Конечно, Коля мне не все рассказал. Мне хотелось узнать,
например, про летчиков. Про картонных человечков. И про
многое другое, что происходило на острове. Но я для них
чужой. И они не вправе доверять мне свои тайны... А что,
если попробовать пройти все эти испытания? Ну, пусть сразу
не пройду, потом... Я окинул взглядом озеро и вздохнул: во-
век не переплыву. А этот камень на дне? Семь метров глу-
бина! Я еще никогда на такую не опускался.
Я услышал скрип уключин: возвращался Гарик. «А он
прошел бы испытания?» — подумал я. Гарик бы выдержал.
Он выкинул из лодки щуку. Килограмма на полтора-.
И окуня на полкило. Гарик загорел до черноты.
— Ты ныряешь на глубину семь метров? — спросил я.
Гарик удивленно посмотрел на меня. К его щеке прилип-
ла круглая чешуйка. Щука хвостом по носу съездила, что ли?
— В Ялте я нырял на четырнадцать,— сказал он.— Это
когда кефаль подстрелил...
— Озеро переплывешь?
Гарик снова посмотрел на меня.
— Зачем? — спросил он.
— Это верно,— сказал я.
143
Глава тридцатая
Опять отец целый день пропадает в интернате. Даже обе-
дать не пришел. Гарик, я и Аленка ели уху, сваренную из
щуки и окуней, пойманных Гариком. Отцовская тарелка стоя-
ла на столе. И ложка положена. А отца нет.
— Безобразие,— сказала Аленка,— он совсем отбился от
дома...
— Я не буду с ним разговаривать,— сказал я.
— Второй день не обедает дома... Для кого я варю?
— Для нас,— сказал я.
Гарик ел уху и помалкивал. Уха получилась вкусная, на-
варистая. Костей в щуке мало, не то что в окуне и плотве.
— Хороша уха,— похвалил Гарик. Аленка расцвела от
удовольствия и тут же предложила еще тарелку. Гарик был
сыт, но, чтобы не обидеть Аленку, протянул тарелку.
В это время отворилась дверь и в комнату вошли отец
и Сорока. Мы не слышали, как они причалили.
— Как раз к обеду,— сказал отец и повернулся к Со-
роке:— Садись к столу.
Президент не стал ломаться. Взял табуретку и сел рядом
со мной. Аленка достала из буфета еще тарелку, налила ухи.
— Сколько километров до райцентра? — спросил отец.
— Около тридцати...
— Антенна должна быть высотой метров пятнадцать, не
меньше.
— Я знаю.
— Как вы ее установите на острове?
- Я вам покажу чертеж,— ответил Сорока.
— Помолчали бы за столом,— сказала Аленка.
Я заметил, что Сорока не ест. Оказывается, Аленка за-
была ему ложку положить.
Гарик доел уху и, сказав Аленке «спасибо», поднялся
из-за стола.
— А второе? — спросила Аленка.
— Я ведь две тарелки съел,— сказал Гарик.— Пощади.
Он забрал с подоконника спиннинговую катушку и вышел
из комнаты.
Я видел, как он прошел мимо окон и уселся на пень. Ка-
тушка стала барахлить, вот Гарик и решил ее отремон-
тировать.
Сорока с невозмутимым видом хлебал деревянной ложкой
уху. Когда он нагибает голову к тарелке, видна выбритая
макушка и красноватый шрам. Крепко хватил его дубинкой
Свищ! Такой удар и быка свалит.
— Вы что, по аршину проглотили? — спросил отец.
144
Мы молчали.
— Я расцениваю это как бойкот.
— Правильно,— сказала Аленка.
— Это все из-за вас,— взглянул отец на Сороку. Но тот
думал о другом. Положив ложку, он сказал:
—Мы сделаем усилители... Детали и материал будут.
— Это другое дело,— ответил отец.— А то получается
мартышкин труд...
— Мы вам не мешаем? — спросила Аленка.
— Хватит дуться,— сказал отец.
— Как поживает Кеша? — спросил я.
.— Лапу где-то поранил... Всю ночь скулил. Я утром ог-
ромную занозу вытащил.
Аленка достала из буфета несколько кусков сахару и про-
тянула Сороке:
— Угости его.
Президент взял сахар, подержал на ладони и отдал
Аленке.
— Сама угостишь...
— Когда? — живо спросила она.
— Вот заживет лапа..:— сказал Президент.
— Показывай свой чертеж,— сказал отец, отодвигая та-
релки.
Аленка убрала со стола, и они склонились над смятым
тетрадным листом, который Сорока достал из кармана. Мне
хотелось поговорить с Президентом, я обещал Феде спросить
насчет лодки, но сейчас толковать с ним бесполезно. Какую-
то антенну начертил. И отец втравился в это дело. Глядит на
чертеж, улыбается.
— Послушай, Сорока,— сказал отец,— кончишь шко-
лу— поступай в наш институт. В станкостроительный.
Сорока молчит. Аленка смотрит на него.
— У меня другие планы,— наконец отвечает Сорока.
— Какие, если не секрет?
— Я не скажу,— говорит Сорока.
— У тебя способности к технике.
— А если мы установим три усилителя? —'спрашивает
Сорока.
— Тебе не нравится специальность инженера-станко-
строителя?
— Нравится.
— Будешь изобретать новые электронные станки...
— Вас тоже уговорили стать инженером? — спросил Со-
рока, посмотрев отцу в глаза.
— Я сам выбрал эту профессию...— смутился отец.—
И еще ни разу не пожалел.
146
— Я тоже сам выбрал,— сказал Сорока.
Отец встал и прошелся по комнате. Это признак взвол-
нованности.
— Профессию я сам выбрал, это верно... Но и советами
старших не пренебрегал.
— Я не хотел вас обидеть,— сказал Президент.
— Не в этом дело...
Сорока поднялся.
— Я завтра приду.
Он хотел взять чертеж, но отец сказал:
— Оставь.
Сорока переступил порог, посмотрел на Аленку:
— За уху спасибо...
И ушел.
Отец снова прошелся по комнате, взял со стола лист.
— За это сочинение,— сказал он,— я бы с чистой со-
вестью поставил студенту наивысший балл... Он, паршивец,
даже не понимает, что сделал...
— У него свои планы,— сказала Аленка.
— Характер — о-го-го! — улыбнулся отец.— Из этого
парня выйдет толк. Я бы, не задумываясь, взял его в ин-
ститут.
— Папа, ты никогда не пожалел, что стал инженером? —
спросила Аленка.
— Что еще за новости?
— А кто говорил, что в тебе пропадает археолог?
— Одно другому не мешает,— сказал отец.— Академик
Павлов писал: «Лучший отдых — это смена форм труда».
— Академик прав,— сказала Аленка.— В порядке от-
дыха сложи из кирпичей летнюю печь. Мне надоело тут у плиты
жариться...
— Мужчин полный дом...
— А что толку? — сказала Аленка.
— Ты просила меня ножи наточить? — спросил я.
— Совсем затупились...
— Так вот, сама будешь точить,— сказал я.
— Дети, не ссорьтесь!
— А тебя, папа, я очень прошу приходить обедать вовре-
мя... Здесь нет газовой плиты, чтобы подогревать.
— Я пошел печь сооружать,— сказал отец.
Аленка сердито гремела тарелками и ложками. И чего
разозлилась, спрашивается? Все ей не так да не этак. А мо-
жет быть, из-за Сороки? Не обращает никакого внимания.
И на остров не пригласил. «Отдашь,— говорит,— сахар, ко-
гда у медвежонка лапа заживет». А когда она заживет?
И вообще при чем тут лапа?
147
Глава тридцать первая
Вечером на острове вспыхнул костер. Искристый дым
взвился над соснами. Взошла луна. Она была бледной на фо-
не вечернего неба. Еще розовел закат. Синие узкие тучи не-
подвижно застыли вдали. Давно дождя не было. Не будет
дождя — не будет грибов. Это Коля Гаврилов сказал. В на-
шем лесу растут подберезовики и белые. Немного отойдешь
от дома — и собирай. За час можно целую корзинку набрать.
Мы сидели на старой лодке, от которой пахло гнилыми
водорослями и рыбой. Отец куда-то ушел. В лес, наверное.
За дождем. Аленка задумчиво смотрела на воду, в которой
отражались берега, тучи и луна. Она сидела, обхватив рука-
ми колени,— ее любимая поза. Вот так же в Ленинграде са-
дилась на подоконник и смотрела на улицу. А книжка лежа-
ла рядом. Я не знал, о чем Аленка думает.
С тех пор как Гарик поселился у нас, он стал какой-то
неразговорчивый, задумчивый. Одно не забывал — рыбалку.
С Аленкой они тоже мало разговаривали. И во взглядах, ко-
торые бросал на нее Гарик, была грусть. И у Аленки настрое-
ние было не лучше. Но грустили они о разном.
Синяки у Гарика прошли. Их отношения с Сорокой были
странными. Они смотрели друг на друга с любопытством,
изредка обменивались незначительными фразами, но дальше
дело не шло. Вражды между ними не было. Но гордость не
позволяла им познакомиться поближе.
— Это правда, что они танцуют у костра? — спросила
Аленка.
— Твист,— сказал Гарик.
— Поплыли к ним,— предложила Аленка.
— Если бы я знал, где вход...
— Я знаю,— сказал я.
— И молчал?—укоризненно посмотрел на меня Гарик.
— Яс Сорокой не воюю,— ответил я.
Гарик оживился: на остров наведаться и он был не прочь.
. — Подкрадемся — никто не заметит,— сказал он.
— Коля говорил, у них часовой...
— Свяжем и рот заткнем!
— Спустят вас, мальчики, вниз головой,— сказала
Аленка.
— И колодец у них запирается,— вспомнил я.
— Не хочешь — я один,— сказал Гарик и пошел к лод-
ке. Я подождал, пока он найдет весла и заберется в лодку,
а потом тоже поднялся.
— Один не найдешь,— сказал я. Вслед за мной подошла
к лодке и Аленка.
148
— Яс вами,— сказала она.
Гарик осторожно стал грести. Лодка шла неслышно, вес-
ла опускались в воду без всплеска. Мне очень хотелось по-
смотреть, что в такое время делают на острове Сорока и его
друзья. К ним кто-то приехал. Я видел, как в полдень с того
берега моторка доставила на остров пожилого человека.
В руках он держал рыболовные снасти. Человек стоял рядом
с Сорокой и улыбался. Видно, рад, что приехал сюда. Потом
я еще раз увидел, он рыбачил на деревянной лодке, неподале-
ку от острова. На плесе.
Остров медленно надвигался на нас. Вот нос лодки кос-
нулся камышей. Я велел держать на сосну с обломанной вет-
кой, которая еще выделялась на фоне вечернего неба. Раз-
двинув камыши, мы сразу наткнулись на вход. Он был от-
ворен. Правильно я запомнил.
В гроте было темно, как в могиле. И лишь когда наши
глаза привыкли к темноте, мы увидели в смутном колодезном
квадрате кусок неба. Нам во второй раз повезло: крышка
не закрыта. Я первым полез по железным скобам. Гарик —
за мной. Аленка осталась в лодке.
— Вы быстрее,— сказала она.
Мы выбрались на поверхность. Тропинки я не заметил, но
меж стволов мерцали блики костра. Мы старались не насту-
пать на сучки, не задевать за ветки. Совсем близко раздался
шумный вздох, затем кто-то потерся о дерево. Слышно было,
как скрипела шерсть и сыпалась на землю кора. Мы с Гари-
ком замерли на месте. Но сколько ни таращили глаза в тем-
ноту, так ничего и не увидели. Лишь потом я догадался, что
это был мой тезка, лось Сережа.
До нас доносится потрескивание костра. Мы видим обли-
тые желтым отблеском стволы, спины мальчишек. Они сидят
вокруг костра. Не танцуют твист. Кое-кто лежит. Сорока при-
валился к толстой ели. В руках у него обугленная палка. Ря-
дом с ним мужчина в брезентовой куртке и резиновых сапо-
гах. Возле него лежит военная фуражка. Это тот самый, ко-
торого я видел днем. Над костром на толстой палке, всунутой
в рогульки, висит большой котел. В нем бурлит уха. Я ощу-
щаю пряный запах, сглатываю слюну. Ветерок тянет на нас.
Пламя костра то удлиняется, облизывая закопченные бока
котла, то укорачивается. Когда пламя взметывается вверх,
кончик его изгибается в нашу сторону, а мальчишки, сидя-
щие к нам спиной, отодвигаются от огня й дыма и прикры-
вают глаза руками.
Человек в брезентовой куртке что-то рассказывает. Ему
лет пятьдесят. Голова большая, коротко остриженная. Возле
носа — глубокие морщины. Пламя костра пляшет на его ли-
149
це, глаза прищурены. Я вижу, как двигаются его губы, но
слов пока не слышно. Мне очень хочется услышать, что рас-
сказывает этот человек. Я толкаю Гарика в бок и осторожно
ползу на животе к костру. Спина ближайшего ко мне маль-
чишки метрах в семи. Рядом сидит кто-то большой. Спина
весь костер загородила. Я слышу, как стучит мое сердце. Вот
Сорока поднял голову и через костер посмотрел на меня.
Я даже дышать перестал. Но Сорока видеть меня не мог.
Я находился в тени, а он на свету. И потом, ему мешал ко-
стер. Сорока сунул палку и стал шуровать. Искры столбом
взметнулйсь в небо. Затрещали сучья.
Человек в брезентовой куртке рассказывал:
— ...Второй самолет сбил я. В этот вылет на нашем счету
было три «мессершмитта». Мою машину подбили, еле до
аэродрома дотянул... Не успели позавтракать, как снова
команда: «Воздух!» Налетели.на наш аэродром «юнкерсы».
Одна бомба угодила в бензовоз. Дым, огонь! Виктор первым
побежал к своему самолету. А сверху сыплются бомбы, пу-
леметы строчат. «Юнкерсы» ревут над самой головой. Про-
носятся на бреющем. Виктор успел добежать до своего «яст-
ребка». Как сейчас вижу: бежит и на ходу доедает бутерброд
со свиной тушенкой. Подивился я его храбрости... Да-а, так
вот, вскочил он в машину — ив воздух. В общем, на наших
глазах трех «юнкерсов» сбил. За этот бой наградили его
орденом Ленина.— Рассказчик замолчал, глядя на огонь.
Мальчишки смотрели на него, ожидая, что он станет рас-
сказывать дальше. Но бывший летчик вздохнул и произнес:
— Больше^мы с ним не встречались. Меня ранили в го-
лову. В авиацию врачи вернуться не разрешили: заработал
это чертово головокружение! На высоте терять память стал.
Чуть машину не .угробил. Распрощался я с авиацией, а про
Виктора слыхал из газет. Он под Ленинградом отличился.
Там и дали ему Героя Советского Союза. А я был направлен
в авиационное училище и там обучал теории летного дела
молодое поколение... А недавно ушел на пенсию. Вот такие
дела, мальчишки!
Большая спина мешала мне. Я готов был еловой шишкой
запустить в эту спину. И потом, она мне показалась знако-
мой... Это спина взрослого человека.
— Кто это? — шепотом спросил я Гарика.
Он пожал плечами.
Бывший летчик спросил:
— Ну, а как у вас дело продвигается?
Сорока пошевелил палкой красные угли, вздохнул:
— Во все детдомы написали, нет такого... Может быть,
у него другая фамилия?
150
— Много лет прошло...
— Маленький мог забыть свою фамилию,— ввернул сло-
вечко Коля Гаврилов. Он примостился рядом с Сорокой.
Я его сначала и не заметил. Из-за этой спины. Коля лежал
на животе, лишь одна голова виднелась. На щеке красный
отблеск.
Я понял, о чем речь. Этот летчик, очевидно, старый зна-
комый ребят, знал того самого человека, внука Смелого, по-
сле гибели которого сын убежал из дому. Ребята вот уже
год его разыскивали. Да разве найдешь? Страна такая ог-
ромная, а тут один человек. Мальчишка какой-то.
Гарик дышал мне в самое ухо. Но двигаться было опасно,
и я терпел. Он тоже слушал летчика и, наверное, ничего не
понимал, так как не знал истории про Смелого и его внука.
Спина пошевелилась и сказала удивительно знакомым
голосом:
— Мальчика кто-нибудь усыновил...
Вот это сюрприз. Спиной ко мне сидел не кто иной, как
мой собственный отец. Куст, за которым я прятался, мешал
мне его разглядеть. Сидит себе у костра, прохлаждается.
А нам ничего не сказал. Отец называется! Еще хорошо, что
Аленки здесь нет, она бы сейчас такой шум подняла.
Гарик тоже узнал отца. Он толкнул меня в бок и неслыш-
но засмеялся. Я все-таки не выдержал: нащупал сухую шиш-
.ку, их тут полно валялось, и, отодвинув ветку, бросил в отца.
Шишка попала в спину. Отец повернул голову, но ничего не
сказал. Подумал, что с сосны свалилась. Или жук уда-
рился.
Гарик щипнул меня и показал кулак.
— Уха-то, наверно, готова? — спросил летчик.
Рыжий Леха полез деревянной ложкой в котел. Пока нес
ложку ко рту, на кого-то капнул, мальчишка вскочил на ноги
и стал тереть под общий смех обожженное место.
— Телячьи нежности,— пробормотал Леха и, подув, про-
тянул ложку летчику. Тот попробовал, улыбнулся:
— А лук?
— Эх, забыли! — с сожалением^сказал Леха и бросился
в дом. Вернулся он быстро. Сев в сторонке, стал чистить но-
жом две крупные луковицы. Он их далеко держал от себя,
но скоро в глазах заблестели слезы, он чихнул. Нарезав лук,
бросил в котел.
— Двойная? — спросил летчик.
Леха кивнул и снова запустил ложку в котел. На этот раз
сам попробовал и снова побежал в дом. Вернулся с большой
деревянной солонкой. Взглянул на летчика, спрашивая его
согласия, тот кивнул. И тогда он всыпал в котел полную лож-
151
ку соли. От котла потянуло в нашу сторону таким вкусным
запахом, что у меня слюнки потекли. Гарик тоже облизы-
вался. Леха и Вася Островитинский сняли котел с костра.
Осторожно поставили в специальное углубление на земле.
Появились деревянные и алюминиевые ложки, две буханки
хлеба. Ели прямо из котла. Сначала хлебали жижу, а потом
вылавливали крупные разварившиеся куски рыбы. Отец
тоже уписывал уху за обе щеки. И похваливал.
— Полмесяца у нас поживете? Как в прошлом году? —
спросил Коля.
— Одну неделю,— ответил летчик.— У меня путевка
в санаторий.
— Все мои болезни здесь побоку,— сказал отец.
— Рыбачите?
— Сын с дочерью увлекаются...
— Они места не знают,— сказал Коля.
Летчик положил ложку рядом с котлом и сказал:
— Давайте завтра на зорьке?
— А почему бы не съездить? — ответил отец.
— Отправляйтесь к Щучьему острову,— посоветовал
Сорока.
Куст хлестнул меня по глазам, кто-то горячо задышал
в ухо, потом лизнул в щеку. Я оглянулся и носом к носу уви-
дел коричневую звериную морду. Охнув, я вскочил и бросился
куда глаза глядят. Я уже не думал о том, что меня кто-то
слышит. Ветви лупили меня по лицу, под ногами трещали
сучья. А вслед за мной кто-то гнался и тоже.шумел на весь
лес. Совершенно неожиданно я выскочил на поляну и увидал
колодец, через который мы сюда попали. И только здесь я
остановился и перевел дух.
Затрещали кусты, я метнулся к колодцу, намереваясь
спуститься, но тут увидел Гарика. Это он, оказывается, бе-
жал за мной.
— Живого медведя видел! — тяжело дыша, сообщил он.
— Он меня лизнул,— сказал я>
И только тут я сообразил, что это был Кеша. Наверное,
узнал меня и решил разжиться сахаром.
— Ничего себе,— сказал Гарик.— По острову медведи
разгуливают...
— Это Кеша, он маленький... Здесь живут лоси. Сережа
и Борька.
— Ноев ковчег,— сказал Гарик, заглядывая в колодец.
Мы спустились в грот и позвали Аленку. Зашевелились
камыши, закрывающие вход в пещеру, всплеснула вода, и
в дыре показался нос нашей лодки.
— Украдем медвежонка? — сказал Гарик.
152
— Я часы потеряла,— сообщила Аленка.
- Где?!
— Вон там,— неопределенно махнула рукой Аленка.—
Ремешок расстегнулся, и они — буль-буль.
Эти часы Аленке подарил отец в день рождения. Она их
очень любила.
— Завтра все тут обшарим,— сказал Гарик.
— Я не сразу сообразила, что это упало в воду,— рас-
сказывала Аленка.— Посмотрела на руку, а часов нет.
— Найдем,— сказал Гарик.
Аленка так расстроилась, что забыла спросить, что мы
увидели на острове.
Глава тридцать вторая
— Вот здесь,— сказала Аленка, ткнув пальцем в воду.
Гарик свесился с лодки, посмотрел на дно.
— Да-а...— сказал он.
— Меня укусил комар, я подняла руку и ударила его,
в этот момент часы и упали.
— Куда комар укусил? — уточнил я.
— В щеку.— Аленка похлопала себя по щеке.— В эту.
— Надо искать здесь,— ткнул я пальцем в другое место.
— А может быть, лодка была в другом месте? — спросил
Гарик.
Аленка посмотрела на остров, наморщила лоб.
— Темно ведь было,— сказала она.
Гарик не спеша пристегнул ласты, надел маску, взял
трубку в рот. Он стал похож на огромную лягушку. Помахав
нам рукой, прыгнул в воду. Немного поплавав, он сделал
вдох и нырнул. Я видел, как в озерной прозрачной воде мель-
тешили его ноги в ластах. Вот он коснулся рукой дна и сразу
исчез в облаке желтой мути. На поверхность стали выскаки-
вать большие белые пузыри. Вода заволновалась. Вынырнул
Гарик. Покачал головой и, отдышавшись, снова опустился
на дно...
Гарик лежит на корме. Грудь его часто поднимается
и опускается. Одна рука свесилась с лодки. Как у неживого.
Не нашел Гарик Аленкины часы. С час нырял он на дно, по-
ка не выбился из сил. Аленка стала уговаривать, чтобы он
бросил эту затею. Зарылись часы в ил, теперь не найдешь
их. Гарик только мотал головой и снова погружался в воду.
Последний раз он долго не показывался. Я уж подумал, не
захлебнулся ли он. А когда вынырнул, то еле забрался в
лодку. Он сказал, что на глубине вода холоднее. Ручьи там
какие-то бьют.
153
Отдохнув, он снова принялся за поиски. Я не знал, что он
такой упрямый. Нам с Аленкой надоело сидеть в лодке сложа
руки и ждать.
— Окунь твоими часами позавтракал,— сказал я.—
Окуни любят блестящее. Я читал.
— Вот бы поймать его!
Послышался ’шум мотора. Из-за излучины показалась
лодка. Она замедлила ход. На лодке огромная копна сена.
Коля Гаврилов с любопытством посмотрел на нас и спросил:
— Утопленника ищете?
Аленка сказала, что уронила часы. Из-за Колиной спины
выглянул Сорока.
— Часы? — спросил он.
В этот момент вынырнул (Гарик. В руке он что-то держал.
— Нашли! — крикнул я.
Однако это были не часы. Когда Гарик разжал ладонь,
мы увидели зеленую гильзу. Больше нырять он не стал. За-
брался в лодку и содрал с лица маску.
— К черту,— сказал он.— Все исползал — нет!
— Золотые? — спросил Коля.
— Папа подарил,— сказала Аленка.
— Брось сюда гильзу,— попросил Сорока. Гарик, мель-
ком взглянув на гильзу, швырнул ее в моторку. Сорока на
лету поймал. Внимательно осмотрев, сказал:
— От японского карабина.
Они уплыли. Я тоже сел на весла. Аленка, проводив
взглядом моторку, перевесилась через борт и чертила воду
пальцем. Гарик лежал на корме. От маски у него на лбу
осталось багровое пятно.
— Когда у тебя день рождения? — стал вспоминать я.—
В ноябре? Недолго ждать. Папа новые подарит.
— Хватит об этом,— сказала Аленка.— Часов нет —
нечего о них и говорить.
Она сбросила платье и, поправив на шее тесьму от ку-
пальника, прыгнула в воду. По-мальчишески, саженками,
поплыла к берегу.
— Озеро вон какое огромное,— сказал я.— Знаменитый
водолаз и то не найдет.
— Зачем ему стреляная гильза? — сказал Гарик.
Глава тридцать третья
В субботу, часа в два, мы наблюдали такую картину: с
острова один за другим прыгали в воду ребята. Мы с Гари-
ком насчитали двенадцать прыгунов. Островитяне взяли курс
на наш берег. Они плыли наперегонки. Двенадцать черных
154
и белых голов мелькали в воде. Когда пловцы приблизились,
я стал их узнавать. Лидировал, конечно, Сорока. Он метров
на двадцать оторвался от всех. Вторым шел Темный. За ним
растянулись остальные. Где-то в середине плыл Коля Гаври-
лов. Рыжий Леха молотил воду руками и ногами позади
всех.
Лицо у Сороки было какое-то странное. Одна щека взду-
лась, словно его ужалила оса. Вот он доплыл до берега, вы-
плюнул в ладонь круглый блестящий предмет. И щека сразу
стала нормальной. Это был секундомер. Пловцы один за дру-
гим подплывали к берегу, и всякий раз Сорока смотрел на
секундомер. Лишь Леху не стал дожидаться. А тот, выйдя на
берег, с надеждой спросил:
— Лучше, чем в прошлый раз?
— Лучше,— ответил Сорока.
Президент поздоровался с нами и направился в лес.
К большому муравейнику. Я был там. Крышу сделали. До-
мик получился неплохой. Серая шиферная крыша виднелась
издали. На дверях деревянный засов. Замка не видать. Когда
в домике никого нет, то палка стоит поперек. Я не стал за-
ходить в избушку, лишь взглянул в окно. Пол настлан,
в углу стружки и щепки. Вдоль стен — деревянные нары.
И грубо сколоченный стол. А больше ничего нет. Необжитой
еще дом.
Проводив их взглядом, Гарик сказал:
— Не скучают ребята.
Я предложил сходить к большому муравейнику, но Гарик
отказался. У него опять забарахлила спиннинговая катушка.
А потом, с минуты на минуту должна прийти Аленка. После
дождя пошли первые грибы. Она с отцом отправилась на раз-
ведку.
Когда отец вернулся в тот раз с острова, мы спросили,
где это он пропадал. Отец, не сморгнув глазом, ответил, что
прогуливался.
— Садись ужинать,— предложила Аленка.
— Не хочется,— ответил он.
— Сыт воздухом? — сказала Аленка.— Или ухой, кото-
рой тебя угощали на острове?
Отец очень удивился и стал допытываться, откуда мы
узнали, что он был у ребят в гостях.
— Собственных детей обманываешь...— стала стыдить
Аленка.
— Нехорошо,— добавил и я.
Отец смутился и сказал, что мы сами виноваты. Не заслу-
жили доверия. У ребят свои законы, и они сами решают, кого
можно пускать на остров, а кого нельзя.
155
— И без острова проживем,— сказала Аленка.
— Удивительные мальчишки...— сказал отец.
Все это я вспомнил, шагая к большому 'муравейнику.
Я думал, что увижу там лишь мальчишек с острова, но како-
во было мое удивление, когда я увидел большой зеленый
грузовик и летчиков. Они сидели на лесной поляне перед до-
мом и разговаривали с ребятами. У избушки лежали сумки,
мешки, к стене приставлены бамбуковые удочки. Приехали
рыбачить. По лесной дороге, по которой я, Гарик и Федя
возвращались с Каменного Ручья.
Вот для кого ребята построили избушку. Здесь будут лет-
чики жить. С субботы до воскресенья. До избушки им удоб-
нее добираться, чем до острова. Здесь близко проходит доро-
га. На машине можно всегда подъехать.
Я вернулся на берег и сообщил Гарику, что прибыли лет-
чики.
— Ну и что? — сказал он.
Аленка с отцом еще не вернулись.
— Видел я сегодня вашего черта с рогами,— помолчав,
сказал Гарик.
— С рогами?
— Это Президент с аквалангом... Хозяин озера.
— Понял теперь, почему у Аленки лещи клевали?
— Дает Президент! — сказал Гарик.
Примчался Дед. Немного погодя показались отец и
Аленка.
— Мы нашли один белый! — сообщила Аленка.
Значит, пошли белые грибы. Их называют колосовики. Они
появляются на свет, когда рожь начинает колоситься. Это
Коля мне сказал.
Кроме белого в корзине лежали маслята и два малень-
ких подберезовика.
— На обед — жареные грибы с картошкой,— сказала
Аленка.
Отец сел на траву и стал стягивать резиновые сапоги. Он
всегда их надевал, когда шел в лес. Наверное, змей боялся.
— Я знаю, почему у тебя лещи клевали...— сказал я
Аленке.
Гарик толкнул меня. Я прикусил язык.
— Больше не берут,— ответила она.
— Не приходил Сорока? — спросил отец.
— Твой друг? — сказал я.
— Ты без него жить не можешь,— добавила Аленка.
— Хочу посмотреть на антенну,— сказал отец.— А вы
знаете, какой она величины?
— Нам неинтересно,— сказала Аленка.
156
— А этот Сорока — упрямый человек... Сам хотел токар
ный станок собрать и установить. Двое суток не вылезал из
мастерской... Даже на обед не ходил. Приносили ему в ко-
телке.
— Герой...— усмехнулся Гарик.
— Токарный станок собрать и установить — штука хит-
рая... Директор интерната, когда увидел на полу кучу дета-
лей и испачканного в машинном масле Сороку, за голову
схватился: дескать, все пропало! Ну и позвал меня. При-
шел — он сидит на полу, глаза красные: шутка ли, две ночи
не спал. И говорит мне: «Я буду собирать, а вы молчите. Ко-
гда ошибусь, скажите...» Таким образом и работали. Он со-
бирал, а я молчал... Вскинет на меня глаза, улыбнется и ору-
дует ключами да отвертками. Станок он собрал, я лишь элек-
трооборудование установил. Я ему говорил, что техника —
это его призвание, а он вбил себе в голову что-то другое...
— Летчиком хочет быть,— сказал я.
— Космонавтом,— прибавил Гарик.
Он сказал это в шутку, но я подумал, что так, наверное,
и есть. Вот почему они так много занимаются спортом, за-
каляют себя. Каждый день у них тренировки. Остров — это
их звездный городок. И дружба с летчиками... И как я рань-
ше не сообразил, что мальчишки готовятся стать космонав-
тами? Коля Гаврилов как-то намекал на это, но я тогда не
сообразил... Я думал, они так, от нечего делать придумывают
разные штуки. А тут вон какое дело. И шары в небо запус-
кают не просто так. И кто знает, может быть, там в глубине
острова у них оборудована стартовая площадка. И ракету
изобретают. Отец ведь говорит, что у Сороки талант к тех-
нике.
— Большие ребята, а разной чепухой занимаются,—
сказал Гарик.
— Чепухой? — взглянул на него отец.— А ты знаешь,
что эти мальчишки с острова умеют управлять трактором,
автомашиной, комбайном? У каждого специальность слесаря.
Эти мальчишки и девчонки сами ведут свое большое хо-
зяйство: обрабатываютполя, разводятскот. Они нетолькосебя
полностью обеспечивают, но и продают свою продукцию го-
сударству... Я разговаривал с председателем колхоза, он мне
сказал, что интернат — опора для колхоза. Они там полные
хозяева... У них своя радиостанция, метеорологический
пункт, а теперь вот установят телевизионную антенну, будут
принимать Москву и Ленинград. Этот телевизор они тоже
получили от колхоза, за помощь во время сева... А ты гово-
ришь, чепухой занимаются!
— Надо про них'в газету написать,— сказал Гарик.
157
— Уже писали...
— Нам не повезло,— сказал Гарик.
— Напрасно вы нос задираете перед ними.
— Это они задирают,— ответил Гарик.
— А почему бы вам не подружиться?
— Нужно сначала озеро переплыть,— сказал я,— потом
с острова вниз головой прыгнуть, потом две минуты под во-
дой просидеть... Кто это выдержит?
— Девчонкам тоже? — спросила Аленка.
— Девчонок на острове нет,— ответил я.— Это муж-
ская республика.
— Республика без женщин?
— Тебя как исключение Сорока примет...— сказал я.
— Болтун,— ответила сестра.
— Я в ваши дела не хочу вмешиваться,— сказал отец,—
но, по-моему, вам следует подружиться с ребятами... Какие
же вы соседи? И потом, как мне кажется, Сорока настроен
к вам дружелюбно.
— Он тебе говорил? — живо спросила Аленка.
— У них много интересного...
— А ракета у них есть? — спросил я.
— Чужие тайны не выдаю,— засмеялся отец.
Свистнув Деда, он ушел в лес. Чудак наш отец! На ры-
балку не может толком выбраться, а в лесу каждый день по
два-три часа пропадает. Без ружья, просто так. То за солн-
цем уйдет, то кукушку слушать. Из леса приходит всегда до-
вольный, сияющий. Один раз повстречал лосиху с двумя ло-
сятами. В другой раз — лису с птицей в зубах. Вчера видел,
как тетерка обучала птенцов летать. Чтобы Дед не вспугнул
эту компанию, голову ему под мышкой зажал. Бедный Дед!
И как только он это вытерпел? А сегодня снова помчался за
отцом. Мне тоже нравится лес, но озеро больше.
— Будем лодку смолить? — спросил Гарик.
Мы заметили, что наша лодка стала протекать. Сначала
помаленьку, а потом все больше и больше. Один рыбачит,
другой воду вычерпывает. Причем это надо делать тихо, а то
рыба отойдет. Один раз мы с Гариком чуть не утопили лодку.
Плотва так хорошо стала брать, что мы забыли про течь.
Больше половины лодки набралось воды. Еле кружкой вы-
черпали.
Вар мы растопили на огне и стали смолить щели. Черная
горячая капля упала на ногу, и я завопил так, что Аленка
из дома высокочила.
— Змея? — спросила она.
— Еще хуже,— ответил я, сковыривая тягучую каплю
с ноги.
158
— Помочь вам? — спросила Аленка.
— Обойдемся,— ответил Гарик, не поднимая головы.
Аленка пожала плечами и ушла. Перестал Гарик бегать
за ней. Понял, что бесполезно. По-моему, это сестренку оза-
дачило. Когда за девчонками перестают бегать,они пережи-
вают.
Еще издали мы заметили моторку. Она шла к нашему
берегу. У мотора стоял худенький мальчишка. На голове —
большая соломенная шляпа. Кажется, я его видел на
острове.
Моторка еще не успела пристать, как из леса вышла
ватага р^бят во главе с Сорокой. Летчиков с ними не было.
Остались в избушке. Сейчас на озере делать нечего. Солнце
в зените. В такое время рыба не клюет. А вот часа через три —
другое дело. Как начнет играть — все озеро в маленьких
кругах. Сначала играет мелочь, потом начинает окунь. Вот
рыбешки заволнуются! Некоторые выскакивают из воды и уди-
рают от обжоры по поверхности. Только животы сверкают.
А еще позже у берегов забултыхается щука. Ударит, а потом
долго на этом месте круги расходятся.
Ребята стали усаживаться в лодку. Аленка, увидев в окно
Сороку, схватила порожнее ведро и пошла к озеру за водой.
Хотя я убежден, что в этот момент вода ей была ни к чему.
Шла она медленно, и ведро покачивалось в руке. Гарик ни
на кого не смотрел. Он заливал горячим варом щели.
Все уже в лодке. Ждут Президента. А он стоит на берегу
и смотрит на нас. Аленка подняла платье выше колен и за-
шла в воду. Зачерпнула ведром, выпрямилась и, взглянув
на Сороку, медленно пошла обратно. Ведро оттягивало руку,
и Аленка немного изогнулась. Вода плескалась на ее загоре-
лые ноги. Но Сорока смотрел в нашу сторону. Аленка поста-
вила ведро на крыльцо и уселась на ступеньку. Она бы обя-
зательно заговорила с Сорокой, если бы не мы.
— Чего он глазеет? — негромко спросил Гарик.
Сорока подошел к нам. Гарик смолил лодку, я помогал
ему.
— Возьми,—Сорока протянул Гарику... часы. Ну да,
Аленкины часы!
Гарик взял их и стал разглядывать. А Сорока, больше ни
слова не говоря, пошел к своей лодке. Мы с Гариком смотре-
ли ему вслед. Вот он вскочил в лодку, Коля дернул за шнур,
раз, другой, мотор затрещал, и лодка понеслась к острову.
— Почему он мне отдал? — сказал Гарик.
— За патрон,— догадался я.
— Чудак,— сказал Гарик. Он улыбался.
Подошла Аленка. С любопытством посмотрела на нас.
159
— Что у тебя в руке? — спросила она.
Гарик разжал ладонь.
— Нашлись! — воскликнула Аленка.
— Сорока нашел,— сказал Гарик.
— Ты сказал ему спасибо?
— Не успел.
' Аленка сложила руки рупором и крикнула: «Спа-си-
бо-о!»
«Си-бо-о!» — откликнулись берега. Лодка была далеко,
и потом мотор трещал так, что Сорока, будь он ближе, все
равно бы не услышал.
Аленка приложила часы к уху, вздохнула:
— Они будут ХОДИТЬ? :
Гарик взял часы, положил в карман.
— Будут,— сказал он.
Глава тридцать четвертая 1
Вечером Аленка опять в камышах поймала большого ле-
ща. Она не смогла его подвести к лодке. И тогда, прыгнув
в воду, поплыла к берегу, волоча за собой удилище. Правда,
лещ не упирался. Он смирно плыл на крючке. И, вытащен-
ный на берег, лежал спокойно. Лишь глаза его ворочались,
наблюдая за нами.
Мы с Гариком осмотрели леща. Большой, килограмма на
два. Только очень спокойный. Верхняя губа была у него по-
ранена. Аленкин крючок застрял в нижней губе.
— Все ясно,— сказал я.
— Хороший лещ,— сказал Гарик.
Аленка посмотрела на нас и спросила:
— Завидно?
— Такие лещи не каждый день попадаются,— ответил
Гарик.
— Почему-то только тебе,— сказал я.
— Вы тоже становитесь на это место.
— У нас не клюнет...— сказал я.
— А ну вас,— сказала Аленка и, забрав леща, пошла
его чистить.
— Опять Сорока,— сказал я.
— Президент на этот раз ни при чем,— ответил Гарик.
— Сам клюнул?
— Я немного помог ему,— сказал Гарик.
Он показал мне садок, спрятанный в осоке. Там плавали
еще пять таких же крупных лещей.
— Утром взял шесть штук,— сказал Гарик.— На косе.
И почему я не отправился сегодня с ним на рыбалку?
160
Ведь он разбудил меня, звал... А. я, идиот, отказался. Зато
теперь всю ночь спать не буду...
— Хорошо выспался,— утешил Гарик.— Выглядишь как
огурчик.
— По-моему, Аленка влюблена в Сороку...— отомстил
я ему.
— Ты наблюдательный,— с усмешкой сказал Гарик. Но
по его лицу я понял, что удар попал в цель.
Аленка первая увидела Федю Губина.
— Ваш лучший друг идет — встречайте! — крикнула она.
— Как увижу его кепку — сердце радуется...— сказал
Гарик.
— Ну и целуйтесь с ним!
Федя подошел к нам, стащил с головы кепку и почесал
макушку. Я подумал, он положит кепку на траву, было жар-
ко, но он снова надел.
— Взопрел,— сказал Федя.— Пока до вас дотопаешь...
— Все еще безлошадный? — спросил Гарик.
— С ним надо по-хорошему,— сказал Федя, взглянув
на остров.
— Давно бы так,— сказал я.
Из сарая вышла Аленка. В руках — две удочки, подсачок,
банка с червями. Аленка направлялась к лодке. Просмолен-
ная, она покачивалась на волне у самого берега. Сестра ре-
шила еще одного леща поймать. Поймает... В садке еще пять
штук плавает.
— Мое почтение,— Федя дотронулся рукой до кепки.
— Вчера ветер был,— сказала Аленка.— Я думала, твою
фуражку унесло куда-нибудь.
— Догнал бы,— сказал Федя.
— За очередным лещом? — спросил я.
— Ты угадал,— сказала Аленка.
— Поймаешь,— взглянув на Гарика, сказал я.
— Сергей, тащи наши удочки! —сказал Гарик.
— Я одна,— сказала Аленка.
Мы с Гариком рты раскрыли: почему это она отправля-
ется на озеро одна? Обычно без нас ни шагу. То ей червя на-
цепи на крючок, то рыбину вытащи, то подсачок подай.
— А если лодка потечет? — спросил Гарик.
— Я буду у острова ловить,— сказала Аленка.— Тонуть
буду — спасут...
И, вскочив в лодку, оттолкнулась веслом. Гарик хмуро
смотрел ей вслед.
— Эй, Олена! — крикнул Федя.— Скажи этому... Прези-
денту, что я порох принес и... шнур. А он пускай лодку отда-
ет. По-хорошему.
1 ! Вильям Козлов 161
Аленка не ответила. Лодка быстро удалялась. Насобачи-
лась Аленка на веслах. Только не надо ей за лещом к остро-
ву плыть. Вставала бы в камыши. Гарик разделся бы, наце-
пил маску, ласты, взял трубку в зубы и, пока она смотрела
на поплавок, нацепил бы ей хорошего леща. А здорово, если
бы Аленка поймала вместо рыбины Гарика, как поймали де-
да Щукаря...
— Как же ты теперь без бомбы-то? — спросил Гарик, на-
смешливо глядя на Федю.
— Я отсыпал немножко,— ответил Федя.— На всякий
случай. Только глушить дело опасное. Вчера рыбинспек-
тор в клубе выступал. Двоих полозовских, говорит, посадили.
И до вас, говорит, доберутся. А я и всего-то три раза глуха-
нул. И вот знает. А у Свища сетку конфисковал. И, говорит,
радуйся, что на озере не попался, а то бы тоже под суд.
Свищ сказал, что в кустах нашел. Мол, не его эта сетка. Трое
наших мужиков вступили в эти... общественные рыбинспек-
торы.
— Плохи ваши дела,— сказал Гарик.
— Я такие места знаю — ахнешь! Я и без сетки и бомбы
могу натаскать с пуд!
— Слышали,— сказал я.
— Знаю одно место на Березовом плесе — вот это лещи!
Далеко плыть туда. Вот если бы мотор был — другое дело.
— Махнем? — оживился Гарик.
— Говорю, грести долго...
— Я сяду за весла.
— Лодки-то нет?
— У Аленки отберем,— сказал я.
— На вашей неохота,— хитрил Федя.
Гарик вдруг сорвал с Фединой головы кепку и спрятал за
спину.
— Не озорничай,— сказал Федя, пытаясь отобрать кеп-
ку. Но Гарик отбежал в сторону.
’ — Кому говорю? — стал сердиться Федя.— У тебя руки
в смоле— измажешь.
Гарик подошел к воде и, подняв камень, положил в кепку
— Покажешь лещиное место? — спросил он.
— Не дури...
Гарик замахнулся в сторону озера.
— Считаю до трех!
— Жалко мне, что ли? Покажу!
— Поклянись!
— Крест целовать, что ли?
Гарик вернул кепку Феде.
— Гляди, если обманешь! — сказал он.
162
— Отдаст Президент лодку — сразу поплывем.
Аленка бросила якорь у самого острова. Мы видели, как
она путалась с двумя удочками. Они то перекрещивались, то
падали в воду. Наконец удочки были заброшены. Аленка-си-
дела на корме и смотрела на поплавки. Она сидела к нам
боком, а к острову лицом. Пока я копал червей в куче сле-
жавшихся листьев и опилок, а Гарик с Федей обсуждали
план сегодняшней рыбалки, Аленка исчезла. Первым заметил
Г арик.
— Где она? — спросил он.
— За островом,— сказал Федя.
— Или на острове,— заметил я.
— А вдруг в лодке течь открылась?
— С чего бы это? — сказал я.— А потом, она плавать
умеет.
— Тут, говорят, обитает какая-то громадная щука...—
заволновался,Гарик.
— Как бревно,— сказал Федя.— Уток глотает.
— Могла опрокинуть лодку...
— Щука —.лодку? Не смеши...— сказал Федя.
— Такую бы щучку поймать! — сказал я.
— Ее есть нельзя,— сказал Федя.— Жесткая и болотом
пахнет.
Гарик стал раздеваться.
— Сам не утони,— сказал я.
— Насчет лодки намекни Президенту,— подсказал Федя.
Гарик поплыл к острову. А это не так уж близко. Километ-
ра полтора. И отдохнуть ему негде, если Аленку не найдет.
Придется висеть на корнях и громко звать Сороку на по-
мощь. Только Гарик гордый — скорее утонет, чем Прези-
дента позовет.
Он плыл саженками. Сначала разогнался, как на соревно
ваниях, а потом поплыл медленнее.
— Сохнет по Олене,— сказал Гриб.— Дурак.
Я хотел спросить: почему дурак? Но Федя сам стал раз-
глагольствовать:
— Я вот на девчонок даже не гляжу... Что есть они, что
их нету. Время еще на них тратить! Я и в школе с ними не
разговариваю. Раз посадили ко мне за парту одну с косич-
ками, так я прогнал. Шебуршит рядом, отвлекает от дела,
а я и так по математике слабак. Взял и в три шеи прогнал.
Учительница шум подняла — хоть караул кричи. Снова по-
садила. Ладно, думаю, раз так — сама уйдет! И ушла как
миленькая. Я ей стал всяких тварей в парту класть: то лягу-
ху, то кузнечика. А один раз живого ужа положил. Как за-
орет эта с косичками на весь класс. А я сижу, будто и не мое
163
это дело. Я ужей не боюсь. Ты, говорит, притащил? Вот еще,
говорю, делать мне нечего. Сам заполз. Из подвала... Вон ка-
кие щели в полу. Ушла, в общем, сама. Так один и сижу.
Одному благодать! Сидишь как начальник, и никто не жуж-
жит под ухом.
Не верю я Феде-. Девчонку, может, и верно прогнал. Толь-
ко ребята сами, наверное, не хотят с ним сидеть. Какой-то
он скользкий... Я бы с ним не сел за одну парту...
Не стал я поддерживать этот разговор. Мне тоже на дев-
чонок наплевать... кроме той, длинной, которая в баскетбол
играет...
Гарик наконец доплыл до острова. Вот последний раз
мелькнула в осоке его голова и исчезла. Ищет грот. Видно
было, как шевелились камыши.
— Ну, а ты как насчет девчонок? — приставал Федя.
— Никак,— ответил я.
Червей копать помогал мне Дед. Он разрывал передними
лапами листья и ждал, когда я соберу крупных розовых чер-
вей. Дед любил копать. У него сильные когтистые лапы,
и когда войдет в раж, то земля и мусор так и летят во все сто-
роны. Раскапывая кучу, Дед иногда поглядывал на Гриба,
словно ожидал от него какой-нибудь подлости. Но Федя не
смотрел на нас. Он сидел на камне и поглядывал на остров.
Федя ждал, когда появится Президент и вернет ему лодку.
Гриб вытащил из кармана коробку с порохом, моток шнура.
Все это аккуратно разложил на земле. Немного поколебав-
шись, достал из кармана длинный мешочек и положил рядом.
В мешочке тоже порох.
Потом от нечего делать стал заигрывать с Дедом. Он
похлопывал себя по колену, ласково звал Деда. Но тот лежал
на влажной куче листьев и часто дышал, высунув длинный
язык. Федя придвинулся поближе к собаке и осторожно до-
тронулся до спины. Дед лениво повернул к нему рыжую го-
лову и показал большие белые клыки. Федя вздохнул и ото-
шел в сторону. Вспомнил, что с Дедом шутки плохи.
Я вскочил с места: показалась наша лодка. Аленка греб-
ла, а Гарик плыл рядом, держась рукой за борт.
Немного погодя из камышей выскочила еще одна лодка.
Федя так и подпрыгнул.
— Моя! — радостно сказал он.— Плывет, голубушка!
На Фединой лодке сидел Сорока.
— Неужто не отдаст? — заглянул мне в лицо Федя.
— Отдаст,— сказал я.
Лодки пристали к берегу. Гарик лег на песок. Чувствова-
лось, что он здорово устал. Аленка вытащила нос лодки на
берег, удочки положила на траву.
164
Федя подскочил к Сороке.
'— Чтоб мне вовек рыбы не видать, коли еще брошу
бомбу...
— Старая песня...— сказал Сорока.
— Принес тебе порох и шнур... Забирай, не надо мне.
Я заметил, что мешочка с порохом уже нет.
Сорока взял с камня боеприпасы.
— Все? — спросил он, взвешивая коробку в руке.
— До последней порошинки!
Федя похлопал себя по карманам.
— А что там? — спросил Сорока.
Федя вытащил из-за пазухи мешочек с порохом.
— И как это я забыл...— сказал он, протягивая мешочек.
Сорока развязал его, высыпал на ладонь несколько поро-
шинок и сдунул. Затем снова завязал мешочек, положил в
карман.
— Забирай свою лодку,— сказал он.— Еще раз попа-
дешься — пеняй на себя.
— Ну их к лешему, бомбы,— забормотал Федя.
Сорока отвернулся от него, и Федя резво побежал к своей
лодке. Дед с лаем бросился за ним.
— Приструни,— обернулся ко мне Федя.
Сорока посмотрел ему вслед и сказал:
— Батька его этой весной из-за кустов выпалил в меня.
Он и лосиху уложил.
— Куда милиция смотрит,— сказал я.
— Попадется,— ответил Сорока.
Федя минут десять копошился у лодки. Ощупывал ее, за-
глядывал под сиденья. Потом подошел к Сороке.
— Чашка была,— сказал он.— Воду вычерпывать... Не-
ту чашки.
— Какая еще чашка? — спросил Президент.
— Алюминиевая с отломанным краем...
— Отстань...
Федя потоптался и снова ушел к лодке. Немного погодя
вернулся. На этот раз с веслом в руке.
— Треснуло,— сказал он,— вот тут...
— Ты еще здесь? — сказал Сорока.
Федя наконец отчалил. Отплыв подальше от берега, он
сказал:
— А порох-то я тебе всучил подмоченный...
— Плыви, плыви,— сказал Сорока.
— Ну, как твоя башка, Президент, зажила?
— Зря я отдал ему лодку,— сказал Сорока.
— Я для тебя хороший дрын припас...
— Неохота раздеваться...— сказал Президент.
— А ты, Гришка, забудь про лещей. Не про тебя они
Тебе надо Оленку караулить.
— Скотина,— сказал Гарик, покраснев.
— Карауль не карауль Олену, а она...
— Эй, догоню! — заорал Сорока.
— ...на другого заглядывается...
— Вот фрукт! — сказала Аленка.
— А собаке вашей бороду вырву! — не унимался Гриб.
— Сейчас до меня доберется,— .сказал я. И не ошибся.
— А ты, кочерыжка, помалкивай... Продался Президенту
за двух кролей?..
Сорока не выдержал и стал стягивать рубаху. Федя, за-
метив это, замолчал и заработал веслами. Скоро он скрылся
за излучиной. До нас донеслась песня: «Есть на Волге утес,
диким мохом оброс...» Скоро и песня заглохла.
Федя давно скрылся из глаз, но мы молчали. Какой-то не-
приятный осадок остался у всех. Попадись он нам сейчас
в руки, каждый бы с удовольствием набил ему морду. Даже
я, мирный человек. Я ведь не люблю драться, но Грибу бы
врезал за милую душу. Аленка вскочила с травы и побе-
жала в дом. Она плиту затопила,— наверное, что-нибудь
закипало. Гарик поднялся и, стряхнув с живота песок,
оделся. Достал из кармана Аленкины часы и отдал Сороке.
— Ты нашел — ты и отдавай,— сказал он.
Сорока держал часы в руке и не знал, что делать. Взгля-
нув на циферблат, он поднес их к уху. Лицо у него стало
изумленным. Он уставился на Гарика.
— Разбирал?
— Невелика премудрость,— небрежно ответил тот.
Гарик сегодня полдня где-то пропадал. Я думал, за гриба-
ми ушел, а он часы ремонтировал. Я вспомнил, как он утром
сначала расплющивал на гире тонкие гвозди, а затем обта-
чивал напильником. Отвертки мастерил. А потом ушел в лес,
полдня ковырялся в часах. И вот они идут.
Когда Аленка вышла на крыльцо, Сорока отдал ей часы.
Она взяла и удивленно посмотрела на Гарика. Аленка ничего
не понимала. Признаться, я тоже. Раз.ве не все равно, кто
отдаст ей часы? Мудрят ребята...
— Они идут,— сказал Сорока.
Аленка поднесла часы к уху, улыбнулась.
— Тикают,— сказала она.
— Вернешься в Ленинград—отдай в мастерскую,—
посоветовал Гарик.— Как следует смазать нужно.
— Отдам,— пообещала Аленка.
Мы помолчали. Глядя на остров, Сорока сказал:
— Рыжий Леха знатную уху сварганил... Хотите?
166
Глава тридцать пятая
Наконец-то мы приглашены на остров. Высокий камыш на-
глухо закрывал вход. Пропустив нас, он снова выпрямлялся.
Направляя лодку к пещере, Сорока старался не поломать
камыш. Иначе легко было бы узнать, где вход.
У колодца нас встретил Коля Гаврилов и еще двое маль-
чишек. Я их узнал — они участвовали в «морском бою».
Один из них сшиб Гарика с лодки. Но Гарик не узнал его.
Или сделал вид, что не узнал. Коля подмигнул и, показав
большой палец, сказал:
— Во-о уха!
Мальчишек звалй: одного Сашка, второго Миша. Они
вместе с нами отправились в глубь острова.
— А где Сережа? — спросила Аленка.
— Я тут,— ответил я.
—. Я про лося,— сказала Аленка. Вместо лося Сережи
нас встретил на тропинке медвежонок Кеша. Он заметно вы-
рос. Лапа у него зажила. Кеша поковылял за нами, но потом
отстал.
Мы шли по знакомой тропинке. Сегодня кроликов не вид-
но. Попросить у Сороки парочку маленьких крольчат? На-
шим веселее будет. Каждый день мы рвали на лужайке моло-
чай и клали у норы. Кролики высовывали из-под земли носы
и, учуяв еду, тащили ее в нору. Они привыкли к новому месту
и далеко от дома не убегали. Деда совсем не боялись. Пры-
гали у самых ног. Дед только носом поводил и хвостом ма-
хал. Ему кролики тоже нравились.
Напротив знакомого дома дымился костер. Котел с ухой
был снят с рогулек и дожидался нас. На газете — нарезан-
ный хлеб, зеленый лук, соль. Ребята лежали и сидели на лу-
жайке. Увидев нас, они замолчали.
Аленка и Коля толковали про лосей. Гарик исподлобья
смотрел на мальчишек: узнавал участников драки. В окно
высунулась черная голова с наушниками. Я узнал Темного.
— Вызывает «Гроза»,— сказал он. Сорока тотчас скрыл-
ся в доме.
Вернувшись, Сорока пригласил нас к котлу. Наверное,
«Гроза» сообщила ему приятные вести, потому что он улы-
бался. Аленка первая взяла ложку и сунула в котел. Она дол-
го дула на прозрачный бульон и наконец торжественно под-
несла ложку ко рту. На нее никто не смотрел, но чувствова-
лось, ребята ждут, что она скажет. Леха Рыжий тоже,
ждал. Он здесь главный повар. По носу видно. На носу сажа
и на щеке.
Аленка ничего не сказала, она снова засунула ложку в ко-
167
тел. И тогда вслед за ней потянулись к ухе и мы с Гариком,
а за нами — остальные.
Уха была вкусная. Такой мы еще дома ни разу не ели.
Потом Коля Гаврилов объяснил мне, что это настоящая ры-
бацкая уха. Тройная. Все ели молча. Иногда кто-либо из ре-
бят сворачивал лук в комок и макал в соль. Я тоже попро-
бовал. И уха с зеленым луком показалась мне еще вкуснее.
— Это вещь...— пробормотал Гарик, облизывая ложку.
— Кто варил? — спросила Аленка.
— Уху не варят, а заваривают,— ответил толстоносый
Леха. Лицо у него стало довольным. Он понял, что уха по-
нравилась.
— Я никогда такой вкусной ухи не ела,— сказала
Аленка.
— И я,— сказал я.
— Научите такую варить?
— Заваривать,— поправил Леха.— Секретов тут нет —
была бы рыба.
— Научишь?
— Можно,— ответил Леха, расцветая от гордости.
— Тащи молоко,— приказал Сорока.
Леха принес из дома кувшин с молоком. За вторым он
отправил Колю. Молоко пили из эмалированных кружек с
разными рисунками. На моей кружке нарисованы два мед-
ведя. Один похож на Кешу. Молоко было холодное.
— Можно подумать, что у вас холодильник,— сказала
Аленка. х
— А как же...— ответил Коля и опрокинул кувшин. К на-
шему великому изумлению, из кувшина вывалилась...
— Змея! — воскликнула Аленка.
Коля поднял «змею», стряхнул с нее прилипшие иголки,
сучки и снова засунул в кувшин.
— Уж,— сказал он.— Мы их в молоко кладем, чтобы
холодное было. А еще лягушек можно.
— Артисты,— сказал Гарик.
— Это не мы придумали,— ответил Сорока.— Наши
прадеды.
— И ужи там все время сидят? — спросила Аленка.
— В жару только...— ответил ей.
— И не убегают?
— Им нравится в кувшине.
— Чудеса,— сказала Аленка.
После обеда нас пригласили в дом. Там была всего одна
большая комната. Очень светлая. В одном углу новенький
телевизор «Волна», в другом — большой квадратный стол.
На столе портативная радиостанция, наушники, журнал,
168
микрофон. Сорока подошел к радиостанции, включил. По-
слышался треск, музыка, разговор.
— Летчики переговариваются,— сказал Сорока. Он ду-
нул в микрофон и сказал:
— Я Сорока. Вернулся Павел Михайлович? Прием.
В наушниках что-то захрипело. Сорока нахмурился:
— Вернется — сразу сообщи, слышишь? И будь все вре-
мя на месте... Я проверю.
Снова в наушниках захрипело. Сорока снял их и, немного
подождав, сказал:
— Будешь спорить — сменю? И больше не подпущу к
микрофону. А с «Грозой» я без тебя договорюсь.
Он выключил'рацию. Но не успели мы выйти из комнаты,
как Темный (он дежурил у рации и даже не ел с нами уху)
окликнул Сороку:
— Опять «Гроза».
Сорока взглянул на нас: очевидно, ему не хотелось при
нас разговаривать, но ничего не сказал.
— Я Сорока.
Шорох в наушниках.
— Я разговаривал с аэродромом...
Шорох в наушниках.
— Генерал прилетел?
Длительный шорох в наушниках.
— Я сам поеду с ним... Только мы его просто так не от-
пустим... После рыбалки у костра. Насчет ухи Леха поста-
рается!
Шорох в наушниках. Лицо Сороки стало хмурым.
— Скажите своему Леве, что он дурак... Все!
Мы вышли из комнаты.
Сорока снял наушники и передал Темному.
— Ты что-нибудь понял? — спросил Гарик.
— Генерал приедет в гости.
— А кто этот Лева.-дурак?
— Мало ли на свете дураков,— ответил я.
За спортивной площадкой на опушке леса мы увидели
три большие палатки. В доме ребята не живут. Это их штаб.
Мальчишки выволакивали из палаток матрасы, набитые се-
ном, и выколачивали их. Сегодня суббота. Генеральная убор-
ка, как и у нас в доме. Аленка полы выскоблила, старую ме-
бель протерла мокрой тряпкой. Даже стекла вымыла. Непо-
далеку от дома лежала огромная метла, связанная толстой
проволокой из трех длинных жердей. На конце мачты —
мудреное сооружение из алюминия и проволоки. Интересно,
как они ее поднимут? Это та самая мачта, о которой отец
говорил. Она сделана по чертежу Сороки.
169
На лужайке Коля Гаврилов привязывал к прозрачному
шару вырезанную из картона черную рыбину. Сейчас запу-
стит в небо. Послышался знакомый гул. Над лесом показа-
лись три вертолета. Шар с рыбиной взмыл над островом.
Вертолеты пролетели, а мы, задрав головы, все еще смотрели
на ясное небо. Черная рыбина отчетливо виднелась. Покачи-
ваясь, она поднималась все выше и выше и скоро исчезла.
— Куда она улетела? — спросила Аленка.
— В космос,— ответил Гарик.— Фотографировать об-
ратную сторону Марса.
— Обыкновенный шар-зонд,— сказал Сорока.
— Высота две тысячи,— раздался голос сверху. На вы-
соченной сосне, у самой вершины, был сделан маленький по-
мост. На нем стоял босоногий мальчишка и глядел в прибор,
похожий на подзорную трубу.
— Зачем вы эту штуку запустили? — спросил Гарик.
— Люблю шары запускать...— сказал Сорока.
— Две тысячи пятьсот метров,— доложили сверху.
— Я говорил, до Марса долетит,— сказал Гарик.
— Уж сколько лет ученые спорят, есть ли на Марсе
жизнь? — сказал Президент.— И никто не узнает, пока нога
человека не ступит на эту планету... Если марсиане суще-
ствуют, то какие они? На нас похожи или на пауков каких-
нибудь? Главное не в этом, а вот мирные они существа или
воинственные? Марс — бог войны... В Ленинграде есть Мар-
сово поле. Как они встретят нас? Дубинками или хлебом
и солью...
— Марсиане пилюлями питаются,— сказал Гарик.—
Я где-то читал...
— Это самая Интересная планета...— продолжал Соро-
ка.— После Луны полетят туда... Вот увидите.
— Может быть, ты полетишь,— сказал я.
Сорока посмотрел на меня, усмехнулся:
— Может быть...
— Я был на вашем острове,— сказал Гарик.
— Около острова,— поправил Сорока.
— Помнишь, вы угощали летчика ухой? И Серегин отец
был. Летчик рассказывал про какого-то Виктора.
Сорока удивленно смотрел на Гарика.
— Ты был ночью на острове?
— Об этом знает ваш медведь...- засмеялся Гарик.—
Он целовался с Сергеем... У самого костра. '
— Было такое дело,— сказал я.
Президент позвал Колю Гаврилова
— Посмотри в журнале, кто дежурил у колодца... В про-
шлую субботу.
170
Коля ушел и долго не возвращался. Сорока молча ждал.
Наконец вышел Коля. Лицо у него было кислое.
— Кто?!
— В субботу? — спросил Коля.
— Не тяни резину!
— Если в субботу, то я...
Сорока посмотрел ему в глаза. Коля замигал и отвернул-
ся. Я еще не видел его таким сконфуженным.
— А если бы это было на границе?
— На границе другое дело...
— Ты нарушил наш устав,— сказал Сорока. Голос у не-
го был жесткий.
— Захотелось послушать Павла Михайловича...
— Вася! — позвал Сорока.
К нам подошел Вася Островитинский. В руке у него тол-
стый сук с паклей. Пакля в дегте. Вася смолил основание
мачты. Он кивнул нам и уставился на Президента. С пакли
срывались черные капли дегтя и падали в траву.
— На берег,— не глядя на Колю, сказал Сорока.
— В первый ведь раз...— Коля чуть не плакал.
— Поработаешь неделю на кухне,— сказал Президент.—
С девчонками.
— А мачту поднимать?
— Без тебя поднимем.
— А эту штуку...
— Иди,— сказал Сорока.
— Эх, а еще друг называется...— Коля отвернулся,
шмыгнул носом.
— Хромай,— сказал Вася и, бросив палку в кусты, под-
толкнул Колю. Когда они скрылись за деревьями, Гарик по-
качал головой:
— Подвел парня под монастырь...
Мне тоже стало жалко Колю. И Аленке.
— У тебя каменное сердце,— сказала она.
Сорока ничего не ответил. Но нам стало понятно, что это
их внутреннее дело и нечего куда не положено нос совать.
Даже Аленке.
— В каком месте убили Смелого? — спросил я.
— На берегу,— ответил Президент.
— Он был храбрый охотник? — спросил Гарик, взглянув
на Аленку.
— Он был герой,— сказал Сорока.— И умер как герой.
— Его граф из ружья застрелил?
— Какой граф? — нахмурился Сорока.
Я сказал Сороке, что Гарик ничего не знает про Смелого.
А граф и охотник — персонажи из сказки, которую выдума-
171
ла Аленка. Я попросил Сороку, чтобы он еще раз рассказал,
как погиб Смелый. Мы слушали его не перебивая. Сорока
рассказывал скупо, без подробностей. Иногда рукой показы-
вал, где стояли белые, где пытали красноармейцев. Показал
сосну, на суку которой повесили пять человек. Сначала Га-
рик слушал недоверчиво, с усмешкой, но потом, по-види-
мому, и он поверил, что все было так, как рассказывает
Сорока.
— Что твой граф...— сказал я, когда Президент за-
молчал.
— Это не легенда? — спросил Гарик.
— Сходи в Островитино,— ответил Сорока.— Старики до
сих пор помнят Смелого.— Он поднялся со скамейки и ушел
в дом. Вернулся с картонной папкой.— Вот здесь докумен-
ты,— сказал он.— Это все, что мы собрали о Смелом, его
сыне и внуке.
— И все герои,— сказала Аленка.— Это по наследству
передается?
— Не знаю,— ответил Сорока.
— А сколько лет мальчику, которого вы разыскиваете?
— Мой ровесник,— ответил Сорока.
— Зачем он убежал из дому? — сказал я.
— Отец погиб, мать умерла... Убежишь!
— А родственники у него есть?
— В Островитине,— сказал Сорока.— Дальние...
— Где же он? — спросила Аленка.
Гарик не принимал участия в разговоре. Он перебирал по-
желтевшие бумаги в папке. Лицо у него было сосредоточен-
ное. Вдруг папка соскользнула с его колен и упала в траву.
Бумаги рассыпались.
— А это откуда у тебя? — спросил он.
Сорока, мельком взглянув на фотографию, которую Га-
рик держал в руках, нагнулся за бумагами.
— Без архива нас оставишь,— сказал Президент, под-
бирая документы.
Гарик молча разглядывал старую фотографию с отломан-
ным углом. На ней были изображены летчик со звездой Ге-
роя, молодая женщина в свитере и большеглазый мальчик
лет пяти. На черной ленте надпись: «Грозный». Мальчик си-
дел у летчика на плече. Летчик и женщина улыбались, маль-
чик был серьезен. Сорока осторожно потянул фотографию
из руки Гарика, но тот снова вырвал ее.
— Осторожнее,— сказал Сорока.— Порвешь.
— Где ты ее взял? — снова спросил Гарик. И голос его
показался мне незнакомым.
Сорока заглянул ему в лицо и с надеждой спросил:
172
— Ты его знаешь?
Гарик выхватил у Сороки папку и снова стал рыться
в ней. Нашел какую-то газетную вырезку, быстро пробежал
глазами. Мы с удивлением смотрели на него. Но он, навер-
ное, забыл про нас. Выхватывая из папки листы, он читал их
один за другим. Когда листы кончились, Гари[< снова взял
фотографию и спрятал ее под рубашку. Сбоку взглянув на
Президента, он сказал:
— Я возьму ее...
— Это почему? — спросил Сорока.
— Жаль?
— Это очень ценная для нас фотография...
— Я ее все равно не отдам,—сказал Гарик.
— Вот как...— Сорока стал злиться. Но Гарик отвернул-
ся от него и посмотрел на сосну, с которой недавно слез
мальчишка. Тот самый, который сообщал, на какую высоту
поднялся шар-зонд. Гарик подошел к дереву, поплевал на ла-
дони и полез. Вот он скрылся в ветвях. А немного погодя мы
услышали:
— Ты не сердись, Сорока, но фотографию я не отдам...
— Не понимаю! — крикнул Сорока.
— Что с ним? — сказала Аленка.
— Не знаю,— ответил я.
Гарик спустился, посмотрел на руки. К ним пристала
смола.
— Вид красивый...— сказал он.— Сверху.
— Красивый...— повторил Президент.
Гарик осторожно вытащил фотографию, протянул ему:
— Забирай... У меня такая же была... Это мой отец,
мама и я.
Глава тридцать шестая
Я подумал, что Гарик нас разыгрывает. Но, взглянув на
него, понял, что это не так. Лицо у Гарика серьезное, в гла-
зах — грусть. Он смотрел куда-то мимо нас. Я вспомнил на-
шу первую встречу на шоссе. Когда мы сказали, что идем
в Островитино, Вячеслав Семенович и его жена перегля-
нулись. «В Островитино?» — переспросил Вячеслав Семено-
вич. А Гарик сказал: «Приедем!» И потом, когда мы при-
ехали в деревню разыскивать родственников, Вячеслав Се-
менович жалел, что они где-то далеко, в поле... И эта история
в Калининграде. Гарик там встретил в зоопарке инженера,
который взял ему билет в Москву. Этот инженер и есть
Вячеслав Семенович. Значит, не случайно они приехали
сюда. Привезли Гарика на родину его деда и отца.
173
Сорока первый опомнился. Он посмотрел на фотографию
и вложил ее Гарику в руку.
— Она твоя,— сказал он. Потом сложил руки рупором
и крикнул:— Все ко мне!
— Погоди,— сказал* Гарик.
— Отставить! — крикнул Президент.
Мальчишки, человек пять, уже прибежали, удивленно по-
смотрели на Сороку и разошлись.
— Почему Смелый? — сказал Гарик.— У него ведь дру-
гая фамилия...
— В деревне так звали его. И те, которых он спас от
смерти.
— Смелый...— повторил Гарик.
— Мы нашли его могилу.
— Где она?
— Пойдем,— сказал Сорока.
Мы с Аленкой смотрели на Гарика и молчали. Мы все еще
не могли взять в толк, что Гарик — это не тот Гарик, а дру-
гой — сын героя.
— Вот ты и нашелся,— наконец проговорила Аленка.
— Даже^не верится,— прибавил я.
Огромная ель раскинула свой шатер над могилой Смело-
го. На невысоком холме — камень-валун. Из-под него выби-
валась трава, в гуще зеленых листьев краснела земляника.
Из-под камня выскочила маленькая ящерица. Приподняв-
шись на передних ножках, посмотрела на нас и исчезла. На
валуне надпись, вырубленная зубилом: «Смелый». Мы долго
стояли у могилы. Ель шумно вздыхала над нами. В гуще вет-
вей негромко свистели птицы. Откуда-то прилетела крапив-
ница. Села на камень и сложила свои красные с черными
крапинками крылья вместе. И сразу стала некрасивой.
Слышно было, как плескалась о берег вода.
— Он был высокий, с черной бородой... Кузнец. Он мог
узлом завязать железный прут...— Гарик секунду помол-
чал.— Кузница его стояла у самой воды. Он закаливал же-
лезо, хватал клещами раскаленную болванку, бежал с ней
к озеру и окунал. И пар поднимался выше кузницы...— Га-
рик улыбнулся:— А больше я ничего не помню... Это рас-
сказывал отец.
— Верно, он был кузнец,— сказал Сорока.
— И сейчас там кузница?
— Сгорела. Который уехал на «Волге», он кто тебе? —
спросил Сорока.
— Друг,— ответил Гарик.
— Он хороший рыбак,— сказал Президент.
Облако на миг закрыло солнце, и тень скользнула по кам-
174
ню. Бабочка распустила крылья и сразу снова стала краси-
вой, как цветок, сорванный ветром. Ушло облако, и снова над
нами засияло солнце.
Глава тридцать седьмая
Едва солнце скрылось за озером, мы с Гариком пошли
в сарай. Завтра идем за лещами. Я поклялся, что встану вме-
сте с ним. Так рано мы еще не ложились, поэтому никак не
могли уснуть. Ворочались с боку на бок в сене, но сон не
приходил.
— Славик скоро приедет,— сказал Гарик.
— В Москву?
— У них отпуск кончается.
— Живи здесь до сентября!
— Там видно будет,— ответил Гарик.
— Где ты жил, когда из дому убежал?
— Давай спи,— сказал Гарик.
— У Вячеслава Семеновича?
Гарик не отвечал. Заснул, наверное. Я сжал веки и стал
считать до ста. Сосчитал. Стал считать еще до ста, и тут
дверь с тягучим скрипом отворилась, на пороге показался
Сорока.
— Где вы тут закопались? — спросил он.
Пришлось вылезать из-под одеяла.
— Я за тобой,— сказал Гарику Президент.
— Мы тут пораньше легли...
— Ребята ждут.
— А я при чем? — сказал Гарик.
— Оделся? — спросил Сорока.— Пошли.
Гарик нехотя вышел вслед за ним из сарая.
— А может быть, не стоит? — сказал он.
— Бунт поднимут,— сказал Президент.
— Чего я им расскажу?
— Познакомишься поближе...
Гарик пощупал скулу, усмехнулся:
— Уж куда ближе...
— Стоит ли вспоминать? — сказал Сорока.
Они пошли к лодке, на которой приплыл Президент.
— Хочешь с нами? — спросил Гарик.
Я занес было ногу, но Сорока сказал:
— Ты не обижайся, Сергей...
— Тогда и’я вылезу,— сказал Гарик.
Они заспорили, и я отошел от лодки.
По-видимому, Сорока убедил Гарика. Оттолкнув лодку от
берега, они уплыли.
175
— Не взяли? — услышал я голос Аленки. Она стояла на
крыльце и смотрела на озеро. Лодка маячила смутным пят-
ном. Над озером сгустились сумерки. Я понимал, почему ме-
ня не взял Сорока. Он не хотел опять ссориться из-за меня
с ребятами. Я слышал, как у большого муравейника они на-
падали на него. А в том, что у них порядки строгие, я мог
убедиться на примере Коли Гаврилова.
— Тебе нравится Сорока? — спросил я сестру.
— С чего ты взял?
— Вижу,— сказал я.
— Ты мне надоел, Сережка!
— Не будет он бегать за тобой...
— Ты еще глупый,— сказала Аленка.
На острове ярко горел костер. Гарик и Сорока, навер-
ное, уже приплыли. Леха Рыжий подаст им ложки, и все
начнут уписывать уху. А потом Гарик расскажет про свою
жизнь...
Из дома вышел отец. Увидев меня, удивился:
— Ты же спать собрался?
— Успеется,— ответил я.
Рубашка у отца белая, и поэтому руки и шея кажутся
черными.
— Не пора ли нам домой, троглодиты?
— У тебя отпуск до сентября,— сказала Аленка.
— Гляжу, загрустили вы...
Он взглянул на остров, где светит костер, улыбнулся:
— Не везет вам...
— Мы там сегодня были,— сказала Аленка.
— Опять как лазутчики?
— Нас пригласили...
Я стал рассказывать, что сегодня произошло на остро-
ве. Отец, не перебивая, слушал. Когда замолчал, он сказал:
— Я тоже когда-то искал эту могилу... И до меня искали
мальчишки. А нашел вот Сорока.
— И Гарика нашел,— сказала Аленка.
— Они его два года разыскивают,— прибавил я
— Я знаю,— сказал отец.
— Гарик — правнук Смелого,— сказала Аленка.
— Ты тоже имеешь к нему некоторое отношение..
— Я? — удивилась Аленка.
— В этой деревне все в какой-то степени родственники.
Мой дед и Смелый двоюродные братья...
— Значит, Гарик мой... десятиюродный брат? — наобум
спросил я.
— Можешь обрадовать его,— сказал отец.
— Все люди братья,— сказала Аленка.
176
— Хотите, поговорю с Президентом, чтобы он вас принял
в свою республику?
— Так он тебя и послушается! — сказала Аленка.
— Уговорю...
— Не надо,— сказал я.— По блату неинтересно...
— У них строгие условия...
— Коля Гаврилов выполнил, а я не смогу?
— Я был бы рад,— сказал отец.
— Думаете, я не переплыву озеро? — сказала Аленка.
— Рсспублика-то'мальчишеская! — засмеялся отец.
— Я тут один остров облюбовала...
— Не смеши,— сказал я.
— Как ты думаешь, Гарик скоро вернется? — спросила
Аленка.
— Лопнула наша рыбалка,— сказал я.
Я был прав. Гарик остался на острове.
Глава тридцать восьмая
Я все-таки обиделся на них: не потому, что не взяли на
остров,— за рыбалку. С вечера я накопал червей, приготовил
снасти. У меня было предчувствие, что на этот раз не уйдет
лещ от меня. Как миленький будет на крючке. Утро наступи-
ло самое рыбацкое: небо пасмурное, рябит. К берегу бежит
небольшая волна. Ветер юго-западный. В такую погоду ле-
щам бы и брать. Остров был окутан туманом. Поэтому я
сначала услышал стук мотора и лишь потом увидел лодку,
которая, вынырнув из тумана, неслась к нашему берегу.
Аленка сполоснула зубную щетку и выпрямилась. Она
только что встала.
На моторке прибыли Гарик, Сорока, Леха Рыжий и Коля
Г аврилов.
— Здорово, Сергей,— первым приветствовал меня Пре-
зидент.
— Мы за вами,— сказал Гарик.
Я молчал. Аленка равнодушно посмотрела на них и,пере-
кинув через плечо полотенце, пошла в дом.
— Никуда не денутся наши лещи,— сказал Гарик.
— Я уж и забыл,— сказал я.
— Мы на Каменный Ручей...— Сорока посмотрел на
дом.— По-быстрому!
На Каменный Ручей мне хотелось давно. И потом, доста-
точно испытывать их терпение. А то плюнут и укатят без
нас. Я сбегал за Аленкой. Она начала было ломаться.
— У тебя совсем гордости нет... Позвали — и бежишь,
как собачонка.
12 Вильям Козлов 177
— Ну и сиди дома со своей гордостью,— сказал я и вы-
скочил за дверь.
— А куда вы собрались? — крикнула вслед Аленка.
— Вернемся — расскажу.
— Сережа!
Я остановился.
— Ты не видел мой купальник?
— У тебя под носом...
Аленка вышла в другую комнату переодеваться. Когда
она вернулась, я спросил:
— Где твоя гордость?
— А ты зануда,— сказала сестренка.
...Моторка неслась вперед. Сорока сидел на корме и дер-
жал румпель. Я сел рядом с Колей. Простил его Сорока. Ре-
бята стали просить за Колю. Он от радости такой вишневый
компот сварил — по три стакана каждому.
Я спросил его, как там на кухне — жарко?
— Компотом объелся,— ответил Коля.
Лодка проскочила горловину, где берега близко подступи-
ли друг к другу. За горловиной озеро раскинулось во всю
ширь. Не озеро, а море. Далеко на холме виднелось несколь-
ко домиков. И.длинные сараи. Это колхозная молочная фер-
ма. На заливном лугу паслось стадо. Две коровы по колено
забрались в воду и так стояли, задумчиво глядя на нас. Вол-
ны, разбегаясь от лодки, качали в озере облака. Погода раз-
гуливалась.
Аленке надоело сидеть. Она забралась на корму и при-
легла. Сегодня Аленка что-то неразговорчивая. Лежит и
смотрит на облака, летящие над нами. Правда, один раз она
спросила:
— Я не упаду?
— Вытащим,— ответил Леха, глядя в сторону.
Гарик и Сорока о чем-то толковали, но из-за мотора ниче-
го не было слышно.
Президент подбавил газу, и нос еще больше задрался,
а вода за бортом побежала быстрее. Широкая бурлящая по-
лоса волочилась за нами.
. — Здесь щука хорошо берет,— громко сказал Сорока.
— А я спиннинг не взял,— ответил Гарик.
— Ел жареную щуку? — спросил Леха.
— Все ел,— ответил я.
— Алены нет! — воскликнул Гарик.
На корме никого не было. Еще минуту назад лежала
Аленка — и вот нет ее. Сорока заглушил мотор, сбросил
одежду и махнул за борт. Вслед за ним — Гарик. Лодка за-
качалась с боку на бок. Я снял сандалеты и тоже нырнул.
178
— Не видно? — немного погодя спросил я у Коли: он с
Лехой Рыжим остался на борту.
— Может, она на берегу? — сказал Леха.
Я понял, что с ними разговаривать бесполезно. В лодке
сидела всего одна девчонка, а они и не заметили.
Аленки нигде не было видно. Что за чертовщина? Уж ес-
ли нечаянно упала, то крикнула бы. А то — ни звука! Гарик
и Сорока бороздили озеро далеко от лодки. Я видел, как
крутили они головами. Кто-то хихикнул. Я обернулся. У са-
мого борта Аленка. Она держалась за железную цепь. Из
воды торчали глаза и нос. Я как следует обругал ее. Пере-
полошила всех. Аленка еще'громче засмеялась. Гарик и
Сорока перекликались где-то далеко. Мы с Аленкой вска-
рабкались на лодку. Увидев ее, Леха сказал:
— Я думал, ты на берегу осталась.
— Маленькая, что ли? — упрекнул Коля.
— Хватились через полчаса,— засмеялась Аленка, отжи-
мая волосы.— За это время можно сто раз утонуть.
Она подошла к мотору, но запустить его не сумела. Я то-
же в этом деле не смыслил. А Коля и Рыжий без Прези-
дента не стали запускать мотор.
— Надо спасать их,— сказала Аленка.
Сорока и Гарик наконец подплыли к лодке. Оба устали
и тяжело дышали. Наверное, поэтому и не стали ругать Ален-
ку. Сорока раз пять дернул за трос, прежде чем мотор зара-
ботал. Свежая царапина вспухла на животе Сороки.
— Под лодкой пряталась? — спросил Гарик.
— Ага,— сказала Аленка и посмотрела на Сороку.
Президент повернул рукоятку — и лодка, чуть накренив-
шись, описала дугу и снова понеслась вперед.
— Трудно управлять? — спросила Аленка.
— Очень,— не поворачиваясь, ответил Сорока.
— Научи меня.
Аленка встала за спиной Сороки, и он в двух словах объ-
яснил ей, что нужно делать.
Аленка чуть не опрокинула нас. Разговаривая с Сорокой,
она вдруг резко повернула румпель, и лодка завалилась на-
бок. Рыжий Леха скатился со скамейки. Я думал, Сорока
вырвет руль и отругает ее, но он ничего не сказал. Положил
руку на Аленкину и выпрямил лодку. Гарик молча смотрел
на них. Сорока хотел отойти, но Аленка стала расспраши-
вать про мотор. Я видел, что Сороке не хочется разговари-
вать с ней. Ясно, что Аленка нарочно пристает к нему. Она
еще ближе придвинулась к Президенту, ее волосы щекотали
его щеку. Сорока все дальше отстранялся и унылым голосом
объяснял. Наконец он не выдержал и повернулся к Гарику.
179
— Расскажи ты,— попросил он.
— Я уже усвоила,— быстро сказала Аленка..
— Ну вот...— вздохнул Сорока и отошел от мотора. Но
тут же ему пришлось снова броситься к Аленке: она во вто-
рой раз едва не опрокинула нас. Сорока молча взял Аленку
за плечи и посадил рядом с Гариком. Она надулась и замол-
чала. Когда приблизились к берегу, я спросил:
— Каменный Ручей?
Сорока кивнул.
— Я хочу на берег,— сказала Аленка.
Каменный Ручей, о котором я много слышал, представлял
собой огромную заводь с излучинами, заросшую камышом
и кувшинками.
С одной стороны берег круто вздымался к сосновому бо-
ру. На пологом спуске росли маленькие елочки, кусты. Про-
шлогодние листья устилали мох. У самого берега из воды
одиноко торчал обугленный столб. На нем сидела сорока.
Увидев нас, она резко крикнула и улетела. В низине, где кон-
чалось озеро, стояла маленькая баня и бревенчатый дом лес-
ника. Пять лодок, наполовину вытащенных из воды, лежали
на травянистом берегу. За домом желтела изрезанная глубо-
кими колеями песчаная дорога. Женщина, с подоткнутой спе-
реди юбкой, полоскала на кладях белье. Она взглянула на
нас и снова согнулась над бельем.
— Стоп! — скомандовал Президент и заглушил мотор.
Глава тридцать девятая
— Я вам покажу медвежью берлогу,— сказал Сорока.
— Медведь не рассердится? — спросила Аленка.
— Не знаю,— ответил Сорока.
— Откуда тут медведи? — сказал Гарик.
— Две недели назад я видел,— ответил Сорока.
— Медведя? — с сомнением спросил Гарик.
— А может быть, медведицу,— сказал Сорока.
— Где эта берлога? — спросила Аленка.
Леха и Коля остались в лодке, а мы отправились в путь.
Две глубокие колеи — след от тележных колес — прорубили
сосновый бор. Рядом с дорогой узкая тропинка. Серые дре-
весные корни косо пересекали тропу. Я осторожно шагал, по-
глядывая под ноги. Мы все были босиком, лишь Аленка в
легких тапочках на босу ногу. Свои сандалеты я забыл
в лодке и теперь ругал себя. Я уже расшиб палец на тропин-
ке, а что дальше будет? Я не испытывал большого желания
смотреть на медвежью берлогу. А вдруг этот медведь не толь-
ко зимой спит, а и летом? Может быть, ему нравится жить
180
в своей берлоге круглый год. Кеша еще маленький, и то, ко-
гда обнял меня,— кости затрещали. Кеша ручной, а настоя-
щий ме’дведь не будет с тобой долго чикаться. Обнимет —
и дух вон. От него нигде не спрячешься. Медведи не хуже
обезьян по деревьям лазают.
Я нагибался и срывал крупную землянику. Она росла на
обочине. Земляника была вкусная и пахла вареньем. Мы
поднялись на обросший седым мхом холм, и Сорока свернул
с дороги в лес. Идти стало труднее. В ступни впивались
сучки, сосновые иголки. Сорока шел уверенно, не огляды-
ваясь, словно пятки у него из железа.
Лес поредел, и мы вышли на огромную поляну, окружен-
ную вековыми соснами. По ногам стали хлестать твердые
стебли с крошечными сиреневыми цветами. Стояла полуден-
ная тишина. И даже куропатки, взлетевшие впереди нас, не
нарушили эту тишину.
Мы наискосок пересекли поляну. Началась чащоба. Де-
ревья почти вплотную стояли друг к другу. В одном месте
когда-то давно пронесся сокрушительный вихрь и прорубил
небольшую просеку. Вырванные с корнем деревья не упали —
братья и сестры поддерживали их, уже погибших, с опавшей
листвой, не давали им лечь на землю.
Сорока пошел медленнее. Я вдруг вспомнил про змей, и
мне не захотелось идти дальше. Я старательно обходил гни-
лые пни и коряги. Мне казалось, что под обломками деревь-
ев кишат черные гадюки. Гарик наколол ногу и теперь
хромал.
— Близко,— негромко сказал Сорока.
Непонятная тревога охватила меня. Глухой темный бор
таил какую-то угрозу. Когда еловая лапа, отпущенная Гари-
ком, хлестнула меня по щеке, я чуть не вскрикнул. Небо над
головой пропало, стало сумрачно и сыро. Я обратил внима-
ние, что иголки на елях не зеленые, а сизоватые с сединой.
В эти дебри солнце не заглядывает. Под ногами чавкает соч-
ный зеленый мох. Я ткнулся носом в клейкую паутину. Зама-
хал руками, срывая ее. У меня было такое ощущение, словно
я попался, как муха.
Тягостное настроение исчезло, как только ноги почувст-
вовали твердую почву, а над головой снова засияло солнеч-
ное небо. Мы выбрались из глухой чащобы в ровный бор.
И тут Сорока остановился.
— Пришли,— сказал он.
Мы осмотрелись: берлоги не видно. Я даже наверх по-
смотрел: не устроил ли медведь себе жилище на дереве?
— Подождите меня,— сказал Сорока и направился к
толстой сосне. Вот он миновал ее, затем обогнул ель и замер.
181
Мы увидели два поваленных дерева, поверх которых кое-где
был набросан валежник, сухие, вывернутые с корнями елки.
Это и была берлога.
Гарик двинулся к Сороке. Аленка и я остались на месте
Сорока подошел к берлоге и, нагнувшись, заглянул. Он по-
чти до половины туда забрался; у меня заныло сердце: а что,
если сейчас раздастся страшный рев и медведь подомнет под
себя Сороку? Гарик подошел и тоже заглянул в берлогу. По-
том крикнул нам:
— Хотите посмотреть на спящего медведя?
Мы не успели ответить. Произошло что-то непонятное: Со-
рока вдруг отпрянул от берлоги и стял пятиться в нашу сто-
рону, а Гарик, тихо вскрикнув, скакнул вбок и помчался что
было духу совсем в другую сторону.
— Сережа,— произнесла Аленка,— посмотри, кто...—
Она не докончила фразу и замерла с открытым ртом: из-за
толстой сосны, стоявшей напротив берлоги, один за другим
выкатились три лохматых коричневых медвежонка. Еще
меньше, чем Кеша. Они бесстрашно двигались на Сороку. Пе-
редний остановился, встал на задние лапы, то же самое сде-
лали и остальные. Будто по команде. Сорока коснулся рукой
дерева и наконец повернулся к нам.
— Уходите,— негромко сказал он.
— Какие хорошенькие! — проговорила Аленка, глядя на
медвежат, которые все еще стояли на задних лапах и с лю-
бопытством смотрели на нас.
Сорока взглянул через плечо на медвежат, осторожно
ступая, подошел к нам и, взяв Аленку за руку, повел за со-
бой. Мне было совсем не страшно, я не понимал, чего все
испугались? Медвежата такие славные, они совсем не прочь
с нами поиграть. Как Кеша. У меня даже мелькнула мысль,
что хорошо бы одного с собой унести. Был бы у Кеши то-
варищ.
Сорока все убыстрял шаги и наконец побежал, все еще не
выпуская Аленкиной руки. Сорока нас не повел в чащобу, он
свернул в сторону, и мы обходным путем вышли на знакомую
поляну. И только здесь он остановился.
— Вы его разбудили? — спросила Аленка.
— Кого? — удивился Сорока.
— В берлоге никто не спал?
Мы с удивлением смотрели на Сороку, а он на нас.
— Подождите...— сказал он, что-то соображая.— Вы не
видели медведицу?
— Медвежат видели,— сказал я.— Три штуки.
— Возьмем одного? — предложила Аленка.
— А Гарик где? — спросил Сорока.
182
— Как ударил в сторону, только пятки засверкали,—
сказал я.
— Ждите меня здесь,— сказал Сорока и помчался в бор.
Аленка проводила его взглядом и посмотрела на свою
руку.
— Сжал, как тисками,— сказала она.
— Говорил про какую-то медведицу...— Я наконец со-
образил, в чем дело.— Они напоролись на медведицу!
— Она может сюда прийти...— сказала Аленка озираясь.
— Не велел уходить...— Я взглянул на ближайшую сос-
ну. Мне стало не по себе. Аленка взяла меня за руку. Мед-
ведица может прийти сюда по нашим следам...
— Заберусь на сосну, погляжу, где они,— сказал я и по-
плевал на ладони.
— И я с тобой,— сказала Аленка.
Я забрался на первый сук и протянул ей руку. Укрывшись
в ветвях, мы стали ждать.
Скоро они пришли. Не медведица и медвежата, а Гарик
и Сорока. Я хотел им крикнуть, что мы здесь, на сосне, но
Аленка приложила палец к губам: мол, помолчи!
— Теперь они смылись,— сказал Сорока.
Гарик переступил с ноги на ногу, потрогал рукой колено.
— На березу налетел...
— Ты видел ее?
— Стояла на дыбах у дерева и слизывала муравьев...
В полсосны ростом.
— Это ты загнул,— сказал Сорока.^- Таких медведей
у нас не бывает.
— В общем, огромная...
— Я заметил ее, когда стала лапой нос трогать.
— Ноги сами понесли... О березу стукнулся и только очу-
хался.
— Первый раз увидел настоящего медведя,— сказал Со-
рока.— Я тоже побежал бы...
— Не побежал ведь?
— Слышал, как она чихала и лупила себя лапой по мор-
де? Ей муравьи весь нос залепили, вот и не учуяла нас. А ес-
ли бы медвежата закричали,— пиши пропало!
— Не надо было бежать,— думая о своем, сказал Гарик.
— Бывает...
— Я испугался, Сорока...— с трудом выговорил Гарик.—
Струсил.
— В, другой раз не побежишь,— сказал Сорока.
Они замолчали. Слышно было, как Гарик вздохнул. Под
ногой треснул сучок.
— Куда же они, черти, подевались?
183
— Она тебе нравится? — спросил Гарик.
— В этом лесу и заблудиться можно,— сказал Сорока.
Гарик привалился плечом к сосне, и я увидел сквозь вет-
ки его макушку. Сорока стоял у трухлявого пня и смотрел
в другую сторону.
— Я как в первый раз увидел ее...— сказал Гарик.
— Красивая девчонка.
— Тебе она тоже нравится.
— Чудак,— сказал Сорока.
Я взглянул на Аленку. Она обняла рукой ствол и прижа-
лась к желтоватой коре щекой. Я понял, что откликаться не
стоит. Надо было сразу, а теперь поздно: скажут, подслуши-
вали.
— С ней, понимаешь, можно по-настоящему...— продол-
жал Гарик.
— Можно,— сказал Сорока.
— Я знаю, ты ей нравишься...
— Перестань трепаться,— сказал Сорока.
Они замолчали. Потом Сорока сказал:
— Меня звал к себе погостить знакомый летчик. Рыбачит
у нас второй год. Понравилось. Это мы его сюда пригласили.
Твоего отца хорошо знал, вместе воевали. Он вчера уехал...
Да ты его видел: тот самый, который уху хлебал... Он живет
в Ленинграде.
— Славка должен приехать...
— Оставайся,— сказал Сорока.— А потом к летчику по-
едем.
— Уеду я,— сказал Гарик.
— Ну и дурак... Живи у нас до школы. На острове.
— А ваш устав?
— Ты теперь наш...
— А Сергей?
Я даже дыхание задержал: неужели откажет?
— Коля за него поручился...— ответил Сорока.— И я
тоже.
Они помолчали. У меня затекла нога, и я пошевелился.
Вниз посыпалась кора, но они ничего не заметили.
— Я думал, вы дурака валяете, а у вас вон что... И давно
вы им помогаете?
— Вот оборудуем площадку для вертолета...
— Летал с ними? — спросил Гарик.
— За волками раз охотились...
Гарик отломал от нашей ели нижний сук.
— Как ты думаешь, она еще там? — спросил он.
— Ты про кого?
— Я подойду к ней...— сказал Гарик.
184
— Спятил?
... — Я только посмотрю на нее.
— Здесь не зоопарк!
— Я подойду,— упрямо сказал Гарик.
Они посмотрели друг другу в глаза. Гарик сунул под
мышку палку и пошел к берлоге. Сорока смотрел ему вслед.
Его лицо было освещено косым лучом солнца. Мне показа-
лось, что он смеется.
— Ты не найдешь,— сказал Сорока.— Пошли вдвоем.
— Как. хочешь,— сказал Гарик.
Когда они скрылись за деревьями, мы спустились вниз.
Я взглянул на Аленку. Она смотрела в ту сторону, куда ушли
мальчишки. Я не стал ее ни о чем спрашивать. А что, если
Аленке нравятся оба? Мне они тоже нравятся. Если уедет
Гарик в Москву, я буду скучать. А без Президента сразу опу-
стеет озеро. И остров.
Я слышал весь разговор и понял,, что они теперь друзья.
Эти так не похожие друг на друга парни. Сорока два года
искал его. И вот нашел. Я бы тоже хотел иметь такого друга,
как Гарик. И такого, как Сорока. Они пошли в логово мед-
ведицы. А я ни за что бы не пошел. На медвежат я бы не
прочь еще раз взглянуть, а на медведицу, которая ростом
в полсосны... лучше не надо! А они вот пошли. И нет у них
никакого оружия, даже перочинного ножа. А что, если на
этот раз медведица их заметит? Или медвежата закричат?
Наверное, об этом подумала и Аленка. Она схватила меня
за руку и спросила:
— Ты ничего не слышишь?
— Думаешь, напала на них?
Мы прислушались. Из бора доносился негромкий треск,
будто кто-то нарочно ломал сухие ветки. Закричала и сразу
умолкла сорока. Кто-то два раза жалобно сказал: «Бьють-
бьють, быоть-быоть!» — и умолк. Птица какая-то. Незнако-
мая. Я давно приглядывался к сорокам. Нравятся мне эти
птицы. Не назойливы, как вороны, и гораздо красивее. А ко-
гда сорока через лес летит — одно удовольствие посмотреть.
Ее полет напоминает движение волны: вверх-вниз. Я люблю
смотреть, когда сорока летит. А вдруг разъяренная медведи-
ца напала на них? Но сороки молчат. Когда опасность —
они кричат. Я почувствовал, как мой страх перед медведем
прошел. Стоять под елью и ждать у моря погоды не было
больше сил. Я перестал бояться медведицу. Схватив с земли
толстый сук с острым концом, я побежал к лесу. Втроем мы
как-нибудь отобьемся от зверя. Зацепившись за корягу,
я упал, но тут же вскочил и, не чувствуя боли, помчался впе-
ред. У деревьев я остановился перевести дух.
185
— Ты помнишь то место? — спросила Аленка. Она бежа-
ла за мной.
— Найдем,— сказал я.
Мы услышали голоса. Меж стволов мелькнула клетчатая
рубаха Сороки. Вот они вышли на открытое место, и я облег-
ченно вздохнул: оба целы и невредимы. И лица веселые,
словно только что вышли из цирка, где увидели веселое пред-
ставление. И мне немножко стало обидно, что я не успел до-
бежать до берлоги. Пусть я бы не спас их, но постоял бы
рядом с ними и посмотрел в глаза медведице. А' потом вот
так же, широко шагая, плечом к плечу с ними, возвращал-
ся из леса.
Аленка смотрела на них. Она покусывала губы и хмури-
лась. Она тоже из-за них натерпелась страху.
Увидев нас, мальчишки замахали руками, заулыбались.
— Где вы были? — спросила Аленка.
Они переглянулись.
— Искали вас,— ответил Гарик.
— Нас чуть медведица не слопала,— сказал я.
— Огромная такая...— стала рассказывать Аленка.—
Ростом в полорину этой сосны... Подошла к нам, раскрыла
пасть и сказала человеческим голосом: «Вы не видели двух
дураков, которые хотят поиграть со мной в догонялки?»
— И еще просила передать привет Кеше,— прибавил я.
— А она не сказала вам, что бродить по незнакомому
лесу опасно? — спросил Сорока.
— Могли бы заблудиться...— добавил Гарик.
— Мы один раз попробовали,— сказал я.— Ничего не
вышло...
Совсем близко закричали сороки. Одна из них, вереща,
вынырнула из леса и перелетела через поляну. Президент
проводил ее взглядом и сказал:
— У медведей тоже может лопнуть терпение...
— Чего же мы стоим? — с тревогой спросила Аленка
— За мной,— сказал Сорока.
Глава сороковая
Отец и Вячеслав Семенович сидят на крыльце и курят.
Лариса Ивановна что-то ищет в багажнике «Волги». Машина
стоит на старом месте. Но палатка не разбита. Утром они
уезжают в Москву. Отпуск кончается. Заехали за Гариком.
— Ребята обидятся,— говорит Сорока.— Погости у нас.
Мы сидим на опрокинутой лодке, от которой всегда пах-
нет рыбой и гнилыми водорослями. Озеро раскинулось перед
нами. Оно тихое сегодня, не шелохнется. Паутинками раз-
186
бегаются круги. Проворные жуки и пауки двигаются по воде.
За камышами плавает гагара. Красивая птица. Большая,
изящная, как балерина. Она близко не подплывает, боит-
ся нас.
— Славик тоже обидится,— отвечает Гарик.
— Я поговорю с ним? — предлагает Президент.
— По рулю соскучился...— говорит Гарик.
Я услышал песню. Лариса Ивановна наконец нашла, что
искала, и запела, наверное, от радости. Она загорела там, на
Рижском взморье. Стала еще красивее.
— Человечек полетел в космос,— говорит Аленка, глядя
на остров.
Над соснами поднимается прозрачный шар с черным че-
ловечком. Президент спрыгивает с опрокинутой лодки.
— Меня вызывают,— говорит он.
У берега стоит лодка. Обыкновенная, деревянная. На ней
к нам приплыл Сорока.
— А может, останешься?..— спрашивает Президент.
— Я приеду.
— Когда?
— Пешком приду, как Сергей...
— Я должен быть на острове,— говорит Сорока. Он про-
тягивает Гарику руку.
Мы смотрим ему вслед. Столкнув в воду лодку, прыгнул.
Несколько сильных взмахов — и лодка за камышами. Пре-
зидент поднял вверх весло. Прощается.
— Ну чего хорошего сейчас в городе? — сказала Аленка.
— Ничего хорошего,— ответил я.— Поживи у нас до
сентября?!
— Красивый остров...—сказал Гарик. И добавил: —
Наш остров.
А в небо все выше поднимается шар с человечком. Вечер-
нее солнце позолотило его с одной стороны. Картонный че-
ловечек с растопыренными руками и ногами вертится на нит-
ке и пляшет. Ему весело.
ПРЕЗИДЕНТ НЕ УХОДИТ
В ОТСТАВКУ
ЧАСТЬ П ЕРВАЯ
БЕЛЫЕ, БЕЛЫЕ НОЧИ
Глава 1
В пыльное окно электрички билась неведомо как сюда за-
летевшая крапивница. Она ударялась в стекло, отлетала и
снова ударялась. Утомившись, бабочка прилипала к стеклу
и замирала, складывая и раскрывая мелко дрожавшие
крылья, тонкие черные усики-антенны шевелились.
Сороке захотелось взять ее, вынести в тамбур и выпус-
тить. Он потянулся к бабочке, но вспомнил, что двери в элек-
тричке автоматические, и остался на месте, решив поймать
крапивницу и выпустить ее на волю вольную при выходе.
Была пятница, и ленинградцы устремились на выходные
дни за город: кто на дачи, кто на рыбалку, а кто с битком
набитыми рюкзаками — на природу.
За окном, то^риближаясь, то отдаляясь, возникали и про-
падали многоэтажные здания со сверкающими витринами
магазинов; раскатисто прогрохотал под колесами железно-
дорожный мост.
Город все еще цеплялся за электричку, не отпускал ее
от себя. Лишь за Ланской стало просторнее, шире. Появи-
лось яркое, с будто взбитыми облаками небо. Пригородные
постройки и дачи прятались в зелени. На лужайке несколько
парней гоняли футбольный мяч. Девушка, смотревшая на
них, повернулась к электричке, улыбнулась и помахала ру-
кой. И сразу такая знакомая с детства картина: крыша низ-
кого сарая, задравший беловолосую голову парнишка с шес-
том в руках и стая голубей, разноцветными хлопьями кру-
жащая над ним.
Сорока сошел в Комарове и лишь на перроне вспомнил
про бабочку... Теперь будет биться о стекло до конечной стан-
ции. Он поискал глазами окно, но электричка тронулась.
И окна поплыли мимо все быстрее и быстрее...
Спустившись по бетонным ступенькам вниз, он перешел
через сверкающие рельсы на другую сторону и зашагал по
неширокой улице мимо продовольственного магазина, почто-
вого отделения. Вышел на сосновую аллею, по обе стороны
которой укрылись за разноцветными заборами дачи. А вот
и знакомая тропинка, что вьется среди сосен и папоротника.
Тропинка ведет к большому двухэтажному дому. Когда-то
он был салатного цвета, а теперь — блекло-зеленый, с мут-
191
ними разводами на стенах от дождей. К коньку крыши при-
бит флюгер, отдаленно напоминающий средневекового рыца-
ря в доспехах и с выставленным вперед копьем. Железка
негромко посвистывает, а ржавое копье-стрела показывает
направление ветра. Внизу живет худой, высоченный, больше-
носый профессор, похожий.на покойного президента Франции
де Голля. Он часто прогуливается по лесу с желто-белым
фокстерьером. Вместо палки профессор держит в руке боль-
шой старинный зонт с изогнутой деревянной рукоятью. Этот
зонт еще никто не видел раскрытым: профессор даже в
дождь почему-то не раскрывает его. Наверху четыре неболь-
шие комнаты занимают Владислав Иванович Большаков,
отец Сережи и Алены, и Городовиков, владелец «Жигулей»,
которые Сорока как-то ему помог отремонтировать. Городо-
виков на дачу приезжал редко, ключ от своих комнат он пе-
редал Вячеславу Ивановичу и просил его не стесняться и
пускать туда гостей, которые в выходные дни частенько на-
ведывались к Большаковым.
Дача принадлежала институту, в котором работали Вла-
дислав Иванович, профессор с зонтиком и Городовиков. Але-
на и Сережа приезжали сюда в свободные от занятий дни.
Владислав Иванович, случалось, жил здесь один по неделе
и больше, а в институт ездил на электричке.
К ним-то и направлялся в этот весенний теплый день Со-
рока. В сосновом бору не так светло, как на открытом месте.
Солнечные лучи, пробиваясь сквозь колючие лапы, выстлали
мох под ногами яркими желтыми пятнами. Иногда с корявых
нижних ветвей спускались синевато поблескивающие длин-
ные нити паутины.
Услышав, казалось, лившуюся с неба музыку, Сорока за-
медлил шаги: впереди никого не видно, а музыка совсем
близко. Подняв голову, он заметил на суку транзисторный
приемник в коричневом чехле. Он висел на ремешке, а из
динамика неслась джазовая мелодия. Сосна, на которой на-
подобие елочной игрушки висел дорогой японский транзи-
стор — Сорока успел разглядеть на нем надпись: «Соня»,—
стояла прямо на тропинке, и, проходя мимо, можно головой
задеть приемник.
Все это не очень понравилось Сороке: кто-то нарочно по-
весил транзистор на сук и спрятался поблизости, желая по-
тешиться над чудаком, который клюнет на столь дешевую
приманку и заберет приемник, или и впрямь какие-то рассе-
янные отдыхающие сделали на этом месте привал, а потом
ушли дальше, позабыв про дорогую игрушку, что, в общем-
то, очень сомнительно...
До злополучной сосны с транзистором пять-шесть ша-
192
гов. Сорока все еще не знал, что ему делать: пройти мимо
или остановиться, снять с сука приемник и потом отдать его
хотя бы Комаровскому участковому. Потому что если его,
действительно, забыли, то обязательно обратятся в ми-
лицию.
Сколько он ни оглядывался, никого поблизости не заме
тил. Сняв транзистор и не выключая его, он продолжал свой
путь к даче. Мелькнула мысль, что Аленка или Гарик заду-
мали разыграть его, но он эту мысль тут же отбросил: ни
у Гарика, ни у Алены с Сережей такого транзистора не
было...
И тут ему навстречу из-за деревьев вышли трое: Ленька
Гайдышев, которого ребята прозвали Гаденышевым, Мишка
Лунь — настоящая фамилия у него Лунев, и Длинный Боб,
всегда подтянутый и модно одетый.
Теперь все понятно, их шуточки... Но каким образом они
узнали, что он пройдет именно по этой тропинке? Или под-
карауливали кого-нибудь другого? Просто развлекались, на
них похоже...
— Ваша игрушка? — спросил Сорока, раскачивая за ре-
мешок транзистор.
— Нравится? — улыбнулся Длинный Боб, показав ров-
ные белые зубы.
Он был высокий, симпатичный, с вьющимися волосами,
закрывающими уши и спускающимися на шею. Боб нравил-
ся девушкам. Его частенько на работе вызывали к телефону.
«Тебя... такая... с приятным голоском...» — говорила Наташа
Ольгина, работающая на приемке заказов.
Гайдышев и Лунь не улыбались. Видно было, что они
хлебнули чего-то горячительного: лица порозовевшие, глаза
блестят. Миша Лунь, круглолицый, с короткой челкой чер-
ных густых волос, хлопал большими, немного навыкате
глазами и жевал резинку. Гайдышев смотрел настороженно,
с угрозой в глазах.
— Если подаришь — не откажусь,— ответил Сорока.
— Получше бы ворочал мозгами — и у тебя давно бы
такой был,— добродушно заметил Длинный Боб.
Сорока пропустил его слова мимо ушей — он понял, на
что намекает Боб, но толковать с ним на эту тему у него не
было никакого желания.
— У нас тут есть и выпить и закусить,— кивнул на кусты
вереска Боб.— Присоединяйся?
Сверливший ненавидящим взглядом Сороку Ленька Гай-
дышев не выдержал:
— С ним пить? — Он смачно сплюнул на папоротник.—
Только на его поминках!
13 Вильям Козлов
193
— Боюсь, что долго тебе ждать придется,— заметил Со-
рока. Он прислонился к корявому стволу спиной, продолжая
раскачивать за ремешок транзистор. Джаз кончился, и дик-
тор бодро сообщил: «А сейчас на волне «Маяка» выступит
долгожитель Абхазии...»
— А вдруг ты, Сорокин, долгожителем окажешься? —
рассмеялся Боб.— Не пьешь, не куришь и за девушками не
бегаешь... И наверное, вегетарианец? Как Репин, ешь суп
из сена?
Миша Лунь ухмыльнулся, не переставая жевать ре-
зинку. '
А Гайдышев презрительно фыркнул и, нагнув лобастую
голову, процедил:
— Повесь приемник на место.
«Вот оно, начинается...— подумал Сорока.— Трое на
одного... Многовато!»
И еще он подумал, что давно не дрался и драться ему во-
все не хочется. Но эти настырные парни не случайно оказа-
лись здесь, они явно его поджидали. А то, что Сорока сюда
приезжает почти каждую неделю, знал Длинный Боб — он
даже один раз подвозил Сороку на отцовском «Запорожце»
до самой дачи.
Сорока молча поставил транзистор на тропинку и пошел
дальше своей дорогой. Стоявший на его пути Миша Лунь
нехотя отступил. Толстые губы его ритмично шевелились,
он все еще жевал резинку.
— Кому говорю, повесь приемник на место! — повысил
голос Гайдышев.
— Мы лесных птиц обучаем современному джазу,—
вкрадчиво сказал Боб.— Синичек, дроздов...
— Сорок,— ввернул Миша и громко рассмеялся.
И тут, легка на помине, на соседнее дерево плавно опу-
стилась большая пестрая птица. Блестя круглыми бусинами
глаз и вертя длинным хвостом, сорока с любопытством смот-
рела на них.
Сорока шел и слышал позади их шаги. Поблизости ни
одной дачи, сплошные сосны и ели. И людей не видно.
Поравнявшись с толстой сосной, Сорока внезапно оста-
новился и мгновенно повернулся к ним. Ленька Гайдышев
чуть было не налетел на него. Выругавшись, он немного
отступил в сторону. Миша Лунь зашел сбоку, отрезав путь.
Дл.инный Боб прислонился к соседнему дереву и, отбросив
с глаз волосы, принялся крутить, настройку приемника.
Он делал вид, что происходящее его не касается. Боб вообще
был вежливым, воспитанным парнем, и не верилось, что он
сейчас готов вместе с этими двумя напасть на Сороку. Когда
194
в цехе вспыхивали ссоры между слесарями, Боб всегда ста-
рался урезонить их. А уж в драки не лез и подавно.
— Мы тебя предупреждали: не суй нос в наши дела,—
начал распалять себя Гайдышев.— Ты сам по себе, а мы
сами по себе. Чего же ты, сволочь, гадишь'нам?!
Ленькино лицо исказилось; сжимая кулаки, он сверлил
Сороку ненавидящим взглядом. Миша Лунь, оглянувшись
на Боба, шагнул к Сороке. Хотя он тоже сжал кулаки и вся-
чески старался напустить на себя злость, круглое лицо его
было добродушным.
Сорока понял, что больше медлить нельзя. Тем более
вступать в бесполезные разговоры. Вроде бы в карманах
у них ничего подозрительного нет...
И Сорока, так и не произнеся ни слова, шагнул к Гайды-
шеву...
Тот еще и до половины не успел поднять руку, как очутил-
ся на усыпанной желтыми иголками земле. Судя по тому, как
парень изумленно моргал белесыми ресницами, глядя на си-
ний квадрат неба, он так ничего и не понял. Следующий
молниеносный удар Сорока обрушил на Луня. Этот не упал,
он отлетел на два шага и, стукнувшись о дерево, замер в этой
странной позе.
— А я чего? Я ничего...— ошалело бормотал Лунь.—
Ну, позвали — и поехал... подышать свежим воздухом...
— Это верно, погода хорошая,— усмехнулся Сорока, по-
тирая нывшие костяшки пальцев.— О чем вы, коллеги, тол-
ковали, я что-то не понял? .
Краем глаза он наблюдал за Длинным Бобом — тот да-
же позы не изменил: стоял у сосны и увлеченно слушал тран-
зистор. Он поймал какую-то легкую мелодию. Когда в музы-
ку врывались электрические разряды, треск, он страдальче-
ски морщился и снова начинал крутить черный тумблер.
Неожиданно выключив транзистор, он с мягкой улыбкой
взглянул на взъерошенного Сороку.
— Тут, говорят, где-то Ахматова похоронена? — как ни
в чем не бывало спросил Боб.— Ты был там?
— На могилку, значит, захотели взглянуть,— сказал Со-
рока.— В таком случае вы заблудились, коллеги, кладбище
в другой стороне...
— Отличная поэтесса, правда? — в том же духе продол
жал Боб.— Как это у нее?.. «За городом вырос пустынный
квартал на почве болотной и зыбкой. Там жили поэты,-
и каждый встречал другого надменной улыбкой...»
— Хорошие стихи,— улыбнулся Сорока.— Правда, это
не Ахматова, а Блок...
— Неужели? — удивился Боб.— А я думал, Ахматова..
.195
* Гайдышев, бросив исподлобья взгляд на приятеля, потро-
гал острый подбородок, сплюнул и выругался.
Вдалеке протяжно свистнула электричка, а немного пого-
дя по лесу эхом пробежал дробный прерывистый гул. Поезд
не остановился. Проходной. Сорока на суку резко вскрикну-
ла и, мелькая среди деревьев, улетела.
— Ну-ну, дышите... свежим воздухом,— сказал Со-
рока.— Чего-чего, а воздуха тут хватает... на всех! А клад-
бище — вон там! — показал он в противоположную сторону.
Повернувшись и насвистывая^, зашагал он дальше. Широ-
коплечий, он шел чуть наклонив корпус вперед—походкой
спортсмена. Прямые русые волосы спускались на воротник
потертой кожаной куртки. Кеды, вдавливаясь в мох, сту-
пали бесшумно.
Гайдышев поднялся, причем не сразу: сначала встал на
четвереньки, потом, держась за ствол молодой сосенки, вы-
прямился.
— У меня глаз заплывает,— пожаловался Миша.— Ве-
чером встреча с девчонкой, а я с таким фонарем.
— Хорошо он вас отделал,— без улыбки сказал Боб, гля-
дя вслед удаляющемуся Сороке.— Я не успел и глазом мор-
гнуть, как вы закувыркались!
— Мог бы и помочь,— пробурчал Гайдышев.
— Это была твоя идея — проучить его,— продолжал
Боб.— Я вообще противник рукоприкладства... Мое ору-
жие — интеллект.
— Твое оружие тоже дало осечку,— подковырнул его
Ленька.— Приемник-то на суку не сработал? Не положил
же он его в карман?
— Я и не ожидал этого,— сказал Боб.— Такие, как Ти-
мофей Сорокин, не присваивают чужих вещей. Такие дого-
няют забывчивых людей и возвращают им их добро.
— Зачем же ты транзистор на дерево повесил? — поин-
тересовался Миша Лунь.— Как ты сказал, приманку?
— Так, для интереса,— уклончиво ответил Боб.
— Я ему этого вовек не прощу! — заявил Гайдышев.—
Чтоб мне сдохнуть, если я...
— Этого парня на испуг не возьмешь,— думая о своем,
перебил его Боб.— С ним лучше по-хорошему... Как-нибудь
надо бы в хороший ресторан пригласить...
— Напоить, а потом как следует набить морду,— под-
хватил Ленька.
— Сорокин же не пьет,— подал голос Миша. Он прило-
жил к глазу круглый камень и сейчас был похож на пирата
Билли Бонса.
— Дурак ты, Леня,— презрительно посмотрел на прия-
196
теля Боб.— Надо приручить его,— короче говоря, купить
с потрохами...
— Такие не продаются,— мрачно заметил Миша.
— Какое у него хобби? — продолжал Боб.— Спорт? Му-
зыка? Надо подарить на день рождения никелированные ган-
тели или эспандер. Какую-нибудь модную заграничную пла-
стинку. Например, Джеймса Ласта?
— Ты и дари ему,— сказал Гайдышев.— Целуйся, об-
нимайся... Нашел дружка! А я выберу момент и расквита-
юсь с ним...
— Я в дружки к нему не набиваюсь,— стал злиться
Длинный Боб.— Надо его нейтрализовать. С нами он ни-
когда не будет, лишь бы не мешал... Понял ты, примитивное
существо? Твой метод физического воздействия потерпел
полное фиаско... Вывод: нужно тоньше работать!
Бобу нравилось произносить такие словечки, как «ней-
трализовать», «интеллект», «фиаско». После десятилетки он
год проучился в Технологическом институте холодильной
промышленности, но завалил весеннюю сессию и был исклю-
чен за систематическую неуспеваемость. Правда, Боб всем
говорил, что институт ему не понравился и главное — у него
на первом курсе начался сногсшибательный роман со сту;
денткой хореографического училища...
Оглядев еще раз приятелей, Боб улыбнулся:
— Ну и рожи у вас, джентльмены! Приличному человеку
и идти рядом с вами неудобно.
— Ну и катись к своему Сороке! — буркнул Гайдышев
Миша промолчал. Хотя он прикрыл глаз круглым кам-
нем, видно было, как вокруг него сгущается синева.
— Раз уж в такую даль притащились — пошли на клад-
бище,— скомандовал Длинный Боб.— Почтим память за-
мечательной поэтессы... Как это у нее?
— Не надо стихов,— поморщился Миша Лунь.— Тем
более, ты не отличаешь Ахматову от Блока.
Из-за дерева с двумя сросшимися стволами вышла то-
ненькая девушка в светлых брюках и черной рубашке. Поку-
сывая длинный стебелек неяркого лесного цветка, она задум-
чиво посмотрела вслед трем парням. Глаза у нее большие
и темные, а густые золотистые волосы собраны на затылке
в тугой пучок. На плече девушки сидела сиамская кошка.
Она потерлась дымчатой с темными подпалинами мордочкой
о шею девушки, потом лапой игриво потрогала ее за ухо, при-
глашая поиграть, но девушка по-прежнему смотрела вслед
удалявшимся парням. Затем перевела взгляд на землю и,
увидев что-то, быстро нагнулась, придерживая кошку одной
рукой. В раскрытой ладони у нее оказался зеленоватый зна-
198
чок: пловец, пригнувшись, готов прыгнуть в воду. Слышно
было, как у станции затормозила электричка. Мелодичный
басовитый звук, распространяя эхо,'Прошелестел над лесом
будто кто-то слегка дотронулся до клавиши гигантского ор
гана Звук замер вдали, и тут же возник мощный шум. Он
ширился, нарастал — и как-то вдруг внезапно оборвался
Алена любила смотреть на электрички. Они шумят не так
как обычные поезда. Электричка вырывается из леса стреми-
тельно; немного не доходя станции, начинает плавно тормо-
зить Ни один вагон не дернется. Весь состав — это монолит,
единое целое. Не услышишь разрозненного дробного стука
колес на стыках рельс, неприятного скрипа, лязганья метал-
ла — всех тех звуков, которые сопровождают идущий поезд
У электрички свой неповторимый звук. Раздвинулись двери,
на перрон вышли пассажиры, мягкий стук автоматически за-
крываемых дверей — и красивый зеленый состав из десятка
округлых цельнометаллических вагонов с нарастающим ор
ганным звуком уносится вдаль.
Электричка ушла в сторону Выборга. Скрылись меж ство-
лов и парни. А девушка неподвижно стояла под сосной и,
о чем-то думая, бесцельно смотрела прямо перед собой. Свер-
ху, пробившись сквозь колючие ветви, спустился ей на голову
тоненький голубоватый лучик. Сиамская кошка вытянула ла-
пу и дотронулась до яркого блика.
Алена улыбнулась, погладила сразу присмиревшую кош-
ку и зашагала по той же самой тропинке, по которой недавно
прошел Сорока. Кошка выгнулась на ее плече, свесив вниз
хвост с черной отметиной. Алена все убыстряла шаги и скоро
затерялась меж красноватых сосновых стволов.
Если идти лесом, то можно пройти мимо дачи и не заме-
тить се. Сосны и ели окружили большой дом со всех сторон
Он не был огорожен забором. С дороги дом был виден. Не
весь, а кусок высокой железной крыши с затейливым флюге-
ром На ближайших деревьях приспособлены фанерные кор-
мушки для птиц, а на сосне, ветви которой доставали до
окон второго этажа, приколочены сразу три скворечника.
И все они были заселены. Скворчихи сидели на яйцах, а хло-
потливые голосистые мужья трудолюбиво таскали им корм.
Сорока и Алена сидели на скамейке под сосной. Под но-
гами сухие шишки, желтые иголки, из мха торчали бледно-
зеленые листья ландыша. Если на ландыш' наступишь, то че-
рез некоторое время он снова, как ванька-встанька, выпрям-
ляется. Из открытого окна доносилась бодрая музыка «А мы
ребята... семидесятой широты!. » — мужественным голосом
пел Эдуард Хиль.
199
— Самый популярный певец,— заметила Алена.— Вчера
вечером включила телевизор — Хиль по первой программе.
Перевела .на вторую — Хиль! Выключила телевизор — слы-
шу, по радио — опять Хиль! Хилемания какая-то...
— Пусть поет,— сказал Сорока.
— Да, я забыла, тебя ведь музыка не интересует...
— А кто тебе нравится? — пропустив мимо ушей ее ядо-
витую реплику, спросил Сорока.
— Том Джонс, Хампердинк, Джеймс Ласт, Элла Фицдже-
ральд... А больше всего я люблю Мирей Матье.
— Их тоже заездили,— сказал Сорока.— У нас в доме
по воскресеньям во всех комнатах, где есть магнитофоны,
с утра до вечера наяривают Джонса и Ласта! А Мирей Матье
поет в каждой передаче о Франции. Будь то по радио или по
телевизору.
— Я думала, ты и не слыхал про них... Ты ведь спортсмен
А спортсмены, я слышала, лишь мускулы развивают...
— Бедные спортсмены! — улыбнулся Сорока. Его невоз-
можно было разозлить. А Алене этого хотелось. Карие глаза
ее скользнули по невозмутимому лицу Сороки, она хотела
сказать что-то язвительное, но в этот момент из-за кустов,
напугав Алену, прыгнула ей на колени сиамская кошкЬ. Де-
вушка уже руку подняла, чтобы ее легонько шлепнуть, но
кошка ласково потерлась о подбородок хозяйки.
— Подлиза! — улыбнулась Алена и погладила замурлы-
кавшую кошку.
Вслед за ней появился Дед. Не обращая внимания на
кошку, подошел к Сороке, уткнулся мордой в колени. На
гладко выстриженном лбу собрались глубокие складки, ко-
ричневые глаза добродушно помаргивали. Сорока запустил
руку в густую, колечками шерсть собаки, потом почесал за
ушами.
Дед стал спокойным и не таким громкоголосым, как там,
на Островитинском озере. На даче почти не услышишь его
лая. Разве что игривая сиамская кошка выведет из терпения.
Любил Дед лежать у крыльца на солнышке. Причем лежал
на боку, отбросив в сторону все четыре лапы. Если кто-
нибудь появлялся на тропинке, он поднимал голову и всмат-
ривался. Впрочем, своих он узнавал по шагам. Неторопливо
вставал, сладко потягивался, прогнувшись до земли, и молча
трусил навстречу. Когда появлялся незнакомый — а отды-
хающих мимо проходило много,— Дед вскакивал и, расста-
вив толстые мохнатые лапы, замирал. Если прохожий не
сворачивал к дому, молчал, провожая его задумчивым взгля-
дом. А если тот шел по тропинке к крыльцу, Дед, не дви-
гаясь с места, издавал басистый рык, и незнакомец, как
200
правило, останавливался. И тогда кто-нибудь выходил из
дома и встречал приехавшего. Дед тоже приближался к не-
знакомому человеку и для порядка обнюхивал его.
Этот густой бас появился у Деда недавно. Появилась
и седина на чепраке. Деду недавно стукнуло шесть лет, а это
для собаки не так уж мало.
Постояв немного, Дед вздохнул и с достоинством уда-
лился.
— Ты не жалеешь, что поступил в Лесотехническую
академию? — спросила Алена.
— Мне нравится,— помолчав, ответил он.
— А я еще не знаю, что из меня получится,— грустно
проговорила Алена.— Иногда мне кажется, что зря я посту-
пила в этот институт...
Сорока промолчал. Что он мог ей сказать? Когда вернул-
ся из армии, Алена уже перешла на второй курс. А он учится
на первом курсе вечернего отделения и работает.
— Я думала, ты космонавтом станешь,— сказала Але-
на.— А ты будешь... лесником!
Хотя она и не хотела этого, в голосе прозвучала на-
смешка. Сорока и вида не подал, что ее слова задели его за
живое. Он мог бы ей ответить, что считает профессию лес-
ника самой важной и благородной сейчас, когда природа так
нуждается в заботе и охране человека. И его будущая про-
фессия гораздо шире понятия «лесник». Он будет не только
оберегать природу, животных, птиц, но и восстанавливать
леса, оживлять мертвые, отравленные заводами и фабриками
реки, озера. Многое мог бы рассказать девушке Сорока
о своей будущей профессии, но интересно ли ей будет?
Не поймет его Алена, чего доброго, на смех поднимет!
Она это умеет...
— А что у тебя в институте? — осторожно спросил он.
— Ну, какой из меня режиссер? — рассмеялась она. Но
смех был невеселый.— Меня никто на сцене и слушаться не
станет. Это мужская профессия.
— С самодеятельностью как-нибудь сладишь...
— Я, может быть, хочу быть театральным режиссером!
Хочу поставить гениальный спектакль, на который, как
в БДТ, никогда билетов не достанешь!
— Товстоногов уйдет на пенсию,— тебе и карты в ру-
ки,— сказал он.
— Ты еще издеваешься! — блеснула она на него рассер-
женными глазами.
— Ты сама не знаешь, чего хочешь,— излишне резко вы-
рвалось у него.
— А ты знаешь? — Она смотрела ему в глаза.
201
— Знаю,— так же резко ответил он, а чуть погодя, со-
всем другим тоном прибавил:— Кажется, знаю.
— Существенная поправка,— усмехнулась Алена.— Ко-
гда ты говоришь, что все знаешь и тебя не терзают никакие
сомнения, ты снова превращаешься в Президента Камен-
ного острова.
— А что, я там делал что-либо не так? — поинтересо-
вался он.
— Именно ты делал все правильно, но так ведь не мо-
жет всю жизнь продолжаться?
— Жаль,— невесело улыбнулся он.
— Что тебе жаль?
— Ты права, человек не может быть всегда прав. Чело-
век живет, действует и ошибается...
— Это что-то новенькое,— рассмеялась она.— Расска-
жи-ка: чего ты натворил?
— Я вообще... А ты сразу переводишь на личности.
— И все-таки с тобой что-то стряслось! — настаива-
ла она.
— Со мной чаще, чем следовало бы, что-нибудь случает-
ся,— сказал он.— И я не знаю: хорошо это или плохо?
— Расскажи, Тима!
Она придвинулась совсем близко и заглянула ему в глаза
— Мне нечего рассказывать,— сказал он.
Наступила томительная пауза. Алена подняла с земли
спаренную сосновую иголку, расщепила, положила на ладонь
и дунула: две сухие иголки разлетелись в разные сто-
роны. Сорока с интересом наблюдал за этими манипуля-
циями.
— Туда ты,— сказала Алена, со значением взглянув на
него.— А я — в другую сторону.
— Так оно, наверное, будет лучше.
— Хотела бы я знать: действительно ты так думаешь или
притворяешься?
— Посмотри, какие облака,— задрал Сорока вверх голо-
ву.— Быть завтра на заливе шторму...— Он машинально
сжал кулак и подул на вспухшие костяшки пальцев.
— Что с рукой? — поинтересовалась она.
— Рука? Ах это... чепуха! На тренировке.
— На какой тренировке?
— Ну это...— запнулся Сорока.— На обыкновенной.
— А врать-то ты, Тима, не умеешь,— сказала Алена.—
Я все видела... Это они поколебали в тебе веру в себя?
— Может быть, и они,— вздохнул он и вдруг взорвал-
ся:— Я не толстовец и не могу, когда бьют по одной щеке,
подставлять другую!
202
— По-моему, они до тебя и дотронуться-то не успели,—
скрывая улыбку, заметила девушка.— Да, а кто это такой
высокий со светлыми волосами? Ну, модный такой...
— Понравился?
— Я его даже толком не разглядела...— рассмеялась
Алена.
— Я еще сам не знаю, кто он такой,— сказал Сорока.
— Он из них самый симпатичный...
— Девушки от него без ума...— усмехнулся Сорока.
— Надо Ж£,— сказала Алена.
Сорока стоял на берегу и смотрел на залив. За' его спи-
ной шумели кряжистые береговые сосны. Ветер дул с Бал-
тийского моря, и небольшие стального цвета волны одна за
другой не спеша накатывались на песчаный пляж. Влажный
потемневший песок шипел, на нем возникали и лопались ма-
ленькие прозрачные пузырьки. Выше, на берегу, разлеглись
огромные серые камни-валуны. Закругленные, облизанные
волнами бока лоснились. Верхняя часть валунов растреска-
лась, кое-где из расщелин сиротливо торчали блеклые пучки
травы. На заливе виднелось несколько лодок. Они качались
вверх-вниз. Там, дальше, на плесе, волна была больше
По самой кромке песчаной косы вперевалку, что-то вы-
сматривая, бродили вороны. Стоило шипящей волне прибли-
зиться, птицы подпрыгивали, на миг взмывали в воздух —
и снова опускались на песок.
Редкие чайки, пролетая над ними, поворачивали белые
точеные головы с грубыми серыми клювами и резко вскрики-
вали. Вороны, не обращая на них внимания, с сосредото-
ченным видом ковыляли дальше.
К берегу приближалась лодка с двумя рыбаками. Один
взмахивал веслами, другой с удочками сидел на корме.
Ветер белым пузырем вздул на его спине рубашку. Кото-
рый с удочками помахал Сороке рукой и что-то крикнул, но
ветер отнес слова в сторону. Вороны, заметив лодку, забес-
покоились, запрыгали прочь, а потом взлетели.
Нос узкой деревянной лодки с тихим шорохом зарылся
в песок, Сорока помог ее вытащить подальше на берег.
— Как рыбалка? — поинтересовался он.
Владислав Иванович и Сережа переглянулись. И вид
у обоих при этом был таинственный.
— Ты не поверишь, мы на блесну зацепили... акулу,—
стал рассказывать Сережа.— Я как увидел ее, чуть за борт
не свалился...
— Ну и где же она, ваша акула?
— Оборвала блесну — и тю-тю!
203
— Кто-то, действительно, большой схватил блесну,—
проговорил Владислав Иванович, закуривая.
— Ясам где-то читал, что однажды кит заплыл в Неву,—
сказал Сережа.— И акула могла сюда приплыть...
— Приплыть — вряд ли,— вступил в разговор Влади-
слав Иванович.— А вот прилететь — да.
— Откуда прилететь? — растерялся Сережа.
— Из космоса,— подсказал Сорока.
Сережа нагнулся к лодке и, взяв составную бамбуковую
удочку, стал разбирать ее. Лицо у него было обиженное. За
три года, что Сорока его не видел, Сережа вытянулся, давно
перегнал в росте свою сестру. Волосы потемнели, лицо узкое,
глазастое. Чем-то он походил на своего отца, а вот чем имен-
но — было трудно определить.
— Хорошо, это была не акула,— помолчав, сказал Сере-
жа.— Но тогда кто?
— Может б/Ыть, огромный судак? — сказал отец.
— Или крокодил? — с кислой улыбкой проговорил Се-
режа.— Хватит об акуле. Я знал, что мне все равно никто не
поверит...— Он бросил на отца красноречивый взгляд.—
Даже ты!
— Не верь чужим речам, а верь своим глазам,— сказал
Владислав Иванович.
— Где Алена? — спросил Сережа.
— Думаешь, она поверит в акулу? — улыбнулся Сорока.
— Она,— с ударением произнес Сережа.— Она поверит.
Владислав Иванович опрокинул лодку днищем вверх
и примкнул ее цепью к ржавой железной трубе, вбитой в зем-
лю. Таких перевернутых лодок много лежало на берегу. Не-
подалеку возвышался гигантский, во многих местах проржа-
вевший поплавок, очевидно в шторм выброшенный на берег.
К таким поплавкам в порту привязываются буксиры. Он сто-
ял, наклонившись в сторону залива. На когда-то выкрашен-
ном суриком боку железной посудины свежей белой краской
было размашисто выведено: «Алена, я буду тебя ждать по
субботам и воскресеньям с 20 до 21 часа!» Подписи не было.
— Кто это, интересно, намалевал? — кивнул на бак Се-
режа.
На этот риторический вопрос никто ему не ответил. Бак
вышвырнуло на берег ранней весной, когда только что про-
шел лед, а вот белая надпись появилась совсем недавно. Еще
в прошлое воскресенье ее не было.
— Где он, интересно, ждет ее? — обвел пустынный берег
глазами Сережа.— В баке, что ли, спрятался?
Он подошел к поплавку и постучал носком резинового са-
пога. Посудина басисто загудела.
204
— Надо бы стереть,— заметил он.
— Ты думаешь, это нашей Аленке написали? — спросил
отец.
— Кому же еще?
— Мало Аленок на свете.
— Нашей,— уверенно сказал Сережа.— Она хитрая и
никому не говорит, где наша дача.
Сережа заканчивает в этом году девятый класс. Ростом
он догоняет отца. Впрочем, у них в классе почти все маль-
чики высокие, да и девочки не подкачали, одна выше
другой.
Летом Сереже в Комарове скучно. Слоняясь вокруг дачи,
он вспоминает старый дом на берегу, Каменный остров,
Островитинское озеро... Как ему хочется туда! Третий год они
собираются повторить свое путешествие пешком, но в самый
последний момент что-нибудь да помешает: то экзамены
у Аленки на аттестат зрелости и поступление в институт, то
заграничная поездка отца, то решили подождать, когда Со-
рока вернется из армии. Сорока в прошлом году осенью вер-
нулся.
Может быть, в этом году получится?.. Сорока и Гарик же-
лезно договорились, что в июне — июле поедут в Островити-
но. У них и отпуска запланированы на это время. Отец по-
обещал и Сережу отпустить с ними. Вроде бы Алена тоже
собирается. Даже купила десяток банок тушенки. Сказала,
что для Островитина. Наверное, их дом еще больше обвет-
шал, крыша совсем прохудилась. Правда, Сорока говорил,
что ребята с острова будут приглядывать за домом. Но Со-
рока сам уже давно в тех краях не был, и неизвестно еще,
сохранилась ли на острове мальчишеская республика...
Владислав Иванович взвалил на плечо весла и зашагал
к шоссе. Ноги его оставляли в песке глубокие рыхлые следы.
Сережа и Сорока немного приотстали. В руках у Сережи
спиннинг, удочки, подсачок. Сетка пустая: ни одной рыбины!
Мелочь они ловить не закотели, а крупная...
Сорока выше Сережиного отца. Какой же рост у Сороки?
Кстати, теперь его Сорокой редко зовут — больше Тимофеем.
Так и в паспорте записано: Тимофей Иванович Сорокин.
Он все-таки настоял, чтобы его имя было Тимофей. В память
о том лейтенанте, который его спас... Только давние друзья
по-прежнему называют его Сорокой. Впрочем, он не обижа-
ется. Да и чего ему обижаться, если всю жизнь звали Со-
рокой?..
Сережа поравнялся с Сорокой и на глаз прикинул, на-
сколько тот выше его. Почти на голову. Сережа знает свой
рост: метр семьдесят один. Недавно в школе меряли.
205
Гарик теперь тоже живет в Ленинграде. Он приехал по-
ступать в Кораблестроительный институт, но не прошел по
конкурсу. Одного балла не хватило. Гарик не захотел уез-
жать из Ленинграда и поступил на Кировский завод учени-
ком токаря. Теперь-то’он уже давно токарем работает. У не-
го четвертый разряд. Хвастался, что получает около двухсот
рублей в месяц. Вечерами ходит на подготовительные курсы
в институт. Свою мечту стать кораблестроителем не оставил.
А вот он, Сережа, после школы поступит в Высшее мореход-
ное училище. Пусть Гарик строит* для него корабли, а он,
Сережа, будет плавать на них. Сначала штурманом, а по-
том — капитаном...
Они поднялись по Морской улице, пересекли шоссе и вы-
шли к станции. На перроне Алены не видно. Только что раз-
минулись две электрички.
— Тимофей, когда ты машину купишь? — спросил Сере-
жа.— Поехали бы на ней в Островитино.
— Ради этого, конечно, стоит купить машину,— сказал
Сорока.— Какую бы ты мне посоветовал?
— «Мерседес»,— ответил Сережа.— Говорят, сейчас са-
мая лучшая машина.
— Я подумаю,— улыбнулся Сорока.
— Ремонтируешь машины, а сам ходишь пешком,— ска-
зал Сережа.
— Мне нравится ходить по городу. А что из машины уви-
дишь? — Сорока развел руками.— Извини, брат, но пока
нет у меня желания иметь машину.
— Желания нет или денег? — уточнил Сережа.
— И денег,— улыбнулся Сорока.
— Папа, может, ты купишь «Жигули»? — переключился
Сережа на отца.— Тимофей нам будет без очереди ремон-
тировать.
— Я придерживаюсь твоей точки зрения,— взглянул на
Сороку Владислав Иванович.— В городе человеку машина
не нужна.
— А вот Гарик на машину копит,— сказал Сережа.—
Говорил, через три-четыре года будут у него собственные
«Жигули».
— Будут,— сказал Сорока. И непонятно было, завидует
он или насмехается.
— Четыре года долго ждать,— вздохнул Сережа.
— Я думаю, он раньше купит,— сказал Сорока.
— Мотоцикл тоже- хорошо,— не мог слезть с любимого
конька Сережа.— Я бы лучше мотоцикл купил... На нем
можно быстро научиться ездить... Тут один дал Аленке про-
катиться на «Яве», так она чуть в дерево не врезалась...
206
— Я об этом не слышал,— оглянулся на него Владислав
Иванович. Весла на его плече стукнулись друг о дружку.
— Это было давно,— быстро сказал Сережа.
— Я смотрю, у вас от меня появились тайны,— нахму-
рился Владислав Иванович.
— Подумаешь, разок прокатилась...
— А ты?
— Я ведь не Аленка,— усмехнулся Сережа.— Мне не
предлагают.
— А хочется? — негромко, чтобы не услышал Владислав
Иванович, спросил Сорока.
— Еще бы! — воскликнул Сережа и прикусил язык,
взглянув на отцовскую спину.
— Приходи на этой неделе на станцию к концу рабочего
дня,— сказал Сорока.— Я тебя поучу на мотоцикле.
— На чем до тебя лучше добраться? — шепотом спросил
Сережа.
— Доберешься!
— Теперь у вас от меня секреты? — Владислав Иванович
остановился и посмотрел на них. На лице грустная улыбка.
Сережа перевел взгляд с отца на Сороку, потом снова на
отца.
— Я попросил,— кивок в сторону Сороки,— чтобы Тимо-
фей поучил меня на мотоцикле.
— Я разве против? — сказал отец.
— В понедельник приеду к тебе,— с облегчением произ-
нес Сережа.
— Когда ты все успеваешь? — спросил Сороку Владислав
Иванович.— Учеба, работа, спорт...
— Хорошо бы ночь тоже превратить в день,— сказал Со-
рока.— Тогда времени всем бы хватило.
— Ты думаешь? — посмеялся Владислав Иванович.—
Времени людям никогда не будет хватать, даже если сутки
растянуть вдвое...
— Мне хватает,— заметил повеселевший Сережа.
Они свернули с дороги на лесную тропинку, по которой
утром Сорока уже проходил. В лесу слышались голоса. Эхо
повторяло их и разносило окрест. Отдыхающие бродили меж
деревьев, отыскивая запоздалые подснежники. Они еще кое-
где в сырых низинах остались. Подснежники мерцали в ру-
ках, будто голубые фонарики.
Навстречу им попался губастый мальчишка в клетчатой
кепке. В руке у него лыжная палка. Мальчишка тыкал ею
в мох, стволы деревьев и что-то воинственно насвистывал.
— Вылитый Федя Гриб! — Сережа даже остановился,
провожая его взглядом.— И замашки такие же...— Он
207
взглянул на Сороку.— Ты не знаешь, почему он меня капу-
стной кочерыжкой обзывал?
— Действительно, почему? — стараясь не рассмеяться,
сказал Сорока.
— Что он сейчас поделывает,— Федя?..— мечтательно
произнес Сережа.— Опять толом глушит рыбу?
— Я у него охоту навсегда отбил,— заметил Сорока.
Еъаза у него стали задумчивые, тоже вспомнил про ребят,
Каменный остров...
Навстречу им от дачи шли Алена и Гарик,— очевидно,
они только что поругались: у девушки лицо сердитое, а у
Гарика обескураженный вид. Он плелся позади Алены и
пинал носком ржавую консервную банку. Всякий'раз, когда
он ударял по ней, банка противно крякала.
— Перестань! — не выдержала Алена.
— А мы пошли вас встречать,— сказал Гарик и напо-
следок так поддал жестянку ногой, что она, взвизгнув, уле-
тела в кусты.
— Мы...— фыркнула Аленка.— Я — за подснежниками.
И гордо прошла мимо, обронив на ходу:
— Обед в духовке. Посуду вымойте сами. Не хватит хле-
ба — займите у профессора.
— Вот дает!..— покачал головой проголодавшийся Се-
режа.— Я думал, уже стол накрыт...
Гарик посмотрел ей вслед и, перехватив взгляд Сороки,
сокрушенно сказал:
— Наша принцесса нынче не в духе... Надо полагать, не
с той ноги встала.
Глава 2
Сорока привычно нажимает большим пальцем на красную
кнопку, и сверкающие лаком «Жигули» начинают медленно
опускаться вниз. Никелированный в смазке цилиндр гидрав-
лического подъемника с шипением уходит в пол. Вот маши-
на коснулась скатами цементного пола, присела на аморти-
заторах, затем качнулась вниз-вверх, и подъемник выклю-
чился. Теперь владельцу «Жигулей» нужно сесть за руль
и откатить машину назад, но он что-то медлит, многозначи-
тельно смотрит на слесаря.
— Не найдется парочки шарнирных опор? — негромко
спрашивает он.
— Машина в порядке,— отвечает Сорока.— Она совсем
новая. Шарнирные опоры вам еще долго не понадобятся.
— Понимаете, в запас,— говорит владелец.
Этого Сорока не понимает. Еще года два-три пройдет,
208
прежде чем шарнирная опора износится. И то еще неизвест-
но. Не у всех же такие новые машины, многим автолюбите-
лям позарез нужны шарнирные опоры и другие дефицитные
детали, которые каждый день выпрашивают у автослесарей
владельцы частных машин. Причем готовы заплатить за них
втридорога...
— Я не обижу...— заговорщицки нагибается к уху Соро-
ки хозяин «Жигулей».
— Освободите площадку,— спокойно говорит Сорока.
Раньше он краснел, возмущался, а теперь привык. Даже
с такими клиентами он обязан быть вежливым.— У нас на
станции есть магазин запасных частей.
— Вы шутник,— усмехается клиент.— В вашей лавочке
хоть шаром покати!
Это верно, в магазине запасных частей мало, тем более
дефицитных, но не может ведь он послать настырного клиен-
та ко всем чертям?.. А некоторые слесари торгуют из-под
полы дефицитными деталями, которые достают в том же ма-
газине и на складе. У таких и спрашивать не надо — сами
предложат.
Владелец, бросив на Сороку недовольный взгляд, забрал-
ся в свою ухоженную, сверкающую машину и подал ее назад.
По правде говоря, не надо было ее и ставить на подъемник,
она в полном порядке, но хозяину показалось, что в заднем
мосту что-то постукивает.
Странный народ эти автолюбители! Одни тщательно вы-
лизывают свою машину, как корова новорожденного теленка.
Бегают по магазинам, приобретая нужные и ненужные дета-
ли, разные приспособления, финские чехлы, коврики, украше-
ния... Такое впечатление, что они не ездят на машине, а укра-
шают ее, как новогоднюю елку. Другие, наоборот, гоняют не
разбирая дороги, пока колесо не отвалится или мотор не от-
кажет. Раскроешь капот,' а там грязищи невпроворот.
Второй год Сорока работает на станции техобслуживания.
Находится она на окраине города. С Кондратьевского про-
спекта, где он живет, почти час езды с пересадками.
А попал он сюда случайно. Приехав после службы в ар-
мии в Ленинград, Сорока подал заявление в Лесотехни-
ческую академию. Никто из ребят не ожидал, что он выберет
такую чудную специальность. Больше всех удивился Коля
Гаврилов — он был уверен, что Президент Каменного остро-
ва непременно поступит в авиационное военное училище,
а потом обязательно станет космонавтом. Оказывается, так
же думала и Алена. Но у Сороки были другие планы...
Экзамены он сдал на пятерки и был принят на дневное
отделение, но попросился у декана, чтобы его перевели на
14 Вильям Козлов 209
вечернее. Это и понятно: на одну стипендию в большом горо-
де не проживешь. .Вот тогда-то он и занялся поисками рабо-
ты. В Ленинграде это не проблема, на* каждом заборе висели
объявления, что такой-то фабрике или заводу требуется...
и длинный список специальностей, которые необходимы. У ко-
го не было специальности, пожалуйста, поступай учеником,
за два-три месяца на этом предприятии научат любой рабо-
чей профессии. Уже потом Владислав Иванович упрекал
его: почему, мол, сразу не пришел к нему, у них в инсти-
туте нашлась бы подходящая работа, которая не очень
бы мешала учебе. Сорока к знакомым не обращался, не
любил он это. Привык в любом деле рассчитывать только
на себя.
Он не сразу пришел на Кондратьевский проспект, хотя его
там ждали: командир взвода десантников Юрий Викторович
Татаринов, под началом которого служил Сорока, дал ему
адрес своей матери и велел сразу, как только приедет в Ле-
нинград (старший лейтенант Татаринов был в курсе всех
планов своего лучшего десантника), идти к его матери
и остановиться у нее на любой срок. Мать и ее двоюродная
сестра занимали двухкомнатную квартиру в большом четы-
рехэтажном доме, где в основном жили военные. Отец Юрия
Викторовича, полковник, преподавал в Артиллерийской ака-
демии. Он умер от инфаркта два года назад.
Сорока пришел на Кондратьевский передать привет от
Татаринова да так там и остался. Радушные женщины сами
предложили ему остановиться у них: мол, места много и он
ничуть не стеснит. И потом, они хорошо знают Сороку, Юра
им много о нем писал. И даже показали любительскую фото-
графию, где он, Сорока, в форме десантника снят вместе со
старшим лейтенантом Татариновым. Вид на этой фотографии
у командира взвода несколько обескураженный: дело в том,
что Сорока только что на занятиях по самообороне в тылу
«противника» обезоружил и уложил на мох-ягель своего учи-
теля. Надо полагать, об этом Татаринов не написал своей
матери...
Спал Сорока в комнате на диване-кровати, а занимался
по ночам на кухне. Кухня в этом доме была большая, и он
даже предложил ставить на ночь сюда раскладушку; но сест-
ры и слышать об этом не захотели.
Они наотрез отказались и деньги брать за жилье, тогда
Сорока стал с каждой зарплаты делать им подарки. Они бра-
нили его за транжирство, но женщины есть женщины — от
подарков не отказывались.
С Длинным Бобом и его дружками он повстречался в ка-
фе-автомате на Невском проспекте. Сорока забежал сюда
210
перекусить. Дело было осенью, в начале сентября. Стояла
теплая солнечная погода, и ленинградцы ходили еще в лет-
ней одежде. Вдоль улицы. Рубинштейна длинной цепочкой
выстроились свободные такси. Однако шоферов в машинах
не было. Они сюда, в кафе-автомат; заворачивали подкре-
питься. Это любимая столовая ленинградских таксистов.
Здесь без особых хлопот можно быстро и дешево пообедать.
Сорока любцл сосиски с горчицей и тоже частенько сюда
заходил.
За высоким мраморным столиком, к которому он подо-
шел, уже стояли три парня. Перед ними дымились в метал-
лических, из нержавейки тарелках сосиски в целлофане
и картофельное пюре. Парни оживленно толковали о какой-
то Ляльке с Лиговки, которая их нынче надула: обещала
с подружками ждать у Московского вокзала, они пришли,
а Ляльки нету... Наверное, кто-нибудь перехватил...
Самый высокий из них, в джинсовом костюме — это и был
Длинный Боб,— нагнулся к синей на длинном ремне сумке
с белой надписью «Аэрофлот», достал оттуда бутылку верму-
та и, ловко отколупнув металлическую пробку, разлил по ста-
канам. Всем поровну. Не обращая внимания на Сороку, зал-
пом выпили. Разговор с Ляльки перескочил на какого-то ма-
стера Теребилова, с которым можно ладить, потом на
свечи к «Жигулям». Свой парень из автомагазина сообщил,
что на днях выбросят на прилавок целую партию. Не про-
зевать бы...
Сорока густо намазывал свои сосиски горчицей и краем
уха слышал разговор.
Длинный Боб извлек из сумки вторую бутылку, разлил
по стаканам. Лица парней разрумянились, глаза заблестели,
разговор снова вернулся к Ляльке с Лиговки, теперь со сма-
ком обсуждались ее прелести и прочее... Как обычно бывает
с подвыпившими, им захотелось общения и с другими людь-
ми. Сорока уже несколько раз ловил на себе взгляд Длинно-
го Боба. Кстати, он меньше всех пьянел. И когда остальные
выпили по второму стакану, он свой лишь приподнял, чокнул-
ся и снова поставил на место. Этот самый стакан с вермутом
он широким жестом пододвинул Сороке.
— За компанию, парень? — улыбнулся он, доставая
третью бутылку. На этот раз распечатал ее и разлил по ста-
канам другой.
— За Ляльку,— коротко сказал этот другой, небрежно
чокаясь.
— Я ее не знаю,— заметил Сорока.
— Не знаешь? — удивился Длинный Боб.— Ляльку
с Лиговки все знают’ — и; подмигнув дружкам, рассмеялся.
211
— Мне что-то не хочется за нее пить,— сдерживая улыб-
ку, сказал Сорока.
— Выпей тогда за свою Ляльку,— хихикнул чернявый
круглолицый парень с большими ласковыми глазами навы-
кате. Был он рослый, с покатыми плечами, но излишне пол-
ный и рыхлый. Звали его Миша Лунь.
Третьего, который больше помалкивал, звали Ленькой
Гайдышевым. Взгляд у него был пристальный, тяжелый.
Длинное лицо с треугольной челюстью нельзя было назвать
симпатичным.
Когда Боб пододвинул выпивку Сороке, лицо Гайдышева
выразило неудовольствие, однако он промолчал. А потом да-
же провозгласил тост «за Ляльку».
— Спасибо, ребята,— поблагодарил Сорока.— Я не пью.
— Совсем? — удивился Длинный Боб.
— Ну и дела! — восхитился Миша Лунь.— Первый раз
вблизи вижу непьющего человека.'
— Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет,—
скупо улыбнулся Гайдышев.
— Правильно делаешь, что не пьешь,— вдруг посерьез-
нев, сказал Длинный Боб.— Я тоже стараюсь поменьше...
— Я за свои не пью, а за чужие — только давай...— рас-
смеялся Миша.
Задумчиво глядя на Сороку, Боб сказал:
— Ты приехал из провинции, провалил вступительные эк-
замены в институте и теперь ищешь работу. Верно?
— Почти,— улыбнулся Сорока, подивившись проница-
тельности этого парня.
— Ты нашему начальнику понравишься,— сказал Миша
Лунь.— Он сам в рот не берет и обожает непьющих.
— Кстати, в нашем цехе есть вакантное место,— про-
должал Длинный Боб.— Вчера Лобанова турнули...
— Что за работа-то? — поинтересовался Сорока, пока
еще имея смутное представление о том, чем занимаются ре-
бята. Разумеется, он сообразил, что они имеют дело с авто-
мобилями.
— Работа первый класс,— сказал Длинный Боб.— Не
будь я честным человеком,— Гайдышев и Лунь перегляну-
лись и хмыкнули,— потребовал бы с тебя калым... К нам
многие рвутся, да не тут-то было: строжайший отбор.
— Ты думаешь, меня возьмут? — спросил Сорока, пони-
мая, что надо кончать эту трепотню и уходить. Но что-то его
удерживало на месте.
— Я переговорю с начальником — примет,— уверенно
сказал Боб.
— Начальник его уважает,— ввернул Гайдышев.
212
— Ребята заколачивают в месяц по две-три сотни,—
прибавил Миша.— А если ты не дурак — можно и больше.
— У меня ведь нет специальности.
— Мы тоже не родились слесарями,— буркнул Гай-
дышев.
— Вообще-то, я в институте учился,— солидно заметил
Боб.— Ну, какие деньги сейчас инженер зарабатывает?
С нашими заработками не сравнить.
— У нас каждый второй работяга на станции собствен-
ную машину имеет,— сказал Миша.— Сколько я работаю?
Три года, а уже на «Жигулях» езжу. Взял разбитую машину,
по дешевке и сам отремонтировал.
— А сколько ты пролежал под ней? — бросил на него
взгляд Боб.— Почти полгода.— Он снова повернулся к Со-
роке.— Машин много развелось, да еще быстроходных,
а управлять не каждый может, вот и колошматятся. Куда
девать разбитую машину? Естественно, к нам на станцию
техобслуживания. Иногда за бесценок можно купить. Пом-
нишь, предлагали «Волгу» за две тысячи? Ну, крторая
с трактором поцеловалась? Была бы тогда у меня капуста,
сейчас бы на «Волге» разъезжал...
— А что там надо делать? — поинтересовался Сорока.
Он уже подумал, что, пожалуй, такая работа по нему. Он
любил возиться с машинами, ремонтировать их. Еще школь-
ником в Островитино водил грузовик, трактор. А в армии
получил права профессионала.
— Мойка, смазка, крепеж...— сказал Боб.— Ты видел
когда-нибудь автомобиль?
— Издали,— в тон ему ответил Сорока.
— Тогда поехали с нами! — рассмеялся Длинный Боб.
Они вышли из кафе-автомата, забрались в такси и по-
ехали.
Сорока не очень-то верил, что из этого что-либо получит-
ся. Но делать ему было сегодня нечего, почему бы не прока-
титься?..
У Кировского моста Миша Лунь попросил его высадить.
У него тут неподалеку есть одно дело... А если ребята захо-
тят его найти, он будет... Миша запнулся и замолчал, намор-
щив лоб и хлопая глазами.
— Ну, Штирлиц! — расхохотался и хлопнул его по спине
Длинный Боб.— К Ляльке настропалился! Знаем мы тебя,
тихоню!..
Эта случайная встреча и решила судьбу Сороки: станция
ему понравилась, а шум моторов, запах выхлопных газов,
бряканье ключей вызвали в памяти гараж в школе-интерна-
те, шофера дядю Колю, который до десятого класса обучал
213
его автомобильному делу. Последний год Сорока ездил на
грузовике и тракторе наравне с дядей Колей...
Его приняли с испытательным сроком в две недели. Срок
он выдержал и стал работать автослесарем в смене Бориса
Садовского — такая была фамилия у Длинного Боба. Скоро
его новые знакомые очень пожалели, что в тот теплый осен-
ний вечер привезли его на такси на станцию технического
обслуживания, где через десять минут имел с ним короткую
беседу начальник производства Тимур Ильич Томин. Был он
невысокого роста, с намечающимся животиком, подвижный,
решал все вопросы оперативно, что сразу понравилось Со-
роке.
Во время короткой беседы Томин сразу задал стремитель-
ный темп, чем несколько озадачил и поначалу сбил с толку
Сороку, которому показалось, что он не нашел верного тона.
И тогда он тоже стал коротко рубить по-армейски. Правда,
в армии за такие ответы ему бы дали два наряда вне очере-
ди... Между ними состоялся такой разговор.
Томин. Любишь автомобиль?
Сорока. Это ведь не девушка... Чего его любить?
Томин (озадаченно). Гм... А девушек любишь?
Сорока (скрывая недовольство). Это не имеет отно-
шения к моей будущей работе.
Томин Держал когда-нибудь в руках гаечный ключ?
Сорока. Жалоб на меня не будет. (Помолчав.) С этой
стороны.
Томин. Ас какой, интересно, стороны будут?
Сорока. Ну, мало ли что...
Томин. Пьешь?
Сорока, (с вызовом). Что вы имеете в виду?
Томин. Это хорошо, что непьющий... Пьяниц у меня тут
хватает. Правда, понемногу избавляюсь... Я вижу, ты спорт-
смен? Бокс, самбо, тяжелая атлетика?
Сорока. В армии занимался всем понемногу. По самбо
первый разряд.
Томин (заинтересованно). В каких частях служил?
Десантник? ч
- Сорока. Да.
Томин. Жильем мы не обеспечиваем.
Сорока. Мне есть где жить.
Томин (как из пулемета). Откуда родом? В Ленинград
приехал учиться?’Есть здесь родственники?
Сорока. В автобиографии я все подробно напишу.
Томин. А ты, десантник, ^не очень-то разговорчив...
Сорока. Так это не разговор, а скорее допрос...
Томин, (несколько ошарашенно). Можешь идти...
214
Сорока (уже на пороге кабинета). Идти — в смысле
домой?
Томин (впервые улыбнувшись). Иди в цех, познакомься
с мастером Теребиловым, коллегами... Я тебя беру... с испы-
тательным сроком. Пока.
Так Сорока стал автослесарем станции технического об-
служивания. И пока еще не пожалел об этом, хотя в первые
два месяца ему здесь было не по себе. Порядки, царящие на
станции, показались ему по меньшей мере странными... Вер-
нее, не порядки, а отношение некоторых рабочих к своему
делу, к клиентам, как называли здесь приезжающих на тех-
обслуживание автолюбителей: хочу — хорошо обслужу твою
машину, хочу — спустя рукава... Многие владельцы поскорее
совали в руку слесарю рубль, два, трешку, лишь бы добросо-
вестно обслужил его, упаси бог, какой винт или гайку не
довернул!.. Когда Сороке в первый раз сунули в замаслен-
ную ладонь смятый рубль, он страшно смутился, потом ра-
зозлился и швырнул деньги клиенту в лицо, что того удивило
до крайности.
— Новенький? — ничуть не обидевшись, добродушно
спросил он, пряча деньги в карман.— Ничего, скоро привык-
нешь...
Однако Сорока не привык. Свою работу он выполнял на
совесть, и это почувствовали клиенты. Надо сказать, что сю-
да в основном приезжали одни и те же. Теперь все норовили
попасть к Сороке, как в парикмахерской к модному мастеру.
Это, конечно, злило других слесарей, особенно любителей
поживиться. Рано или поздно столкновение должно было
произойти, это Сорока давно почувствовал. Ленька Гайды-
шев, Миша Лунь, работавшие с ним в одной смене, сначала
пробовали «просветить» «деревенщину», как они за глаза
называли Сороку, что, мол, только дураки в наше время от-
казываются от денег. «Частники» — богатые люди, им ни-
чего не стоит кинуть пролетарию лишний рубль-два. Ведь
никто у них не клянчит, сами дают... Зачем же отказываться?
Разве в ресторане официант откажется от чаевых? Или
швейцар?
— Ну и берите, если вы не видите разницы между рабо-
чим и швейцаром,— отвечал им Сорока.— А мне зарплаты
хватает.
— А на что ты девчонку в ресторан поведешь?— не от-
ставал Миша.— На зарплату?
— Это уж не твое дело,— обрывал разговор Сорока.
Длинный Боб, как старший смены, не вмешивался в эти
распри, он по-прежнему был дружелюбен, даже говорил рас-
строенному Сороке, что-де плюй на все и береги здоровье...
215
Но Сорока сам был свидетелем, когда рассвирепевший Гай-
дышев упрекнул Садовского, что он сам чуть ли не насильно
притащил в кабинет Томина этого деревенского олуха...
На это ему Боб с улыбкой ответил:
— А ты законченный кретин, Леня Гайдышев! Иди закан-
чивай менять смазку, вон клиент нервничает...
Первая серьезная стычка произошла ранней весной, когда
на станции техобслуживания наступили горячие деньки; ав-
толюбители готовились к техюсмотру, и отбою от них не было.
Во дворе выстраивались длинные очереди машин. Слесари
до минимума сократили время на обслуживание. Через каж-
дые пятнадцать — двадцать минут с подъемника слетала
очередная машина. Во дворе ремонтников поджидали те
клиенты, которым нужно было срочно выправить и подкра-
сить крыло, заменить реле стеклоочистителя или сносив-
шуюся шарнирную опору, посмотреть и отрегулировать тор-
моза, фары, отремонтировать замок дверцы... Иные слесари
даже не обедали, работая в перерыв. Они и после рабочего
дня отправлялись в частные гаражи и там дотемна возились
с машинами. Как говорил Боб, сезон есть сезон и нужно
срывать яблоко, пока оно спелое...
Сорока не принимал в этом ажиотаже никакого участия.
Когда кончалась смена, он шел в душевую; мылся, переоде-
вался и ехал на автобусе в институт. Клиенты хватали его
за рукав и просили, чтобы он взглянул на их машину, она
там, на дворе. Сорока вежливо объяснял, что его рабочий
день закончился.
— Я заплачу!— изумленно восклицал клиент.— Ты что,
не хочешь заработать? Там и дела-то на полчаса!
— Приезжайте завтра на станцию. Пораньше.
— Дорогой, лишь на конец недели записывают... А у меня
послезавтра техосмотр!
Сорока пожимал плечами и уходил. У них техосмотр,
а у него зачет по лесоводству...
Он давно обратил внимание, что Ленька Гайдышев и Ми-
ша Лунь — они работали на соседнем подъемнике — зани-
маются жульничеством: поднимают машину и, пока произ-
водят замену масла, крепеж и шприцовку, успевают незамет-
но отвернуть одну-две масленки, а потом разыгрывается
как по нотам следующая сцена.
Г айдышев (безразличным голосом). У вас одной мас-
ленки нет.
Клиент (растерянно). Как нет? Вроде была...
Гайдышев. У попа была собака... Дело такое, на ходу
отвернулась и выпала. Это часто случается.
Клиент. Как же без масленки?
216
Гайдышев (с намеком). Вещь, понимаете, дефицит-
ная...
Клиент (понизив голос). Может, найдется, а? Я это...
заплачу!
Гайдышев (к Мише Луню). Ребята, не найдется в за-
гашнике лишней масленки? Опять та же история... потерял
товарищ!
Миша (равнодушно). Что у нас, склад? Пускай в мага-
зине покупает...
Г айдышев (как бы про себя). Как же, в магазине ку-
пишь... Их там с прошлого года не было.
Клиент (вконец расстроенный). Ребята, поищите, а?
Как же я без масленки?
Г айдышев (просительно, как бы из любви к клиенту).
Миш, а Миш, погляди... Надо же человека выручить?
Лунев (отводя хитрые глаза и что-то недовольно ворча
под нос). Последняя...
Клиент (обрадованно). Сколько?
Гайдышев (равнодушно). Как обычно: рупь. У нас
твердая такса.
И счастливый клиент, как правило неопытный, получает
за рубль свою собственную масленку, которой в магазине
красная цена двадцать пять копеек. И еще горячо благода-
рит чутких слесарей за заботу, проявленную к нему. Бывает,
ему за ту же цену всучивают еще одну масленку, которых
полно в карманах у каждого слесаря.
Когда подобная сцена повторилась на глазах у Сороки
подряд в пятый или шестой раз, он не выдержал и отозвал
Гайдышева в сторонку. Тот нехотя подошел.
— Чего тебе? — спросил Ленька. Был он в черном замас-
ленном комбинезоне, патлы спрятаны под беретом. На щеке
размазалось коричневое пятно.
— Кончайте эту лавочку,— сказал Сорока.— Противно
смотреть.
Гайдышев замигал, сморщил нос, будто собираясь чих-
нуть, потом его губы тронула кривая усмешка.
— Тебе что, завидно? Можешь взять на вооружение
секрет нашей фирмы... И за патент ничего не потребуем.
— Должна же быть у вас совесть? — пытался бороться
с его наглостью Сорока.— Неужели перед ребятами не
стыдно?
— Ты делай свою работу, а мы — свою. Ясно?
— Грязная у тебя, Гайдышев, работа!
— Капнешь начальству? — Ленькины маленькие глаза
сузились и превратились в две колючие щелки, улыбка ис-
чезла, а пятно на щеке уменьшилось, стало с пятак.— Беги,
217
жлоб, стучи! Только ничего не докажешь: не пойман —
не вор!
— Ладно,— пообещал Сорока.— Я поймаю тебя с по-
личным. За руку.
Гайдышев вдруг широко улыбнулся, засунул руку в кар-
ман комбинезона, достал с десяток поблескивающих масле-
нок и протянул Сороке:
— Тебе на обзаведение... Золотой фонд!
Сорока и сам не понял, как это произошло: рука его сама
ударила по раскрытой ладони Гайдышева — и маленькие
масленки, взлетев вверх, защелкали по цементному полу.
Ленька стоял с протянутой рукой и все еще улыбался.
— Чужим добром разбрасывается...— проворчал Миша
Лунь и, бросив ключи на верстак, стал подбирать мас-
ленки.
— Откуда ты такой правильный взялся? — дрожащим от
ненависти голосом спросил Гайдышев; Он сжимал и разжи-
мал кулаки. За масленками даже не нагнулся.
— Ты меня сам сюда доставил... на такси,— улыбнулся
Сорока, понимая, что малость переборщил с этими маслен-
ками.
— Это была самая большая глупость в моей жизни,—
пробурчал Гайдышев.— Мой тебе совет: сиди, как мышь под
веником, и не шурши. Ясно?
— Я тебя предупредил,— сказал Сорока и отошел
Гайдышев, то и дело отрываясь от работы, о чем-то шеп-
тался с Лунем. Тот бросал косые взгляды на Сороку, но пока
не задирался. Впрочем, Сорока не обращал на них внимания.
В этот день больше масленки не вывертывались, зато отно-
шения с Мишей и Гайдышевым стали окончательно испорчен-
ными. Борис Садовский при этой сцене не присутствовал,
но он, конечно, поддержит своих дружков. Но вот почему
остальные ребята, которые честно работают и не тянут руку
за дармовым рублем, делают вид, что в цехе все благополуч-
но? Правда, на потоке почти одна молодежь, многие еще
допризывного возраста и сами недавно пришли на станцию,
а Гайдышев, Садовский, Лунев уже по нескольку лет здесь
работают — так сказать, старожилы; мало того: почти все
эти юноши не один месяц поработали с ними в одной смене,
прошли у них выучку... И непонятно поведение мастера Те-
ребилова: он вроде бы и не покрывает их, а вместе с тем
позволяет делать в цехе все что хотят.
Сорока трудно сходился с людьми, и, наверное, это поме-
щало ему сблизиться с другими слесарями на их потоке.
А те, естественно, тоже не набивались в друзья к замкнутому
и резкому на язык новичку.
218
Как-то утром, придя на работу, Сорока поставил «Жигу-
ли» на подъемник и включил мотор. Мотор затарахтел, а ма-
шина осталась на месте. Подъемник не работал. Каким-то
образом из гидравлической системы вытекло все масло. .
В другой раз кто-то в резервуар с чистым моторным мас-
лом бросил грязный фильтр, обмотанный ветошью. Потом из
запертой тумбочки стал пропадать дорогостоящий инстру-
мент. В одну из выплат из зарплаты Сороки удержали по-
ловину. Мастер Теребилов только качал головой, когда Со-
рока просил выписать ему со склада необходимый для рабо-
ты инструмент. Возможно, мастер и догадывался, в чем дело,
но молчал. Это был полнеющий лысоватый человек с малень-
кими заплывшими глазками. Не спеша, переваливаясь, он хо-
дил по территории, а за ним гуськом следовали клиенты
с нарядами в руках. Мастер открывал и закрывал ворота,
устанавливал очередь на мойку и профилактику. На лице
его всегда было неудовольствие, будто все ему на свете на-
доело: и клиенты, и автослесари, и машины.
Гайдышев и Лунь делали вид, что не замечают Сороку,—
правда, иногда он ловил их косые, насмешливые взгляды.
Масленки они по-прежнему вывинчивали, но делали это те-
перь не столь нахально. Сорока видел, как кто-либо из них
отходил с клиентом в сторонку и о чем-то шептался. Может,
об этой же самой масленке, поди узнай... Гайдышев прав:
не пойман — не вор. А поймать их на месте преступления
Сороке ни разу не удалось.
Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы мастер
Теребилов не перевел его в электротехнический цех. Здесь
командовал опытный электрик Володя Кузьмин, худощавый
тридцатилетний мужчина с густыми кустистыми бровями
и хмурым взглядом. Сначала Сороке показалось, что они не
сработаются, слишком уж у Кузьмина был суровый вид.
И потом,он почти не разговаривал со своим новым помощни-
ком. Изредка бросал короткие отрывистые фразы: «Включи
рубильник!», «Сколько там на дозиметре?», «Проверь уро-
вень электролита в аккумуляторе»...
С неделю понаблюдав за Сорокой, Кузьмин смягчился,
стал разговорчивее. На самом деле он оказался хорошим че-
ловеком, но по.натуре несколько замкнутым. Кузьмин честно
и добросовестно делал работу, охотно обучал Сороку тонко-
стям своего ремесла. А разобраться в электрооборудовании
современного автомобиля было весьма непростым делом, но
Сорока любил трудную работу, где надо как следует голову
поломать. Скоро он по звуку двигателя, как и Кузьмин, на-
учился распознавать многие его «болезни», за несколько
минут мог найти и устранить несложную неисправность
•219
в электрооборудовании автомобиля. Над серьезной поломкой
приходилось подольше повозиться. Первое время Кузьмин
ему помогал, а потом стал доверять любую работу.
Как-то Кузьмин спросил:
— Чего там на тебя взъелись ребята с потока?
— Гайдышев и Лунев? — уточнил Сорока. На остальных
ребят он не мог пожаловаться. Даже на Длинного Боба.
И Сорока рассказал электромеханику все как было: с че-
го началось и как кончилось.
Когда мастер сообщил, что его переводят в электротехни-
ческий цех, Сорока удивился: зачем? Теребилов пояснил, что
автослесари обязаны постепенно освоить все ремонтные ра-
боты: балансировку, определение сходимости и развала ко-
лес, электрооборудование двтомобиля, регулировку мотора,
ходовой части, кузова... Так что Сороке предстоит побывать
еще во многих цехах!
И все-таки где-то в глубине души у него остался неприят-
ный осадок. Не из-за этой ли тайной войны в цехе перевел
его Теребилов в другое место?..
Кузьмин закурил, пристально взглянул на Сороку.
— Нашла коса на камень,— усмехнулся он.— Они день-
ги зарабатывают, и ты бы от них не отставал. Глядишь,
и никакой свары бы не было.
— Заработок... Это вымогательство и жульничество.
— Другие-то берут?
— Почему же вы не берете? — посмотрел механику в гла-
за Сорока.
— Не дают! — рассмеялся Кузьмин и снова стал серьез-
ным.— Безобразий еще много у нас на стайции... Но одних
рабочих тоже винить нельзя: если тебе дают деньги, не каж-
дый может, как ты, отказаться. И мало того — оскорбиться...
А если человек от чистого сердца захочет отблагодарить?
Бывает, мучается неделями с какой-нибудь хитрой неисправ-
ностью, а тут ему все устранили, ну и хочется человеку
отблагодарить мастера за услугу. Прикажешь ему в физио-
номию бросить деньги? И устроить скандал?
— Это наша работа! — загорячился Сорока.— И мы за
нее хорошую зарплату получаем. И даже премию. »
— Если бы все так просто в нашей жизни было...--- по-
качал головой Кузьмин.— Рассуждаешь ты, парень, пра-
вильно, и верю, что не гордыня в тебе бунтует, а со-
весть...
-=- Не в этом дело,— отмахнулся Сорока.— Мне против-
но работать рядом с такими людьми. И я ничего не могу
поделать с собой.
— В привычку вошло, и все изменить, как ты убедил-
220
ся, не так-то просто. А потом, все это делается незаметно, не
на глазах. Попробуй поймай за руку!
— Поймаю,— сказал Сорока.
— Ну и что это даст?
— Посмотрим,— сказал Сорока.
— А Теребилов никогда не пойдет против Гайдышева
и Лунева,— продолжал Кузьмин.— Они ему разбитую
вдрызг машину сделали как конфетку... Чего от них не от-
нимешь — это то, что они дело знают.
В цех въехала машина, и Сорока стал знаками показы-
вать водителю, как правильно встать на проверочный стенд
для диагностики. Поднял капот, снял провод высокого на-
пряжения со свечи и подключил прибор...
Незадолго до конца смены Кузьмин попросил Сороку схо-
дить на поток и договориться с мастером, чтобы поставили
«Жигули», которые он проверял, на подъемник и заменили
вышедший из строя распредвал.
В основном цехе гудели механизмы подъемников, шумно
била в лаковые бока автомобиля тугая струя из брандспойта,
на высокой ноте взвыл двигатель и тут же умолк. Лучи май-
ского солнца врывались в просторное помещение, рассекали
его на неровные части. В широких ярких столбах света рои-
лись крошечные пылинки. На механической мойке сквозь
вращающиеся в разные стороны мохнатые щетки и брызгаю-
щие со всех сторон струи воды медленно продирался автомо-
биль. Входил он грязный, а выкатывался в цех блестящий,
сверкающий. Возле поднятого над головами рабочих авто-
мобиля неспешно двигался Гайдышев. В руках у него пнев-
матический шприц. Он приставлял кончик шприца к масленке
и нажимал на кнопку: смазка входила под давлением в нут-
ро автомашины.
И в этот металлический шум, грохот, фырчанье моторов
прямо с чистой небесной голубизны стремительно ныряли
в широкие ворота ласточки и прилеплялись к железобетон-
ным балкам под самым потолком. Не обращая ни на что вни-
мания, они лепили гнездо. Поколдовав у серого пупырчатого
недостроенного гнезда, срывались вниз, чуть не задевая лю-
дей за голову, улетали за новой порцией строительного
материала.
Разговаривая с мастером, Сорока краем глаза видел, как
Гайдышев ловко ключом открутил масленку и невозмутимо
сунул в карман. И тут они с Мишей Луневым разыграли свою
любимую сценку с масленкой: мол, вы ее потеряли, вещь де-
фицитная, но так и быть, хорошего человека выручим...
В тот самый момент, когда клиент передавал деньги Леньке,
Сорока, не слушая, что ему отвечает Теребилов, бросился
221
к подъемнику и схватил Гайдышева за руку, в которой был
зажат бесчестный рубль.
— Вас обманули,— заявил Сорока клиенту, не отпуская
Ленькиной руки.— Это ваша масленка. Он ее только что от-
вернул, сам видел...
Опешивший поначалу Ленька вырвался и, мгновенно
спрятав деньги в карман спецовки, с наглой улыбкой устаг
вился на Сороку.
— Про што это он? — говоря о Сороке в третьем лице,
сделал удивленные глаза Гайдышев.— Про што толкует этот
посторонний элемент? — Он повернулся к Луню.— Ты ви-
дел, про што он болтает?
— Ничего такого не видел,— живо откликнулся Миша.—
Ходят тут разные, мешают работать!
— Мастер,— с возмущенными нотками в голосе позвал
Гайдышев.— Огради рабочего человека от этого чокнутого
товарища!
Вразвалку подошел Теребилов. На круглом лице у него
неудовольствие: мастер не любил шума в цехе.
— Что случилось? — спросил он, переводя взгляд с Со-
роки на Леньку.
— Все то же,— зло ответил Сорока — он теперь не со-
мневался, что мастер будет не на его стороне, по глазам вид-
но.— Водевиль с масленкой... Отвернут с автомобиля, а по-
том за деньги на место поставят. Вот с этого товарища толь-
ко что рубль сорвали!
— Во-о дает! — восхитился Гайдышев.— Надо же такое
придумать! А?
— Тень бросает на весь наш коллектив,— вторил ему
Миша Лунев.— Кто дал такое право?
— Вы дали ему рубль? — взглянул на стоявшего в сто-
ронке клиента Сорока.
— Какой рубль? — не моргнув и глазом, сказал он.—
С чего вы взяли, молодой человек? Ничего я никому не
давал!
Сороке бросилась кровь в лицо. Он настолько растерялся,
что не нашелся, что сказать.
Гайдышев, косясь на мастера, стал объяснять клиенту:
— Ну, дурачок-несмышленыш, что с него взять? Без
году неделя работает...
Мастер с неодобрением посмотрел на Сороку, покачал
головой.
— Наводишь тут тень на плетень... Делать тебе нечего! —
и повернулся к клиенту:— Он не из нашего цеха... У них,
видно, свои счеты.
— Вы уж, пожалуйста, товарищ мастер, замените мне
222
сальник в карданном вале? — обратился хитрый клиент
к Теребилову.— На большой скорости масло пробивает.
Весь дифференциал забрызган.
— Поставь,— коротко бросил тот подошедшему в этот
момент Длинному Бобу и, обдав Сороку сердитым взглядом,
ушел. И даже сутуловатая округлая спина его выражала
возмущение.
— Нехорошо, Сорокин, людей обижать,— громко, чтобы
услышали другие, сказал Гайдышев, с нескрываемой нас-
мешкой глядя на Сороку.— Взять вот запросто и харкнуть
в душу?..
— Знаешь, что за это бывает? — куражился и Миша
Лунь, довольный, что все так обошлось.— За клевету при-
влекают к суду...
Они еще что-то язвительно говорили, в глаза смеялись
над ним, но Сорока уже не слушал их, он с тоской думал
о другом. Ну, ладно, что с них взять? Вывернулись—и
довольны... Но клиент! Почему он стал на их сторону? Вот
этого Сорока не мог взять в толк. За свою жизнь он не раз
сталкивался с человеческой подлостью, непорядочностью, но
вот с таким случаем, как сейчас, столкнулся впервые. Он
хотел помочь человеку, раскрыть глаза на то, как его бес-
совестно надувают, а тот пожелал остаться обманутым;
больше того: не моргнув глазом, взял под защиту жуликов!
Неужели из-за жалкого сальника, который тут же выпросил
у мастера? Или из-за того, что не захотел ссориться со
слесарями? А может быть, потому, что сам жулик? Говорят
ведь: «Свой свояка видит издалека...»
Как бы там ни было, а он, Сорока, должен был выглядеть
в глазах рабочих круглым дурако-м!..
Ласточки мельтешили пер^д глазами. Попадая в солнеч-
ный столб, они ярко вспыхивали, будто маленькие факелы.
Ласточкам наплевать с высоты птичьего полета на все, что
происходит там внизу, в цехе. У них свои заботы: слепить
удобное гнездо, вывести из яиц птенцов.
Уже на выходе из цеха его поймал Длинный Боб. Даже
здесь, на производстве, он был, по сравнению с другими, ще-
гольски одет: старая замшевая куртка, потертые на коленях
джинсы, берет, а на шее — клетчатый платок.
Боб дружески взял его под руку и заговорил:
— Ты спортом занимаешься? Ну, гири поднимаешь или
водное поло?
— Ну-ну, валяй дальше,— сказал Сорока.
— Тебе что, Тимофей, энергию девать некуда? — посерь-
езнел Боб.— Ну чего ты к ребятам привязался? Столько
развлечений вокруг, жизнь бьет струей, а ты какой-то ерун-
223
дистикой занимаешься! Хочешь, с отличной девчонкой позна-
комлю? Фигура — обалдение! И внешне не урод. Она на
коньках катается. Как это? Балет на льду.
— Пусть себе катается,— ответил Сорока.
— Не надо обижать ребят,— ласково сказал Боб.—
У них свое жизненное кредо, так сказать, своя альтернатива;
а ты иди своим путем. И не надо, чтобы наши пути пересе-
кались, а то ведь ребята могут и рассердиться...
— Иди-ка ты подальше, Садовский, со своей альтерна-
тивой...— Сорока вырвал руку и зашагал к своему боксу.
— Водное поло — отличная штука!— со смешком бросил
ему в спину Садовский.
На комсомольское собрание в тесноватый Красный уголок
набилось десятка три ребят и девушек. Это уже были не те
рабочие в спецовках и комбинезонах, которые примелькались
в цехах,— они приняли душ, переоделись и теперь выгляде-
ли модными, нарядными, будто пришли на танцы.
За длинным столом, накрытым красным кумачом, сидела
комсорг Наташа Ольгина, диспетчер из стола заказов. Она
быстро взглядывала на каждого входящего и ставила галоч-
ку в список личного состава комсомольской организации
станции технического обслуживания.
Когда дверь перестала хлопать, Наташа поднялась и объ-
явила собрание открытым. Сороке понравилось, что она не
стала затягивать вступительную часть, а сразу перешла
к сути дела. На повестке были два вопроса: «Наш подарок
съезду ВЛКСМ» и выборы в народную дружину.
Никто не возражал, что лучшим подарком предстоящему
съезду будет перевыполнение квартального плана на всех
участках, где работают комсомольцы. Выступающие называ-
ли имена передовиков, на которых призывали равняться
остальных, давали обязательства и вызывали на социалисти-
ческое соревнование другие цеха.
Когда поднялся со своего места и заговорил Сорока,
в Красном уголке сначала стало шумно — многие не знали
его и спрашивали друг друга: кто это такой? Сорока коротко
рассказал о махинациях с масленками, о торговле из-под
полы дефицитными деталями, о взяточничестве, которое
стало нормой жизни на потоке...
— Мы тут принимаем обязательства, вызываем друг дру-
га на соревнование, а у нас под боком процветает жульни-
чество, рвачество, обман... Хороший подарок съезду комсо-
мола!
Когда он сел на место, повисла тяжелая тишина, пре-
рываемая негромким покашливанием, и скрипом стульев.
224
— Назови имена!— выкрикнул кто-то.
— Гайдышев и Лунев,— не вставая, ответил Сорока.
— Один клиент возмущался, что Лунев загнал ему свечи
для «Жигулей» за два червонца,— сказал рослый парень,
что сидел впереди Сороки.
— По пятнадцать — куда ни шло, а двадцатник — это
грабеж!— засмеялся кто-то.
— Как вы считаете?— снова вскочил со своего места Со-
рока.— Можно брать от клиента деньги за ту работу, кото-
рую ты и так обязан делать, или нет?
Красный уголок взорвался шумом, гамом, грохотом стуль-
ев. Ольгина пыталась навести порядок, но ее никто не слу-
шал. Со всех сторон посыпались реплики:
— Надо быть дураком, чтобы отказываться!
— Дают — бери, бьют — беги...
— Никто же не просит — сами дают.
— Откажешься, человек обидится...
— Мне почему-то не дают...
— Твоя физиономия не внушает доверия!
Общий смех.
— Ребята, Сорокин прав,— наконец получила возмож-
ность высказаться Наташа Ольгина.— Мы все видим, что
некоторые молодые рабочие берут деньги. Видим и молчим.
Мало того,— она обвела зал глазами,— есть и среди нас,
комсомольцев, которые не отказываются от взяток...
— Имена!— потребовал тот же голос, что заставил Со-
року назвать Гайдышева и Лунева.
— Сахаров, Лупкин, Любимов,— перечисляла Наташа.—
И другие берут, вы сами знаете.
— Прикажешь по рукай бить? — опять загомонили ре-
бята.
— Этот твой Сорокин еще новичок, оглядится и сам будет
брать... Куда денешься?
Когда немного стало потише, Наташа Ольги)на заявила,
что Сорокин начал очень большой, давно назревший разговор
о рабочей этике и этот вопрос будет вынесен на следующее
комсомольское собрание.
— Чего выносить?— сказал рослый парень, что сидел
впереди Сороки.— У кого совесть есть, тот и сам не будет
тянуть руки за дармовым рублем, а у кого нет — брал
и брать будет. Запретишь ему, что ли? Или караулить
будешь?
— Мы будем с этим бороться,— твердо заявила Ольгина.
Выборы в народную дружину прошли быстро и гладко.
Назвали несколько фамилий, и в том числе Сороку, который
совсем не ожидал этого. Два парня попытались было дать
226
самоотвод, ссылаясь на занятость, но их и слушать не стали:
быстренько проголосовали и, с шумом отодвинув стулья, по-
тянулись к выходу.
В Красном уголке по просьбе комсорга остались трое вы-
бранных в народную дружину. Кроме Сороки это были худо-
щавый симпатичный паренек в кожаной спортивной куртке
и тот самый рослый парень, что сидел впереди Сороки и по
давал реплики. Звали его Вася Билибин.
Наташа попросила завтра взять у нее выписку из прото
кола общего собрания и сходить в районное отделение
милиции, где их в штабе дружины поставят на учет и про-
инструктируют, а удостоверения дружинников они получат
позже.
По лицу Васи Билибина нельзя было сказать, что он обра-
довался поручению. Коротко подстриженный, широкоплечий,
он производил впечатление человека флегматичного—та-
кого трудно раскачать. А уж, наверное, если раскачаешь,
так потом не остановить.
Сорока еще раньше обратил внимание, что второй дру-
жинник, Саша Дружинин, приглядывается к нему, как бы
изучает. Они вместе вышли во двор. Вася Билибин кивнул
им и пошел к трамвайной остановке. Саша и Сорока решили
немного пройтись. По дороге выяснилось, что Саша хорошо
знает Гайдышева и Лунева и тоже имел с ними стычку...
Правда, вдаваться в подробности не стал. Дружинин работал
в кузовном цехе жестянщиком. Вокруг них тоже всегда кру-
тятся автомобилисты и умоляют выправить вмятину на кры-
ле или дверце... И ребята подхалтуривают. Правда, мастер
у них строгий и в рабочее время не разрешает. Жестянщики
правят машины в свободное время и не на территории стан-
ции, а это никому не запрещается. Станций в городе пока
недостаточно, а желающих произвести ремонт автомобилей
хоть пруд пруди. И каждый год становится все больше. Есть
мастера, которые честно заработали на личные автомашины.
Правда, и вкалывают дай бог! Света белого не видят: днем
на работе, а потом до ночи — в чьем-либо гараже.
— У тебя есть машина? — поинтересовался Сорока.
— Я мотоциклист,— улыбнулся Саша.
Он поскромничал: на самом деле оказался мотогонщиком
и имел второй разряд. Когда заговорили о мотогонках,
Саша сразу оживился и стал увлеченно рассказывать, какой
это замечательный вид спорта...
На другой день после собрания только и разговоров было
про выступление Сороки. Этого Гайдышев и Лунев уже не
могли ем,у простить...
А на второй или третий день после комсомольского собра-
227
ния и произошла та самая короткая стычка в комаровском
лесу неподалеку от институтской дачи.
Результат драки был совершенно неожиданным для них.
Откуда им было знать, что Сорока несколько лет тренировал-
ся на Каменном острове со своими ребятами? И тренировал
их последний год военный летчик, мастер спорта по самбо.
Не знали они и того, что под руководством старшего лей-
тенанта Татаринова в десантных войсках Сорока тоже на-
учился кое-чему. Каждый раз, встречая его в коридорах
Лесотехнической академии, преподаватель физкультуры ос-
танавливал его и уговаривал перейти на дневное отделение
и серьезно заняться спортом. У него, Сороки, такие данные!
Плечи, рост, мускулатура... Не может перейти Сорока на
дневное отделение — он ведь работает. А не будет рабо-
тать — не окончить ему академию. А форму не потеряет: по-
лучасовая каждодневная зарядка, потом он раз в неделю
ходит тренироваться в спортивный зал Дома офицеров, что
неподалеку от цирка. У него и первый разряд по самбо, но
встречается на ковре он с мастерами спорта.
Хотя Сорока и победил в первом раунде, он знал, что
война не окончена. Она только началась. Ленька Гайдышев
теперь не успокоится, пока не отомстит. А от него можно
ожидать любой пакости. В этом Сорока уже успел убедиться.
Миша Лунев — увалень и трусоват, подпевает во всем Гай-
дышеву. Но вот Длинного Боба Сорока понять не мог. Са-
довский по-прежнему был с ним приветлив, первым здоро-
вался, даже один раз пригласил в ресторан отметить какую-
то значительную дату в его жизни, но Сорока вежливо
отказался, сославшись на зачет. Не хотелось ему идти в эту
странную компанию.
Сорока гнал от себя дурные мысли. У него в Ленинграде
была такая напряженная жизнь, что для горьких раздумий
времени не оставалось, на носу весенняя сессия — вот о чем
с тревогой думал Сорока. Для подготовки к экзаменам и на
время сессии ему положен отпуск, но как сейчас уйти из
цеха, если на станции самая горячая пора?.. Пока он не за-
икался начальству об отпуске.
Этот первый год в Ленинграде был самым трудным для
Тимофея Сорокина. Ему явно не хватало двадцати четырех
часов в сутки.
Глава 3
Он сошел с трамвая у кинотеатра «Гигант». На огромном
рекламном щите изображен Василий Шукшин в каске, с про-
тивотанковым ружьем. Шел двухсерийный фильм «Они сра-
228
жались за Родину». Он два раза просмотрел эту картину.
И успей он на последний сеанс, еще бы раз посмотрел. Фильм
ему очень нравился.
Он возвращался из Лесотехнической академии. Было что-
то около полуночи. Над крышами в блеклом небе мерцали
в легкой сиреневой дымке звезды, где-то пряталась луна.
Приближалась пора белых ночей, и город даже в самую глу-
хую пору ночи не погружался во тьму. Газеты еще, конечно,
нельзя было читать, но крупные буквы театральных афиш
уже можно различить.
Из-за угла вымахнула огромная овчарка и, чуть было не
налетев на Сороку, остановилась.
— Найда, ко мне! — раздался громкий девичий голос.
Овчарка даже головы не повернула, продолжала при-
стально смотреть на Сороку. Обычно городские собаки мало
обращают внимания на прохожих, а эта загородила дорогу
и не собирается уступать. Хоть бы гавкнула, что ли? Когда
собака ростом с теленка молчит и не сводит с тебя глаз, как-
то чувствуешь себя неуютно. Сорока стоял и молчал, зная,
что в таких случаях лучше не шевелиться.
Из переулка выбежала девушка, подскочила к овчарке
и взяла ее на поводок.
— Испугались? — спросила она, бросив косой взгляд на
Сороку. Невысокая, в светлом плаще с блестящей металли-
ческой пряжкой, на голове цветная косынка.
— А что, ваша собачка может укусить? — поинтересо-
вался Сорока. .
— Укусить...— фыркнула девушка.— Найда уложит вас
как миленького на землю и не даст пошевелиться.
— Это за какие же такие грехи?
Девушка, придерживая овчарку за ошейник с шипами,
повнимательнее взглянула на Сороку.
— А что вы тут ночью бродите? — строго спросила она.
— Запретная зона? .
— В прошлую субботу какие-то хулиганы разбили на
Кондратьевском в «Гастрономе» окно,— сообщила она, с
возрастающим подозрением вглядываясь в него.
— Ну и что?
— Как это что? — возмутилась она.— Вы считаете, это
в порядке вещей?
— Украли что-нибудь?
— От Найды они бы не убежали,— убежденно сказала
девушка, погладив овчарку по голове.
— Вы сторожем работаете? — невинно спросил Сорока.
Его стала забавлять эта чудная девчонка с громадной ов-
чаркой.
229
Улица была пустынной. Вокруг них возвышались большие
кирпичные дома, негромко шумели на ветру молодые липы.
По Кондратьевскому проспекту промчалась милицейская ма-
шина. В просвете между домами мелькнула синяя вращаю-
щаяся мигалка. Девушка еще больше нахмурилась и взгля-
нула на Сороку:
— Найда жуликов чувствует на расстоянии. У нее особен-
ный нюх.
Хотя Сороке и нравилось разговаривать с ней, слово «жу-
лики» ^покоробило его. Решив, что хватит попусту языком
молоть, он кивнул девушке и сказал:
— Когда вы прогуливаете Найду, город может спать спо-
койно... Привет!
Но не сделал и двух шагов, как услышал свирепое ры-
чание. Бросив взгляд через плечо, снова остановился. Най-
да, натянув широкий белый поводок, смотрела ему прямо
в глаза.
— По-моему, я понравился вашей собаке,— сказал Со-
рока.— Она не хочет со мной расставаться. И все-таки при-
держите ее, мне надо идти!
— Найда очень сильная,— нерешительно сказала девуш-
ка.— Боюсь, мне ее не удержать...
— Какого же черта тогда вы с ней на улицу выходите? —
не выдержал и рявкнул Сорока, но тут же пожалел об этом:
Найда вырвалась из рук девушки и молчком бросилась на
него. Девушка вскрикнула. Сорока повернулся к собаке бо-
ком, как учили в армии, подставил плечо: Совсем рядом
хамкнула пасть, и овчарка отлетела в сторону. Девушка про-
ворно схватила с земли поводок. Двор огласился яростным
лаем. Найда рвалась к Сороке, а девушка ее с трудом сдер-
живала. Она откинулась назад, нога ее в красном сапожке
упиралась в тротуар.
— Она меня тащит!..— вырвалось у нее.
Видя, что Сорока стоит на месте, собака умолкла. Лишь
откуда-то из глубин ее нутра вырывалось угасающее хриплое
рычание. Ситуация становилась уже не смешной, а опасной.
Этот рассвирепевший зверь не хочет его отпускать. А девчон-
ке не удержать его на поводке. Может, попросить, чтобы
привязала к водосточной трубе, пока не добежит до Кон-
дратьевского? Так ведь здоровенная псина — к черту трубу
сорвет!
— Кто же все-таки командует: вы или Найда?
Услышав свое имя, овчарка сердито рыкнула.
— Найда задержала, наверное, с десяток преступников,—
сказала девушка.— Мой брат ее выдрессировал. Он в мили-
ции работает.
230
— Не будем же мы тут до утра стоять? — пробормотал
Сорока и поежился от холодного порыва ветра Где-то навер
ху звякнуло железо. Липы негромко залопотали
— Как вас... гражданин, пройдемте в милицию? — рас-
терянным голосом произнесла девушка.— Там Найду знают
— Я там ничего не забыл... гражданка! — буркнул Соро-
ка, уже начиная злиться.
Услышав слово «милиция», Найда засуетилась, стала
повизгивать, кося светящимися глазами на Сороку.
— А если я не жулик и не бандит? — спросил он.— То-
гда что?
— Я перед вами извинюсь,— ответила девушка
— Ну, ради этого стоит рискнуть,— заметил он.— Ве-
дите, гражданин начальник...
Милиция была сразу за «Гигантом». Сорока уверенно ша-
гал прямо к большому серому зданию, а позади него, насту-
пая на пятки, возбужденно дышала Найда. Торопливо посту-
кивали по асфальту каблучки девушки.
В отделении все разрешилось в пять минут. В кармане
куртки Сороки оказалось удостоверение дружинника. Де-
журный сержант, даже не сделав выговор засмущавшейся
девушке, которую он знал, пожал ему на прощанье руку, по-
трепал по холке Найду, и они вышли на улицу. Вид у девушки
был удрученный. Она боялась глаза поднять на Сороку. Кста-
ти, и Найда чувствовала себя виноватой: повиливала тяже-
лым пушистым хвостом и уже без всякой злобы поглядывала
на Сороку. Сердиться на собаку было глупо, и Сорока осто-
рожно, опасаясь, что она его цапнет за руку, погладил Найду
по холке. Однако обошлось. Больше того: овчарка ткнулась
мордой в его руку. Извинилась за ошибку.
В кабинете ^дежурного Сорока как следует разглядел де-
вушку. Она была миловидной, с темными глазами. И еще
ему понравилась ее улыбка: мягкая, немного смущенная.
Как же ее звать? Да, сержант назвал девушку Ниной. Так
же звали воспитательницу Сороки в детском доме... У Нины
Владимировны были ласковые руки, грудной мягкий голос
и добрые глаза.
— Я жду,— сказал Сорока.
— Чего? — сделала удивленный вид девушка — Ах,
да.. — Она улыбнулась.— Извините... Мы больше не бу
дем.— Она нагнулась к собаке.— Извинись, Найда!
Овчарка нехотя легла на тротуар, положила длинную
острую морду на лапы и блеснула на Сороку розово вспых-
нувшими глазами
Больше ничего не оставалось, как распрощаться с девуш
кой и отправиться домой, но Сорока медлил
231
— Вон там был какой-то шум,— кивнул в сторону свое-
го дома Сорока.— Кто-то на кого-то напал или просто
драка...
— Чего же не вмешались? — спросила Нина.— Дружин-
ник называется!
— Вы же меня задержали,— улыбнулся Сорока.
— Найда, проводим этого... гражданина? — взглянула
девушка на собаку.
Найда встряхнула головой, негромко гавкнула — мол,
я не против.
— Вообще-то, меня зовут Сорокой,— сказал он.
— Сорокой? — удивилась Нина.— В первый раз слышу
такое странное имя!
— Зовите Тимофеем,— сказал он.
— Сколько же у вас имен? Плохо ваши документы про-
верил сержант Семенов... Кстати, у него имя тоже непрос-
тое — Тамерлан.
Они шли по широкому пустынному проспекту. Над квад-
ратной громадой кинотеатра «Гигант» сияла луна. Впереди
мигали желтые огни светофоров. Найда все натягивала по-
водок, сворачивая с тротуара к черным липам. Нина спустила
ее с привязи, и овчарка обрадованно припустила к темному
подъезду.
— Сейчас притащит за рукав еще одного правонаруши-
теля,— заметил Сорока.
— Где же хулиганы? — сухо спросила она.
Они как раз поравнялись с большим светлым зданием,
где жили Татариновы.
— Дальше,— сказал Сорока.
Девушка ничего не сказала, отвела с глаз темную прядь,
выскочившую из-под косынки, оглянулась, но собакж было
не видно. Тогда Нина по-мальчишески негромко свистнула —
овчарка тут же появилась перед ними. Пристегнув поводок
к металлическому ошейнику, девушка сказала:
— До свиданья.
— А вам куда? — спросил Сорока.
— На Металлистов.
— Мне тоже,— сказал он.
Нина вдруг замкнулась и за всю дорогу не произнесла
и двух слов.
Найда неторопливо шагала у ее левой ноги. Один раз
Сорока поймал на себе быстрый внимательный взгляд де-
вушки, но, когда он повернулся к ней, тут же отверну-
лась и стала смотреть под ноги.
Жила она в красивом многоэтажном доме, облицованном
квадратными панелями под мрамор. Остановилась у среднего
232
подъезда, протянула маленькую узкую руку. Сорока попы-
тался ее задержать в своей ладони немного дольше, но де-
вушка настойчиво высвободилась.
— Вы каждую ночь прогуливаете Найду? — полюбопыт-
ствовал Сорока.
— Завтра мой брат пойдет с ней... А что?
— Ну, а после брата?
— Отец,— улыбнулась она.
— Понимаю, потом мать...
— Ошибаетесь,— бабушка.
— Бабушка, дедушка, а вы когда?
— Вам-то что за дело?
— Мне понравилось с вами задерживать преступников!
— Я вижу, вам, Тимофей, делать нечего...
— Времени мне просто девать некуда,— рассмеялся он.—
Я самый свободный человек в Ленинграде...
— Спокойной ночи, самый свободный человек,— сказала
она и отворила тяжелую дверь в подъезд. Найда задержа-
лась на секунду, понимающе взглянула Сороке в глаза и да-
же, как ему показалось, сочувственно вздохнула. Она бы не
против еще погулять.
— А вы без собаки когда-нибудь выходите из дома? —
крикнул он вслед, но дверь уже захлопнулась. Правда,
тут же приоткрылась, и Сорока увидел глазастое лицо
девушки.
И он вдруг подумал, что в ней есть что-то от негритянки:
эти полные губы, яркий блеск глаз и зубов. И лицо у нее
смуглое, а волосы черные.
— Вы любите белые ночи? — сказала она.— Приходите
на Дворцовую набережную встречать белые ночи...— Рас-
смеялась и, не дожидаясь ответа, исчезла. Тяжелая дверь
негромко хлопнула.
Сорока возвращался к своему дому и улыбался. Любит ли
он белые ночи? Откуда он знает? Он никогда еще их не ви-
дел. Наверное, очень красиво, если все в Ленинграде ждут
белых ночей... Он, мучительно морща лоб, вспоминал строки
знаменитой поэмы Пушкина «Медный всадник» — там впер-
вые он прочел про белые ночи... Как же это?..
Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий, стройный вид,
Невы державное теченье,
Береговой ее гранит,
Твоих оград узор чугунный,
Твоих задумчивых ночей
Прозрачный сумрак, блеск безлунный...
Дальше он вспомнить не мог.
233
Глава 4
Пахло хвоей и морской свежестью. Еще солнце не спря-
талось за лесом. На соснах негромко перестукивались дятлы,
с плеса доносился крик чаек.
Когда неподалеку, на шоссе, послышался скрип тормозов,
хлопанье дверцы, Алена соскочила с опрокинутой лодки, на
которой сидела, и спряталась за толстую сосну.
В ее сторону направлялся парень. На пальце он крутил
блестящий брелок с ключами. Он остановился рядом с по-
плавком, на котором белела крупная Надпись: «Алена,
я буду тебя ждать по субботам и воскресеньям с 20 до
21 часа!»
Она понимала, что глупо прятаться, но заставить себя
выйти к нему и заговорить не могла. У парня грузноватая
фигура. Ему лет двадцать, 'а уже выпирает животик. И ши-
рокий ремень с красивой пряжкой не скрывает его. Коричне-
вые мокасины утопают в желтом песке, оставляя глубокие
ребристые следы.
Парень не вызывает у нее никаких чувств, разве что —
любопытство. Он как-то подвез Алену с ее подругами, сест-
рами-близнецами, от института до дома. А когда она случай-
но обронила, что в субботу поедет на дачу в Комарове, он
сказал, что у них тоже дача под Зеленогорском и в субботу
он собирается туда... И предложил заехать за ней и подвез-
ти,— кстати, у него в машине стереомагнитофон, можно по-
слушать отличные записи... Парня звали Глеб, и он был зна-
комым сестер-близнецов. Он и приехал к институту, чтобы
встретить их.
Близнёцы тоже должны были поехать с ним в Зеле-
ногорск, однако, когда он в назначенное время подкатил
к ее дому, близнецов в машине не оказалось. Глеб, смеясь,
объяснил, что их строгий папа в самый последний мо-
мент не отпустил...
Всю дорогу он рисовался: ехал, положив на руль одну
руку, другой дотрагивался до рукояток магнитофона, не-
сколько раз будто бы случайно коснулся ее колена. Тогда
она водрузила на колени большую сумку’с продуктами. Из
динамиков гремел Ребров: «Купите бублики, горячи бубли-
ки... Гоните рублики-и та-ра-рам!..»
Глеб сообщил, что учится на филфаке в университете на
втором курсе. Дача его отца — крупного ученого — на самом
берегу. Кругом одни сосны. Синицы и дятлы запросто залета-
ют в комнаты и клюют со стола. Если у нее есть желание, они
могут заглянуть в ресторан «Олень», там у него знакомый
официант Володя..
234
Алена сказала, что такого желания у. нее нет, тем более
что ее ждут родственники на даче.
Вот, собственно, и все, если не считать того, что он назна-
чил здесь свидание. Она, конечно, не пришла, а скоро появи-
лась вот эта дурацкая надпись. Раза два она видела его
машину у института, но не подошла к ней. Пусть возит близ-
нецов... Теперь отец, Сережа и Гарик при каждом удобном
случае подтрунивают над ней... Лишь Сорока ничего не гово-
рит, а что он думает, она не знает. Сорока вообще редко
с ней заговаривает, старается держаться подальше. И ей еще
ни разу не удалось расшевелить его, вызвать на откровенный
разговор. Такой уж он человек, замкнутый, сдержанный, не
то что Гарик. Этот каждый раз признается ей в вечной люб-
ви, когда приезжает на дачу,— не отходит ни на шаг, что
раздражает Алену. И в Ленинград, говорит, приехал из-за
нее. И на Кировский завод поступил, чтобы не возвращаться
в Москву, а быть поближе к ней. Она знает, что это так, но...
Однажды она подумала, что лучше бы эти слова сказал ей
Сорока...
Парень достал из кармана пачку сигарет, чиркнул зажи-
галкой, закурил. Он стоял к ней в профиль и смотрел вдоль
кромки берега. Нос у него крупный, глаза небольшие. Часто
щуритея, будто ему пылинка попала в глаз. Вот он нагнулся,
поднял камешек и, лениво размахнувшись, бросил в попла-
вок, издавший звонкий металлический звук, который тут же
растаял в вечернем воздухе. На верхней губе парня акку-
ратно подбритые черненькие усики.
Глеб тоскливо смотрел на кромку берега. Ветерок взъеро-
шил на затылке темные волосы. Выплюнув сигарету, он за-
топтал ее и вдруг совсем по-мальчишески шмыгнул носом и,
оглянувшись, вытер его рукавом рубашки. И Алене вдруг
стало его жалко. Может быть, каждую субботу и воскресенье
он, как матрос на вахте, дежурит тут?..
Она вышла из-за сосны и окликнула его. Он заулыбался
и побежал навстречу, размахивая руками. Она испугалась,
что он, чего доброго, полезет целоваться, и отступила на шаг
в сторону. Наткнувшись на ее холодную сдержанность, Глеб
сразу присмирел.
— Зря вы это написали,— сухо сказала она.
— Иначе я не встретил бы вас сегодня,— улыбнулся он
и, заметив на ее лице тень, встрепенулся:— Пожалуйста...—
Стал шарить в карманах, потом побежал к автомашине
и вернулся с перочинным ножом.— Я сотру!
Он и впрямь принялся сдирать ножом краску, но это было
нелегко. Краска засохла и не отставала. Нож издавал про-
тивные скребущие звуки.
236
— Хватит,— сдерживая раздражение, сказала Алена.
Она уже пожалела, что подошла к нему.
Глеб стал рассказывать, что на даче у них собрались ре-
бята и девушки, а он вот удрал. На свидание. Правда, им
и без него там не скучно. Его лучший друг — мастер спорта
по автомобилизму, в понедельник уезжает на международ-
ные гонки в Монте-Карло, ну вот они и собрались прово-
дить его...
Они дошли до песчаной косы и у зеленой с резными на-
личниками дачи повернули обратно. Возвращались по усы-
панной сосновыми иголками дорожке.
Глеб предложил покататься — сегодня такой вечер!..
Вечер, действительно, был чудесный. Тихо, тепло, слышны
голоса синиц. Прокатиться по живописному Приморскому
шоссе было бы приятно, тем более что она любила ездить на
машине, но дома будут беспокоиться. Ведь она никому не
сказала, куда пошла. Гарик уже, наверное, мечется на даче.
Вспомнив, как он нынче понарошке проиграл ей партию
в настольный теннис — у него второй разряд,— она подума-
ла, что так ему и надо, пусть позлится! Последнее время ей
стало надоедать его назойливое внимание. Несколько раз
приходил встречать ее в институт. У него в эти дни были
отгулы.
Однажды она вышла из института вместе с близнецами
Олей и Аней, а он уже караулит возле парадной. Пришлось
их познакомить с Гариком. Он даже присвистнул, увидев их,
и попытался сострить: «Вроде бы и не пил, а в глазах двоит-
ся!» Клизнецам он понравился. Сразу обеим. Такой уж у них
характер: кто понравится одной, тот люб и другой.
Глеб распахнул дверцу. На круглом лице так и свети-
лась добродушная улыбка. Мгновение поколебавшись, Алена
уселась на переднее сиденье. Он обошел машину и, поигры-
вая ключами на цепочке, по-хозяйски расположился рядом.
— Куда? — еще шире улыбнулся он.— В Выборг? Хель-
синки? Копенгаген? v
За рулем он сразу обрел уверенность и теперь с покрови-
тельственной улыбкой смотрел на девушку. Современный мо-
лодой человек, который все может. Небрежно ткнул пальцем
в никелированную клавишу магнитофона, и за спиной мощно
грянула музыка. Чтобы несколько сбить с него спесь, Алена
холодно заметила:
— Только, пожалуйста, недолго. Меня дома ждут.
— .Ничего, подождут...— сказал Глеб и включил мотор
Алена была права: первым ее хватился Гарик. Он без
особых усилий выиграл у Сороки подряд две партии в на-
стольный теннис и предложил закончить игру. Сорока не воз-
237
ражая. В настольный теннис он начал играть только в этом
году и был слабым противником для Гарика.
Сорока и Сережа еще стояли у стола с ракетками в руках
и толковали о только что сыгранной партии, когда тот подо-
шел к ним.
— Не видели Алену? — спросил он.
— Ее давно уже не видно,— заметил Сорока.
— Отец беспокоится... Пора ужинать, а ее нет.
— Отец? — усмехнулся Сорока.
— Она туда пошла! — кивнул в сторону залива Сере-
жа.— Ты'ей нарочно проиграл, а она этого не любит...
— С вами опасно играть,— сказал Гарик.
— Я лучше сегодня в защите играл? — поинтересовался
Сережа.
— Лучше, лучше,— отмахнулся Гарик.— Сходим на за-
лив? — взглянул он на Сороку.— Вечер-то какой...
— Какой? — спросил Сережа.
Однако Гарик не удостоил его ответом. Он смотрел на
лесную тропинку, ведущую к даче.
— Вряд ли ей это понравится,— сказал Сорока.
— При чем тут она? — вспыхнул Гарик.
— Пойдем прогуляемся,— сказал Сорока. Лицо у него
как всегда невозмутимое, лишь в глазах затаилась усмешка.
Но надо очень хорошо знать Сороку, чтобы заметить это. Се-
режа заметил. Наверное, и Гарик заметил, потому что,
нахмурившись, отвернулся, стал шарить по карманам, ища
коробок. Чиркнул спичкой, прикурил, несколько раз жадно
затянулся и, не глядя на Сороку, обронил:
— В субботу— воскресенье тут крутятся всякие... Алена
сама говорила, что проходу не дают.— Наткнувшись взгля-
дом на Сережу, замолчал.
Сережа отлично понимал Гарика: для него давно не сек-
рет, что тот влюблен в сестру. С тех самых пор, как Гарик
впервые-увидел ее на шоссе Ленинград — Москва, когда они
пешком направлялись в Островитино. Сережа уверен, что и в
Ленинград Гарик приехал только из-за Алены, а влюблена
ли она в Гарика, он не знал. Два человека были непостижи-
мы для него — это родная сестра и Сорока. Никогда напе-
ред не знаешь, что у них на уме, о чем они сейчас думают.
Не знаешь, как и поступят в том или ином случае. А вот Га-
рик для Сережи не загадка, с ним, как говорится, все ясно.
Став взрослой, Алена перестала Сереже доверять свои
девичьи тайны. Раньше, смеясь, рассказывала про чудаков
мальчишек, про глупые драки за гаражами, даже показыва-
ла записки, которые ей на уроках писали,— а теперь на эти
темы они не разговаривают. Сережа бы с удовольствием
238
поговорил, ему тоже есть что рассказать... Он и сам немнож-
ко влюблен в одну девчонку...
Сообразив, что они при нем не хотят разговаривать, Се-
режа взял ракетки, шарики — один расщепился по шву, и он
его бросил в кусты — и, насвистывая, зашагал по тропинке
к дому. Он ничуть не обиделся на Сороку и Гарика. Понят-
но, при нем говорить о сестре не очень-то удобно.
Когда Сережа скрылся в доме, Гарик сказал:
— Скажи мне честно, Сорока: получится у нас с ней что-
нибудь или нет?
— Я ведь не гадалка,— сдержанно ответил тот.
— Я люблю ее,— продолжал Гарик. Он нащупал ногой
сосновую шишку и машинально со злостью стал ее втапты-
вать в землю. Шишка с сухим треском рассыпалась.
— Я где-то читал, что влюбленные только добро творят...
— А мне, наоборот, морду кому-нибудь хочется набить,—
признался Гарик.
— Может быть, ты вовсе и не влюблен? Придумал все
это?
— Тебе- этого не понять,— зло рассмеялся Гарик.— Ты
ведь никогда не любил...
— Не везет мне в смерти — повезет в любви...— Сорока
взглянул на приятеля.— «Белое солнце пустыни» видел?
— Не видел,— буркнул Гарик.
— Хороший фильм,— сказал Сорока.
— Послушай!..— Гарик даже остановился.— Может, у
нее есть парень?
— Алена скрывать бы не стала,— успокоил Сорока —
ему уже надоел этот разговор.
— Последнее время я чувствую, что она от меня все боль-
ше отдаляется,— помолчав, сказал Гарик.
— Честно говоря, я не замечал, чтобы она когда-нибудь
приблизилась к тебе.
Они шли к заливу по протоптанной лесной тропинке. Не-
бо еще было светлое с нежными розовыми подпалинами,
а в сосновый бор уже со всех сторон бесшумно вползали сире-
невые сумерки. В вечернюю тишину вдруг ворвался визгли-
вый звук радиолы и, будто захлебнувшись, так же неожи-
данно умолк.
— Я тут присмотрел один «Запорожец-»,— нарушил за-
тянувшееся молчание Гарик.— Почти новый. В аварию по-
пал, вот и отдают по дешевке. Конечно, придется повозиться,
зато будет у нас своя телега.
Сорока промолчал. Гарию покосился на него и удивленно
спросил:
— Ты что, против? Или не хочешь помочь с ремонтом?
239
— Не в этом дело,— ответил Сорока.
— Тогда в чем же?
— Я бы не стал сейчас связываться с машиной,— сказал
Сорока.
— И это мне говорит человек, который свой хлеб зараба-
тывает на ремонте машин!
— Поэтому и говорю.
— Дело решенное,— твердо сказал Гарик.— Завтра при-
езжает Вячеслав из Москвы, он дает мне тысячу рублей,
да у меня на сберкнижке кое-что есть. В общем, я беру ма-
шину.
— Три сотни могу подкинуть,— сказал Сорока.— Боль-
ше не наскребу.
— Вот это другой разговор! — обрадовался Гарик и, ос-
тановившись на тропинке, горячо пожал приятелю руку.—
Кровь из носу, надо к августу машину отремонтировать. Все
вместе поедем в Островитино. Я Алене обещал!
— Сильно разбита?
• — Мотор цел,, а передок всмятку! Покорежен капот, надо
новый радиатор, разбиты фары, нет стекол, переднюю под-
веску придется полностью менять... А остальное...
— Ав остальном.— машина в полном порядке,— рассме-
ялся Сорока и снова стал серьезным.— У нас на станции
есть один хороший паренек — Саша Дружинин, жестянщик.
Выправит все вмятины, и не заметишь.
— Это самое главное,— заулыбался Гарик.— Машина
всего пятнадцать тысяч пробежала. Видно, лопуху доста-
лась: врезался в затормозивший на остановке автобус. Сам
разбился и расколошматил машину. Вышел из больницы и,
как говорится, завязал с этим делом... Купил велосипед
и счастлив.
Они спустились по Морской к заливу, прошлись по пляжу,
но Алену не повстречали. Гарик обеспокоенно, все больше
хмурясь, вглядывался вдаль. Какая-то парочка бродила по
самой кромке залива. Весь в мерцающих огнях, далеко от
берега медленно проплыл теплоход. Уже возвращаясь об-
ратно, они увидели на обочине шоссе светлую машину.
Ярким желтым пятном выделялась она на фоне темных
стволов деревьев. Гарик встрепенулся и схватил Сороку
за руку.
— Видишь? — шепотом спросил он.
Сорока посмотрел по сторонам, пожал плечами.
— Там, возле буя...— Голос у Гарика дрогнул. Его рука
еще крепче сжала локоть друга.
У того самого поплавка, где даже в сумерках белела аля-
поватая надпись, стояли двое — парень и девушка. Он при-
240
жался спиной к железной посудине и, жестикулируя, что-то
быстро говорил, а она, наклонив голову, слушала.
— Наверное, его машина,— шепотом сказал Гарик, ози-
раясь на белеющие «Жигули».
— Хочешь шины проколоть? — язвительно спросил Со-
рока.
— Гляди, целуются! — сверкнул на него глазами Гарик.
— Плохо же ты думаешь о своей Алене,— спокойно ска-
зал Сорока.
— Моей!..— с горечью вырвалось у Гарика.— Она...
ничья. Она что хочет, то и делает!
— А ты хотел, чтобы она делала то, что тебе нравится?
Но Гарик уже не слушал его: он впился глазами в них
и стиснул зубы.
Парень на секунду умолк, и тогда они услышали голос
Алены, однако слов не разобрали. В следующий момент па-
рень оторвался от ржавой железяки, сделал шаг к Алене
и схватил ее за плечи. Изогнувшись, та откинулась назад
и с силой толкнула его в грудь обеими руками.
— Алена себя в обиду не даст,— сказал Сорока.
Вырвавшись от парня, Алена бросила ему в лицо что-то
резкое и побежала прямо на них. А тут еще сзади осветил
их яркий луч автомобильной фары. Остановившись перед де-
ревом, за которым они стояли, Алена изумленно уставилась
на приятелей.
— Подглядываете, мальчики? — с презрением сказала
она и, не оглядываясь, быстро зашагала к шоссе.
Немного погодя вслед за ней кинулся парень. Когда он
поравнялся с ними, Гарик вышел на тропинку и загородил
ему дорогу.
— Не торопись,— мрачно сказал он.
— Что?! — рявкнул обозленный Глеб.— А ну, отойди...—
Он попытался оттолкнуть Гарика, но тот поймал его руку,
резко рванул на себя, и парень носом зарылся в песок. Вско-
чил и, сжав кулаки, бросился на Гарика. Они оба покатились
по песку. Пыхтя и ругаясь, принялись волтузить друг друга.
Сорока подошел и молча растащил их: сначала отшвыр-
нул в сторону разъяренного Гарика, потом помог встать на
ноги тяжело дышащему парню.
— Ключи! — пробормотал тот.— Потерял ключи от ма-
шины...
Сорока поднял с песка поблескивающий брелок, протянул
парню.
— Чего это он? — кивнул в сторону Гарика парень, стря-
хивая ладонью песок с джинсов.— Налетел как сумасшед-
ший!
16 Вильям Козлов
241
— Опасный человек,— понизив голос, сказал Сорока.—
Уже двоих из-за этой девушки покалечил...
— Из-за девчонки? — удивился парень.— Вот чудак!
— Лучше с ним не связываться,— сказал Сорока.—
Езжай, друг, а то я за него не ручаюсь...
Парень, оглядываясь на прислонившегося к дереву Гари-
ка, пошел к машине. Хлопнула дверца, фыркнул мотор,
и «Жигули» со вспыхнувшими фарами умчались в сторону Зе-
леногорска.
— Царапается, гад...— проворчал подошедший Гарик.
На скуле у него кровоточащая царапина. Он приложил
к ней смятый платок.
Сорока не ответил. Задрав голову, он смотрел на просвет
меж вершинами деревьев. Вдоль берега залива пролетел вер-
толет. На нем горели белые и зеленые огни.
Молча дошли они до станции. Не доходя высокой дере-
вянной платформы, Сорока замедлил шаги. Повернулся
к Гарику.
— Я, пожалуй, поеду в город,—’ сказал он.— Занимать-
ся надо.
— Подумала, что мы за ней подсматривали...— вздохнул
Гарик.
— А разве не так? — взглянул на него Сорока.
— Ты тоже хорош,— упрекнул Гарик.— Мне чуть ворот-
ник у рубахи не оторвал, а с этим типом... Тары-бары
развел!
— Потому что ты не прав',— сказал Сорока и посмотрел
вдоль путей. Вдалеке замаячило желтое пятно.— Моя элек-
тричка.
— Яс тобой,— сказал Гарик.—Вячеслав завтра утром
приезжает...
Глава 5
Изогнувшись в три погибели, Сорока лежал в тесной ка-
бине «Жигулей» и тыкал отверткой в неподатливые винты
механизма опрыскивателя лобового_схекла. С подобной не-
исправностью он столкнулся впервые: стоило нажать на пе-
даль сцепления — и механизм включал «дворники», хотя ни-
какой в этом нужды не было. А через несколько секунд пере-
горал в блоке плавкий предохранитель. В чем дело, он никак
не мог понять. Несколько раз подходил Кузьмин, молча на-
блюдал за ним. Он ждал, что Сорока спросит совета, но тот
даже головы не поворачивал в его сторону: упорно ковырял-
ся в механизме. Кузьмин усмехался и отходил. Упрямый па-
рень, ничего не скажешь!
242
Только перед самым обедом Сорока обнаружил неисправ-
ность: оказалось, что, когда нажимаешь на педаль сцепле-
ния, резиновый коврик сдвигается и включает механизм оп-
рыскивания с принудительной подачей жидкости Ба сухое
стекло. В результате этой нагрузки перегорает предохрани-
тель. Чтобы устранить дефект, не нужно было разбирать ме-
ханизм, проверять на стенде реле, просто достаточно ножни-
цами расширить отверстие в коврике — и все дела!
Владелец «Жигулей» долго не мог поверить, что из-за та-
кой мелочи он столько времени мучился! Никто из его знако-
мых автомобилистов не мог найти неисправность, вот и при-
шлось из Гатчинского района гнать машину на станцию тех-
обслуживания. На радостях он попытался всунуть мастеру,
как он назвал Сороку, трешку, но тот решительно отвел его
руку. Владелец удивился, но настаивать не стал, горячо по-
благодарил и, счастливый, уехал.
— Гордый ты,— заметил Кузьмин, когда они остались
вдвоем.— Или меня стесняешься? Человек дает тебе от всего
сердца... Может, не стоит, отказываться?
— Вы бы не отказались? — взглянул ему в глаза Сорока.
— В этом случае нет,— ответил механик.
— Я не могу брать деньги...— помолчав, сказал Сорока.—
Руку жгут... Такое ощущение, будто добрый дядя тебе, сиро-
те, милостыню подал... Не буду я брать от них деньги!
— Не зарекайся, Тимофей,— усмехнулся Кузьмин.—
Вот у меня жена, трое детишек... Маловато мне одной зар-
платы. Приходится иногда на стороне подрабатывать: то мо-
тор переберешь, то на старой машине электропроводку за-
менишь, то новичку-автолюбителю на дому техобслуживание
сделаешь... И людям хорошо — на станцию-то очередь, сразу
не попадешь— и ты не внакладе.
— Это другое дело,— сказал Сорока.— Вы получаете за
работу, а не на чай...
— Молод ты еще,— сказал Кузьмин. И непонятно было,
осуждает он своего ученика или, наоборот, удивляется ему.
Быстро перекусив в столовой, Сорока с учебником под
мышкой отправился на территорию. Еще оставалось полчаса,
и можно было заниматься. Солнце припекало совсем по-
летнему. Трава вдоль дощатого забора ярко зеленела, свети-
лись желтые цветы одуванчиков. Усыпляюще гудели большие
с изумрудным блеском мухи. Их маршрут к куче прошлогод-
них листьев пролегал как раз над головой Сороки, пристро-
ившегося с книжкой «Млекопитающие фауны СССР» на ста-
ром автомобильном скате у забора. Прочитав, что ежи отли-
чаются массивным телом и малозаметным хвостом, что ноги
у них короткие, стопоходящие, кисти и ступни не расшире-
243
ны, а голова клиновидной формы с вытянутой в корот-
кий хоботок носовой частью, Сорока вспомнил ежа Коль-
ку, который долго жил с ними на Каменном острове... Кажет-
ся, Коля Гаврилов первым заметил в озере рыжеватый ко-
лючий комочек, приближающийся к берегу. Острая черная
мордочка его с двумя бусинками глаз была вытянута вверх.
Удивительно, что он сумел преодолеть такое большое рас-
стояние. И почему он решил покинуть материк и приплыть
на остров? Облюбовав среди бурелома местечко, еж провор-
но выбрался на берег, ничуть не испугавшись столпившихся
ребят. Даже когда кто-то из них коснулся его колючек палоч-
кой, не свернулся в ощетинившийся иголками комок, а спо-
койно потрусил в глубь острова. «Как тебя звать?» — в шут-
ку спросил Сорока. «Крхок-крхок!» — фыркнул еж.
— Колька! — обрадовались ребята/ Так его и прозвали.
Кольке, видно, на острове понравилось, и он остался там. Ча-
стенько наведывался в палатки, всякий раз, когда садились
за длинный деревянный стол под навесом, тоже приходил на
обед. Ночью поочередно совершал обход- всех палаток. Од-
нажды напугал Ваську Темного, уколов его в пятку...
Громкие голоса отвлекли Сороку от воспоминаний. Не-
подалеку на бревна уселись молодые рабочие. В руках бу-
тылки с молоком, бутерброды. Разговаривали громко, смея-
лись. Сорока понял, что теперь не позанимаешься. Хотел
встать и уйти, но тут услышал сипловатый голос Леньки
Гайдышева:
— Тут некоторые субчики на собраниях нас грязью по-
ливают... А руководство вон благодарности нашему брату на
доске приказов вывешивает!
Это верно, бригаде Бориса Садовского объявлена благо-
дарность за ремонт «мерседеса» какого-то дипломата. Маши-
ну привезли на буксире, отказал мотор. Автослесари сумели
быстро найти неисправность и отремонтировать заграничную
машину.
— Долларами взял или жевательной резинкой? — поин-
тересовался Вася Билибин.
— Мы с иностранцев не берем,— пришел на выручку
приятелю Миша Лунь.
— И зря,— сказал Билибин.— С капиталистов-то как
раз и надо драть три шкуры. Обирают же они своих ра-
бочих?
— А ты грамотный, Вася! — хохотнул Длинный Боб.—
Может, проведешь с нами политбеседу?
— У меня обеденный перерыв,— ухмыльнулся Билибин.
— Ишь, сидит с книжечкой! — подначивал Сороку Гай-
дышев.— Хочет инженером стать... Я бы на месте нашего на-
244
чальника заочников-вечерников на пушечный выстрел не под-
пускал к станции...
— Это почему же? — спросил Саша Дружинин.
— Скоро все станут инженерами да начальниками,—
продолжал Ленька.— А работать кто будет? Кто будет клю-
чиками-молоточками орудовать? Руки пачкать да бензино-
вую гарь нюхать?
— Сейчас многие рабочие больше инженеров заколачи-
вают,— сказал Саша.— А ты небось больше самого началь-
ника зашибаешь?
— А ты бы, Сашок, помалкивал,— заметил Миша Лунь.—
Кто халтуру на три сотни сорвал весной? Ну, с этого... учено-
го-физика?
— Я два месяца провозился с его «Волгой»,— ответил’
Дружинин.— Забыл, какую ее привезли? Будто из-под прес-
са. Томин отказался принимать, сказал, что надо весь кузов
менять.
— Где вот таким, с книжечками, понять душу рабочего
человека? — не унимался Гайдышев.— Паразиты, они нам,
работягам, дышать не дают...
У Сороки лопнуло терпение, он захлопнул книжку, стре-
мительно поднялся и подошел к рабочим. Серые глаза его не
выражали ничего. Разве только сдвинутые темные брови да
вертикальная морщина на переносице выдавали гнев. Оста-
новившись перед Гайдышевым, который стал беспокойно ози-
раться на своих приятелей, Сорока сверху вниз посмотрел
на него.
— Повтори, что ты сказал,— не повышая голоса, произ-
нес он.
— Пошел ты...— буркнул Гайдышев. Чувствовалось, что
он растерялся.— Пожрать человеку не'дадут...
Сорока нагнулся, схватил его за грудки и, как школьника,
поставил перед собой.
Гайдышев сгорбился, втянул шею в плечи, глаза его
смотрели зло и настороженно. Длинный Боб спокойно тянул
молоко из бутылки и улыбался, Миша Лунь раскрыл рот,
выпуклые глаза его моргали.
— Ты хоть понимаешь, что плетешь? — Сорока встряхнул
его, будто мешок с отрубями, и Гайдышев чуть язык не при-
кусил. Слышно было, как в его карманах звякнули гаечные
ключи.
— Ну чего ты? — забормотал он.— Убери руки-то!
— Дурак ты, Гайдышев,— с отвращением сказал Сорока
и силком посадил его на бревно.— На твоем месте надо как
можно реже раскрывать рот...— Он обвел взглядом рабо-
чих.— А вы сидите и слушаете эту чушь... Только подонки
245
могут так рассуждать, как этот...— Он с презрением взгля-
нул на сникшего Леньку.— Еще причисляет себя к рабочему
классу... Какой ты рабочий? За рубль маму родную про-
дашь...
Повернулся и зашагал вдоль забора к цеху.
— Ну, гад! Видали, какой правильный выискался?..—
негромко, чтобы не услышал Сорока, пробормотал Гайдышев.
— А что? — сказал Саша Дружинин.— Правильно тебе
врезал Сорокин! Противно смотреть, как вы облапошиваете
клиентов! С этими масленками... Что, не так?
С лица Леньки Гайдышева еще не сошла растерянность.
Сигарета во рту потухла, и он ее с отвращением выплюнул.
— Руки, сволочь, распускает...— пробормотал он.
— А ты — язык,— поддел его Вася Билибин.— Не на
того, Леня, нарвался! Где сядешь, там и слезешь!..
— Виданное ли дело — своих перед клиентами подво-
дить? — закипятился Гайдышев.— Он же при всех набросил-
ся на меня... Ладно, человек хороший попался, понимаю-
щий... А то ведь скандал на всю контору! Могли бы и с ра-
боты турнуть.
— Я ваших дел не знаю,— отмахнулся Билибин и, за-
метив мастера в дверях цеха, поднялся.— Только сдается
мне, что этот парень попусту языком трепать не будет.
— Ну, что, Леня, получил по мозгам? — поддел приятеля
Садовский.— Как говорится, наши не пляшут... Аминь!
Обеденный перерыв закончился. Вслед за Васей подня-
лись и остальные. Не успели они отойти, как на бревна опу-
стились воробьи, набросились на хлебные крошки, застучали
маленькими клювами по пустым консервным банкам.
Мастер Теребилов с вечно недовольным лицом распахнул
широкие, обитые железными полосами створки ворот, и со
двора на мойку съехал «Москвич-412». Вслед за ним хотел
было юркнуть и «Запорожец», но мастер не пустил. Неболь-
шая салатного цвета машина покорно попятилась назад. Ис-
пуганно взвизгнул сигнал голубой «Волги»: «Запорожец»
чуть не наехал на нее. Высунувшись из кабин, водители ста-
ли спорить, кто был прав, а кто виноват...
На станции технического обслуживания продолжался ра-
бочий день.
Глава 6
г
В пятницу вечером к даче подрулил голубой грузовик. На
буксире у него — изрядно помятый спереди «Запорожец», за
рулем которого сидел сияющий Гарик. Алена и Сережа бро-
сили игру в теннис и, ничего не понимая, стояли и таращили
246
глаза. А Гарик что-то говорил, размахивая руками, улыбал-
ся, но из-за шума мотора слов не было слышно.
Сережа первым сообразил, что произошло.
— Гарик машину купил! Ура-а! — крикнул он и, подпрыг-
нув козлом на месте, бросился к «Запорожцу». Тем временем
из кабины грузовика вылез кудрявый шофер и стал отцеп-
лять буксирный трос. Подошла к машине и Алена.
— Не успел купить — и уже попал в аварию? — сказала
она.— И еще радуется!
— Отличная машина,— возясь с дверной ручкой, говорил
улыбающийся Гарик.
— Чего ты там застрял? — поинтересовался Сережа.
— Дверцу—черт! — заклинило...— пробормотал Гарик.
— Выйди в другую,— посоветовала Алена.
— Другая вообще не открывается...
— Как же ты туда попал? — удивился Сережа.
— Разве это машина,— подал голос шофер.— Жестян-
ка на колесах... Уж если брать, так надо «Москвич». Или
«Жигули».
— Я сейчас принесу открывалку,— невозмутимо предло-
жила Алена.— Откроем сверху, как консервную банку, ты
через крышу и выберешься...
— Не надо открывалку, крышу можно запросто лбом
прошибить,— пошутил шофер.
Гарик с сердцем рванул ручку, и она осталась у него в ру-
ке. Лицо у него было такое, что Сереже показалось, он сейчас
запустит этой ручкой в кого-нибудь. На всякий случай он ото-
двинулся и посоветовал:
— Ты через окно...
— Соображаешь...— начал было Гарик, но, метнув бы-
стрый взгляд на Алену, опустил стекло и, с трудом протис-
нув плечи в квадратную щель, стал выползать из машины,
как улитка из раковины. Когда руки его коснулись земли,
ноги все еще оставались в машине.
— Сережа, тащи фотоаппарат, я сейчас запечатлею этот
исторический момент...— сказала Алена.
Сережа, вцепившись в Гарика, стал помогать тому выби-
раться из кабины. Шофер, смотав трос и спрятав его под си-
денье, с философским спокойствием наблюдал за этой кар-
тиной.
— «Москвичок» — это вещь, — заметил он, закури-
вая.— У моего шурина уже пятый год. Так он горя не
знает
Гарик поднялся с земли, отряхнулся и, лишь сделав не-
сколько шагов, заметил, что один полуботинок его остался
в машине.
247
Алена,прикрывшись ракеткой, хихикала. Помрачнев, Га-
рик сказал шоферу:
— Мы рассчитались?
— Мог бы еще на полбутылки подкинуть,— заметил тот.
— Перебьешься,— ухмыльнулся Гарик.— Тоже мне зна,-.
ток! Да мой аппарат будет бегать, как зверь... И даже твой
шурин его не догонит.
— Бодливой корове бог рог не дал,— туманно выразился
шофер и, выплюнув окурок, зашагал к своей машине. Широ-
кая спина его в зеленой телогрейке выражала недовольство.
Когда голубой грузовик скрылся меж деревьями, Гарик
достал из кабины полуботинок и, не развязывая шнурок,
всунул ногу. Хорошее настроение снова вернулось к нему.
Похлопав ладонью по вспучившемуся капоту, сказал:
— В августе, друг Серега, поедем в Островитино.
— Ты снова эту несчастную машину прицепишь к како-
му-нибудь грузовику? — невинно спросила Алена.
— Не веришь? — широко улыбнулся Гарик.— Да мы с
Сорокой...— На последнем слове он споткнулся, помрачнел
и закончил уже не столь оптимистично:— Через две недели,
ну, от силы через три, «Запорожец» будет как новенький.
— Зачем ты его сюда привез? — поинтересовалась Але-
на.— Поставил бы к Сороке на станцию техобслуживания.
Там бы и отремонтировали.
— Я и хотел, да Сорока...— Гарик сердито сплюнул.—
Как же, станет он нарушать правила!
— А ты не толкай его на преступление,— съехидничала
Алена.— Сорока ни на какую аферу не пойдет. ,
— Какая же это афера — помочь другу? — возмутился
Гарик.— Автомобиль-то наш, общий! Он ведь тоже день-
ги дал...
— Все до последней копейки,— заметил Сережа.— По-
просил на теннисную ракетку, а у него в кармане пусто.
— Я уже на станции с одним парнем столковался,—
стал рассказывать Гарик.— Они бы за неделю отремонти-
ровали, причем в рабочее время. Нужно было только догово-
риться с их начальником, чтобы разрешил в кузовной цех
поставить... А тут пришел Сорока и...
— ...и выставил тебя вместе с этой инвалидной коляской
за ворота? — ввернула Алена.
— Сорока сказал, что заниматься ремонтом в рабочее
время он не имеет права. И просить начальника, чтобы тот
разрешил поставить разбитую машину в цех без очереди»
он не станет. Люди по нескольку, месяцев ждут своей
очереди...
— Узнаю Сороку! — рассмеялась Алена.
248
— Ты ее здесь будешь чинить? — спросил Сережа. Он
обошел «Запорожец» со всех сторон, заглянул внутрь.
— Сорока обещал сегодня привезти классного жестян-
щика,— сказал Гарик.— Главное — вмятины выправить и
покрасить. Я договорился с одним слесарем из гаража, он
мне переднюю подвеску за полцены устроит.
— Я и не подозревала, что ты такой ловкач! — сказала
Алена.
Улыбка погасла на оживленном лице Гарика. Что-то в ее
тоне не понравилось ему. Взглянув ей в глаза, он ответил:
— Не для себя стараюсь. Для всех... Помнишь, я гово-
рил, что мы поедем в Островитино? И мы поедем. Вот уви-
дишь!
В голосе его явственно прозвучала обида. Наверное,
и Алена поняла, что переборщила со своими насмешками.
Взглянув на покалеченный «Запорожец», она сказала:
— Этот шофер дурак. Хорошая машина.. — И, переведя
взгляд на Гарика, прибавила: — Я тоже вам буду помогать,
ладно?
— Не девчоночье это дело — с машиной возиться,— ска-
зал Гарик. На душе у него, видно, полегчало. Открыв ба-
гажник, он достал инструмент, какие-то детали и все это стал
раскладывать на брезенте перед машиной. Сережа с вооду-
шевлением помогал ему. Схватил тряпку и стал протирать
замасленные детали.
Из дома вышел профессор.
— Это что такое? — поинтересовался он, кивнув на «Запо-
рожец».
— Машина,— с гордостью ответил Сережа и, подумав,
присовокупил:— Наша машина.
— А почему она сморщилась, будто чихнуть собралась?
— Она уже чихнула,— сказал Гарик. Он стоял на ко-
ленях и вертел в руках деталь, не зная куда ее привернуть.
Профессор потыкал металлическим концом зонта в разби-
тую фару, другой рукой почесал свой солидный нос.
— Это... безглазое чудовище долго тут будет стоять?
У меня перед окном?
Ребята переглянулись, не зная, что ответить. Выручила
Алена.
— Оно исчезнет, как только сможет исчезнуть, Ростислав
Андреевич,— бойко ответила она.
— Что еще за парадокс, Алена? — удивился профессор,
но ответа не стал дожидаться, так как фокстерьер, заметив
на лесной тропинке Сороку и незнакомого паренька, с гром-
ким лаем бросился вперед. Размахивая зонтиком, профессор
поспешил за ним, крича на ходу: «Фу! Грозный! Фу!»
249
. А Грозный, ростом чуть побольше кошки, отважно атако-
вал сразу двух парней.
— «Чудовище»...— хмыкнул Гарик, глядя профессору
вслед.— Надо же так назвать машину!
— Он крупный физик,— пояснила Алена.— Обычно он
ничего вокруг не замечает, у него в голове одни математи-
ческие формулы и физические законы... Он не признает ника-
кого транспорта, кроме электрички и велосипеда. В Ленин-
граде ездит в институт на спортивном велосипеде. А маши-
ны,— Алена кивнула на «Запорожец»,— терпеть не может.
Он еще их называет механическими приспособлениями для
перевозки людей...
Подошли Сорока и худощавый глазастый парень в черном
кожаном пиджаке, через плечо на ремне вместительная бре-
зентовая сумка.
— Саша Дружинин,— коротко представил его Сорока.—
Спец по ремонту машин.
Исподтишка бросая любопытные взгляды на Алену, Саша
раскрыл сумку и вывалил на брезент свои инструменты: ки-
янки, деревянные и металлические бруски, рихтовочные мо-
лотки. После этого с озабоченным лицом обошел кругом «За-
порожец», ощупал все вмятины, заглянул под крылья. Уви-
дев отломанную ручку, неодобрительно покачал головой.
Все с вниманием следили за ним. Опершись рукой о покороб-
ленный капот, Саша задумчиво взглянул на розовеющее
небо, проводил взглядом проплывшую над кромкой леса
чайку и негромко произнес:
— Красиво тут. Тихо.
Саша Дружинин столько за сегодняшнюю смену наслу-
шался металлического грохота, что вот эта девственная ти-
шина загородного поселка на какой-то миг заворожила его..
Но нетерпеливый Гарик быстро вер_нул его на землю, задав
вопрос:
— Что нужно делать? Скоро темнеть начнет.
— С дверцы нужно снять обивку, освободить капот, пе-
редние крылья пока не трогайте,— распорядился Саша и,
стащив с себя пиджак, аккуратно свернул его, положил на
траву.
— Пойдем в дом, переоденемся,— предложил Сорока.
Саша взял свою сумку, и они скрылись в коридоре, отку-
да деревянная лестница вела на второй этаж. Гарик обозрел
разложенные на брезенте инструменты, разные приспособ-
ления для правки металла, покачал головой:
— Не внушает мне доверия этот работничек..
— Почему же? — полюбопытствовала Алена
— Вздыхает, на небо смотрит...
250
— И на Алену...— не удержался и съязвил Сережа. Ему
не понравилось, что Гарик так отозвался о Саше.
— Бери фигурную отвертку, забирайся в кабину и отвин-
чивай на дверде все шурупы,— приказал Гарик.— Этот...
спец сказал, что обшивку надо снимать.
— А что мне прикажете делать, командир? — спросила
Алена.
— На залив сходи, к бую... Этот губошлеп в тесных брю-
ках, наверное, заждался...— Гарик сам на себя разозлился,
чувствуя, что опять сморозил глупость!
— Ты мне подал хорошую идею,— не осталась в долгу
Алена.,
Однако никуда не ушла.
Переодетые в рабочее Сорока и Саша немедля приступи-
ли к ремонту: жестянщик ловко открыл заклинившиеся двер-
цы, помог Сереже снять хромированную облицовку и обивку,
вместе с Сорокой освободил от креплений капот. Гарик и Се-
режа превратились в подсобников: то подадут инструмент, то
поддержат крыло или дверцу.
Когда по металлу застучали железные и деревянные мо-
лотки и на траву посыпались сухие комки грязи и глины,
возле них снова возник долговязый профессор. С минуту на-
блюдал за ребятами, увлеченно орудующими молотками, по-
том зонтиком дотронулся до плеча Сороки и спросил:
— И надолго?
— Что надолго? — не понял тот.
— Шумовой эффект, превышающий примерно...— Про-
фессор по привычке дотронулся до носа, будто это ему помо-
гало найти правильное решение любой теоретической задачи.
Наверное, так оно и было, потому что он тут же сказал: —
Семьдесят децибелл.
— А что это такое, Ростислав Андреевич? — спросила
Алена.
— Децибеллами измеряется шум, воздействующий не
только на ухо, но и на человеческую психику,— охотно пояс-
нил профессор.— Триста децибелл вполне достаточно, чтобы
нормального человека менее чем за сутки свести с ума.
— А семьдесят? — задал вопрос Сережа.
' — Вполне достаточно, чтобы я попросил вас, молодые лю-
ди, передвинуть это... гм... э-эту гору крашеного железа по-
дальше от моих окон. Видите ли, я еще сегодня поработать
собираюсь, если'вы не возражаете.
— Нет-нет, не возражаем,— сдерживая смех, ответил Се-
режа.
Пожелав всем доброго здоровья, профессор, постукивая
по ступенькам зонтом, удалился в свои комнаты. Грозный
251
напоследок с крыльца басисто облаял всю компанию и тоже
скрылся за дверью.
— Как смешно он разговаривает,— сказал Саша.
— Гору крашеного железа...— пробурчал оскорбленный
таким отношением к его приобретению Гарик.— Понимает
он в машинах!
— Он прав,— сказал Сорока.— Такой шум мертвого из
могилы поднимет... Давайте передвинем... э-э... гм... гору кра-
шеного железа...— очень похоже скопировал он профессо-
ра,— подальше от дома.
— А вдруг украдут? — засомневался Сережа.
— Железное чудовище? — улыбнулась Алена.— Разве
что школьники заберут на металлолом.
— Папа скоро из города с Дедом приедет,— вспомнил
Сережа.— Дед будет ночью охранять наш «Запорожец».
— А это удобно? — взглянул на него Саша.
— Что удобно? — не понял Сережа.
— Ну, заставить старого человека по ночам караулить
машину? — пояснил Саша.
Все разом грохнули. Гарик даже киянку из рук выронил.
Саша недоуменно смотрел на развеселившуюся компанию.
Когда общий смех стал затихать, Сережа наконец внес
ясность.
— Дед — это собака, — объяснил он. — Эрдельтерьер.
Отец вот-вот должен' приехать на электричке и привезти
его.
— Потешный пес,— ввернул Гарик.— Только вряд ли он
станет охранять машину. Он привык спать с удобствами
в. комнате на ковре.
— О чем вы говорите? — не выдержала Алена.— Кому
ваша машина нужна? Да еще сломанная?
— Мы не про машину — про Деда,— примирительно ска-
зал Гарик.
— Интересно, сколько в нашем цехе этих... децибелл? —
задумчиво произнес Саша, поднимаясь с брезента,— он, ле-
жа на боку, выправлял рихтовочным молотком крыло.—
Наверное, и не- сосчитать!
— Сережа, садись за руль, а мы сзади толкнем,— рас-
порядился Сорока.— Правь к сараю...
Глава 7
Белые ночи пришли в Ленинград в конце мая. Солнце
скрывалось, а на позолоченном шпиле Петропавловской кре-
пости всю ночь не угасал багровый отблеск заката. Корабли
с ажурными мачтами, на которых горят красные и зеленые
252
сигнальные огни, бесшумно плывут по фарватеру, минуя
один за другим разведенные мосты. Кажется, что косо взмет-
нувшиеся вверх железобетонные створы поддерживают над
водой белесое небо с желто подсвеченными дремлющим
солнцем высокими перистыми облаками. Караваны кораб-
лей плывут и в одну и в другую сторону. Тихо скользят
они по спокойной ртутной воде, оставляя за собой широ-
кий блестящий след. И не слышно шума двигателей, всплес-
ка, человеческих голосов.
Сорока приехал на Дворцовую площадь сразу после за-
нятий. Перед экзаменами им через день читали обзорные
лекции. Когда не было лекций, он допоздна занимался в пуб-
личной библиотеке на Фонтанке. Сороку удивлял и восхищал
Ленинград. Первые дни он часами бродил по городу, подолгу
простаивал на площадях, читал надписи на мраморных ме-
мориальных досках, установленных на старинных зданиях,
рассматривал удивительные памятники. Эти пешие путешест-
вия по городу стали привычкой.
Дневные заботы, стычки на работе, тревога за исход ве-
сенней сессии — все это отступало куда-то на задний план,
стоило ему выйти на Невский проспект.
Иногда он ловил себя на мысли, что когда-то все это
уже с ним происходило и вот теперь, бродя по Ленинграду,
он восстанавливает в памяти неуловимо знакомые черты
города.
Шли дни, недели, месяцы, а тяга к прогулкам не про-
ходила. Эту романтическую приподнятость он ощущал, лишь
когда один бродил по городу. Если ,с ним рядом был еще
кто-то, ничего подобного он не чувствовал. А если этот кто-
то начинал неумеренно восторгаться чем-либо, будь то Ка-
занский собор или памятник Екатерине, что напротив Пуш-
кинского театра, это его раздражало. Сам он никогда и нико-
му не говорил о том, что каждый раз испытывал при встречах
с городом.
Напротив Эрмитажа он вдруг резко остановился: по дру-
гой стороне шла девушка в светлом плаще. На голове тон-
кая зеленоватая косынка. Коричневая сумка на плече пока-
чивалась в такт ее быстрым шагам. Он смотрел вслед уда-
лявшейся в сторону Летнего сада девушке, она ему напомни-
ла Нину, доставившую его под конвоем овчарки Найды
в отделение милиции... Нина сказала, чтобы приходил встре-
чать белые ночи на Дворцовую площадь... Вот он и пришел,
а ее что-то не видно...
Ему впервые сейчас пришло в голову, как хорошо встре-
тить в прекрасном, но все-таки чужом городе знакомого че-
ловека. Пусть он обознался, это была совсем не Нина, но он
253
знает, что в Ленинграде есть девушка, которую ему хотелось
бы встретить.
Несколько раз он приходил на проспект Металлистов
и дежурил возле ее дома. Один раз увидел Найду. На поводке
ее вел подтянутый молодой человек. На брюках у него голу-
бой кант. Он чем-то напоминал Нину. Она, кажется, говори-
ла, что ее брат работает в милиции... Найда узнала Соро-
ку и рванулась, но хозяин ее натянул поводок и что-то не-
громко сказал. Найда, вильнув пушистым хвостом, потру-
сила по тротуару, а молодой человек внимательно посмотрел
на Сороку.
Ему трудно даже самому себе объяснить: зачем он ищет
встречи с Ниной? Он даже не знает: работает она или учит-
ся? Хотя они почти соседи, встретить ее возле дома так и не
удалось. В ту ночь, вернувшись домой и потихоньку забрав-
шись в комнате под одеяло, он по-настоящему почувствовал
себя одиноким в этом городе. Так уж сложилась его жизнь,
что он вырос без родителей. Нет у него на свете ни одного
близкого родственника. Нет и далекого. Он не жаловался на
судьбу. Но вот бывая у Большаковых дома и видя, как хоро-
шо, ладят между собой Владислав Иванович, Сережа и Але-
на, Сорока ловил себя на мысли, что завидует им... Завидует,
что у них есть такой чудесный добрый отец! Забывал даже,
что у них нет матери, которую они недавно похоронили...
Но у него-то, Сороки, никого нет! А это очень плохо, когда
у тебя никого нет.
• Нина напомнила ему другую женщину, которая была для
него самым дорогим человеком в этом мире...
За годы, проведенные в детдоме, он привык во всем пола-
гаться лишь на себя. Сколько ребят у одного воспитателя?
Целая армия! И ко всем своим питомцам настоящий воспи-
татель должен относиться одинаково. Но воспитатели тоже
люди, у них бывают разные характеры, разный и подход
к детям...
После первой же драки, когда его жестоко избил сосед по
койке, Сорока решил, что он должен стать сильным и всегда
уметь постоять за себя. Физрук только диву данался, глядя
на него: хилый, слабосильный мальчуган все свободное вре^я
пропадал в спортивном зале, занимаясь там на различных
снарядах до полного изнеможения.
В седьмом классе Сорока стал лучшим спортсменом дет-
дома. Когда перешел в девятый класс, у него уже был первый
разряд по легкой атлетике...
И только обладая жестким, непреклонным характером, он
смог создать на Каменном острове мальчишескую респуб-
лику. Его воле подчинялись все, его уважали ничуть не
254
меньше, чем директора детдома. То, что он не прощал другим,
он не прощал и себе, то, что требовал от мальчишек, тре-
бовал и от самого себя. Наверное, поэтому он всегда был
первым во всем, будь то учеба, спорт, работа.
Но иногда Сорока испытывал непонятную, глубокую тос-
ку, которая накатывалась на него неожиданно и подолгу не
отпускала.
В такие часы он старался быть один на один с со-
бой. Ему не хотелось портить людям настроение, он был раз-
дражен и лишь огромным усилием воли заставлял себя сдер-
живаться, чтобы не сорваться и не нагрубить воспитателям
или товарищам...
Был в его жизни один человек, который всегда понимал
его. Это воспитательница детдома Нина Владимировна. На-
верное, только мать так можно любить, как любил ее девяти-
летний Сорока, да и она относилась к нему как к родному
сыну. Она привила ему любовь к книгам, музыке, поддержи-
вала его страсть к спорту, научила быть сдержанным,
любовно относиться к природе, всегда помогать слабым,
а Сорока благодаря спорту вытянулся, окреп, стал сильным.
Нина Владимировна всю его энергию, волю направля-
ла на добрые, полезные дела. Она дала мальчишке-
сироте как раз то, что может дать лишь умная мать своему
ребенку.
Но жизнь почему-то с самого рождения Сороки была су-
рова к нему. Эта чудесная женщина погибла ранней весной
в половодье, спасая детдомовских ребят. Лодка, на которой
они переправлялись через бурно разлившуюся речку Бере-
зайку, опрокинулась, и воспитательница — она была с ни-
ми — первым делом стала спасать ребятишек. Всех спасла,
кроме одного. Вместе с ним она и утонула...
Это была самая тяжелая потеря для Сороки. Ему тогда
было двенадцать лет. Может быть, таинственная Нина, кото-
рую он так упорно разыскивает в белую ночь на Дворцовой
набережной, разбудила в нем глубоко спрятанную от всех
нежность... Ведь ее тоже зовут Ниной, и она так похожа на
молодую красивую воспитательницу, отдавшую не только всю
свою любовь, но и жизнь осиротевшим детям.
Сорока так и не встретил на набережной Нину. Белая
ночь подарила ему другую встречу, совсем неожиданную...
Ночь была уже на исходе, один за другим опускались на Не-
ве стволы мостов. Огни кораблей маячили далеко впереди.
Не доходя до Литейного, он наткнулся на группу парней, ко-
торые, взявшись за руки, окружили стройную девушку в брю-
ках и черной рубашке с большими блестящими пуговицами.
Ребята с хохотом кружились вокруг нее, а девушка молча
255
смотрела на них. Сорока так и прошел бы мимо, если бы
в этот момент девушка не повернулась в его сторону.
Сорока разорвал круг, схватил девушку за тонкую руку
и, не обращая внимания на недовольные реплики парней,
вывел ее на тротуар.
— Вот уж не знал, что ты любишь ночные 'прогулки,—
сказал он.
— Эй ты, похититель! — то ли в шутку, то ли всерьез
возмущались парни.— Оставь ее, это наш трофей... Идем
с нами на Дворцовую площадь, красавица? Ты только при-
кажи, мы этого пирата в два счета в Неве искупаем...
— Вы мне надоели! — крикнула она.— Все! Все! Все!
— Хочешь, мы тебе песню споем? — не унимались парни.
У одного из них появилась в руках гитара.— Школьный
вальс? Или испанскую серенаду?..
Перед Сорокой стояла злющая Алена. Она уперла ма-
ленькие кулачки в бока и с вызовом смотрела на Сороку.
Видя, что парни не отстают, он обнял ее за худенькие плечи
и увлек за собой к Литейному мосту. Сзади дружно грянула
песня:
Ах, зачем такая страсть,
Ах, зачем красотку красть,
Когда можно ее так уговорить...
— Да отпусти ты! — вырвалась она.— Вод возьму и
пойду с ними!
— Ради бога,— сказал Сорока, убирая руку.— Ну, что
же ты не идешь? — улыбнулся он.
— К этим? Дикарям? — рассмеялась она.— Знаешь, что
они сказали? «Девушка, мы сейчас исполним ритуальный
танец «там-там», а потом уведем вас на площадь, водрузим
на Александрийский столп и будем вам поклоняться...»
— Такая честь,— сказал он.
— Я уже было собралась спать, но вспомнила, как после
выпускного школьного бала гуляла с,подругами по набереж-
ной в белую ночь,— рассказала Алена.— Оделась и поти-
хоньку убежала из дома! — Глаза ее стали грустными, она
вздохнула:— Нет, нельзя вернуть то, что когда-то было.—
И сбоку взглянула на него.— Ты думаешь иначе?
— Кто-то сказал, что нельзя дважды войти в одну и ту
же речку,— сказал он.
— Смешно,— сказала она, хотя видно было, что ей со-
всем не смешно, а скорее наоборот — грустно.— Президент
Каменного острова, вместо того чтобы готовиться к экзаме-
нам, в белую ночь один гуляет по набережной... Встречает
попавшую в плен к дикарям девушку и, как Робинзон Пят-
ницу, вовремя спасает ее...
256
— Надо было пройти мимо?
— Ты, действительно, появился кстати,— рассмеялась
она.— Я уже хотела кричать от злости... Они преследовали
меня от самого Эрмитажа. Какие-то балбесы из Технологи-
ческого института...
— Тебе одной ходить по улицам опасно...— усмехнулся
Сорока.
— Почему же ты не сопровождал меня? — Она резко
вскинула голову и взглянула ему в глаза.
Он не выдержал ее взгляда и отвернулся. Помолчав,
сказал:
— Я даже не знаю, что тебе и ответить.
— Тогда молчи! — Она схватила его за руку и,’ни слова
не говоря, потащила к парапету.— Красиво? — тихо спроси-
ла она.
По Неве, подсвеченной нежно-розовым занимающимся
рассветом, со стороны Финского залива бесшумно двигались
три длинные узкие восьмерки.
Гребцы в желтых футболках с номерами синхронно взма-
хивали веслами. Вода казалась застывшей, неподатливой,
и быстрые лодки не плыли, а скользили по поверхности,
как по катку.
Откуда-то прилетела ночная бабочка и уселась на черный
воротник Алениной рубашки. Бабочка была серой с двумя
круглыми пятнами на сложенных крыльях. Она отчетливо
выделялась на черном фоне. Сорока осторожно дотронулся
до бабочки, она тут же улетела, оставив на кончике пальца
серебристую пыльцу. Алена обернулась. Глаза ее на бледном
лице показались ему огромными и глубокими, а губы чер-
ными.
— Я вспомнила «Грозу» Островского,— сказала она.—
Неужели можно вот броситься в эту — бр-р! — холодную
воду и... всё. Ничего больше никогда не будет. Ни солнца, ни
белых ночей, ни любви...— И тихо прочла:
Кончен пир, умолкли хоры,
Опорожнены амфоры,
Опрокинуты корзины,
Не допиты в кубках вины,
На глазах венки измяты,—
Лишь курятся ароматы
В опустевшей светлой зале...
— Что это на тебя нашло? — спросил он, чувствуя, как
снова шевельнулось столь мало знакомое ему чувство, как
нежность.
Сорока не любил еще ни одну девчонку. Он просто не
знал, что такое любовь. Еще там, в Островитино, когда впер-
Вильям Козлов 257
вые увидел на берегу Алену, он подумал, что с такой дев-
чонкой хорошо бы подружиться... И вот они стали друзьями.
Но почему же тогда всякий раз при встрече с ней ему при-
ходится внутренне сжиматься, контролировать каждый свой
взгляд, слово, движение? Даже тогда, когда Гарика рядом
нет? Почему ему с Аленой так несвободно? Почему всякий
раз, уезжая с дачи, где они последнее время чаще всего
встречаются, он чем-то встревожен? Снова и снова повторяет
про себя все произнесенные ею фразы, припоминает взгляды,
улыбку?.. И тут же, злясь на себя, гонит все мысли о ней
прочь!
— Почему ты не спросишь, чьи это стихи?
— Я зна,ю,— ответил Сорока.
— Интересно, чьи же? — Она смотрела на воду и улыба-
лась.
— Блока.
Она повернулась к нему и засмеялась:
— И вовсе не Блока, а Тютчева! Ну что, самоуверенный
пингвин? Не знаешь такого замечательного поэта — Федора
Ивановича Тютчева?
— Знаю,— на этот раз очень уверенно сказал Сорока.—
Сейчас... Вот, пожалуйста:
Люблю грозу в начале мая,
Когда весенний, первый гром...
— Ха! — сказала Алена.— Это стихотворение все с пер-
вого класса знают, так же как пушкинское «Сижу за решет-
кой в темнице сырой...».
— А это чье стихотворение? — спросил Сорока и тоже
прочел:
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать —
В Россию можно только верить.
Алена назвала около десятка поэтов, даже Державина
вспомнила, но Сорока только отрицательно качал головой и
ул ыбался.
— Ладно, не знаю,— призналась она.— Кто же это?
— Твой любимый Федор Иванович Тютчев,— невозмути-
мо ответил Сорока. ,
— До чего же ты противный,— сказала Алена.— Не
успела я насладиться тем, что посадила тебя в галошу,
ты тут же мне отомстил... Женщинам надо уступать.
— Женщинам — да, но... как говорили древние: Платон
мне друг, но истина дороже.
— А жаль,— помолчав, негромко произнесла Алена.
258
— Что тебе жаль? — глуховато спросил Сорока.
— Жаль, что тебе на меня наплевать,— жестко, даже
без намека на кокетство сказала девушка.
— Ты знаешь, что это не так,— мягко возразил он.
— Да, конечно, ты мой друг! — вдруг взорвалась она,
поворачиваясь к нему.— Ты настоящий друг, на которого
всегда можно положиться. Ты не бросишь товарища в беде...
Всегда выручишь. Ты любому за меня морду набьешь. Не
дашь в обиду, защитишь... Если я сейчас брошусь в Неву,
как Катерина из «Грозы», ты, не раздумывая, кинешься
вслед за мной и спасешь. И не только меня — любого!
Ты честный, благородный, справедливый! Я удивляюсь: по-
чему о тебе в газетах не пишут? Например, в «Смене»?
Как это у них называется: «Наш воскресный гость»? Очерк
с портретом! У тебя волевое мужественное лицо, ты очень
хорошо будешь смотреться на газетной странице...
— Перестань,— не повышая голоса, сказал Сорока, но
даже в этот предрассветный час было заметно, как он
побледнел.
— А я не люблю таких... сверхположительных! — немно-
го тише продолжала она.— Мне не нравятся голубые
литературные герои, о которых в книгах и газетах пишут...
Мне больше нравятся такие, которые ошибаются, споты-
каются, даже падают!.. И не краснеют, как красные де-
вицы, перепутав Тютчева с Блоком!..
— Ты все сказала? — спросил Сорока. Он уже овладел
собой и снова выглядел спокойным, чуточку насмешливым,
как всегда, когда разговаривал с Аленой.
— Чего это я? — будто очнувшись сказала она.— Ты
меня чем-то разозлил...
— Я провожу тебя домой? — предложил он.
— Ладно, прояви заботу... Мне ведь, одной по улицам
ходить опасно,— грустно улыбнулась она. Сорока взглянул
на часы: половина четвертого. Уже где-то за Смольным
монастырем всходит солнце. Небо так и полыхает в той
стороне, а облака уже не нежно-розовые, а ярко-багровые.
Алена пристально смотрела ему в глаза.
— Кого ты ищешь, Тима? — совсем тихо спросила она.—
Девушку?
Он молчал, глядя на Литейный мост, по которому мед-
ленно ползла поливочно-моечная машина. Сверкающие
струи веером ложились на асфальт.
— Она не пришла на свидание? — допытывалась Але-
на.— И ты очень переживаешь?
— Не очень,— улыбнулся он.
— Неужели ты способен влюбиться! — неестественно
259
громко воскликнула она. Проходившая мимо парочка обер-
нулась, они услышали негромкий смех.
— Ты считаешь, что не могу? — повернулся он к ней.
— Только подумать: Сорока влюбился! — На губах ее
странная улыбка.— И хорошенькая она, эта твоя избран-
ница?
— Ничего,— ответил он.
— Она, конечно, высоченная, как жердь, и мастер
спорта? По гребле? Или толкает ядро?
— Скорее всего она играет на скрипке...— Он попытал-
ся сделать серьезное лицо.— Или на арфе.
— Ты даже не знаешь?
— Я ее всего один раз видел, и то она меня забрала
в милицию,— сказал он.
— Ты приставал к ней?
— Она ко мне... Точнее, ее собака.
— При чем тут милиция? — спросила Алена. В голосе ее
появились раздраженные нотки.
— Видишь ли, она приняла меня за жулика,— сказал
Сорока. Его стал забавлять этот разговор.
— Удивляюсь, как тебе могла понравиться такая
идиотка!
— А что с нее взять? — невозмутимо пожал плечами
Сорока.— Она ведь овчарка.
Алена секунду ошарашенно смотрела ему в глаза, затем
нос ее сморщился, губы дрогнули, и она от души рас-
смеялась.
— Ты меня совсем запутал,— сказала она.— Кого же ты,
дорогой, ищешь: девушку или овчарку?
— Теперь никого,— ответил он и, отвернувшись, снова
стал смотреть на Литейный мост. По мокрому настилу
проносились такси с зелеными огоньками. Где-то далеко
прозвенел трамвай.
— Извини, если я тебя обидела,— помолчав, сказала
она.— Я очень устала и хочу домой.
— Вот и кончилась белая ночь,— сказал он.
До ее дома они не произнесли ни слова. Когда про-
щались на улице Восстания, со стороны Московского вок-
зала показался трамвай. Высекая из проводов голубые
искры, он с воем и грохотом приближался к остановке.
Солнечный луч вымахнул из-за громоздкого серого здания
с круглой башенкой, заставил вспыхнуть маленькие листья
на старом клене и прыгнул в раскрытую форточку бурого
дома с белыми колоннами.
На смену белой ночи в город пришло солнечное летнее
утро.
260
Глава 8
В обеденный перерыв к Сороке подошел парень в ка-
кой-то необыкновенной рубахе, усыпанной медными заклеп-
ками. Вид у него был озабоченный.
— Послушай, шеф,— развязно обратился он.— Не видел
Боба Садовского?
Боба сегодня Сорока не видел в цехе, хотя вся смена
его работала. Может, взял отгул или заболел, Сороку
это как-то мало волновало. И потом это вольное обра-
щение: «Послушай, шеф...» Сороке не нравилось, когда не-
знакомые люди называли его на «ты». Наверняка хочет
проскочить на поток без очереди. Он уже собрался было
поставить нахала на место, но что-то его остановило: лицо
парня показалось ему знакомым.
— Может, ты меня выручишь? — мгновенно уловив пе-
ремену настроения у Сороки и истолковав это по-своему,
наступал парень.— Мне нужно помыться и проверить зажи-
гание... Плохо на прямой передаче тянет. Будь человеком,
помоги! Понимаешь, спешу...— Он оглянулся на «Жигули»
цвета слоновой кости, в которых сидели две миловидные
девушки, и подмигнул: — Мои люди заскучают...
Сорока наконец узнал: это был тот самый парень, ко-
торый катал на «Жигулях» Алену. Еще Гарик с ним в
Комарове у залива сцепился... Сороке стало неприятно,
что Алена сидела в машине рядом с ним. А теперь катает
сразу двоих... Странно, но они совершенно одинаковые,
как две капли воды! Парень, поймав его изумленный
взгляд, рассмеялся:
— Близнецы! Я и сам их не различаю...
— У меня обед,— сказал Сорока и, отвернувшись, за-
шагал в столовую. Навстречу попался Ленька Гайдышев.
Увидев Сороку, скривился в какой-то невообразимой гри-
масе. Ленька проделывал такую штуку при встрече с ним
уже не первый раз. Сорока остановился, загородив ему
дорогу. Краем глаза он видел, как разыскивающий Длин-
ного Боба парень подошел к «Жигулям» и, нагнувшись,
стал что-то говорить близнецам, показывая рукой в сторону
моечной. Две одинаковые темноволосые головки разом по-
вернулись к нему. И выражение у них на лицах оди-
наковое.
— Зуб болит? — сочувственно спросил Гайдышева Со-
рока.
— Чего это он должен болеть? — опешил Ленька.
— А я думал, зуб схватило,— глядя ему в лицо, сказал
Сорока.— Хотел помочь тебе от него избавиться...
261
— Ну, чего пристал? — визгливо крикнул Гайдышев, яв-
но стараясь привлечь внимание проходящих мимо рабо-
чих.— И еще грозится!..
Те, равнодушно взглянув на них, прошли мимо, и Лень-
ка сразу умолк. Из оттопыренного кармана его спецовки
торчала длинная блестящая отвертка. Ленькины пальцы
прикоснулись к ней, и в этот момент глаза их встретились.
Пальцы отдернулись, будто отвертка была раскаленная.
— Береги зубы, Гайдышев...— миролюбиво посоветовал
Сорока и пошел дальше. Уже взявшись за ручку двери,
он услышал, как парень в рубашке с кнопками обрадо-
ванно закричал:
— Леня! Шеф, а я тебя по всей территории ищу...
Гайдышев направился к нему. Раздался резкий продол-
жительный сигнал: это одна из девушек нажала на клак-
сон. Близнецам надоело сидеть в кабине.
Гайдышев помог парню без очереди проскочить на мой-
ку. Примерно через час после обеденного перерыва светлые
«Жигули», на этот раз в порядке живой очереди, зарулили
в бокс диагностики, где работал Сорока. Володи Кузьмина
сегодня не было, его вызвали в военкомат. Но Сорока уже
освоил новую специальность и справлялся с работой без
помощи электромеханика. Стоя в глубине бокса, он пока-
зал руками, чтобы водитель заезжал. Тот кивнул, резко
взял с места, потом сбросил газ: мотор заглох, и машина
откатилась назад. Сорока про себя улыбнулся: это случает-
ся почти со всеми. Дело в том, что надо заезжать в бокс
медленно, стараясь попасть колесами в специальные углуб-
ления, в которых вращаются рубчатые резиновые ролики.
При их помощи проверяются передние и задние тормоза.
Но водители, подъезжая к выемке, машинально убирают
газ — и мотор глохнет.
Когда парень поставил машину на место, Сорока попро-
сил его открыть капот. Прикрепив провода приборов к рас-
пределителю зажигания, к свече и аккумулятору, велел на-
жать на акселератор. Стрелка на приборе отклонилась в сто-
рону. Парень не ошибся: зажигание на несколько градусов
сбито. Отрегулировав его по прибору, попросил включить
вторую скорость, дать газ и сильно нажать на тормозной
рычаг. Тормоза были в порядке.
Парень вылез из машины и через плечо Сороки стал
заглядывать под капот.
— Двигун на холостом ходу барахлит,— сказал па-
рень.— При остановке на приборе красная лампочка заго-
рается; случается, прямо перед светофором глохнет.
262
— Зимой трудно заводится, бензина расходует больше
нормы,— прибавил Сорока.
— Точно! — удивился парень и повнимательнее на него
посмотрел.— Вы давно здесь работаете? Раньше я вас не
видел. Тут Кузьмин колдовал... Мастерюга!
Сорока нагнулся над мотором, пощупал пальцем под кар-
бюратором: так и есть, отломалась выводная трубка!
Сорока объяснил парню, в чем загвоздка, и достал из
ящика трубку. Пока он привинчивал ее на место, в цех
пришли близнецы и с обеих сторон атаковали Глеба —
так звали владельца «Жигулей»: мол, зачем он их сюда
привез, как будто не мог без них машину починить? В об-
щем, им надоело и они уходят...
Глеб, косясь на Сороку — он вроде тоже начал его узна-
вать,— стал говорить, что вот сейчас товарищ проверит
еще аккумулятор — и они поедут в «Олень», у него зна-
комый официант Володя, который все может...
Так они пререкались, пока Сорока возился с трубкой,
низко нагнувшись над мотором. Когда он разогнулся, близ-
нецы с явным интересом принялись его разглядывать, да и
язычки сразу прикусили. Сороке хотелось совсем не обра-
щать на них внимания, но помимо воли, он то и дело
оборачивался к ним. Не каждый день увидишь близнецов!
Причем симпатичных и совершенно одинаковых. Он поду-
мал, что их, наверное, и родная мать не различает. Обе
высокие, стройные, они безусловно производили впечатле-
ние. У этого прощелыги Глеба, видать, губа не дура...
— Оля.
— Аня,— по очереди назвали себя девушки. Тут же пе-
решли с места на место, и Сорока ни за что бы не уга-
дал, кто из них Оля, а кто Аня. Они и одеты были одина-
ково: в синих рубашках, в коротких расклешенных юбках,
которые высоко открывали их необычайно длинные, строй-
ные ноги.
— Тимофей,— улыбнулся он.
— У вас тут .столько приборов,— сказала одна из се-
стер.— И что они показывают?
— Мне говорили, что опытные мастера, как врачи, по
звуку мотора определяют все «болезни» автомобиля,—
прибавила вторая.
Прямо наваждение какое-то! И голоса у них одинако-
вые: тонкие и вместе с тем чуть приглушенные.
— Я умею немножко водить,— похвасталась первая.
— Глеб, не давайте ей руль,— засмеялась вторая.—
На Киевском шоссе она чуть нас всех в кювет не опроки-
нула...
263
— Можете выезжать,— сказал Сорока, захлопывая ка-
пот. Удар получился чересчур сильным, сестрички замол-
чали и одновременно посмотрели на него: две пары оди-
наковых темно-карих глаз.
— До свиданья,— вежливо кивнул Сорока девушкам.
Одна из них — кажется, Оля — улыбнулась и, согнув ру-
ку в локте, приветственно пошевелила пальцами. Вторая —
наверное, из чувства противоречия,— придерживая корот-
кую юбку, присела.
Девушки вышли из бокса, и Глеб точным профессио-
нальным движением сунул Сороке в карман трешницу, по-
кровительственно похлопал по плечу и полез в кабину, но
Сорока задержал его. Глеб недоуменно задрал вверх круг-
лое лицо.
— Мало, старик?
— Деньги тебе пригодятся в «Олене»,— сказал Сорока,
возвращая трешку.— Где наряд?
— Послушай, друг...— развел руками Глеб — дескать,
что за ерунда.— Возьми пятерку? Кому эта дурацкая кви-
танция нужна? Мне ребята всегда...
— Выгони из бокса машину,— сдерживая раздражение,
сказал Сорока.— Сходи в контору и выпиши квитанцию на
диагностику и карбюраторную трубку. Знал бы, что у тебя
нет наряда, и на стенд не поставил бы.
Глеб в сердцах так хлопнул дверцей, что гул пошел
по боксу, и резко подал машину назад.
— Следующий,— посмеиваясь про себя, пригласил Соро-
ка. Он видел, как Глеб вышел из машины, на ходу что-то
сказал девушкам и пошел в холл на первом этаже, где
находился стол заказов. Вернулся он не скоро, пришлось
постоять в очереди. На лице откровенное презрение. Молча
протянул квитанцию, где была проставлена сумма: два
рубля восемьдесят копеек. Сорока выпрямился — он выво-
рачивал свечу из блока цилиндров,— взял квитанцию, рас-
писался.
— Видал я болванов, но таких!..— проворчал Глеб и уже
повернулся, чтобы уйти, но Сорока ухватил его за ру-
кав, приблизил к себе и положил руку на плечо: Глеб,
багровея, стал приседать на корточки.
— Что ты сказал? — все сильнее сжимая его жирное
плечо, спросил Сорока.
— Извините...— прошептал Глеб. Лицо его побледнело,
губы скривились от боли.
— Советую быть осторожнее в выражениях,— сказал Со-
рока.— Счастливого пути!
Глеб пулей вылетел из бокса. Сейчас он не казался таким
264
самоуверенным, как вначале, когда лихо подкатил к боксу и,
пританцовывая, беседовал с близнецами. Он был ошарашен
и растерян.
Все это произошло так быстро, что сидевший за рулем
владелец «Москвича», который обслуживал Сорока, ничего
не понял. К машине Глеба подошел Гайдышев. О чем они
говорили, отсюда было не слышно, но можно догадаться,
что Глеб изливал свое негодование Гайдышеву. Тот пони-
мающе кивал головой и, по-видимому, поддакивал, согла-
шаясь с Глебом.
Сорока улыбнулся и, взглянув на хозяина «Москвича»,
скомандовал:
— Включите первую скорость!
Несколько дней спустя, выйдя из автобуса на пересе-
чении Кондратьевского и Металлистов, Сорока по привычке
завернул к дому Нины. Прошелся раз мимо парадной, вто-
рой... Внизу щелкнул лифт, и Сорока вдруг решил, что
сейчас распахнется тяжелая створка высокой двери и выйдет
Нина с Найдой на поводке...
Дверь распахнулась — и вышла маленькая сгорбленная
старушка с авоськой в руке. Не глядя по сторонам, она
засеменила в сторону гастронома.
Сорока уже вышел на Кондратьевский, когда заметил,
как на Металлистов повернули со стороны «Гиганта» «Жи-
гули» цвета слоновой кости. Машина остановилась сразу
за домом, где жила Нина.
Сорока так и замер у газетного киоска, не спуская
глаз с машины. И предчувствие не обмануло его: оттуда
вышла Нина... «Ну, Глеб! — подивился Сорока.— Феноме-
нальный парень! Уже и тут успел...» Машину Глеба он
сразу узнал по цвету и номеру, который почему-то за-
помнился.
Еще больше он был потрясен, когда из «Жигулей» вслед
за Ниной выбрался Длинный Боб! Он взял девушку под
руку и подвел к тополю, возле которого они и останови-
лись. Боб что-то говорил ей, потом нагнулся и поцеловал,
после чего снова направился к машине. А Нина стояла
под деревом и смотрела, как разворачиваются «Жигули».
Подняв руку, улыбаясь, она помахала.
Сорока спрятался за киоском, когда они проехали мимо.
За рулем сидел Глеб, а рядом с ним Садовский. Смеясь,
он что-то говорил приятелю.
Вот наконец и встретил Сорока Нину... Но подойти к
ней — она все еще стояла под тополем — ему не захоте-
лось...
266
Глава 9
Алена протирала вазу, когда Сережа пришел из школы и
слишком уж поспешно проскользнул в свою комнату, даже
дверь притворил за собой. Последнее время с ним тво-
рится что-то странное: стал молчалив, задумчив и даже ап-
петит пропал. Раньше, бывало, после школы и минуты не
может посидеть дома, пообедает — и на улицу, а теперь ча-
сами валяется на скрипучем диване и, наморщив лоб, изу-
чает потолок. Алена как-то попыталась вызвать его на
откровенный разговор, но Сережа не поддержал, сразу
замкнулся в себе и отвечал односложно: «да» или «нет».
А когда у человека такое настроение, лучше его не тро-
гать. Может быть, влюбился? Ростом догоняет отца, на
верхней губе уже темный пушок. Как-то весной она видела
его у мороженицы, что рядом с кинотеатром «Луч», с
какой-то высоченной блондинкой в белых кедах и спортив-
ных брюках. Сразу видно, что баскетболистка. И Сережа в
этом году всерьез увлекся баскетболом: купил спортивную
форму, кеды, по утрам стал прилежно делать зарядку...
Алена в тот раз свернула в переулок, чтобы не встре-
титься с ним. Не захотела брата смущать. А вид у него
был смешной: порозовевший, с торчащим хохлом на затыл-
ке, на губах незнакомая улыбка... Дома он так никогда
не улыбался.
Дед, радостно встретивший в прихожей Сережу, обидел-
ся, что тот не обратил на него внимания. Постоял на
коврике, глядя на захлопнувшуюся за молодым хозяином
дверь, подошел к ней и попытался носом и лапой от-
крыть, но дверь не поддалась. Дед обиженно гавкнул и,
наклонив голову, прислушался. Сережа не встал с дивана
и не подошел к двери. Вздохнув, Дед улегся на пороге.
Он понял, что Сережа не в духе. Такие вещи собаки всегда
чувствуют.
К Алене тоже лучше не соваться: когда она убирает
комнаты, нужно от нее подальше держаться. И Дед, под-
нявшись с пола, ушел на кухню и забрался под стол.
Здесь сейчас самое спокойное место.
Квартира у Большаковых трехкомнатная, с высокими
потолками. Самую просторную комнату занимал отец. В уг-
ловой комнате находилась Алена, а в самой маленькой,
что примыкала к кухне,— Сережа. В этой комнатке ни-
когда порядка не было: книги валялись на столе, на под-
оконнике, на полу, плед на диване всегда скручен, ган-
тели он ухитрялся оставлять в самом неподходящем месте:
зайдешь в комнату—и обязательно на них наткнешься.
267
Кеды почему-то не ставил в прихожей, где хранилась
обувь, а подвешивал на белых шнурках на ручку двери.
Квартиру Алена содержала в чистоте и порядке. Каж-
дую субботу затевала генеральную уборку: смахивала пыль
с вещей, пылесосила, натирала паркетные полы. Впрочем,
эту, самую неприятную, операцию поручала Сереже. Тот
ставил пластинку и с щеткой на ноге начинал припля-
сывать на скользком полу под быструю музыку.
Больше всего Алена не любила убирать в большой ком-
нате. Отец не терпел, когда переставляли его вещи, тро-
гали бумаги, чертежи,— в этом отношении он и Сережа
были одинаковы. На книжных полках всякие древние ока-
менелости (повреди хоть одну — целая трагедия). А на этих
окаменелостях, глиняных черепках, топорах и наконечниках
больше всего собиралось пыли. Отец говорил, что пыль
не помеха всем этим экспонатам, тысячелетия пролежав-
шим в земле. Оботри их, покрой лаком — и они утратят
свою историческую ценность, превратятся в обычные без-
делушки...
Закончив уборку в комнате отца, Алена ногой толкнула
дверь в комнату брата (в руках у нее были метелка и
совок) и увидела, как Сережа отпрянул от своего стола,
на котором блестело круглое зеркало на подставке.
— Могла бы и постучать,— недовольно пробурчал брат.
Сегодня он явно не в духе. И лицо чего-то отворачи-
вает в сторону. Наверное, со своей баскетболисткой по-
ссорился...
— Извините, сеньор, мне сегодня не до этикета,— яз-
вительно ответила Алена... да так и замерла на пороге
с метелкой в одной руке и совком в другой.
— Кто это тебя, Сережа? — изумленно спросила она.
Под глазом у братишки красовался синяк самой пер-
вой свежести. И его обычно розовощекое добродушное лицо
сейчас выглядело зловещим. Вдвое уменьшившийся правый
глаз выглядывал из узкой щелки красным угольком.
— Никто,— сказал Сережа.— Сам.
Как всегда, скажешь правду — не поверят!
— Ты ведь у нас пай-мальчик и мухи-то не обидишь!
Братишка подозрительно взглянул на нее. Сейчас он
походил на коалу — смешного австралийского зверька, на-
поминающего медвежонка. У того тоже были разно-
цветные круги под глазами. Его показывали по телевизору
в передаче «В мире животных». 4
— По-твоему, я трус?
— Ты просто мирный человек и, по-моему, никогда
раньше не дрался.
268
— Много ты знаешь...— хмыкнул Сережа.
— В этом, конечно, девочка замешана? — улыбнулась
Алена.
— Какая девочка?
— Высокая такая, с тебя ростом... В белых кедах и
спортивных брюках. Наверное, она баскетболистка?
Сережа озадаченно посмотрел на сестру.
— Откуда ты ее знаешь? — удивился он.
— За хорошую девушку пострадать не так уж обидно,—
сказала Алена.
— Девушка тут ни при чем,— сказал Сережа и отвер-
нулся. Зеркало он поставил на полку.
— Иди на кухню, Аника-воин, обед на плите,— распо-
рядилась сестра.— Я пока уберу у тебя в комнате.
Сережа ел холодный суп (подогревать не захотелось)
и горестно размышлял: как же он пойдет завтра в шко-
лу с таким фингалом?..
Еще утром ни одному из них и в голову бы не могло
прийти, что они после уроков крупно поссорятся.
Они вместе возвращались из школы. Андрей Песков
пониже Сережи,* но зато поплотнее. Еще в шестом классе
они вместе хотели записаться в секцию бокса, но потом
Сережа раздумал. В спортивном зале он познакомился с
девчонкой, которая занималась баскетболом, и тоже за-
писался в эту секцию. Правда, до этого года посещал ее
нерегулярно. Наверное, поэтому его никогда и не включали
в основной состав сборной школы. Он считался запасным.
И только в этом году он по-настоящему увлекся баскет-
болом. И даже два раза заменял на ответственных играх
центрового. А Песков упорно тренировался на ринге. На
последних районных юношеских соревнованиях в личном
первенстве Андрей даже завоевал призовое место.
Кажется, Андрей первый начал разговор о девчонках.
А говорил он о них всегда презрительным тоном. Он ни-
когда ни с одной девчонкой не дружил и считал, что
тратить время на глупые ухаживания — самое последнее
дело. Спорт — вот что главное в жизни настоящего муж-
чины! А с девчонками вожжаются хлюпики чи маменькины
сынки. Ну, о чем можно с девчонками разговаривать?
О школе, домашнем задании, цветочках-ягодках? Или о
знаменитых артистах кино, фотографии которых они по-
купают в газетных киосках? В спорте они ни черта не
соображают. Спросите: кто нынче чемпион Ленинграда по
боксу? Ни одна не ответит... А вот модных киноартистов
назовут тебе без запинки, как таблицу умножения...
Сережа и раньше слышал от друга такие речи, но как-то
269
не относил их на свой счет. Не то чтобы он с Андреем
соглашался — иногда тот нес явную галиматью,— но и не
спорил. Мало, ли у кого какие мнения? А Лючия Борзых
(такое странное имя было у баскетболистки) в спорте
не хуже Андрея разбирается. Ездит в другие города на
спартакиады, и ее по телевизору два раза показывали.
Поэтому Сережа все желчные слова приятеля на счет своей
знакомой не относил. А на других ему было напле-
вать. Другие девчонки его не интересовали. А с Лючией
ему было интересно. С ней на любую тему можно пого-
ворить, и время летит незаметно. С ней всегда жаль было
расставаться. Обидно, что она часто занята: то тре-
нировки, то доездки, то театр. Лючия очень любила театр
и готова была каждый свободный вечер бежать туда. Ча-
сами простаивала в очередях за билетами. Рост у нее та-
кой, что ее беспрепятственно пускали на любой фильм, когда
она еще в пятом классе училась.
В этот день Андрей особенно зло говорил о пагубном
влиянии этих кривляк — девчонок — на настоящих мужчин.
И когда Сережа нерешительно возразил раз-другой, прия-
тель ястребом кинулся на него.
— Сам сопли распустил и бегаешь за Лючией Борзых,
как борзая...— заявил Андрей.— Караулишь ее то у школы,
то у дома, даже на вокзал бегаешь встречать ее... и
небось чемодан до дома тащил? И за билетами в БДТ
охотился? «Дяденька, нет у вас лишнего билетика для
моей любимой девушки?..»
Что было, то было. Лючию он встречал недавно на
Московском вокзале, она возвращалась из Киева. Там была
юношеская спартакиада. И чемодан нес. Только не до
дома, а лишь до автобуса. И за билетами в театр Пару
раз в очереди стоял. Ну и что зазорного?
— Посмотрел бы ты на свое лицо, когда ждешь ее
у школы на углу! — продолжал Андрей.— Более глупой
рожи я еще не видел!
Сережа почувствовал, как запылали у него щеки.
— Ты сам на Лючию всякий раз пялишься, когда она
идет по коридору,— подковырнул друга Сережа.— Ду-
маешь, я не вижу?
— Я? — Андрей даже остановился на тротуаре, и про-
хожие, косясь на них, стали обходить.— Я на нее пя-
люсь?! Да если хочешь знать, она сама мне проходу не
дает! На все соревнования по боксу ходит, садится в первый
ряд и на меня глаза таращит...
— Ты ниже ее на полголовы! — повысил голос и Сере-
жа.— Нужен ты ей, как... как...
270
— Ну говори! — подзадорил Андрей.
— Да она и как звать-то тебя не знает! — выпалил
Сережа.— Ты для нее, что этот...— он кивнул на уличный
фонарь.— Столб!
Они стояли посередине тротуара и сверлили друг друга
ненавидящими глазами. Сережа в этот миг подумал: как он
мог столько лет дружить с негодяем? Ишь глазищи вы-
лупил, как будто его кто-то боится. И нос у него со
шрамами, широкий. Мало, видно, лупили, еще захотел...
И хотя злость захлестнула его, он ни за что не ударил бы
первый Андрея, если бы тот не доконал его последними
словами:
— Ты дальше своего носа не видишь! А знаешь ли ты,
глупец, что твоя прекрасная Лючия встречается с Воево-
диным из «Зенита»? Да и не только с ним: любой извест-
ный спортсмен поманит ее пальцем и...
Это было последней каплей! Сережа почувствовал, как
напряглись все его мышцы, сжались кулаки... Нужно было
размахнуться и ударить, но он не размахнулся и не уда-
рил, а вместо этого крепко зажал портфель под мышкой
и побежал по тротуару не домой, а в другую сторону.
Прохожие уступали ему дорогу, останавливаясь и удивлен-
но смотрели вослед. Он видел все как в тумане и боялся
самому себе признаться, что это горячие слезы застилают
ему глаза... Андрей догнал его, схватил за руку, но Сережа
вырвался и побежал дальше. Лишь на улице Пестеля, возле
большой красивой церкви, Андрей снова поймал его и,
обняв за плечи, усадил на скамью, что приткнулась к
высокой чугунной ограде.
— Дурак! Кретин! Болван! — ругался он.— Это я себя,—
пояснил он удивленно уставившемуся на него приятелю.—
Я не знал, что ты так серьезно... влюблен!
Сережа безучастно смотрел прямо перед собой и мол-
чал. Из распахнутых дверей церкви доносилось печальное
песнопение. «Отпевают кого там, что ли?» — вяло поду-
мал онг
Андрей извинился и сказал, что был не прав, настроение
у него сегодня такое... Наверное, оттого, что двойку по
геометрии схлопотал... Лючия, действительно, была один раз
на ринге, но смотрела на всех одинаково, просто ему по-
казалось, и, если уж честно говорить, она ему тоже нра-
вится и он ее немножко ревновал к Сергею, но это не
значит, что он когда-нибудь перейдет дорогу лучшему другу.
В этом отношении Сережа пусть будет спокоен; он, Андрей,
не такой... Лючия не похожа на остальных девчонок,
которых он презирает, наверное, поэтому он... в общем,
271
обратил на нее внимание. А теперь все: точка! А с Воево-
диным он, действительно, видел ее два раза. Просто шли
вместе по коридору и о чем-то весело разговаривали...
Вот и все.
Сережа простил друга, но видеть его сейчас ему было
неприятно. Он сказал Андрею, что еще посидит тут не-
множко, а он, Андрей, пусть уходит...
Андрей ответил, что не спешит и тоже может посидеть.
Тогда Сережа сказал, что хочет побыть один.
И Андрей, вздохнув, ушел. Наверное, обиделся, но Сергею
было наплевать, он мучительно раздумывал: почему не уда-
рил Андрея? Оттого, что он боксер и даст, сдачи? Какой
же он мужчина, если боится боли?..
Об этом он думал до самого дома, а поднявшись на
свой этаж, поставил портфель у двери, прислушался: никто
не поднимается по лестнице? А потом изо всей силы ударил
себя кулаком в глаз. На миг ему показалось, что насту-
пила ночь, затем она взорвалась фейерверком разноцвет-
ных искр... Глазу стало сначало тепло, потом горячо.
Нет, боли он не боится. И Андрея он не испугался.
Просто Сережа никогда в жизни не дрался. И сейчас он
мог признаться самому себе, что не страх перед болью
остановил его руку, а что-то другое... А что это другое,
он не знал...
Вот какая странная история нынче приключилась с
Сережей.
Алена ушла в магазин, а Сережа присел в полутемной
прихожей на старое бархатное кресло, положил телефон на
колени, ’снял трубку и очень медленно набрал номер.
Последнюю цифру придержал пальцем, не решаясь от-
пустить диск.
Дед стоял рядом и смотрел на него. Видя, что Сережа за-
думался, подошел поближе, понюхал скулу и, высунув длин-
ный язык, осторожно лизнул.
— Обалдел! — оттолкнул его Сережа и нажал на рычаг,
но трубку не повесил. Потом, вспомнив, что Алена гово-
рила, будто в слюне собаки тринадцать лекарств, стал подзы-
вать Деда — пусть синяк полижет, может, скорее пройдет.
Но Дед на этот раз всерьез обиделся и, неслышно сту-
пая мягкими лапами по паркету, ушел из комнаты. И об-
рубленный хвост у него был опущен.
— И ты, Брут? — с горечью произнес Сережа.
На этот раз он без колебаний набрал номер телефона.
Трубку сняла она. Несколько раз произнесла ленивым
глуховатым голосом: «Але, але, я слушаю».
272
— Лючия, я не могу сегодня с тобой в кино,— наконец
ответил он.
— Грипп? — поинтересовалась она, однако в ее голосе он
не почувствовал тревоги.
— Лючия, ты иди одна,— сказал он.
В трубке молчание, потом вздох.
— Что за глупости?
— Ну, с кем-нибудь другим.
— Ты никак меня ревнуешь? — В трубке смех. Негром-
кий такой, равнодушный.
— Ты знаешь Андрея Пескова? — помолчав, задал он
мучавший, его вопрос.
— Конечно, знаю,— не задумываясь, ответила она.
— Он нравится тебе?
— Ты мне какие-то странные вопросы задаешь...— Она
усмехнулась на том конце провода или кашлянула.— Мне
нравятся передачи, которые он ведет.
— Передачи? — теперь удивился Сережа.— Какие пе-
редачи?
— «В мире животных»,— раздраженно ответила она.—
Они идут по телевизору каждую неделю.
— Разве его зовут Андреем? — Сережа с трудом сдер-
живал смех.
— Я не знаю, как его зовут, но фамилия его Песков.
Это точно.
— Мне тоже нравятся передачи про животных,— сказал
Сережа.— Помнишь, как крокодилов в Африке ловили?
— Не помню,— холодно ответила она и замолчала.
Что-то разговор не клеился. Потрогав ноющую бровь,
он неожиданно для самого себя сказал:
— Лючия, может, нам не надо больше встречаться?
Сказал и ужаснулся: что она сейчас скажет?
Трубка с полминуты молчала. И снова он услышал
вздох. На этот раз не равнодушный, немного прерывистый,
будто она хотела рассмеяться или зевнуть.
— Как хочешь,— наконец ответила она. И после пау-
зы: — Скажи: какая тебя сегодня муха укусила?
— Да нет, все в порядке,— поспешно сказал он.^- В по-
недельник увидимся, гуд бай!
И повесил трубку.
Глава 10
«Запорожец» стоял у деревянного сарая под толстой сос-
ной и сверкал в лучах солнца. Он был выправлен, от-
ремонтирован и покрашен в голубой цвет. Саша Дружинин
Вильям Козлов 273
как следует постарался для своих новых друзей. Только
вблизи можно было заметить на капоте и дверце следы вмя-
тин. Лучше бы не сделали и на станции техобслуживания.
Сорока полностью отремонтировал все остальное: ходовую
часть и мотор.
Они рассчитывали, что провозятся больше месяца, а уло-
жились в семнадцать дней.
Сорока уже несколько дней один жил на даче: у него
началась сессия, и он на работу не ходил. Еду готовил
на газовой плитке. Первое сразу на несколько дней варила
Алена. После их?отъезда в гброд в понедельник рано утром
Сорока обнаружил кастрюлю с супом.
Экзамен по философии Сорока сдал на четыре, а теперь
готовился рассчитаться с политэкономией. И еще останется
два по спецпредметам. Потом почти полтора месяца от-
пуска! Сорока отправил в Островитино четвертое письмо,
но ответа до сих пор нет. Последнее письмо он получил
от директора школы-интерната год назад. Тот писал, что
в районе поговаривают о ликвидации в Островитино
школы-интерната,— мол, неудобное месторасположение, да-
леко от райцентра и прочее. И больше из Островитино
не было никаких известий. Бывшие члены республики, с ко-
торыми он поддерживал переписку, тоже ничего не слышали
о школе. После десятилетки они разъехались по разным
городам. Может, уже и школы нет?..
Сорока забрался в машину, положил ладони на руль и
представил, как он с ветерком мчится по Ленинградскому
шоссе... Здорово все-таки он соскучился по Каменному
острову, летчикам... Отличные ребята эти шефы! Если бы
не они, наверное, на Каменном острове и спортивного
лагеря не было бы...'Это они, летчики, доставили на вер-
толетах спортивное оборудование, строительные материалы,
радиотехнику. Да что ни попроси у них — никогда не от-
кажут!
Жаль, если школу-интернат расформировали, а пожалуй,
так оно и есть, иначе бы директор давно ответил. Нет
школы-интерната — нет и мальчишеской республики! Что
там сейчас делается, на Каменном острове?..
Сквозь лобовое стекло он увидел, как по тропинке гусь-
ком идут к дому Владислав Иванович, Алена и Сережа.
Дед трусил впереди. В руке у Владислава Ивановича ко-
жаный портфель. Лицо озабоченное. Помнится, там, на
озере, он все время подшучивал над ребятами, а сейчас
редко когда улыбнется и очень рассеянный. Нет бы отдох-
нуть на природе после города/ а он как заберется в свою
274
комнату, так до ужина не показывается. Слышно, как ма-
шинка стучит: то рассыпается длинными трелями, то будто
споткнется и надолго замолчит, потом снова робко застре-
кочет... Большаков готовит докторскую диссертацию. Из-за
нее он не поедет с ними на озеро. Говорил, что плотно
засядет в технической библиотеке. У него еще не все концы
с концами сходятся. А сейчас в институте он принимает
экзамены у студентов. И только на даче в свободное от
сессии время работает над диссертацией.
Никто из них не заметил Сороку. Лишь Дед, добежав
до крыльца, нашел след и потрусил к машине и, под-
нявшись на задние лапы, заглянул в окно. Бородатая пасть
его раскрылась, красный язык свесился поверх белых клы-
ков — казалось, он сейчас спросит: «Ты чего тут в машине
торчишь?» Испугавшись, что Дед поцарапает свежую краску,
Сорока вышел. Дед обрадованно запрыгал вокруг него.
Все окружили машину. В последний их приезд она еще
не была покрашена: стояла ободранная, вся в безобразных
пятнах шпаклевки.
— Недурно,— сказал Владислав Иванович.— Как фило-
софия?
Не будь здесь Алены, Сорока сказал бы, что получил
четверку, а так лишь улыбнулся — мол, все в порядке.
Сережа любовно гладил «Запорожец», трогал рукоятки,
наконец не выдержал и забрался в кабину. Видя, как он
там защелкал тумблерами, завертел баранкой, Алена обес-
покоенно посмотрела на Сороку:
— Он не заведет ее? Чего доброго, врежется в сарай?
— Вряд ли,— улыбнулся тот.
Во время аварии «Запорожца» аккумулятор треснул и
вышел из строя, и сегодня Гарик должен был привезти
новый, который два дня был на зарядке. Сорока не зави-
довал ему: тащить на себе в такую жару в продуктовой
сетке пудовый аккумулятор! Вообще-то, Гарик уже должен
был бы приехать.
— Теперь даже Ростислав Андреевич не назовет машину
металлоломом,— сказала Алена.— Вот только цвет...
— А что цвет? — высунул голову в окошко Сережа.—
Наша голубая мечта и должна иметь голубой цвет.
— Ты, оказывается, романтик,— улыбнулся сыну Влади-
слав Иванович.
— Какая же это романтика? — возразила Алена.— Голу-
бая мечта... Банальщина!
На тропинке — легок на помине! — показался профессор
с фокстерьером. Он поздоровался со всеми за руку, кри-
тически осмотрел машину.
275
— По-моему, эта вещь была другого цвета,— заме-
тил он.
Сорока отвернулся, чтобы не прыснуть. Алена кусала
губы, а Сережа нагнулся над рулем, пряча лицо.
— Кстати, почему вы ее сделали голубой? — спросил
профессор.
— Цвет голубой мечты,— сообщила Алена.
— Гм, — изрек профессор, — звучит довольно вуль-
гарно...
Алена победоносно взглянула на Сережу — дескать, что
я говорила?..
— Вы перекрасьте этот агрегат в цвет слоновой кости,—
с невозмутимым видом посоветовал Ростислав Андреевич.
— Зачем? — поинтересовался Сережа.
— Видите ли, цвет слоновой кости на семьдесят про-
центов будет отражать солнечные лучи...— В этот момент
Грозный с рычанием бросился на вылезшую из большой
сумки, что стояла у ног Алены, сиамскую кошку. Под-
нялся истошный лай, визг. Кошка взлетела на ближайшее
дерево, причем совсем не высоко, и оттуда, махая когти-
стой лапой, тоненько, рычала и фыркала на прыгавших
у ствола собак.
Это отвлекло профессора от машины, и он о чем-то
оживленно заговорил с Владиславом Ивановичем. Видно,
это был старый спор. Посыпались непонятные технические
термины. Концом своего. зонта он принялся на тропинке
чертить какую-то сложную схему. Владислав Иванович сна-
чала стоял и смотрел, вставляя слова, потом присел на
корточки и, взяв с земли сучок, тоже принялся рядом
чертить другую схему.
Алена посмотрела на них и повернулась к Сороке.
— Теперь до ужина не'остановятся,— понизив голос, что-
бы они не услышали, сказала она. Впрочем, если бы она
и громко произнесла эти слова, они бы не услышали. Те-
перь оба ученых сидели на земле и, оживленно перего-
вариваясь, чертили пересекающиеся линии и формулы на
песке. А сверху с интересом смотрела сиамская кошка
на двигающиеся палочки в их руках.
Дед и Грозный, забыв про кошку, обследовали стволы
деревьев. Оба пса давно были знакомы и жили в дружбе
и мире. И оба терпеть не могли кошку. Той было скучно,
и, по-видимому, чтобы развеселить себя, она при всяком
удобном случае внезапно нападала на собак, кусала за
ноги, хвост и тут же взлетала на ближайшее дерево.
Алена поднялась наверх переодеться и скоро спусти-
лась вниз в брюках и коричневой рубашке с засучен-
276
ными рукавами. Подошла к машине, провела пальцем по
сверкающему стеклу.
— Скорее бы каникулы,— вздохнула она.— Все куда-то
собираются ехать...
Сегодня после зачета она вместе с близнецами Олей
и Аней зашла в кафе «Восточные сладости». Сестры
рассказали, что, как только свалят последний экзамен, сра-
зу уедут из города. Глеб пригласил в интереснейшую по-
ездку на машине по историческим русским городам... Глав-
ное — родителей уговорить: кажется, Глеб понравился их
отцу. «А нам — не очень!» — со смехом сказала одна из
сестер.
— Конь на мази,— сказал Сорока, похлопав по капо-
ту.— Надо только свистнуть!
— Свистни! — с усмешкой взглянула на него девушка.
Сорока, не долго думая, заложил два пальца в рот и так
оглушительно свистнул, что Дед и Грозный примчались
из лесу и стали ошалело метаться вокруг дома. Лишь
Владислав Иванович и профессор даже голов не подняли
от своих чертежей.
— Я чуть не оглохла,— проговорила девушка, глядя
на него.
— Извини,— улыбнулся он.
— Сходим на залив? — предложила Алена. Сорока не
возражал.
Они зашагали по узкой тропинке: Алена впереди, Со-
рока сзади. Один раз прямо перед ними дымчатым клуб-
ком мелькнула в папоротнике белка, стремительно скольз-
нула на дерево и исчезла в ветвях.
Обычно белки здесь не были пугливыми. Алена расска-
зала, что зимой какой-то негодяй повадился тайком при-
ходить в комаровский лес с мелкокалиберной винтовкой
и стрелять в почти ручных белок.
— Выродок какой-то! — заметил Сорока.
— К нам часто спускалась одна белочка с дымчатым
ухом,— продолжала Алена.— Брала прямо из рук сыр и
орехи... Я ее прозвала Огонек. А теперь ее не видно. Не-
ужели этот тип убил ее? Как можно выстрелить в такую
прелесть? — проводив глазами белку, вздохнула Алена.
— Даже если дурак и умный смотрят на одно и то
же дерево, дураку оно кажется совсем иным, чем умному,—
сказал Сорока.— Это я где-то вычитал...
— Теперь мне понятно, почему ты поступил в Лесотех-
ническую академию,— сказала Алена.— Ты ведь и там, на
озере, боролся с браконьерами.
— Можно распинаться о любви к природе, умиляться
277
белками, птичками и вместе с тем палец о - палец не
ударить, чтобы чем-то помочь ей.
— Посмотри, сколько мы с папой и Сережей птичьих
кормушек повсюду поставили,— с обидой произнесла Але-
на.— Я специально зимой приезжала и привозила" корм.
— Я не о тебе,— улыбнулся он.
— Ты закончишь свой институт, будешь жить в лесной
сторожке,— задумчиво продолжала она.— Разгонишь в
округе всех браконьеров, подружишься с разными зве-
рюшками, станешь их лечить, как доктор Айболит...— И не-
ожиданно совсем другим голосом закончила:— А потом
и сам одичаешь. Сделаешься бирюком.
— Меня столь мрачная перспектива не страшит,—
сказал он.
— Почему ты думаешь только о себе? — упрекнула
Алена.— Можно подумать, что ты вечно будешь один!
Я уверена, что не каждая девушка согласится поселиться
с тобой в глуши.
— Черт возьми, о девушке-то я и не подумал! —
неестественно громко рассмеялся Сорока и, понимая, что
разговор принимает опасный оборот, переменил тему: —
Я взял в библиотеке томик Тютчева. Послушай, что он
пишет о природе:
Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик —
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык...
— Тютчева ты хорошо изучил,— заметила Алена.—
А кто тебе еще нравится?
— Ты меня экзаменуешь? — усмехнулся он.
— Это хорошо, что ты любишь стихи,— сказала она.—
Вдруг там, в дремучем лесу, ты и сам станешь поэтом?
— Ты меня прочила в космонавты, теперь в поэты,—
засмеялся он.
— А ты всего-навсего лесник,— сказала Алена.
— Может быть, мне лучше стать дворником? — Сороке
стало надоедать, что она его называет лесником. Лесо-
техническая академия готовит не лесников, а инженеров
лесного хозяйства широкого профиля. Но объяснять все это
не хотелось.
— Ну что ты! — живо возразила она.— Уж тогда лучше
иди в милиционеры,— и официальным голосом произнес-
ла: — Гражданин, с вас штраф три рубля!
— Почему три? — не смог он сдержать улыбки.
Они не успели перейти путь: к станции подошла элек-
278
тричка. Из первого вагона вышел Гарик с сеткой в руке.
В сетке чернел аккумулятор. Гарик сразу увидел их, улыб-
нулся, помахал рукой. Однако когда пошел, сгибаясь в
одну сторону от тяжести, лицо его было не таким жизне-
радостным. Гарик вглядывался в их лица, будто пытался
й чем-то уличить. Сорока уж в который раз подумал, что
его друг неправильно ведет себя: Алена умная, тонкая
девочка, и ничем не оправданная ревность ее оскорбляет.
Вот и сейчас она нахмурилась и отвернулась. Зачем он
постоянно испытывает ее терпение? Обычно независимый,
уверенный в себе, гордый, он при Алене становился не-
выносимым. Сороке неприятны.были их постоянные стычки:
пользуясь любым предлогом, он уходил с дачи к заливу, где
все еще, скособочившись, стоял ржавый поплавок с над-
писью: «Алена, я тебя буду ждать по субботам и вос-
кресеньям ' с 20 до 21 часа!» Тоже хорош гусь! Тебя,
Алена, буду ждать, а сам раскатывает на «Жигулях» по
ресторанам с близнецами Олей и Аней!.. Чем стереть эту
дурацкую надпись?..
— Вы меня встречали? — спросил Гарик и наконец до-
гадался опустить тяжелую сетку на землю.
— Нет,— ответил Сорока.— Мы идем к заливу.
— А что, нельзя? — вызывающе взглянула на него
Алена.
— Нам надо аккумулятор поставить,— заявил Гарик.
— Ну и ставьте,— сказала Алена.— А я — на залив!
И, бросив взгляд вдоль высокого перрона, перебежала
через блестящие рельсы.
— Тащи! — сунул Гарик Сороке тяжеленную сетку.—
Я пока допер его до Финляндского, руку оттянул...— Он
проводил взглядом Алену.— Наверное, этот типчик опять
ее там поджидает!
— Не думаю,— сказал Сорока.
— Так я за ней сзади и побежал! — продолжал Га-
рик.— Позвольте вас, миледи, сопровождать. Подол вашего
прекрасного платья нести!..
— Она в джинсах,— заметил Сорока.
— Поставим аккумулятор, заведем машину и махнем в.
Выборг? — предложил Гарик.— А Алена пусть нам ручкой
помашет.
— И что это тебе даст? — полюбопытствовал Сорока.
— Пускай нос не задирает.
— Что нового на работе? — перевел Сорока разговор
на другое.— С мастером помирился?
Гарик рассказывал ему, что у него в цехе произошла
стычка с мастером: тот поставил его на токарный станок
280
устарелой конструкции, а Гарик отказался на нем рабо-
тать, и тогда мастер забрал чертежи и до конца смены
оставил его без работы...
— С мужчиной всегда можно найти общий язык,— ту-
манно ответил Гарик.
— Дали новый станок?
— Пару бутылок в субботу после работы распили с
мастером — и сейчас у меня станок — люкс! С программ-
ным управлением. Я давно уже понял: чем лезть в бу-
тылку, лучше ее распить с хорошим человеком,— скалам-
бурил Гарик и первым рассмеялся.— А как у тебя? —
поинтересовался он, просто так, из вежливости.
— Я, видишь ли, не пью,— улыбнулся Сорока.— Навер-
ное, поэтому у меня все по-другому...
— Вы сейчас про меня говорили? — немного погодя на-
рочито равнодушным голосом спросил Гарик.
— Больше нам не о чем говорить!
— А все-таки — о чем? — Гарик старательно смотрел
себе под ноги.
— Я ей стихи читал.
— Стихи? — изумился Гарик.— Пушкина или Лермон-
това?
— Ага,— сказал Сорока.
— Если он опять ошивается у поплавка, я ему...—
вдруг разозлился Гарик.— Я его, толсторожего, в заливе
утоплю!
— Ты лучше буй в море столкни,— посоветовал Сорока.
— Это идея! — воскликнул Гарик и, повернувшись, бро-
сился бежать в ту сторону, куда ушла Алена.
Глава 11
Сережа сидел на мотоцикле, судорожно вцепившись в
руль, глаза его были широко раскрыты, смотрел он прямо
перед собой.
— Я тихо еду,— взволнованно говорил он.— Можно
включить вторую?
— Прижмись к обочине и остановись,— скомандовал си-
девший позади Сорока.
— Ну еще, пожалуйста? — взмолился Сережа.
— Поедешь один,— сказал Сорока, когда Сережа оста-
новился.— Включи вторую, доедешь до вон той железной
бочки — развернись и снова сюда. Не забудь на развороте
сбросить газ...
Сережа все в точности выполнил, лишь остановился не
возле своего учителя, а проехал дальше и вместо того,
281
чтобы перевести рычаг на нейтралку, включил прямую пере-
дачу, мотоцикл дернулся и заглох.
— Опять не ту скорость врубил! — сокрушался Сережа,
сидя на мотоцикле.
— У тебя получится,— обнадежил Сорока, взглянув на
ручные часы.
Он обучал Сережу на мотоцикле Саши Дружинина.
Неподалеку от станции техобслуживания был песчаный пу-
стырь с кучей металлолома. Площадка была -вся исполо-
сована следами протекторов.
Второй раз они здесь тренируются с Сережей. Сегодня
Сорока сдал еще один экзамен и мог позволить себе
немного позаниматься с Сережей. Сорока дал бы ему еще
поездить, но с минуты на минуту должен прийти Саша
Дружинин и они отправятся на Приморское шоссе дежу-
рить. Их, как автомобилистов, определили в районное ГАИ.
И вот уже три месяца они — общественные инспектора.
Им выдали красные с синим повязки, новенькие поло-
сатые жезлы с загорающимися внутри лампочками. Таким
жезлом любую машину даже ночью можно остановить.
Их участок — Сестрорецк — Зеленогорск. Начиная с пят-
ницы по Приморскому шоссе двигались на Карельский
перешеек сотни машин: дачники и отдыхающие непрерыв-
ным потоком устремлялись на лоно природы. Даже дождь не
был для них помехой. Это шоссе в Ленинградской об-
ласти считалось самым аварийным. Помимо инспекторов
ГАИ здесь в выходные и праздничные дни патрулировали
десятки общественных.
Дожидаясь Сашу, они уселись на травянистый бугор,
о который Сережа сегодня «споткнулся» на «Яве», но
удержался в седле и не упал.
— Если бы твою девушку... ну, которая тебе нравится...
оскорбили, что бы ты сделал? — спросил Сережа, прилепляя
маленький листик подорожника к кровоточащей ранке на
большом пальце правой руки. Нынче пару раз он упал
с мотоцикла и вот поцарапался.
— Подрался? — взглянул на него Сорока. Он вспомнил,
что как-то видел на даче Сережу с подбитым глазом,
даже поинтересовался, где он синяк заработал, но Сережа
не стал тогда ничего рассказывать. И настроение у него
было препаршивое.
— Значит, надо было ему в ухо дать?
у — Я этого не сказал,— осторожно заметил Сорока.—
Ты или все расскажи, или не заводи об этом разговор.
Сережа все выложил, как было и как он до сих пор
мучается, что оказался малодушным.
282
— Драка не лучший способ выяснения отношений,—
после некоторого раздумья сказал Сорока.— И не терзай-
ся — ты не трус. Это тебя больше всего волнует? Иногда
удержаться от драки труднее, чем начать ее. Как Андрей
после этого стал относиться к тебе?
— Нормально,— ответил Сережа.— Теперь, прежде чем
что-нибудь сказать про девчонок, подумает.
— Видишь, ты своего добился: заставил приятеля счи-
таться с собой... А глупая драка могла обернуться по-
другому: он бы, раз боксер, одержал верх над тобой и не
считался бы с твоими принципами.
— Ты врезал бы ему... Я знаю,— сказал Сережа. Слова
Сороки, видно, не до конца его убедили.
— Ты был абсолютно прав,— заметив приближающегося
к ним Сашу, заключил Сорока.— А вот бить себя в глаз
не стоило!
— Лучше бы его? — гнул свое Сережа.
— Если он еще когда-нибудь обзовет...
— Лючию,— подсказал Сережа.
— Твою девушку,— продолжал Сорока,— то попробуй...
— Он больше не обзовет,— вздохнул Сережа.
— Тогда о чем разговор? — поднялся с бугра Сорока.—
Ты своего достиг: он все отлично понял. Чего же ты еще
хочешь?
— Он понял,— повторил Сережа, подумав про себя:
«А вот Лючия бы не поняла... Узнай она про эту историю —
стала бы презирать меня...»
— Сколько раз сегодня с землей поцеловался? — поздо-
ровавшись с Сережей за руку, спросил Саша Дружинин.
— Два,— сознался Сережа.
— Надо же, нынче обошлось без вмятин,— осмотрев
«Яву», подивился Саша.
— Я уже умею разворачиваться и переключать скоро-
сти,— похвастался Сережа.
— Прогресс! — похлопал его по плечу Саша.
— Не могу я сегодня поехать с тобой,— обратился к
нему Сорока.— Вечером лекция по экономике народного
хозяйства, а я в этом деле ни черта не петрю.
— Ты и так уже два дежурства подряд пропустил,—
напомнил Саша.— Старший инспектор просил тебя сегодня
обязательно быть. Суббота, а у них сейчас месячник без-
опасности движения, людей на трассе не хватает.
Сколько раз потом Сорока, вспоминая этот день, клял
себя за то, что не настоял на своем... Но видно, злой
рок тяготел над ними. Обычно, если Сорока что-либо решал
для себя, то он уже не отступал от задуманного, но в этот
283
раз заколебался: действительно, на него надеются в ин-
спекции... Ну, пропустит одну лекцию, завтра по учебнику
наверстает.
И он дрогнул.
— Ну что ж, как говорится, перед смертью не нады-
шишься...— сказал он.— Поехали!
Да, тогда он так и сказал: «Перед смертью не на-
дышишься...» Потом, десятки раз перебирая в памяти со-
бытия этого дня, он цеплялся к каждому своему слову,
движению... А если бы он плюнул на дежурство и поехал
в институт? Если бы они с Сашей не остановились в этом
месте, а проехали бы дальше? Если бы, если бы... если
бы да кабы!
Сережа пошел к автобусной остановке, а они сели на
мотоцикл и выехали на шоссе. Саша дал газ, мощная
«Ява» рванулась вперед. Сережа остановился и проводил
взглядом удаляющийся темно-вишневый мотоцикл. Будто
зловещий красный глаз, вспыхнул задний фонарь, жарко
сверкнули никелированные глушители — и «Ява» исчезла за
поворотом.
Сорока стоял на плоском сером камне и смотрел на
залив. Со стороны далекого моря плыли облака. Множе-
ство больших и маленьких валунов разлеглось на мелко-
водье. Отдыхающих здесь не видно, и какой-то первобытной
дикостью веяло от пустынного каменистого побережья.
На холмистом берегу, под гигантской сосной, простер-
шей свои ветви над берегом, Саша Дружинин возился
с мотоциклом. Ему показалось, что он плохо тянет. И вот
теперь регулировал карбюратор.
Почти у самой линии горизонта возник позолоченный
солнцем треугольный парус. Он походил на язычок пламени,
казалось, вырвавшийся из морской пучины. Самой яхты не
видно. Сорока смотрел на парус, а видел синее озеро,
«казанку», несущуюся по нему, и себя, Президента Камен-
ного острова, на носу моторки, с биноклем на шее...
— Тимофей! — кричал Саша.— Кончай прохлаждаться...
работать надо!
И снова они вдвоем на мотоцикле едут по шоссе.
Скорость ровно шестьдесят километров. Отрегулированный
мотор недовольно фыркает, просит газу — что это за езда
для быстроходной машины, которая может развить ско-
рость в два раза больше? Но они не на соревнованиях,
а на дежурстве. Их задача — следить, чтобы никто на
участке Сестрорецк — Зеленогорск не нарушал правил дви-
жения. На обочинах дорожные знаки, ограничивающие
284
скорость до шестидесяти километров, но некоторые води-
тели не обращают на них внимания и жмут на все сто.
Их лихо обогнали «Жигули», Саша прибавил газу, легко
вырвался вперед, благо шоссе тут было свободное, и Со-
рока показал жезлом водителю, чтобы остановился.
Из «Жигулей» вылез пожилой кряжистый человек в
белой кепке с целлулоидным козырьком. Хотя он и ста-
рался быть вежливым, чувствовалось, что раздражение
переполняет его: какие-то молокососы с красными повязка-
ми, понимаешь, останавливают...
Общественные инспектора не имеют права штрафовать,
делать дырки на талонах предупреждения, и поэтому, когда
поблизости не видно работника милиции, с ними особенно
не церемонятся, хотя и понимают, что дружинник может
составить протокол, записать номер и даже до -прибытия
инспектора ГАИ задержать права.
Водитель в белой кепочке не стал спорить, оправды-
ваться, хотя скулы его порозовели от негодования. Да, он
превысил скорость, но ведь на шоссе нет встречных машин,
крутых поворотов, зигзагов, почему же он, спрашивается,
должен ползти, как черепаха? Какого же черта тогда у
нас выпускают машины с максимальной скоростью сто
пятьдесят километров в час?
Они записали номер машины, фамилию водителя и верну-
ли права. Забравшись в машину, тот в сердцах хрястнул
дверцей, дал газ и умчался. Даже отсюда видно было,
что он буквально через несколько секунд у них на глазах
превысил скорость, выразив этим самым свое презрение
общественникам...
— Остановим еще раз,— предложил задетый за живое
таким пренебрежением к ним Саша Дружинин.
— А ведь он прав,— не двигаясь с места — они все
еще стояли на обочине,— сказал Сорока.— Некоторые зна-
ки, как, например, этот, не помогают движению, а только
вредят. Сколько раз на этом участке создавались пробки.
Здесь можно ехать со скоростью девяносто километров, что
все и делают, когда не видно инспектора.
— Не нам с тобой менять установленные правила,—
усмехнулся Саша.
— Неужели не видишь: этот знак устарел, он мешает
движению.
— Давай-давай,— подковырнул Саша.— Наведи поря-
док...
— Начертим на листке трассу и нанесем знаки, кото-
рые, на наш взгляд, должны помогать движению, а не
тормозить его? — предложил Сорока..
285
— А дальше?
— Отдадим в ГАИ, пусть разбираются.
— И думаешь, они будут разбираться?
— Должны,— ответил Сорока.
— Делать им нечего...
Может быть, они и дальше продолжали бы этот спор,
но тут из-за поворота со стороны Ленинграда на боль-
шой скорости выскочили салатного цвета «Жигули» и,
завывая покрышками, пронеслись мимо. Машина даже при-
села на одну сторону. В заднее стекло видно было, что
в машине полно людей. Не пять человек, как положено, а
шесть или даже семь. Головы двигались, мелькали, невоз-
можно было сосчитать.
— Тоже едет как надо? — с усмешкой взглянул на при-
ятеля Саша.— По своим собственным правилам... Почти
на сто десять чешет!
— Лихач,— ответил Сорока, надел на голову шлем и
застегнул под подбородком ремешок.
— И по-моему, пьяный,— заводя мотоцикл, сказал
Саша.
Мотоцикл сорвался с места и сразу набрал скорость.
Сорока достал из-за пояса жезл, переложил его в правую
руку — левой он держался за ремень седла. Дружинин
ездил как бог, и скоро они нагнали нарушителей. Саша
хотел обойти их, но «Жигули» резко взяли влево, и ему
пришлось притормозить; тогда он стал сигналить, а Соро-
ка — размахивать жезлом, приказывая остановиться на обо-
чине. Две девушки на заднем сиденье обернулись и, глазея
на преследователей, смеялись и что-то говорили своим
дружкам, которые тоже изредка оборачивались, но не смея-
лись. Теперь можно было разглядеть, сколько их там на-
билось: на заднем сиденье примостились два парня и две
девушки, рядом с водителем еще один парень. Шесть чело-
век!
«Жигули» не собирались останавливаться и пропускать
их вперед. Редкая ситуация — как правило, машины оста-
навливаются по требованию даже общественных инспекто-
ров, которые «сели им на хвост». А если водитель не хочет
остановиться, значит, либо он пьян, либо угнал чужую
машину. И тут без штатных работников ГАИ не обойтись.
Но в этот вечерний час, как назло, на шоссе машин было
мало, пост ГАИ остался далеко позади. Теперь до самого
Зеленогорска ни одного поста не будет. Вся надежда на
то, что навстречу попадется патрулирующая по шоссе ма-
шина ГАИ или мотоцикл с коляской. И еще одно бес-
покоило Сороку: «Жигули» в любой момент могли с глав-
286
ного шоссе свернуть на ответвление или на проселок, а
там им будет легче разговаривать с общественниками, если
даже они вынудят их остановиться.
Если даже водитель и был пьян, все равно он вел
«Жигули» мастерски. На крутых поворотах машину заноси-
ло, тягуче визжали покрышки, но еще ни разу не заго-
релся на задних фонарях красный сигнал. А это значит,
что шофер не дотрагивается ногой до педали тормоза.
В заднем стекле смутно маячили лица девушек.
Почти вплотную друг за другом они проскочили Репино,
затем Комарово. Иногда Саша настолько близко подъез-
жал к заднему бамперу машины, что стоило водителю
затормозить — и они в лепешку бы разбились об нее. Си-
дящие сзади загораживали шофера, и Сороке не удалось
его рассмотреть, хотя Саша шел на риск и все ближе
прижимался к «Жигулям». Один парень оглянулся, и Со-
роке показалось, что он где-то видел его, но мог и оши-
биться: лицо парня мелькнуло и исчезло. Движение по
Приморскому шоссе было двустороннее, сплошные зигзаги,
то и дело сквозь кусты и стволы деревьев открывались
окна на залив. «Жигули» сбавили скорость, но обогнать
себя не позволяли. *
— Он не остановится. Что будем делать? — отрывисто
бросил через плечо Саша. Белый с синими полосами шлем
качнулся на его голове. Сорока обратил внимание, что
ремешок под подбородком был не застегнут...
Позже, вспоминая эту бешеную гонку, он упрекал себя
за то, что не заставил Сашу остановиться и застегнуть
ремешок шлема.. Упрекать упрекал, но и сам прекрасно
понимал, что Саша никогда бы его не послушался: оста-
новиться из-за этой чепухи (!) —значит упустить наруши-
теля...
Правильно говорят: знал бы, где упасть, соломки бы
постелил...
— Поедем за ними до первого поста ГАИ! — крикнул
ему тогда в ухо Сорока.
Больше им ничего не оставалось делать, как проводить
нарушителей до поста ГАИ, а он был лишь за Зеле-
ногорском, и там сообщить номер машины. От патруль-
ной «Волги» им не уйти.
Километра за три до Зеленогорска «Жигули» вдруг
сбавили ход. Теперь снова Сорока видел смутные в насту-
пающих сумерках лица девушек и парней. Они с явным
любопытством смотрели на них, будто чего-то ожидали...
Саша снова посигналил, а Сорока указал жезлом на обо-
чину. Водитель включил мигалку, показывая, что он останав-
287
ливается. Однако машина продолжала двигаться вперед
примерно со скоростью девяносто километров. До этого
она шла — сто двадцать. Саша держался сзади, соблюдая
необходимую дистанцию. Но машина, больше не сбавляя
скорости, с ритмично мигающим правым фонарем шла впе-
ред. Она прижалась к самой обочине.
Дальше произошло все то, что мог рассчитать только
очень хладнокровный и опытный шофер. Впереди был кру-
той поворот, скрадывавший видимость. «Жигули» внезапно
стали тормозить, забирая еще больше вправо на обочину.
Не ожидавший этого маневра Саша Дружинин не мог так
быстро затормозить и, видя, что впереди идущая машина
уступает дорогу, естественно прибавил газу, чтобы вырвать-
ся вперед и остановиться уже впереди тормозящих «Жи-
гулей». Но Саша не видел того, что видел со своего
участка дороги и ювелирно точно рассчитал шофер,— это
идущую из-за поворота встречную машину. Шел тяжелый
грузовик с прицепом. Конечно, Саша легко бы мог обойти
почти остановившиеся «Жигули» и вывернуть на правую
сторону, прежде чем грузовик поравняется с ним, но тут
шофер «Жигулей» внезапно дал газ и стал выезжать на
проезжую часть...
В такие считанные секунды, когда смертельная опасность
нависла над тобой и от нее уже не уйти, мозг человека
работает, как никогда, ясно и четко, трезво оценивая об-
становку. Глаз фиксирует все с точностью сложного опти-
ческого прибора, мозг, не уступая самой совершенной в
мире кибернетической машине, молниеносно обработав по-
ступившую в него информацию, выдает тот единственно
верный шанс на спасение, который только возможен. Дру-
гого уже не будет. Сигналы посланы, теперь все зависит
от того, как точно их выполнят твои руки, ноги, взве-
денные, как курок ружья, мышцы.
Сорока был лишь пассажиром, но глаза его зафикси-
ровали все, что дальше произошло, до мельчайших под-
робностей. Он видел сквозь заднее стекло двигающиеся
головы парней и девушек, лица их размазались в блед-
ные желтые пятна; затем его внимание переключилось на
катастрофически приближающийся к ним пыльный бок «Жи-
гулей» с вдавленными в кузов блестящими рукоятками
дверей; совсем рядом, будто крысиный хвостик, нервно
бился по гудящему от колес асфальту прикрепленный к
заднему бамперу электростатический ремешок; врезалась в
память даже косая трещина на пластмассовом красно-
желтом заднем фонаре. По левой стороне шоссе с .гулом
реактивного самолета надвигался на них тяжелый грузо-
288
вик с блестящим, будто подобравшимся в прыжке могу-
чим быком или буйволом на радиаторе.
Мотоцикл попал в классическую аварийную вилку, из
которой почти невозможно спастись. Когда Саша вынужден
был пойти на обгон, водитель «Жигулей» стал прижимать
его к левой стороне дороги, по которой навстречу им
двигался грузовик, внезапно появившийся из-за скрытого
деревьями поворота. На этом узком шоссе мотоцикл мог
бы протиснуться между грузовиком и «Жигулями» лишь
в том случае, если бы «Жигули» посторонились, снова при-
няли вправо, ближе к обочине. Грузовику же совсем не-
куда было отодвинуться, он занимал большую часть шоссе,
по обеим сторонам которого тянулись глубокие придорожные
кюветы.
В такой почти безнадежной ситуации — их в лепешку
расплющило бы между двумя машинами — Саша Дружи-
нин принял единственное, самое верное решение. Рассчи-
тав, что скорость грузовика меньше, чем мотоцикла и «Жи-
гулей», он дал полный газ и, выкроив каких-то полтора
метра, выскочил из вилки на левую сторону, с ревом про-
несся мимо самого радиатора грузовика (Сорока даже раз-
глядел на круто округлившейся груди белого металличе-
ского быка сквозную черную дырку), перемахнул через
кювет и... последнее, что запомнил Сорока,— раскинувший-
ся над ними зеленый шатер ветвей, ослепительный блеск
залива, усеянного черными камнями, два человека, вытас-
кивающих на песок красную с голубым лодку, и мельк-
нувший у самых глаз белый с синими полосами Сашин
шлем...
А потом кратковременный полет в воздухе, хлесткие
удары колючих ветвей по лицу, смолистый запах хвои,
странное разноцветное мелькание в глазах, будто он загля-
нул в калейдоскоп, тяжелый всхлипывающий удар обо что-то
твердое и яркая красно-зеленая вспышка уже не в гла-
зах, а внутри всего его собранного в упругий комок су-
щества.
И все. Полное безразличие ко всему на свете. Черная
бархатная обволакивающая темнота без боли, запаха,
звука.
Глава 12
— Вот вы — работник станции, ни разу не обслуживали
«Жигули» ЛЕЧ двадцать три шестьдесят восемь? — спра-
шивал следователь.
— Не помню,— отвечал Сорока.— Много машин прошло
через мои руки.
19 Вильям Козлов 289
— Этот человек не знаком вам? — Следователь достал
из внутреннего кармана любительские права с фотогра-
фией и протянул ему.
На Сороку смотрел широколицый человек, сфотографи-
рованный в рубашке с отложным воротником. Волосы
темные, небольшие глаза и короткая прическа. На вид
водителю лет двадцать пять. Борис Михайлович Борисов,
прочел Сорока.
— Я никогда его не видел,— твердо ответил он.
Следователь вздохнул и спрятал права. Они беседовали
в кабинете начальника травматологического отделения зеле-
ногорской больницы.
Второй раз приходил сюда к Сороке следователь. Ему
уже за сорок, лицо усталое, под глазами мешки. Первый
раз он пришел на другой день после аварии. Сорока ле-
жал на койке, обвязанный бинтами, и еще .плохо сообра-
жал, у него было сотрясение мозга. По правде говоря, он
не очень хорошо и помнит, что спрашивал следователь и
что он отвечал. Кружилась голова, подташнивало, и все
время тянуло в сон. Он даже не помнит, когда следова-
тель ушел.
Теперь Сороке лучше, он уже может ходить. Глядя в
лицо следователю, Сорока спросил:
— Вы их задержали?
И сам понял, что сморозил глупость: раз следователь
показал права, значит,водитель задзржйн.
— Он был пьян? — не дожидаясь ответа, снова спросил
Сорока.
— Кого вы имеете в виду? — поинтересовался следова-
тель.— Их в машине было пять человек.
— Шесть,— поправил Сорока.
— В «Жигулях» шестеро и не поместятся,— возразил
следователь.— А водитель был совершенно трезв.
— Он преступник,— заявил Сорока. Он уже знал, что
Саша погиб в этой аварии, и тяжело переживал.— Он
в тюрьме?
— Сразу и в тюрьме,— усмехнулся следователь.— Еще
надо доказать, что он преступник.
— Что доказывать? — загорячился Сорока.— Он сбил
нас и скрылся.
— Во-первых, он не сбил вас, а вы сами, превысив ско-
рость, вылетели с проезжей части на обочину, во-вторых,
он и не подумал скрываться, а сразу остановился, оказал
вам первую медицинскую помощь и доставил в ближайшую
больницу.
— Он? — не поверил Сорока.
290
— Эксперты из дорожной инспекции, обследовав место
происшествия, пришли к' заключению, что в аварийной
ситуации повинен водитель мотоцикла Александр Дружи-
нин,— бесстрастным голосом сообщил следователь.
— Неправда! — вскричал Сорока.— Водитель «Жигулей»
загнал нас в кювет!
И он подробно рассказал, как все произошло. Даже упо-
мянул про белого быка на радиаторе грузовика. Следо-
ватель внимательно выслушал, сделал пометки в блокноте,
который он держал раскрытым на коленях, потом сказал;
— Это ваша точка зрения, пострадавшего в аварии, а
у нас имеются показания водителя «Жигулей», шофера
грузовика, других свидетелей... И главное — заключение
дорожной экспертизы... Зачем вы пошли перед крутым по-
воротом на обгон «Жигулей»?
— Другого выхода не было,— ошарашенно ответил
Сорока.
— Кто вас просил преследовать «Жигули»? — жестко
спросил следователь.
— Они превысили скорость, и мы подумали, что води-
тель пьян...
— Вы подумали! — покачал головой следователь.—
В обязанности общественников не входит преследование
нарушителя на трассе, как в детективных фильмах... Вы
должны были записать номер машины и немедленно сооб-
щить о нарушителе в ближайший пост ГАИ. А они сами
найдут способ, как задержать машину.
— Мы думали...— совсем растерялся Сорока.— Мы не
хотели их упустить.
— Без вас бы нашли их и наказали,— сказал следова-
тель и, помолчав, прибавил: — Вот чем оборачивается ваше
ковбойство.
— При чем тут ковбой? — возмутился Сорока.— Чело-
век погиб! Саша...
— Я понимаю, это жестоко,— сказал следователь,— но
в этой трагедии вы сами . виноваты, мальчишки... И вот
ваша главная ошибка: раз машина, несмотря на сигналы,
не останавливается, спрашивается: какой смысл ее пресле-
довать? У «Жигулей» больше скорость, чем у «Явы», и
вся эта погоня смахивает на ребячество, на желание по-
играть в «полицейских и воров»... Не надо вам было их до-
гонять, проще повернуть обратно и сообщить на пост ГАИ.
У нас есть рация, радары, а вы тут учинили погоню,
как в фильме «Безумный, безумный мир».
— Еще.раз безумный,— без улыбки поправил Сорока.—
Трижды безумный мир.
292
— Сплошь и рядом недисциплинированные водители не
останавливаются по требованию общественных инспекторов,
и что же — каждого нужно преследовать? Раз номер за-
писан, значит, не на следующем, так на другом пере-
крестке нарушитель будет задержан. Все посты радиофи-
цированы.
Уходя, он сказал, чтобы Сорока в следующий вторник
в десять утра пришел в отделение милиции, комната три-
надцать. Следователь знал, что Сороку на той неделе
выписывают.
Сорока не находил себе места в больнице. Вторую не-
делю его держат здесь. Сашу несколько дней назад по-
хоронили, он умер на операционном столе, не приходя
в сознание. При ударе о дерево у него оказался . пролом-
ленным череп. Будь у него на голове шлем, он навер-
няка остался бы жив.
Сорока отделался сравнительно легко: у него было сотря-
сение мозга, перелом ключицы и вывих плеча.
Саша все рассчитал правильно: вырвался вперед, благо-
получно проскочил под самым носом у грузовика, но не
мог он предвидеть, что за пределами шоссе, которое сулило
им смерть, налетит на единственное огромное дерево, ко-
торое именно в этом месте заслоном встало на их пути...
Лежа на больничной койке, Сорока мысленно тысячу
раз повторил этот последний путь на мотоцикле с Сашей
Дружининым, скрупулезно искал ошибку в его действиях
приведших к катастрофе. Искал и не находил. Будь он
Сорока, за рулем мотоцикла, наверное, точно так посту
пил бы. Сорока умел водить мотоцикл, так же как трактор
и автомобиль, но ему было далеко до мастерства Саши
ведь тот был спортсмен-гонщик. Поэтому Сорока и не обра
тил внимания на тот факт, что Саша с юридической точки
зрения нарушил правила движения. Эксперты, измерявшие
тормозной путь мотоцикла, установили, что, когда затормо-
зили «Жигули», Саша мог вполне затормозить вслед за
ними и не вылезать на левую сторону шоссе для того,
чтобы совершить обгон... Это и был единственный Сашин
просчет. Конечно, любой мотоциклист затормозил бы и
не пошел на обгон, тем более что близко был поворот
из-за которого в любой момент могла выскочить на пря
мую встречная машина (и она выскочила), но Саша был
спортсмен, ему было свойственно рисковать. И его риск
был бы оправдан, если бы «Жигули» вдруг не прибавили
ходу... Уже потом Сорока прочел объяснение водителя
«Жигулей»: тот писал, что он, действительно, сначала хо-
тел остановиться и даже включил мигалку, но, увидев знак
293
«остановка запрещена» (знак, действительно, стоит перед
кривой), он поехал дальше, чтобы остановиться сразу за
поворотом, где запрещающее действие знака кончалось...
Медсестра нашла Сороку в самом дальнем конце кори-
дора, он стоял у окна, прижавшись лбом к прохладному
стеклу.
— Пришли к тебе,— сказала она.— Опять целая орава.
В вестибюле он увидел Алену, Гарика, Сережу. Они
натащили всякой всячины: печенья, конфет, яблок и даже
лимонов. Зачем ему? Не лезет Сороке кусок в горло.
Он только стал вставать с койки, когда к нему в пер-
вый раз пришли Алена, Сережа, Гарик и Владислав Ива-
нович. В палату разрешили пройти только двоим — Алене
и ее отцу. С остальными Сорока перебросился несколь-
кими словами из раскрытого окна палаты.
Сережа первый забил тревогу, не дождавшись Сороки на
даче. После дежурства Саша должен был его туда под-
бросить. Когда же Сорока не появился на второй и на
третий день, Сережа помчался на станцию технического
обслуживания и там все узнал...
Тогда Сорока лишь коротко сообщил им об аварии.
Был он весь в бинтах, и еще болела голова. Владислав
Иванович немного поговорил с ним, как мог ободрил и ушел,
Алена задержалась подольше. В белом больничном халате,
глазастая, незнакомая, она смотрела на Сороку и молчала.
Зачем-то взяла его ободранную и измазанную йодом руку
и стала слушать пульс.
— Сердце у меня в порядке,— через силу улыбнулся
Сорока.
— А что болит?
— Ничего,— ответил он.
— Врешь/ Сорока, — упрекнула она. — Я вижу, тебе
больно.
Она так и не убрала руку, и он не сделал попытки
отнять свою. Он сидел, прислонившись спиной к подуш-
ке, она — на койке рядом. В палате были еще больные,
и Сорока молчал, хотя ему хотелось ей сказать что-нибудь
хорошее.
У Алены были очень грустные глаза. Таких он у нее
еще никогда не видел.
— Жалко Сашу,— всхлипнула она. Глаза ее заволокло
слезами.
— Послезавтра похороны, сходи, пожалуйста? — попро-
сил Сорока.
Алена кивнула. Он дал ей номер телефона Наташи
Ольгиной, та скажет, куда прийти.
294
Вместе с ребятами он вышел в сквер. Был солнечный
день, и выздоравливающие гуляли по тропинкам.
— Как машина? — поинтересовался Сорока, лишь бы
что-нибудь сказать.
— Мы на ней к тебе приехали,— отвётил Гарик.— Хо-
чешь посмотреть?
Сорока покачал головой.
— Я позвонила в институт и сказала, что ты в боль-,
нице,— сообщила Алена.— Они пообещали принять у тебя
экзамены, как только выйдешь.
— Я тебе учебники принес,— вспомнил Сережа и протя-
нул тяжелую сумку.
— Потом отдашь,— укоризненно взглянула на брата
Алена.
Сорока не привык к такому вниманию, не знал, что
сказать, смущался, хотя ему было приятно видеть их,
чувствовать их дружбу, внимание.
— В понедельник меня выпишут,— сказал он.
— Мы приедем за тобой,— пообещал Гарик.
— Не надо,-— отказался Сорока.— Эта волынка может
весь день тянуться... Встретимся вечером на даче.
— Мне папа пообещал купить мотоцикл, — похвастал-
ся Сережа.— Как только получу права. Ты меня будешь
учить?
Алена, заметив, как по лицу Сороки пробежала тень,
подтолкнула брата в спину.
— Ты чего? — удивился тот.
— Конечно,— улыбнулся Сереже Сорока.— У тебя полу-
чится.
Больных стали звать на обед. Сорока проводил друзей
до ворот, посмотрел, как они забрались в «Запорожец»,
помахал рукой. Возвращаясь в палату, он подумал, что надо
было как-то по-другому вести себя с ребятами. Были мо-
менты, когда и сказать было нечего. Не привык он чув-
ствовать себя больным, несчастненьким... Да еще этот ду-
рацкий халат, стоптанные шлепанцы.
В палате он положил сумку с гостинцами и учебниками
на тумбочку, присел на койку и задумался: экзамены надо
срочно сдать, иначе он подведет ребят, в конце этого
месяца они едут в Островитино...
— Сорокин, ты почему не в столовой? — Пожилая
медсестра загородила собой проем двери.— Иди обедай,
а потом снова принимай гостей...
Поковырявшись ложкой в жидком супе с лапшой и с
трудом проглотив котлету, он поспешно спустился вниз —
там ждали его Ольга Васильевна Татаринова и ее двою-
295
родная сестра, Мария Ильинична. В руках у них объеми-
стая сумка с гостинцами...
Сорока пристально смотрел на него. Он такой же, как и
на фотографии, только прическу изменил: на снимке корот-
ко подстриженные волосы спускаются на глаза, скрывая
широкий лоб, а сейчас они длиннее и зачесаны набок.
Человек, сидящий напротив него, спокойно выдержал
взгляд, улыбнулся и сказал:
— Мы никогда не встречались.
Это верно, Сорока тоже никогда его не видел.
— Вы — автомобилист и ни разу не приезжали на стан-
цию технического обслуживания? — задал вопрос следова-
тель.
— Я — гонщик,— пояснил Борисов.— У нас в мотоклу-
бе свои ремонтные мастерские.
— А вы знаете этого человека? — спросил следователь.
— Не знаю,— ответил Сорока.
' Следователь поочередно их спрашивал и что-то записы-
вал в протокол. Борисов отвечал хотя и спокойно, чув-
ствовалось, что слова свои взвешивал. Да, он не остано-
вился по требованию общественников... Скорость превысил,
он не отрицает. Почему не остановился? Потому что спе-
шил, их ждали гости на даче в Зеленогорске, а потом,
товарищ следователь и сам, очевидно, знает, какие настыр-
ные эти ребята — общественники: остановят и полчаса будут
мурыжить... Если бы был с ними инспектор ГАИ, он бы
без звука остановился.
— Потерпевший утверждает: что вы специально подстро-
или аварию,— сказал следователь.
— Только в детективных фильмах такое бывает,— рас-
смеялся Борисов.— Может быть, потерпевший докажет, что
я был в сговоре с шофером грузовика, который вымахнул
из-за поворота, когда они, нарушив правила, пошли на
обгон?
— Если бы вы остановились, ничего бы не было,—
заметил следователь.
— Я включил указатель поворота и хотел остановить-
ся,— продолжал Борисов,— но, увидев знак, запрещающий
остановку, поехал дальше... А мотоциклист должен был
соображать, что делать, тем более, он общественник и
на обгон ему идти не следовало, знак ведь был: обгон
запрещен!
— Вы видели, что мы пошли на обгон, и могли бы при-
нять вправо, но вы не уступили дорогу,— сказал Сорока.
— Я вас на этом участке не видел,— ответил Борисов.—
296
Во-первых, там кривая, во-вторых, в машине было много
народу, что затрудняло задний обзор.
— Сколько вас было в машине? — спросил следователь.
— Пятеро,— ответил Борисов.
— Вас было шесть человек,— возразил Сорока.— Двое
впереди и четыре сзади.
— Вы ошиблись,— сказал Борисов.— Пятеро.
Нет, не мог он ошибиться! Сзади сидели две девушки
и два парня... Хотя какое это имеет значение? Борисов
высадил всех на шоссе, а его и Сашу погрузил в машину
и доставил в больницу.
— Так сколько все же было людей в машине? — пере-
вел взгляд следователь с Сороки на него.
— Я вам сказал: пятеро,— спокойно ответил Борисов.
Сорока промолчал. Головы парней и девушек то мая-
чили в заднем окне, то пропадали. Может, и впрямь он
ошибся?
Очная ставка в кабинете старшего следователя ничего
не изменила. Сорока не смог доказать, что авария была
преднамеренной. Борисова он не знал, а тот его. Фамилии
девушек и двух парней, что были в машине, тоже ни о
чем не говорили: их Сорока тоже не знал.
И потом, они ведь пассажиры, следователь с ними раз-
говаривал, не все даже толком поняли, что произошло.
Показания они дали, Сорока прочел протокол.
Борисов держался в кабинете следователя уверенно, как
человек, не чувствующий за собой никакой вины. Он
даже поинтересовался: когда права вернут? Следователь
ответил, что это дело госавтоинспекции.
Они вместе вышли из кабинета, в дверях Борисов про-
пустил Сороку вперед. Молча вышли на улицу. Борисов по-
дошел к салатным «Жигулям», тем самым, распахнул двер-
цу и оглянулся на Сороку.
— Хотите, подброшу? -
«Или он действительно не виноват, или циник, каких
поискать»,— подумал Сорока, хромая к машине. У него
оказалась поврежденной коленная чашечка. Правда, хирург
сказал, что ничего опасного, скоро пройдет.
Сорока подошел к нему вплотную, впился в глаза, будто
там, в глубине его темных зрачков, спряталась правда.
— Ты убил Дружинина,— тихо сказал он, с трудом сдер-
живаясь, чтобы не схватить его за горло.
Ни один мускул не дрогнул на лице Борисова. Отвер-
нувшись, он нырнул в машину и, взявшись за ручку двери,
сказал:
— Я много раз попадал в аварии...— Он отпустил двер-
297
цу и засучил рукав.. Вся рука от локтевого сустава до
предплечья была в красноватых шрамах с точечками
скобок.— Это последняя травма... И всякий раз я обвинял
кого угодно: механика, трассу, машину, только не себя...
А виноват всегда на поверку оказывался я сам... Поверьте,
виноват в аварии только водитель мотоцикла.
Захлопнул дверцу, включил мотор и сразу резко взял,
с места.
Прямо из милиции Сорока поехал за город .на клад-
бище. Наташа Ольгина — она тоже наведалась в больни-
цу — подробно объяснила, как найти могилу. И вот он,
свежий холмик, заваленный траурными венками и живыми
цветами. Цветы уже поблекли, съежились. Сюда он поло-
жил и свой букет в целлофановой обертке. Здесь все каза-
лось безжизненным, мертвым: и деревья, и покрашенные
преимущественно в голубой цвет ограды, и даже ровные уз-
кие тропинки, пересекающие кладбище во всех направле-
ниях.
Неподалеку двое рабочих копали могилу. Скрежет лопат
о твердую землю раздражал его. На соседнюю могилу опу-
стились две синицы и стали подбирать щедро рассы-
панные крошки и крупу на самодельном фанерном столике.
Детдомовская сторожиха еще в детстве говорила Сороке,
что люди, поминая усопших, нарочно крошат на кладбище
хлеб, яички, рассыпают крупу, чтобы их клевали птицы.
Дело в том, объяснила она, что душа умершего человека
вселяется в божью птичку и прилетает на свою могилку
поклевать корма... Он и тогда не поверил этому, но сам
обычай ему нравился. Слишком уж на кладбище угрюмо
и мрачно, пусть хоть птицы вносят какое-то оживление...
Рабочие уселись на соседний могильный холм, закурили.
Лопаты с прилипшими к ним комьями желтой земли
были прислонены к остроконечной металлической ограде.
— Дружок, что ли? — добродушно спросил у Сороки
один из них. Сорока кивнул, повернулся и поплелся к
кладбищенским воротам, возле которых на низких скамейках
сидели несколько старушек в черном.
Почувствовав слабость, он остановился у ворот, голова
немного кружилась. Мимо прошли рабочие с лопатами на
плече. Лица их раскраснелись, они весело о чем-то раз-
говаривали. Сорока повернулся и снова подошел к могиле
Саши Дружинина. Теперь никого рядом не было, даже
птицы улетели. Присев на шаткую скамейку, приткнувшуюся
к березе, возле которой зеленел могильный холм без
ограды, Сорока глубоко задумался.
298
Надо честно признать, что Борисов не похож на негодяя,
который на потеху публике подстроил так, что мотоцикл
выскочил на обочину... Хотя если бы захотел это сделать,
то смог бы. Гонщик, наверное, мастер спорта... Все было
так и вместе с тем совсем не так. Сорока чувствовал во
всей этой трагедии чыо-то злую волю, но ни доказать,
ни сделать ничего не мог. Следователь сегодня ему прямо
сказал: эксперты окончательно установили, что в аварии
виноват сам Саша, не надо было ему выходить перед
кривой на обгон. Это самая примитивная истина, извест-
ная любому водителю, а Саше тем более, раз он спорт-
смен.
И вот сейчас, у могилы друга, Сорока в ярости стиски-
вал ободранные кулаки, вспоминая смеющиеся лица парней
и девушек, глядевших на них через заднее окно: они знали,
что сейчас будет потеха, и приготовились, как в цирке,
смотреть на захватывающий номер..'. Возможно, никто из
них не предполагал, чем все это кончится. Сорока даже
допускал мысль, что Борисов просто хотел Црипугнуть их,
посмотреть, как они отступятся, перестанут гнаться за ним...
В конце концов, он мог внезапно затормозить перед
мотоциклом, когда Саша вплотную приближался к машине
на огромной скорости. Стоило шоферу «Жигулей» чуть-
чуть нажать на тормоз — и они бы ударились в бампер
машины. Не сделал же этого Борисов? Значит, он не ста-
вил перед собой цель расправиться с ними? И потом, разве
можно все так точно рассчитать? Ну, хорошо, допустим,
водитель «Жигулей» действовал хладнокровно и расчет-
ливо, но как мог он предусмотреть поведение Саши Дру-
жинина? Тот мог и не пойти на обгон — остановиться на
обочине... Эх, Саша, Саша, остановись ты — и ничего бы
не было!..
И еще об одном говорил следователь: если бы водитель
чувствовал себя виноватым, обязательно бы удрал. А «Жи-
гули» остановились и оперативно доставили их обоих в
больницу. Так не поступают преступники, уж он-то знает
их психологию! Совершив наезд, они стремятся убежать,
запутать свои следы, затаиться...
— Но ведь наезда-то не было! — возражал Сорока.
— Значит, не было и преступления,— резюмировал сле-
дователь.— Несчастный случай.
Услышав тихие шаги, он поднял голову: по кладби-
щенской тропинке к могиле шла Наташа Ольгина. Она
была во всем черном, голова низко опущена, в руке за-
жат букет оранжевых гладиолусов. Лицо у девушки блед-
ное, глаза неестественно блестят.
299
Сорока поднялся со скамейки, незаметно отступил за
березу. И, не оглядываясь, зашагал меж могильных хол-
мов прочь. Он знал, что прощаться с погибшим другом
лучше всего один на один.
В этот же день вечером он приехал на электричке в
Комарове. С залива дул влажный ветер, деревья шумели,
роняя иголки, сухие сучки. В ветвях застрял залетевший
невесть откуда тополиный пух. Над раскачивающимися вер-
шинами проносились серые клочковатые облака. Где-то
глухо громыхнуло — то ли далекий гром, то ли пролетел
реактивный самолет. Люди, сошедшие с электрички, зябко
поеживались, проходя по перрону. Электричка ушла, а про-
шлогодние листья, схоронившиеся между шпалами, за-
двигались, зашуршали, будто собрались вдогонку за поез-
дом,— но, видно, силенок не хватило взлететь: снова за-
тихли, успокоились.
На даче он застал лишь Владислава Ивановича. Он
сообщил, что ребята поехали на «Запорожце» в больницу,
за ним, за Сорокой. Вокруг дачи деревья шумели осо-
бенно протяжно, с какой-то тоскливой однообразностью.
Дед тщательно обнюхивал Сороку, морщил черный нос от
резкого больничного запаха, лизнул лоб, залепленный белым
пластырем. Повязку Сорока попросил снять.
Владислав Иванович был человек деликатный и вопросов
не задавал, но Сорока видел, что он.бросает на него лю-
бопытные взгляды, дожидаясь, когда тот расскажет, чем
кончилось дело.
Большаков был в трикотажных брюках, светлой куртке
с капюшоном. Небритые щеки у него впалые, у глаз
залегли мелкие морщинки. Вышел погулять, а из кармана
торчит математический справочник. Дед отошел от Сороки
и со вздохом улегся у ног хозяина.
Сорока не спеша, подробно рассказал о беседе в каби-
нете следователя. Не упомянул лишь о коротком разговоре
с Борисовым у машины. Кстати, почему он разъезжает
по городу без прав?..
Они сидели в беседке, и над их головами шумели сосны.
Еще не было и восьми часов, а уже стало сумрачно.
Разреженные клочковатые облака пролетели, и теперь с за-
лива надвигались плотные дождевые. Когда ветер утихал
и деревья переставали шуметь, становилось слышно, как
на железную крышу дома с тихим шорохом просыпаются
сосновые иголки.
— Я, пожалуй, верну в милицию удостоверение дружин-
ника,— сказал Сорока.
300
— Напрасно,— ответил Владислав Иванович.— Зачем
же сердиться на милицию? Следователь хотел тебе по-
мочь, но...
— И вы мне не верите? — сбоку взглянул на него Со-
рока.
— Верю,— сказал Владислав Иванович.— Верю, что и
такое могло случиться... Но не всегда то, в чем мы глу-
боко убеждены, является объективной истиной. Обстоятель-
ства сложились так, что все факты против тебя. И тут
ничего не поделаешь. Будь ты на месте экспертов, ты
поступил бы так же. Они ведь тоже учитывали, что вы
выехали не на прогулку, а на дежурство, чтобы помочь
этой самой милиции.
— Так сколько же истин существует на свете?
— Один мудрец сказал*, что истина открыта для всех,
но никто еще полностью ею не овладел и много еще
осталось проработать будущим поколениям.— Владислав
Иванович улыбнулся.— Приведу тебе еще слова Конфуция:
«Три пути есть у человека, чтобы разумно поступать:
первый, самый благородный,— размышление, второй, самый
легкий,— подражание, третий, самый горький,— опыт». Так
вот ты, насколько я тебя знаю, избрал самый сложный
и трудный путь.
— Слабое утешение,— усмехнулся Сорока.
— Я тебя не утешаю... Кстати, ты в этом не нужда-
ешься.
— Я чувствую и себя виноватым в его смерти,— по-
молчав, сказал Сорока.— Если бы я велел ему прекра-
тить погоню, он бы меня послушался. Почему я его не
остановил и не сказал, чтобы он застегнул ремешок шлема?
Врач заявил: если бы шлем не слетел с его головы, он
был бы жив.
— Не кори себя,— мягко сказал Владислав Ивано-
вич.— Ты никогда бы не прекратил погоню, вот в чем дело.
Не тот у тебя характер, чтобы остановиться на полпути.
— Но ведь за рулем был он!
— Ты еще больше рисковал, полностью доверившись
ему.
Сорока надолго умолк. И в глазах у него такая
тоска, что Владислав Иванович не решился нарушить за-
тянувшуюся паузу. Дед приподнял голову и посмотрел на
Сороку ясным глазом.
— Не будем больше об этом,— сказал Сорока.— Рано
или поздно я найду эту проклятую истину...— Он без
улыбки посмотрел на Владислава Ивановича.
— Я очень благодарен тебе,— сказал тот. И в голосе
301
его прозвучала какая-то особенная нотка, заставившая Со-
року насторожиться.
— За что же?
— Я рад, что Сережа и Алена дружат с тобой... Боль-
ше того: пока ты с ними, я спокоен за них.
— Вы преувеличиваете мое влияние,— негромко произ-
нес он.
— Я ведь отец,— улыбнулся Владислав Иванович,— мне
виднее... Вы скоро поедете в Островитино одни... Я на-
деюсь, Президент Каменного острова возьмет под свое вы-
сокое покровительство Сережу и Алену?
— Алену...— с горечью вырвалось у Сороки, но он тут же
взял себя в руки и довольно бодро закончил: — У нее
и так есть надежный защитник.
— Я тебе приведу еще одно высказывание: «Любовь
чахнет под принуждением; самая ее сущность — свобода;
она не совместима с повиновением, с ревностью или стра-
хом».
Сорока подивился проницательности Владислава Ивано-
вича. Ему всегда казалось, что он, всецело занятый ра-
ботой, мало интересуется жизнью своих детей. А о том, что
он им предоставляет полную свободу во всем, он и сам
знал, потому как видел это там, в Островитино. Ни разу
Владислав Иванович не попросил его, Сороку, чтобы он
взял Сережу и Алену на остров, хотя отлично знал, как
они туда рвутся. А когда Сорока попросил передать им,
что приглашает на остров, Владислав Иванович улыбнулся
и сказал, что выполнить эту просьбу не может, так как
Алена и Сережа ему не поверят... И Сорока тогда сам
их пригласил. И даже лодку послал за ними.
И вот оказывается, Владислав Иванович все видит и
знает... даже больше, чем говорит. И тут он совсем огоро-
шил Сороку, сказав:
— Мне сдается, Гарик не так себя повел с Аленой...
Она девочка добрая, тонкая, хотя язычок у нее и острый.
И потом, она — романтик, художественная натура... Гарик
должен был бы это как-то почувствовать, если он дей-
ствительно хочет завоевать ее расположение.
— Почему же вы ему не сказали?
— О таких вещах не говорят.
— Гарик хороший парень,— убежденно сказал Сорока.
— Я это знаю,— улыбнулся Владислав Иванович.— Ду-
маю, что и Алене это известно... Ты никогда не задумы-
вался, почему поэты символом любви выбрали луну?
— Наверное, потому, что у нее есть обратная сторона.
— Верно. И еще — ее вечное' непостоянство, изменчи-
302
вость, убывание и прибывание. А бывает и совсем ее не
видно на небе.
— Для меня это слишком сложно,— сказал Сорока.—
Я ведь никогда не любил.
— Ты еще это испытаешь,— с грустью заметил Вла-
дислав Иванович.
— До любви ли тут? — перевел разговор на другое Со-
рока.— Работа, учеба, экзамены, общественные нагрузки...
В кино и театр сходить некогда!
— В первый раз слышу, что тебе нелегко.
— Я не жалуюсь... Такая жизнь, в общем-то, по мне.
— Ты, пожалуйста, не путай божий дар с яичницей! —
улыбнулся Владислав Иванович,
— Любовь эгоистична — она захватывает человека це-
ликом, не дает ему ни о чем другом думать,— сказал
Сорока.
— Откуда ты знаешь, если никогда не был влюблен?
— Догадываюсь...— смутился Сорока.— В книжках про-
читал.
— Как я понял, у тебя для любви нет времени? —
не скрывая насмешки, сказал Владислав Иванович.— Вот
закончишь институт, получишь путевку в жизнь, осмотришь-
ся, взвесишь все за и против, а тогда уж любовь тебе,
как спелое яблоко, прямо с дерева в руки свалится?
— Зачем так примитивно? — взглянул ему в глаза Со-
рока.
— Не проворонь, Тимофей, свою любовь,— сказал Вла-
дислав Иванович. И лицо у него было грустное.
Разговор прервал шум мотора. Дед пружинисто вскочил
и молча бросился по тропинке навстречу «Запорожцу»,
осторожно пробирающемуся по лесной дороге к дому. Со-
рока и Владислав Иванович поднялись со скамейки. По-
рыв ветра пригнул вершины деревьев, опять громыхнуло,
погромче. Небо посерело, облака уже не двигались, а сжи-
мались в единую плотную массу. А скоро ветер принес
первые крупные капли. Они защелкали по голове, плечам,
со звоном ударили в стекла.
— Ты посмотри! — удивился -Владислав Иванович.—
Алена за рулем!
Сорока ничего не ответил, только подумал, что нако-
нец-то Гарик нащупал верную тропинку к сердцу девушки...
И эта мысль не доставила ему удовольствия.
Над замершими соснами отчетливо возникла зеленоватая
вертикальная молния. Немного погодя послышался гром.
Он то нарастал, то замирал. Как-то разом шумно вздох-
нули деревья. И тишина. Над лесом выдвинулся заост-
303
ренный темно-синий нос набухающей чернотой тучи, стало
сумрачно. Дед, поджав хвост и низко наклонив голову,
поспешно направился к крыльцу. Толкнув носом дверь,
скрылся в доме. Немного погодя мимо прошмыгнула сиам-
ская кошка.
В дачный поселок пришла гроза.
Глава 13
«Запорожец» свернул от гостиницы «Россия» на Мос-
ковский проспект и ловко втиснулся в поток машин. '
— Первым делом я разыщу Федю ’Гриба,— разгла-
гольствовал Гарик, попыхивая сигаретой,— возьму его за
шиворот и скажу: «Федюнчик, а за тобой числится дол-
жок! Помнишь, я тебе перочинный ножик отдал? А обе-
щанных лещей так и не увидел! Ты же тут все заветные
места знаешь? Вот и показывай, дружок...» Интересно,
клетчатая кепочка сохранилась у него? — Он покосился
на задумавшегося Сороку.— Как ты думаешь?
— Что? — спросил тот.
— Я знаю, о чем ты думаешь,— заулыбался Гарик.—
Цел ли твой ветряк на Каменном острове...
Гарик не угадал: Сорока думал о другом. О том, что
экзамены позади, оформлен на станции отпуск и завтра
утром они вчетвером уезжают на Островитинское озеро...
Он так мечтал об этом дне! Но почему сейчас не
испытывает никакой радости? Что грызет его, тревожит?
Впрочем, не надо себя обманывать: он отлично знал, что
происходит с ним. Все то же: смерть Саши Дружинина.
Ложась спать или утром просыпаясь, он начинал мучи-
тельно размышлять обо всем, что произошло... И еще стал
задумываться о смерти. Раньше такие мысли и в голову
не приходили. Но вот умер молодой, полный сил человек,
очень хороший человек, с которым ты подружился, кото-
рый строил планы на будущее, любил... Жизнь продол-
жается, зажили переломы и ссадины на теле Сороки, на
место Саши в кузовной цех пришел другой рабочий, На-
таша Ольгина сидит в холле и оформляет заказы авто-
любителей, она улыбается другим, а Саши Дружинина нет.
И никогда не будет. Борисов, наверное, и не вспоминает
об этой дорожной аварии...
Мысли о смерти, вернее, о бессмысленности ее угнетали
Сороку. Он гнал их прочь, но они снова возвраща-
лись... Сороке и невдомек, что рано или поздно каждому
человеку приходят подобные мысли в голову. Только одним
раньше, а другим позже. Вот и вся разница. Быть
304
зрелым — это еще не значит иметь за плечами много про-
житых лет. Зрелым становится тот человек, который начи-
нает размышлять над смыслом жизни, пытается понять, что
движет миром, в котором он живет, и что он сам значит
в этом огромном мире...
— Все-таки, о чем ты думаешь? — спросил Гарик.—
Разрешаешь гамлетовский вопрос: быть или не быть? —
Они стояли в потоке машин у красного светофора. Над
ними громоздко навис железный кузов самосвала. Шофер,
по сравнению с ними, казалось, сидел где-то в облаках.
— Ты угадал,— улыбнулся Сорока, пытаясь прогнать
мрачные мысли.— Я думаю о смерти.
— Я бы на твоем месте господа бога благодарил, что
остался жив,— сказал Гарик.— Сережа нашел в кустах
твой шлем. Ты его видел?
— Я знаю, он раскололся в трех местах.
— Не мучай ты себя,— сказал Гарик.— Как говорится,
чему быть, того не миновать.
Они остановились у Московского универмага и, закрыв
машину, пошли через арку в продовольственный магазин.
Это Алена их туда снарядила‘за покупками. Нужно было
купить стиральный порошок «Вок» — он продавался только
здесь,— двухконфорочный керогаз, сковородку...
— У меня в запасе червонец... Возьмем пару бутылок
шампанского? — предложил Гарик.— У Алены через месяц
день рождения...
На Дворцовой набережной — они возвращались из ма-
газина на улицу Восстания— Сорока вдруг схватил Га-
рика за руку:
— Остановись!
Гарик взглянул на него и послушно прижался к тро-
туару. Сорока выскочил из машины и бросился в обратную
сторону. Было заметно, что он еще немного прихрамывает.
Догнав тоненькую девушку с каштановыми волосами и не
обращая внимания на прохожих, Сорока жестикулируя,
что-то говорил, а девушка с сосредоточенным лицом слу-
шала. И вид у нее был такой, будто она пыталась что-
то вспомнить. Наверное, все-таки вспомнила, потому что
улыбнулась, кивнула и, взяв Сороку под руку, пошла по
тротуару.
Гарик наблюдал за ними в зеркало заднего обзора.
Давно он не видел приятеля таким оживленным. Разгла-
дились горькие складки возле уголков губ, оживились
серые глаза. Они прошли мимо машины, и Сорока даже
не взглянул на нее. Девушка была невысокого роста,
стройная. И улыбка у нее белозубая, красивая.
20 Вильям Козлов 305
Видя, что они уходят в сторону Летнего сада, Гарик
догнал их и посигналил. Сорока рассмеялся, что-то сказал
своей знакомой, и они остановились. Девушка с любопыт-
ством посмотрела на высунувшегося в приоткрытую двер-
цу Гарика.
— Может быть, вы сядете в машину? — сказал он.
Сорока распахнул дверцу, откинул переднее сиденье, и
девушка забралась в машину. В кабине сразу запахло
хорошими духами.
— Ты не забыл? Нам еще нужно в один магазин,—
напомнил Гарик, с любопытством разглядывая девушку.
— Познакомься, это Нина,— сказал Сорока. Он сразу
понял, что девушка произвела должное впечатление на
Гарика.
Гарик был недоволен: у них еще столько дел, а Со-
рока, сидя рядом с девушкой, болтал о всякой всячине.
Сорока — человек, из которого обычно слова приходится
клещами вытаскивать, а тут будто его прорвало, так и
заливается соловьем! Невозможно слово вставить... Это,
пожалуй, больше всего и раздражало Гарика — получалось,
будто он лишний в машине, шофер такси, на которого
бесцеремонные пассажиры не обращают никакого внима-
ния... Из разговора^ он понял, что они всего один раз
виделись, причем глазастая Нина приняла Сороку за жулика
и привела в милицию...
Поглядывая на нее в зеркальце, Гарик все больше
убеждался, что она ничего... Да что ничего — красива!
Лицо чистое, овальное с прямым носиком, черные брови
узкие, а в крупных глазах, когда она смеется, мелькают
блики.
Ну и Сорока, вот тебе и тихоня!..
Гарик понемногу тоже включился в разговор и уже
больше не вспоминал о том, что нужно в продуктовый.
Они проехали всю набережную, нырнули под Литейный
мост, свернули на проспект Чернышевского, а потом вы-
скочили на улицу Воинова. Они были рядом с домом, в
котором жила Алена, но Сорока ничего не сказал, и Гарик
поехал дальше. По улице Воинова было приятно ехать,
здесь асфальт ровный, без выбоин. И потом, регулиров-
щики в стеклянных будках-аквариумах все время вклю-
чали зеленый свет.
Погода была солнечная, теплая — почему бы не пока-
таться по городу? А водить машину Гарик любил. По-
следний год в Москве его приемный отец Вячеслав без
опаски давал ему ключи, и Гарик свободно разъезжал
по городу. В столице труднее водить—столько разных
306
улиц и переулков, не считая тупичков, а в Ленинграде
проще — здесь Почти все улицы пересекаются под прямым
углом.
— Экзамены сдали? — поинтересовался Сорока.
— Какие экзамены? — удивилась Нина.— Я работаю.
Сорока смутился: он - почему-то решил, что она сту-
дентка.
— Где же вы работаете, если не секрет? — ввернул
Гарик.
— О, это большой секрет! — улыбнулась Нина.— Но вам,
так и быть, скажу: я работаю в Апраксином дворе, в
комиссионном магазине.
— Ценное знакомство! — воскликнул Гарик.— Вы меня,
пожалуйста, запомните как следует, я к вам обязательно
зайду.
— Вам, конечно, нужны фирменные джинсы или что-
нибудь в этом роде?
— Джинсовую рубашку хорошо бы,— сказал Гарик.—
Из грубого материала, с кнопками. И чтобы с загра-
ничной этикеткой.
— Сейчас спекулянты к отечественным изделиям приши-
вают заграничную бирку и продают в несколько раз до-
роже.
— Вас-то не проведешь! — заметил Гарик.
— На этих джинсах сейчас все помешались,— сказала
Нина.— Фирменные не сдают нам на жомиссию — продают
с рук. Мы ведь не можем их оценить дороже, чем они
идут по прейскуранту. А деляги продают их за бешеные
деньги.
— Скоро все, как детдомовцы, будут ходить в одинако-
вой форме,— заметил Сорока.
Он, случалось, заглядывал в комиссионку и даже как-то
купил недорогой транзисторный приемник. Там в отделе
культтоваров всегда толпа любопытных. Стоят и смотрят
на разнообразную заграничную технику: приемники, магни-
тофоны, проигрыватели. Здесь же неподалеку, у окна, мод-
ные ребята в замшевых и кожаных пиджаках с оглядкой
торговали пластинками, кассетами, заграничными часами.
Слышались реплики: «A-а, «Сейка»! Квадратный вариант
с двумя календарями... Можно схватить и штиф... Морда
у них красивая, а машина — тьфу! Уж если брать, то
лучше «Омегу». У другого окна толковали о новейших
заграничных магнитофонах с «Долби-системой», о проигры-
вателях, о сверхдефицитных «пластах». Слышались имена
Реброва, Челентано, Поля Мориа, Рейя Конниффа, Джейм-
са Ласта...
307
И вот в этой комиссионке работает Нина...
— Я туда иногда захожу,— наконец сказал Сорока.—
Но вас ни разу не видел. Вы за прилавком не стоите?
— Бывает, подменяю продавцов,— ответила Нина.—
Вообще-то, я закончила торговый техникум и ^работаю за-
ведующей трикотажным отделом. На втором этаже.
— И вам нравится... эта работа? — поинтересовался
Сорока.
— А чем моя работа хуже любой другой? — быстро
взглянула на него Нина.
Улыбка исчезла с ее лица, глаза смотрели насторо-
женно. Точь-в-точь как тогда на Кондратьевском, не хва-
тало только рядом Найды на поводке...
— Я люблю свою работу,— подчеркнула она.— Я в курсе
европейской моды, разбираюсь в мужской и женской
одежде...— Она бросила взгляд на Гарика.— На ваших
джинсах американская наклейка, а на самом деле они
японского производства.
— Какие японские? — возмутился Гарик, очень гордив-
шийся своими джинсами, купленными у знакомого сту-
дента-венгра.— «Леэр»! Знаменитая американская фирма,
которая шьет для ковбоев.
— Не расстраивайтесь, это только специалистам понятно,
что джинсы не американские. Японцы купили в Штатах
лицензию, поэтому и ставят на джинсах американское
клеймо...
— Я почему-то думал, вы студентка,— сказал Сорока.—
А папа ваш — профессор.
Она отвернулась от него, посмотрела по сторонам —
они выехали к мосту Александра Невского.
— Куда вы меня везете?
— А вам куда надо? — спросил Гарик, въезжая на мост.
Впереди, заслонив перспективу, тяжело полз переполненный
троллейбус, а слева грохотал трамвай. Часы пик. В это
время весь транспорт в городе переполнен.
— К «Гиганту»,— сказал Сорока, взглянув на девушку.
Гарик развернулся за Красногвардейской площадью. Ко-
гда они остановились перед светофором, Нина кивнула
на комиссионный магазин:
— Здесь моя подруга работает. Мы вместе учились.
— Такая же красивая? — игриво спросил Гарик.
— Зеленый,— мрачно заметил Сорока.
— Может, зайдем? — сказал Гарик.— Познакомимся с
подругой...
Сорока хмыкнул в ответ и отвернулся, а Нина холодно
спросила:
308
— Вы ездите по городу и подбираете на улицах де-
вушек?
— Не всех, не всех,— рассмеялся Гарик,— только самых
красивых!
— Я горжусь,— сказала Нина и замолчала, глядя в
окно.
Сорока так и не понял: обиделась она или притворяет-
ся? Еще полчаса назад Гарик сидел и боялся рот рас-
крыть, лишь бросал восхищенные взгляды на девушку.
А стоило ей сказать, что работает в комиссионке, сразу
перешел на фамильярный тон, стал говорить пошлости;
но, заметив, что Нина нахмурилась и замолчала, он, желая
сгладить возникшую неловкость, с воодушевлением стал рас-
сказывать, что завтра чуть свет они уезжают на вели-
колепное озеро...
Видя, что Нина внимательно слушает, он еще пуще стал
разливаться соловьем. Мол, Швейцария — это ничто по
сравнению с Островитинским озером. Как будто он был
в Швейцарии! А щуки там водятся почти такие же, как
лох-несское чудовище, которое до сих пор не нашли...
— Меня тоже приглашают поехать на машине,— сказа-
ла Нина.— По-моему, в ту же сторону... Валдай, Выш-
ний Волочек, Тверь... По пути Радищева из Петербурга
в Москву.
— Когда вы поедете? — спросил Гарик. Пока Нина го-
ворила, он все время поглядывал на нее в зеркало.
— Я еще не решила,— сказала Нина.
— Заезжайте к нам? — загорелся Гарик.— Вы все равно
мимо поедете. Честное слово, не пожалеете! .
«Хорошо, что еще в дом не позвал! — усмехнулся про
себя Сорока.— Сейчас будет заливать, каких он лещей
таскал...»
— Там есть остров — неприступный, как крепость. И жи-
вут на нем одни мальчишки...
— И не скучно им там одним? — спросила Нина.
— Им некогда скучать...— со значением сказал Гарик.—
А рыбы в этом озере! Помнишь, Тимофей, каких мы
щук-лещей таскали?
— Не помню,— угрюмо отозвался Сорока, которому на-
доела эта болтовня.— Я там другими делами занимался...
— Нина, вы знаете, кто рядом с вами сидит? — лу-
каво улыбнулся Гарик, на миг обернувшись к девушке.—
Сам Президент Каменного...
— Может, хватит? — оборвал Сорока.
— Я вам план набросаю, как добраться от шоссе до
деревни Островитино,— не мог остановиться Гарик.— А дом
309
наш один на берегу. К нему легко на машине проехать...
Ну, так как, ждать вас в гости?
— Спасибо,— поблагодарила Нина.— Там видно будет...
— Спасибо потом будете говорить,— перебил Гарик,—
когда на озеро приедете...
— Действительно, там рай земной? — сбоку взглянула
девушка на Сороку.
— Я не был в раю,— усмехнулся тот.
Гарик начал раздражать Сороку: зачем он ее при-
глашает на озеро? Дает понять, что она ему понрави-
лась? А как же Алена? Готов с кулаками наброситься
на любого, кто ли-шний раз на нее посмотрит! Нет, Со-
рока не ревновал его к Нине, упаси бог! С тех пор как
они впервые повстречались на Кондратьевском проспекте,
многое изменилось... То, что он увидел, стоя у газетного
киоска, ошеломило его: Нина и Длинный Боб! Если до
этого ему и хотелось увидеть девушку, то потом он больше
не думал о ней. Но сегодня, когда неожиданно увидел
Нину на набережной, будто сам черт толкнул его под руку,
и он попросил Гарика остановиться...
Нина показалась ему еще более красивой, но какой-то
другой, не той, которую искал на набережной в белую
ночь...
В эту встречу Нина меньше напоминала ему воспита-
тельницу Нину Владимировну. Сорока думал о Гарике.
Собственно, ничего такого Гарик не делает, чтобы так
сурово осуждать его. Обычная мальчишеская трепотня.
В машине сидит симпатичная девчонка, Гарик развле-
кает ее, старается понравиться, ну и что тут такого?, При-
ятно было бы ей ехать в машине, если бы Гарик так
же мрачно молчал, как он, Сорока?..
Он уже н'е первый раз замечал за собой, что, рас-
сердившись на друга, потом начинал оправдывать его. По-
следнее время Сорока чересчур критически стал относиться
к нему. Сбылась давняя мечта Гарика: он имеет теперь
машину. Правда, заявляет, что она общая, но факт остает-
ся фактом: Гарик с помощью своего родственника Вяче-
слава Семеновича заплатил почти всю сумму. Сорока до-
бавил лишь триста рублей, сэкономленных к отпуску.
Саша Дружинин не взял ни копейки за ремонт.
За руль «Запорожца» Сорока садился всего раза два.
Еще ушибы не зажили, да и сломанная ключица поба-
ливала. А вот сегодня он бы с удовольствием покатался
по городу, но Гарик не предложил... Он, конечно, мог
сказать ему, и Гарик сразу бы отдал руль, а вот сам
предложить не догадался.
310
— Вы сегодня какой-то мрачный? — заметила Нина.
— Грущу, что снова вас долго не увижу,— отшутился
Сорока, а про себя подумал, что вот Гарика .критикует,
а сам тоже хорош: говорит не то, что думает.
— Вы теперь знаете, где я работаю.
— Я завтра забегу,— сказал Гарик и вспомнил: — Ах
да, мы рано уезжаем.
— А может, останешься? — Сороке стало смешно.—
Нина покажет тебе все, что спрятано под прилавком.
— Я вам все покажу: что на витрине и что под прилав-
ком,— не приняла шутку девушка и отвернулась к окну.
— Сразу за светофором направо,— скомандовал Сорока.
Они уже проехали мимо кинотеатра «Гигант». Подстри-
женные липы и тополя стояли вдоль тротуаров пыльные,
поникшие. По обе стороны дороги высились кирпичные
добротные дома. Сорока повернулся было к Нине, соби-
раясь что-то сказать, но тут увидел забавную картинку:
на широком подоконнике второго этажа рядком сидели
здоровенная овчарка и пушистый кот. Большая остромор-
дая со стоячими ушами голова и маленькая круглая,
усатая одновременно поворачивались то в одну, то в другую
сторону. Иногда головы сближались, и тогда казалось, что
животные мирно переговариваются, обсуждая, на их
взгляд, не менее забавные картинки, происходящие с людь-
ми на тротуаре.
— Как вам нравится эта парочка? — показал Сорока.
Машина стояла перед светофором, дожидаясь зеленого
света.
— Прелесть! — воскликнула Нина.— Вот бы нашу злюку
Найду примирить с Сатрапом.
— С кем? — удивился Гарик.
— Мой дом,— сказала Нина.— А Сатрап — это наш кот.
Гарик остановился.
— Я сейчас вам весь маршрут до озера набросаю, если
надумаете к нам приехать...— вспомнил он.— Тимофей, у
тебя нет ручки или карандаша?
— Нет,— ответил Сорока, вылезая из «Запорожца», что-
бы выпустить Нину.
— А вы не хотите, чтобы я приехала? — спросила его
девушка.
— Приезжайте,— сказал Сорока.— У меня еще есть одно
дело,— проговорил он, забираясь в машину. И сказал,
куда ехать. Голос его прозвучал глухо, а по лицу скользт
нула тень. Гарик, не задавая лишних вопросов, тронул
машину. Он все-таки набросал в записной книжке девушки
маршрут к озеру. До самого места ехали молча. Глаза
311
у Сороки были отсутствующие — казалось, он напряжен-
но прислушивается к самому себе.
— Ты подожди, я один,— сказал он другу и, прихрамы-
вая, зашагал к высоким металлическим воротам. Сквозь
железную решетку были видны диковинные автомобили:
широкие, приземистые, с растопыренными ногами-шинами.
Гарик выбрался из «Запорожца», подошел к воротам и,
закурив, стал разглядывать гоночные машины. Механики, не
обращая на него внимания, занимались наладкой моторов.
Гарик видел, как Сорока прошел через небольшую ме-
таллическую дверь, миновал широкий двор и подошел к
невысокому коренастому человеку, устанавливающему на
красный с желтым гоночный автомобиль широкий спарен-
ный скат. Увидев Сороку, человек разогнулся и, глядя
на него, стал медленно вытирать тряпкой руки. Лицо у него
при этом было очень сосредоточенное. Сорока стоял спи-
ной, и Гарик не слышал, что он говорил, но по тому,
как на лице человека сначала выразилась досада, а затем
раздражение, он понял, что разговор не из приятных.
Вот какой состоялся разговор между Сорокой и Бори-
совым.
Борисов (с плохо скрываемой досадой). Мне начи-
нает это надоедать... Сколько можно об одном и том же?
Этим делом занималась милиция, вопрос, как говорится,
исчерпан. Что вам от меня еще нужно?
Сорока (ровным, спокойным голосом). Погиб мой то-
варищ. И я не верю, что это несчастный случай...
Борисов (с усмешкой). Милиция поверила, а вы —
нет!
Сорока. Да, я — нет.
Борисов. Я вам ничем помочь не могу.
Сорока. Можете... (После паузы.) Скажите: кто был
шестым в вашей машине?
Борисов. Нас было пятеро.
Сорока. Почему вы не хотите мне сказать правду?
Борисов (раздраженно). Ну, допустим, нас было ше-
стеро, семеро, десятеро! Я не понимаю, что бы это изменило.
Сорока. Возможно, многое.
Борисов. У меня завтра ответственная тренировка,
так что...
Сорока. Я ведь все равно узнаю правду.
Борисов (нагибаясь к скату). Желаю успеха!
— Я думал, ты ему врежешь,— сказал Гарик, когда
Сорока забрался в «Запорожец».
— А надо бы,— буркнул Сорока, думая о том, что сего-
дня он не зря приехал в гараж спортивных машин. Хотел
312
того Борисов или нет, но Сорока после разговора с ним
еще больше утвердился в мысли, что он не ошибся: в ма-
шине находился шестой человек... Правда, что это может
изменить, как сказал Борисов, Сорока не знал, но зато
знал другое: он не успокоится, пока не выяснит, кто этот
шестой.
— Теперь в Зеленогорск,— распорядился Сорока.
— А что скажет Алена? — попытался возразить Гарик,
но Сорока коротко сказал:
— Подождет.— И, помолчав, прибавил: — Я должен уви-
деть следователя.
— В Зеленогорск так в Зеленогорск, — сказал Гарик,
бросив взгляд на погрузившегося в мрачное раздумье
друга.
А Сорока думал о старшем лейтенанте Татаринове.
Там, где Сорока два года служил в десантных войсках,
он близко сошелся с этим человеком...
Татаринов был рослый немногословный мужчина лет два-
дцати восьми. Он командовал ротой новобранцев, из которых
обязан был за два года сделать десантников — людей
ловких, закаленных, отчаянных.
Татаринов с завидным терпением обучал военной науке
своих зеленых питомцев. Говорил он мало, больше делал
и доказывал. Был прекрасным спортсменом, бегал на длин-
ные дистанции, занял первое место в части по самбо.
А в десантных войсках командиров — хороших спортсме-
нов было немало.
Татаринов сразу обратил внимание на высокого, собран-
ного новобранца, который, как и он сам, был не слишком-
то многословен. Долго приглядывался к нему, давал все
труднее и труднее задания, с которыми Сорока легко
справлялся.
На втором году службы Сорока стал его помощником...
И вот тогда-то произошла эта история...
Четыре десантника из роты под началом каптенармуса
отправились на речку Ягелевку за красной рыбой для
солдатской кухни. Среди солдат, отобранных каптенарму-
сом, был и Сорока.
Рыба, как говорится, шла сама в руки. Точнее, она шла
вверх, на нерест. Они уже заготовили столько, сколько им
было разрешено по лицензии, но ребята, охваченные охот-
ничьим , азартом, никак не могли остановиться: хватали и
хватали беззащитную рыбу...
Сорока попытался образумить ребят, но его никто не
слушал. И тогда он не выдержал — бросился отбирать
пойманную рыбу и снова бросать в речку. Кто-то из сол-
314
дат, вроде бы в шутку, смазал его скользким хвостом
большой рыбины по лицу — и тогда Сорока ударил его...
Ребята тотчас прекратили ловлю рыбы, окружили его и
солдата, которого он ударил. Никто не сказал ни слова,
просто молча стояли вокруг и смотрели на него. Сороку
уважали в роте, он это знал, но в тот момент его пре-
зирали. Он это очень остро, как говорится, всей кожей,
почувствовал. И понимал, что понадобится не один день,
даже не одна неделя, чтобы вновь заслужить доверие и
уважение товарищей.
Вернувшись в роту, Сорока ничего не сказал своему
командиру, но тому скоро стало известно о происшествии
на речке Ягелевке.
Старший лейтенант Татаринов вызвал его для разго-
вора.
— Ты один раз прав, Тимофей, а трижды — нет,— ска-
зал он.— Прав, что прекратил бессмысленную ловлю рыбы,
но трижды неправ, что поднял руку на товарища! И тебя
никто из ребят не поддержал, потому что твой поступок
был неправильным. И будь другие такими же невыдер-
жанными, как ты, они тебя могли бы избить.
— Они же видели, что рюкзаки уже полные,— возразил
Сорока.— Я не понимаю такой жадности!
— Это не жадность, Тимофей! — сказал командир.— Это
молодость, чувство своей силы, ловкости и еще желание
порадовать товарищей свежей вкусной рыбой. А потом, та-
кая рыбалка вообще выпадает человеку раз в жизни...
— Рыбалка! — с горечью вырвалось у Сороки.— Это же-
стокость! Хватать в мелкой речушке икряную рыбу и
швырять на берег? — Он взглянул Татаринову в глаза.—
Как бы вы на моем месте поступили?
— Попытался бы словами доказать свою правоту,— от-
ветил старший лейтенант.
— А если они слов не понимают?
— Значит, не было силы в твоих словах. А гнев — он не
убеждает, а наоборот— раздражает людей. Будь, Тимофей,
терпимее к людям, умей не только обвинять, но и прощать.
И хотя Сорока крепко уважал своего командира и
даже подружился с ним, насколько это было возможным
между командиром и подчиненным, он только сейчас на-
чал постигать смысл, казалось бы, простых истин, вы-
сказанных старшим лейтенантом.
Не слишком ли он, Сорока, прямолинеен? Не слишком ли
строг к людям, непримирим к их недостаткам? Не часто ли
он старается лбом прошибить стену? Да и сам без греха ли?
Вот о чем думал Сорока по пути в Зеленогорск.
315
ЧАСТЬ ВТО РАЯ
АЛЕНКИНА ЛЮБОВЬ
, Глава 14
Прислонившись спиной к сосне, он стоял на вышке, где
посередине был проломлен настил, и смотрел на озеро.
У лица щелкал на ветру тонкий клочок коры, отставший
от ствола. Неподалеку тонко и однообразно вскрикивала
птица. Будто настойчиво кого-то звала. Ветер гнал от острова
к берегу небольшие торопливые волны. Изредка появлялись
белые гребешки. Солнце то пряталось за облака, то снова
ненадолго выглядывало. Меж больших громоздких'облаков
ярко голубели редкие небесные промоины. Отсюда сверху
видно, как набравшие на плесе силу волны с шумом на-
катываются на далекий берег, где стоит немного покосив-
шийся дом лесника. Неровным золотистым пятном выделяет-
ся на крыше заплатка. Кто-то свежей дранкой залатал
возле печной трубы черную прохудившуюся крышу. У вет-
хого сарая приткнулся «Запорожец».
Сорока пошевелился на тягуче скрипнувшем настиле, и
птица замолчала. Правда, ненадолго. Снова все с той же
монотонностью стала скрипучим голосом кого-то звать:
«Иди-и сю-да-а! Иди-и сю-да-а!» Уж в который раз он
окинул взором расстилавшийся внизу остров. Тот самый
остров, на котором он провел два счастливых года. Мало
что осталось от былой мальчишеской республики. Разру-
шена спортивная площадка, даже выворочены бревна, на
которых были подвешены баскетбольные корзинки для мя-
чей, сожжена на кострах шведская стенка, сделанная ре-
бятами из сухих березовых жердин, от центрифуги осталось
лишь большое поворотное колесо с расшатанными зубьями.
Вот два столба с металлической перекладиной сохрани-
лись. Цел и деревянный дом, их бывший штаб. На крыше
даже торчит антенна, а вот стекла выбиты. Под оконными
проемами блестели мелкие осколки. Замаскированный ход
в потайную бухту давно раскрыт, ворот и тележное ко-
лесо затоплены у самого берега. Теперь, кто хочет, может
запросто попасть на остров.
Приехав в Островитино, ребята узнали, что школа-ин-
тернат, где учились Сорока и его друзья, расформиро-
вана. Мальчишки и девчонки разъехались по разным горо-
дам страны. Опустел каменный графский дворец, в котором
они столько лет жили. Там тоже грязь и запустение.
316
Сорока понимал, что без постоянного присмотра ничто
и не могло сохраниться в целости, но все равно было
обидно. Обидно за людей, которые и в грош не ставят
труд других, не берегут созданное. Он читад в книжках, что
на севере, где тысячи озер и мало людей, уж если по-
строена рыбацкая избушка на острове, затерянном в глуши,
или лесная сторожка, то там все до мелочей приготовлено
для человека, которого буря или непогода вдруг забросит в
эти места. И, покидая гостеприимную избушку, благодарный
путник все аккуратно приберет, заготовит дрова, растопку
для другого человека, которого, возможно, никогда в своей
жизни не встретит...
Жаль, что не везде соблюдается такое правило!
Неделю они уже живут здесь. Не на острове, а в доме.
Здесь поселился лесник, дядя Архип — высокий сутулый
старик, еще довольно крепкий на вид. Два года назад,
уезжая в Ленинград, Владислав Иванович отдал ему ключи
от дома и попросил присматривать за ним, а если бу-
дет желание, то и поселиться. Но тогда дядя Архип от-
казался. У него в Островитино был небольшой домишко,
немудреное хозяйство, огород. А потом зимой умерла жена,
и он, сильно затосковав в родном доме, перебрался сюда.
Дядя Архип до пенсии работал лесником. И вот вер-
нулся к своим старым обязанностям.
Когда приехали ребята, старик снова перебрался в свой
дом, в Островитино, хотя они и уговаривали его остаться.
Он сказал, что у него какой-никакой есть огородишко, надо
следить за ним: окучивать картошку, полоть и поливать
грядки. Скоро поспеет молодая картошка, он принесет
корзинку, а за луком, укропом, редиской в любое время
можно приходить...
Дед Архип оказался чистоплотным, аккуратным хозяи-
ном.
На зиму заготовил дрова, починил крышу, толстым
бревном подпер скособочившийся сарай, где хранилась лод-
ка. Она была зашпаклевана, просмолена; новые весла, вы-
рубленные из крепких досок топором, покрашены. В сенях на
стене висел старенький бредень, которым иногда пользо-
вался дядя Архип. Несмотря на преклонный возраст —
ему было семьдесят пять,— старик ездил на велосипеде;
на нем он и уехал в Островитино. Перед этим об-
стоятельно потолковал с ребятами. Рассказал, что местные
нынче не шалят с ружьишком в лесу, а вот приезжие
не дают житья: палят в зайчишек, уток, тетеревов. И на
озерах промышляют запрещенными снастями. Осенью и по
весне вдоль берегов рыбу бьют острогой. Раньше-то маль-
317
чишки с Каменного острова не давали особливо баловаться,
а как уехали, так от браконьеров спасу нет!..
Прежде чем спуститься с вышки вниз, Сорока еще раз
оглядел окрестности. Между облаками разрывы стали по-
больше, на горизонте все разрасталась вширь желтая по-
лоса, да и ветер вроде стал сбавлять. Волны все еще кати-
лись на берег, но уже были не такие высокие. Далеко,
за излучиной, чернеет лодка. Гарик караулит лещей.
Из дома вышла Алена в купальнике. В руке раскрытая
книжка. На зеленой лужайке оранжевым пятном выделялся
надувной матрас. Девушка уже успела загореть, даже отсю-
да видно. Вот она повернула голову и посмотрела на
остров, потом присела на корточки и стала что-то рас-
сматривать, наклоняя светловолосую голову то в одну, то
в другую сторону.
Сорока вспомнил про животных: они тоже исчезли. На-
верное, ребята, покидая остров, на лодках переправили их
на материк. Медведя Кешу еще при Сороке перевезли на
берег. Не хотел повзрослевший Кеша расставаться со
своими друзьями, но его необходимо было убрать с острова:
медвежонок во время веселой возни сломал одному маль-
чику бедро. Не рассчитал своей медвежьей силы. Первое
время Кеша часто приходил на берег, вставал на дыбы
и, глядя на остров, жалобно ревел, а вот сунуться в воду
и поплыть так и не решился. Когда Сорока уезжал в
Ленинград, Кеша уже больше не появлялся на берегу.
Кто-то из местных один раз выпалил в него из ружья —
к счастью, не попал,— и до смерти напуганный медвежонок
скрылся в чащобе. А совсем взрослый лось Борька еще
раньше, зимой, ушел по льду с острова.
Сорока спустился с дерева, по тропинке вышел к бухте,
вскочил в плоскодонку, которую тоже оставил им дядя
Архип, и поплыл к берегу, где загорала на оранжевом
матрасе Алена
Они вчетвером сидели у костра и смотрели на огонь.
Казалось, толстые сосны и ели шагнули из леса к колеб-
лющемуся свету, а дом, наоборот, отодвинулся дальше и
слился с притаившимся в ночи бором. Они уже поужинали:
съели котелок наваристой окуневой ухи, выпили вприкуску
по большой кружке крепкого чая. Сережа — он нынче де-
журил по кухне — сбегал к озеру и помыл посуду.
Сорока, глядя на огонь, думал о шефах: за неделю,
что они тут живут, не пролетел над островом ни один
вертолет. А чего ему теперь здесь летать? Больше не
взовьется с острова в небо воздушный шарик с рыбкой,
318
никто по рации не поговорит с ними. Рацию ребята с
собой увезли, а вот куда построенный с таким трудом
ветряк делся? Ведь он давал ток, в штабе загоралась
лампочка, подключали электроэнергию к разным приспособ-
лениям... Может, ветряк размонтировали и в совхоз пере-
везли?..
Гулко выстрелило, и раскаленный уголек упал Сороке
на штаны. Он щелчком сбил его и поворошил обожжен-
ной веткой поленья. Взвился рой искр. Слышно, как не-
громко шумят деревья, нет-нет по плесу раскатится гулкий
удар. Глупые ночные бабочки, рискуя опалить крылья, су-
матошно подлетают к самому огню. Комары тоже пасут-
ся поблизости: их тонкий назойливый гул ни на минуту
не умолкает.
— В тот раз, когда я сюда приехал,— нарушил за-
тянувшееся молчание Гарик,— на озере никого, кроме нас,
не было. А сейчас, если плыть в сторону Каменного
Ручья, три машины расположились по левому берегу: два
«Жигуленка» и «Москвич». Издали я не заметил номерных
знаков, но думаю, москвичи или ленинградцы.
— Может, местные,— заметил Сережа.— Приехали на
выходные.
— Местные палаток не разбивают, причалов и столов не
делают...
— Жаль, что ребята уехали с острова,— вздохнула
Алена.
— Где они теперь? — сказал Сорока.— Ищи-свищи.
— Я был сегодня в деревне, захотел проведать свою
родственницу,— стал рассказывать Гарик.— Свищ женился
и уехал в Архангельскую область.
— А Федя Гриб? — поинтересовался Сережа.
— Гриб после семилетки поступил в ПТУ, на железно-
дорожника, что ли, учится... Должен скоро приехать на
каникулы.
— Интересно: носит он ту клетчатую кепку или нет? —
сказала Алена.
— Я у него ее выпрошу,— усмехнулся Гарик.
— Помнишь, как мы с Федей рыбу глушили? — под-
задорил его Сережа.— Когда он бомбу в руках держал, я
думал, ты со страху в воду сиганешь...
— Молчал бы, храбрец! — бросил на него уничтожаю-
щий взгляд Гарик.— Я помню, как ты в этот момент рот
распахнул шире ворот, уши заткнул пальцами и зажму-
рился.
— Расскажите лучше, как вы почти голышом по лесу
пробирались,— напомнила Алена.— Пришли все исцара-
319
панные, злющие... Ну и нагнал ты... Президент,— она
взглянула на Сороку,— страху на них...
—- Не преувеличивай,— сказал Гарик.
Низко над костром промелькнула быстрая тень и зиг-
загом, будто обжегшись, стрельнула в сторону.
— Кто это? — спросила Алена. Глаза ее широко раскры-
лись.
— Над нами смеешься, а сама летучей мыши испуга-
лась,— поддел ее Гарик.
— Я обыкновенных-то боюсь...
— Никогда не видел летучую мышь,— сказал Сережа.
— У меня нет никакого желания и видеть их...—
содрогнулась Алена.
Снова над ними пронеслась черная суматошная тень.
— Слушайте, а не поселились ли они у нас на чер-
даке? — спросила Алена.
— Когда мы в первый раз пришли сюда, на чердаке
жила сова,— сказал Сережа.— А сова вряд ли потерпит
рядом с собой мышей.
— Завтра проверим,— улыбнулся Сорока.
— Почему завтра? — сказал Гарик, поднимаясь на но-
ги.— Можно и сейчас.
— Не боишься? — с любопытством посмотрела на него
Алена. »
Гарик не удостоил ее ответом, насвистывая, пошел к
сумрачно нахохлившемуся на фоне остроконечных вершин
приземистому дому.
— Возьми фонарик! — крикнул Сережа.
Гарик, помедлив, вернулся и взял электрический фона-
рик, что дежал на сколоченном из досок столе
— Держитесь, мыши,— кот на крыше! — засмеялась
Алена.
Она сидела на низком березовом чурбаке, на плечи на-
брошена пушистая шерстяная кофта. К ночи становилось
прохладно.
Скрипнула дверь, в сенях мелькнул тоненький луч фо-
нарика, скользнул вверх, уперся в стропила и исчез. Слышно
было, как Гарик полез по лестнице на чердак.
— Как в глаза вцепится,— проговорил Сережа, прислу-
шиваясь.
— За каким чертом он полез на чердак? — сказал
Сорока.
— Не за чертом, а за летучей мышью,— заметил Сережа.
В доме послышался глухой вскрик, громкий треск, тяже-
лый удар, грохот и жестяной звон опрокинутых со скамьи
ведер.
320
Все разом вскочили на ноги.
— Кажется, в этой схватке победили мыши...— сказала
Алена, глядя на дом.
— По-моему, он сверзился с чердака! — Сорока бросил-
ся к дому. Сережа — вслед за ним. Длинная, нелепо раз-
махивающая руками тень его вытянулась до озера, затем
съежилась, растворилась в темноте. Алена осталась у кост-
ра. Наклонив голову, она всматривалась в ночной сумрак.
Ей стало смешно, и она ничего не могла поделать с
собой, хотя и понимала, что Гарик, грохнувшись с чердака,
мог сильно разбиться.
Втроем они подошли к костру. Взглянув на Гарика,
Алена не смогла сдержаться и громко рассмеялась. Он
был мокрый, взъерошенный, рукав ковбойки разодран до
локтя, на руке кровоточащая царапина, на лбу как раз
посередине зрела шишка. Сумрачное лицо облеплено забле-
стевшей при свете костра пыльной паутиной; он моргал и
с отвращением плевался. На Алену Гарик не смотрел*. Поза-
ди него стоял Сережа и щелкал выключателем фонарика
— Лампочку стряхнул,— озабоченно сказал он.— А за-
пасной нет...
— Человек чуть шею не свернул, а он про лампоч-
ку...— проворчал Гарик, осторожно ощупывая шишку. И вид
у него был до того потешный, что даже невозмутимый
Сорока улыбнулся.'
— С кем же ты сразился, храбрый рыцарь? — спросила
Алена.
— С нечистой силой,— буркнул Гарик.
— Ну и как?
— Что как?
— Как она выглядит? Нечистая сила?
— Заберись на чердак и посмотри,— не очень-то веж-
ливо ответил Гарик.
— Я не такая смелая, как ты,— сказала Алена.—
Я боюсь нечистой силы.
Гарик и сам толком не понял, что произошло. Он
забрался по шаткой лестнице на чердак, посветил фона-
риком по углам и ничего, кроме сверкающей в пятнышке
света паутины, не обнаружил. Подошел к лестнице, чтобы
спуститься вниз, и тут что-то огромное и мохнатое ша-
рахнулось па него, выбило фонарик из рук,— он, естест-
венно, отпрянул в сторону — и полетел с чердака кувырком
вниз. В сенях сбил со скамейки ведро с водой... А кто
бросился на него, птица или зверь, он не знает. Помнит толь-
ко огромные глазищи и в них зеленый бесовский огонь.
И еще одна существенная деталь: напавшее на него чу-
Вильям Козлов 321
дище было не птицей, у него жесткая мохнатая шкура...
Он вырвал из нее клок шерсти, да потом выронил... В об-
щем, это не сова и тем более не летучая мышь...
Сорока молча выслушал его, потом повернулся и зашагал
к дому.
— Теперь этот хочет испытать судьбу,— посмотрела ему
вслед Алена.
— Как же без фонарика? — окликнул его Сережа.
Сорока не ответил. Слышно было, как он завозился
в сенях,— наверное, опрокинутую Гариком лестницу на ме-
сто поставил; звякнула дужка ведра, и стало тихо.
— Там же темно,— сказал Сережа.
— Ты разве не знал: сороки и в темноте видят!..—
ядовито заметил Гарик. Присел у костра, разворошил пы-
лающие сучья и стал сушиться. Из-за комаров он не ре-
шился снять рубашку. Прикурив от тлеющей ветки, снова
принялся рассказывать о чертовщине, приключившейся с
ним на чердаке.
Никто не услышал, как Сорока подошел к костру. Уселся
на свой чурбак и, не мигая, уставился на огонь. К во-
ротнику его рубашки пристала паутина. Лицо задумчивое.
— Кто же это был: домовой или ведьма? — поинтере-
совалась Алена.
— Леший,— улыбнулся Сорока.— Он очень извиняется,
что учинил небольшой погром. Он больше не будет.
— Надо же,— пробурчал Гарик, потирая шишку,— ты
даже с лешим нашел общий язык.
— Симпатяга такой, мягкий, пушистый,— сказал Соро-
ка.— Я тебя завтра познакомлю с ним...
— Он к нам на чердак переселился с Каменного ост-
рова? — полюбопытствовала Алена.— Он твой старый
друг, да?
— Все-таки, кто это был? — спросил Сережа.
Сорока ничего не ответил: он пристально всматривался
в темень. Стремительно поднялся с чурбака, отбросил
светлую прядь со лба. Огонь освещал его высокую, за-
мершую в напряженной позе фигуру. Сорока смотрел на
Каменный остров. Теперь и остальные заметили робкий
огонек, временами пробивающийся среди деревьев. Он то
исчезал, то снова появлялся. И Сережа вспомнил, что вот
так же поздно вечером они — отец, Алена и он, Сережа,
только что приехавшие сюда,— впервые увидели на острове
такой же блуждающий огонек. Это было задолго до того,
как они узнали тайну Каменного острова.
Кто-то был на острове и, по-видимому, запалил малень-
кий костер. Если это рыбаки, то непонятно, почему они
322
именно ночью забрались на остров. Еще вечером никого
там не было. Это ребята знали точно, потому что сами
побывали на острове. Гарик объехал его на лодке вокруг
и поставил на колья жерлицы. А Сорока в это время
наводил порядок в доме, где раньше у них был штаб. Он
вымел березовым веником весь мусор, закопал в землю
консервные банки, разбитые бутылки, всякий хлам, остав-
ленный в доме неряшливыми рыбаками. Он с удоволь-
ствием навел бы порядок на всем острове, но одному было
не под силу. А упрашивать Гарика и Сережу не стал,
потому что не смог бы объяснить им, зачем это надо
делать.
Кто же это пожаловал туда ночью? Высокий, ощети-
нившийся кустами и деревьями остров смутно чернел в
ночи. Над озером невысоко поднялась луна, и от острова
до берега пролегла неширокая желто-серебристая дорожка.
На узких камышовых листьях засверкали капельки ночной
росы.
Огонек на острове ярко вспыхнул, тонким длинным
языком взвился вверх, но тут же сник и погас. И Ка-
менный остров снова посуровел, стал чужим.
— Рыбак какой-нибудь,— равнодушно глядя на остров,
произнес Гарик.
Морщась, он то и дело дотрагивался до шишки. От
рубашки валил пар. Теперь Гарик повернулся к костру
спиной.
— Я знаю, кто это,— таинственным голосом произнесла
Алена. Она снизу вверх посмотрела на Сороку, в задум-
чивости прислонившегося к сосне.— Это прелестная графи-
ня, которая на почве несчастной любви бросилась в озеро
и утонула... Она превратилась в русалку и ночью, когда
над озером встает луна, выходит из пучины на берег и
танцует...
— А граф сидит у костра, курит трубку и любуется
на нее,— перехватив ее взгляд, продолжил Гарик.
— Вместе с ней танцуют на лунной лужайке и другие
русалки,— продолжала Алена.— Они танцуют под лесной
оркестр, а музыканты в нем — цикады, сверчки, лягушки и
ночные птицы...
— У русалок ведь рыбий хвост, как же они танцуют? —
с улыбкой спросил Сережа.
— Кто дальше продолжит? — обвела всех смеющимися
глазами Алена.
— Граф выколотил трубку о пенек, расправил усы и
сказал: «Поплясала, русалочка, .и будет, кончай всю эту
чертовщину — скоро петух прокукарекает, пошли-ка в белый
323
терем почивать...»— Гарик взглянул на девушку.— Ну как,
романтичный получился конец этой сказочки про русалку?
— У тебя нет воображения,— усмехнулась Алена —
Ведь сказка только начинается...
— Я не люблю сказки,— зевая, сказал Сережа.
Гарик взял обугленную дымящуюся ветку и прикурил.
Шишка на лбу походила на молочный рог у молодого
бычка. На ней пристроился комар. Алена протянула руку
и .согнала его. Гарик удивленно уставился на нее.
— Комар,— сказала девушка.
Гарик выпустил дым в костер и улыбнулся.
— А я думал...— начал он, но девушка прикрыла ему
ладошкой рот.
— Сейчас скажешь какую-нибудь глупость,— заметила
она.
Сорока еще некоторое время вглядывался в едва за-
метный в ночи остров, потом медленно пошел по тро-
пинке вниз, к озеру. Под ногами гулко треснул сучок.
Слышно было, как по траве, а потом по песку с визгли-
вым шорохом заскользило днище лодки, спускаемой на воду.
Скрипнули весла в уключинах, взбулькнула вода.
— Ложитесь спать, меня не ждите,— глухо прозвучал
из тьмы голос Сороки.
Черная большая тень пересекла желтую лунную дорож-
ку и тут же растворилась во мраке.
Глава 15
Алена увидела его на резиновой надувной лодке не-
подалеку от берега. Он полулежал в плавках на про-
давившихся спасательных кругах, откинувшись на крутой
округлый бок лодки. Длинноволосый, загорелый, он смотрел
на чистое утреннее небо и негромко пел, лениво переби-
рая звучные струны гитары:
Это значит — очень скоро бабье лето, бабье лето...
Только вот ругает мама, что ночами дома нету
Бабьим летом, бабьим летом,
Что ночами долго нету бабьим летом, бабьим летом...
Я кручу напропалую с самой ветреной из женщин,
Я давно искал такую — и не больше и не меньше...
Лодка была привязана нейлоновым шнуром к ветвям
ивы. Поперек нее лежал спиннинг из стеклопластика, в
ногах парня блестели в коробке блесны.
На мгновение длинные пальцы рыбака замерли на стру-
нах, он повернул голову и взглянул в сторону Алены,
но та уже успела спрятаться за сосну. Выглянула она,
324
лишь услышав энергичный перебор струн гитары: парень
в той же позе полулежал в лодке и, прищурившись,
задумчиво смотрел в небо.
Она сразу узнала его, хотя видела всего дважды и
мельком: первый раз — неподалеку от дачи, когда Сорока
раскидал подкарауливших его парней, и второй — в Летнем
саду с черноволосой девушкой.
И вот снова высокий синеглазый парень повстречался
на ее пути. И где? На Островитинском озере, далеко
от Ленинграда!..
• Здесь стало многолюдно, не то что раньше. Сорока расска-
зывал, что туристы на автомобилях пробрались даже на
самые глухие лесные озера, куда и местные жители не
часто наведываются.
Кофейным настоем высветилась возле берега озерная
вода, стрекозы на кувшинках расправили прозрачные двой-
ные крылья и изогнули длинные тонкие туловища. Тихо
на озере и неподвижно. На деревьях не шевельнется лист;
не пискнет птица, не всплеснет рыба. Бывают в природе
такие мгновения, когда кажется, что жизнь замерла, все
в мире растворилось в покое и безмолвии.
А парень в лодке пел:
А я ветреным останусь, позабуду все на свете,
Только снежные бураны будут помнить бабье лето.
Только снежные бураны будут помнить бабье лето...
Она не раз слышала эту песню, но вот сейчас, здесь,
на озере, знакомые слова звучали как-то по-особенному
значительно и поэтично. И девушка вдруг перестала ощущать
время: будто вечно стоит она под молчаливой сосной,
рядом спокойно раскинулось озеро, над ним чистое без-
облачное небо, высоко в ветвях попискивают птицы, звенят
стрекозы, чуть слышно шуршат листья осоки... И так было
всегда. И она, Алена, всегда это видела и слышала...
Песня оборвалась. Парень отложил в сторону гитару,
выпрямился и бросил взгляд на остров. Ей захотелось
выйти из-за дерева й окликнуть парня. Раньше она бы
это и сделала, не задумываясь, но сейчас что-то ее оста-
новило, хотя, казалось бы, все так складывалось роман-
тично: на пустынном берегу, как фея из сказки, появляет-
ся девушка и знакомится с золотоволосым синеглазым
рыбаком, который потом окажется принцем... Эта мысль
развеселила ее.
Парень между тем отвязал лодку, положил спиннинг,
так, чтобы тонкий конец с блестящими металлическими
кольцами свисал над несколько заостренным носом лодки,
325
и взялся за короткие весла, продетые в черные резиновые
проушины. Алена обратила внимание, что смуглые руки
парня мускулистые, ладони широкие. Когда он возился
со спиннингом, волосы опустились на глаза и щеку. Две
неглубокие складки возле губ выдавали его возраст: если
сначала Алена подумала, что он ее сверстник, то сейчас,
разглядев его как следует, она поняла, что ему лет два-
дцать пять, не меньше.
Парень бросил рассеянный взгляд в ту сторону, где
она пряталась, и погрузил весла в воду. Легкая серая
лодка с тихим шипением заскользила вдоль берега, за-
девая округлыми боками за камыши. От нее во все сто-
роны брызнули водомерки и серебристые, похожие на ка-
пельку ртути водяные пауки.
Легкий порыв ветра прикоснулся к листьям, вызвав их
неторопливое движение, чуть взрябил на плесе воду.
Алена, прячась за деревьями и кустами, пробиралась по
узкой береговой тропинке. Скоро она вновь увидела лодку
с парнем. В этом месте берег полого спускался к воде,
и Алене пришлось укрыться за ольховым кустом. Парень
больше не греб, он сидел на лодке и привязывал к
спиннингу блесну. Лодку медленно разворачивало к берегу.
Вот парень взмахнул гибким удилищем, и блесна далеко
булькнула от лодки. Рыбак быстро стал крутить катушку.
Жилка натянулась и подрагивала, роняя в озеро маленькие
капли. Лодка была такая легкая, что сама по себе дви-
галась в ту сторону, куда парень забросил блесну.
Наверное, после десятого заброса щука взяла. Это Алена
поняла по спине парня, вдруг напрягшейся. На какой-то
миг рыбак замер, затем стал лихорадочно крутить катушку,
которая зажужжала, будто рассерженный жук. Движения
его стали суетливыми. Лодка уже не плыла, а плясала
на одном месте.
Неподалеку от лодки щука с шумом выбросилась из
воды — Алена видела, как блеснуло ее брюхо. Лодка дер-
нулась вперед, затем круто развернулась. Теперь парень
сидел к девушке лицом. На берег он не смотрел. Губы
крепко сжаты, лоб нахмурен, в сузившихся глазах ожи-
дание. Руки его автоматически орудовали спиннингом —
то немного отпустят жилку, то снова натянут. Нащупав
металлический складной подсачок, выставил его из лодки.
Заарканенная щука всплеснула совсем близко, рыбак
проворно сунул в воду подсачок. Алена видела, как изо-
гнулся задранный вверх гибкий конец спиннинга, у самой
лодки забурлило, рыбак почти лег на борт, подводя под
рыбину подсачок. Еще одно резкое движение — и щука в
326
лодке... Большая рыбина изгибалась, билась... Рыбак, на-
ступив на нее ногой, ловко выдернул блесну. Запихивая
щуку в мешок, он нечаянно задел локтем спиннинг — и
тот с всплеском ушел на дно.
С завидным спокойствием рыбак пододвинулся к задран-
ному носу лодки и перевалился через борт. Держась рукой
за весло, набрал в легкие воздуху и исчез под водой.
Очевидно, он был хорошим ныряльщиком, потому что почти
минуту не показывался из воды. А когда вынырнул и от-
дышался, тотчас снова ушел под воду. На сей раз выныр-
нул со спиннингом в руке. Бросил его в лодку и перева-
лился туда сам.
Больше он спиннинг не стал бросать, поплыл через все
озеро к другому берегу, где рядом с двумя оранжевыми
палатками виднелся накрытый выгоревшим брезентом авто-
мобиль. У самой воды стояла темноволосая девушка и
смотрела на приближающуюся лодку.
Под сосной виднелись сколоченные из неотесанных жер-
дин две скамейки, между деревьями натянута веревка, на
которой сушилась розовая мужская рубашка. К кустам
прислонено несколько бамбуковых удочек.
Позавчера Алена с Гариком рыбачили в этой загубине.
Она хорошо помнит, что машина стояла не на этом месте,
а палатка была не оранжевая, а зеленая. И стояла она
чуть правее, как раз под высокой, раскинувшей нижние
ветви шатром елью. Значит, те туристы уехали, а их место за-
няли другие.
Парень еще был на середине озера, когда девушка под-
несла руки ко рту и протяжно крикнула:
— Боря-я-я! На уху-у-у пойма-ал?
«Его звать Боря,— подумала Алена.— А это, наверное,
его девушка... Встречает на берегу своего принца...»
Боря ничего не ответил, лишь поднял голову, улыбнул-
ся и, опустив весла, помахал рукой.
Алене вдруг захотелось оказаться там, на другом берегу,
и самой встретить его. Чужого принца...
Она весь день была задумчивой, рассеянной, работа
валилась из рук: стала чистить рыбу, пойманную Сере-
жей и Гариком,— порезала средний палец. Пришлось колю-
чих окуней чистить Сереже. В котелок с какао вместо
сахарного песка чуть было не вбухала соли. А когда ре-
бята стали подшучивать над нею, сделала вид, что обиде-
лась, и ушла из-за стола. Аппетита у нее все равно не
было, и хотелось побыть одной. Уселась в лодку и оттолк-
нулась от берега. Весла даже не подняла: ей было безраз-
лично, куда плыть.
328
— Женские капризы,— сказал Гарик.— Целый час до
обеда донимала меня — мол, скажи: кого ты тогда ночью
увидел на чердаке? Ну, когда я грохнулся с лестницы...
Потом привязалась к Сороке, но от него много не узнаешь...
— Кто же это все-таки был? — поинтересовался Сережа.
— Будь хоть сам. черт рогатый, я бы его за козлиную
бороду приволок к костру и показал вам,— ответил Га-
рик.— Я же говорю, ничего не понял: кто-то здоровен-
ный, лохматый вышиб из рук фонарик, и я... загремел
вниз!
— Не медведь же поселился у нас на чердаке? — не
отставал Сережа.
— Мамонт! — стал злиться Гарик.— А может, саблезу-
бый тигр!
— Скорее всего летающий ящер,— в тон ему ответил
Сережа.
— Пойдем, я тебе покажу... этого таинственного зверя,—
сказал Сорока. Он сидел на пне и прилаживал к бам-
буковому колену разборной удочки бронзовую втулку-соеди-
нение. Это Алена сегодня утром сломала. Сказала, что
у нее клюнул громадный лещ, а когда стала подводить
его к лодке, рванулся в лопушины и сломал удочку, как
раз в том месте, где соединяются два средних колена.
Гарик было усомнился насчет леща, заметив, что это мог
быть просто зацеп, на что Алена резко ответила, что в
отличие от некоторых она никогда не врет.:. А после
и принялась дотошно выяснять у Гарика: кого же он все-
таки обнаружил ночью на чердаке?..
— Ты полагаешь, что... гм... зверь сидит там на жер-
дочке и дожидается нас?..— насмешливо спросил Гарик.
— Не сидит, а висит,— уточнил Сорока.
— Давайте поймаем? — предложил Сережа, вскакивая
со скамейки.— Я знаю, кто на тебя напал: огромный
филин! х
— Ну, а дальше? — спросил Сорока.
— Что дальше? — не понял Сережа.
— Допустим, поймаешь филина, а дальше что?
— Интересно!
— А филину совсем неинтересно быть пойманным,—
сказал Сорока.
— Мы бы его потом отпустили,— заметил Сережа.
— Если ты когда-нибудь увидишь филина, то лучше
обойди его стороной,— посоветовал Сорока.— Филин — это
не воробей и не голубь. Он себя в обиду не даст.
— Кто же тогда был на чердаке? — спросил Сережа.
Он никогда еще в жизни не видел филина и очень
329
хотел бы издали взглянуть на него.— Расскажи, Сорока!
Жалко тебе, что ли?
— Страшный зверь! — усмехнулся Сорока.— Такому в
лапы попадешь — разорвет!..
Они поднялись по лестнице на чердак. Во все щели
сюда проникали полоски яркого солнечного света. Кир-
пичная, обмазанная потрескавшейся глиной труба подпира-
ла конек крыши. На веревках висели полуобсыпавшиеся
желтые веники, на ржавом крюке в стене — моток алю-
миниевой проволоки, под самой крышей была растянута
сгнившая сеть с продолговатыми поплавками из бересты.
Огромные дыры залатали паутиной пауки. 'В углу — де-
ревянный сундук со старой ссохшейся обувью, на серых
досках тускло светился позеленевший с одного бока мед-
ный самовар.
— Где же... он? — почему-то шепотом спросил Сережа.
Гарик стоял у кирпичной трубы и озирался. Вот здесь
на него кто-то напал... Мохнатый, теплый... Не могло же
ему такое примерещиться? Никакого зверя, конечно, на чер-
даке не было, да и не могло быть. И филину здесь
вряд ли понравилось бы. Филин любит глухую чащобу и
старые дупла. Вот мыши и крысы — они любят жить на
чердаках.
— Ну чего мы тут пыль глотаем? — сказал Гарик.—
Если кто здесь и был, так давно смылся.
— Куда же ему деваться? — добродушно заметил Соро-
ка.— Тут он. Протяни руку и пощупай.
Сережа не хуже совы завертел головой во все стороны,
но никого не увидел. Лицо у него стало обиженным: он
решил, что его разыгрывают.
— Кого щупать-то? — проворчал он.
— Да ты не бойся,— подзадоривал Сорока.— Это не
опасный зверь, он не кусается. Это самый безобидный
зверь на земле...—, и качнул рукой висевшую на толстой
веревке овчину. В тоненький луч попала пыль и весело
заискрилась.
— Это? — недоверчиво взглянул на овчину Гарик. Лицо
его стало сконфуженным. Теперь он и сам сообразил, что,
действительно, в потемках наткнулся на эту чертову овчину
и принял ее невесть за кого. Выронив фонарь, ша-
рахнулся в сторону и загремел в проем вниз по лест-
нице...
— Чертовщина какая-то,— смущенно пробормотал Га-
рик.— Выходит, в нее я ткнулся мордой?
— Я бы тоже впотьмах испугался,— успокоил его Сере-
жа, ощупывая дырявую овчину.
330
— Каких только чудес не бывает на свете,— вздохнул
Гарик.
— Я, пожалуй, возьму ее,— сказал Сорока.— Бросил на
землю у костра — и спи.
Молча слезли с чердака. Сережа и Гарик присели на
крыльцо, а Сорока отошел подальше, повесил овчину на
ольховый куст и принялся суком выколачивать из нее пыль.
Она желтыми клубами взвилась вверх.
«Все-таки он настоящий друг! — подумал Гарик.— Тогда
ночью ничего не сказал про овчину... Не стал перед
Аленой позорить... А я тоже хорош! Испугался овечьей
шкуры!..» Он вспомнил неприятное ощущение теплого и
мохнатого, прикоснувшегося к его лицу. Сам бог его нака-
зал за пустое бахвальство! Надо было ему перед Але-
ной выпендриваться... Храбрец! Дырявую овчину за... черт
его знает за что принял!..
— А где Алена? — спросил Сережа, озираясь.
Лодки на озере было не видно. Пока они лазили на
чердак, Алена куда-то уплыла. Может, за камышами рыбу
ловит? В лодке оставалась банка с червями и удочки.
Гарик похлопал себя по карманам.
— Сигареты в лодке оставил...— сказал он и поднялся
со ступенек. Не спеша спустился к озеру, но с берега
Алены не увидел. Тогда он пошел по кромке к мысу. Она
там часто ловила подлещиков. Лодка стояла в камышах, а
девушки не было. Гарик прошел еще дальше, туда, где
от озера поднималась к сосновому бору узкая тцрпинка.
Если по ней идти, то выйдешь на проселок, который при-
ведет в деревню Островитино. По этой самой тропинке он,
Гарик, Сережа и Федя Гриб в одних трусиках, пресле-
дуемые комарами и слепнями, пробирались к дому через
лес, после того как Сорока застукал их в лагуне после
взрыва самодельной бомбы.
Он в растерянности стоял на тропинке и не знал, что
делать. Девушка не могла далеко уйти, но громко позвать
ее не решился,— чего доброго, опять рассердится, скажет:
«Чего ходишь за мной по пятам?..» Иногда будто бес
в нее вселится: придирается к каждому слову, язвит, в ка-
рих глазах почти что ненависть. Честно говоря, все это
надоело Гарику. Вроде бы Алена и рядом, а вместе с тем
далеко. Бывало, и он срывался, говорил ей колкости.
Правда, ' она никогда не обижалась. Вроде бы ничего
всерьез не принимала. И вообще, после приступов пло-
хого настроения девушка становилась веселой, вниматель-
ной, будто старалась искупить вину. Гарик рассчитывал,
что вольная жизнь на природе, вдалеке от города, сблизит
331
их, но все вышло наоборот. Алена еще больше замкнулась
в себе, отдалилась от него. А если он предлагал поры-
бачить вдвоем, то она будто нарочно уговаривала отпра-
виться с ним Сороку или Сережу. Ну, Сорока парень ум-
ный, отказывался, а святая простота, братец, с готовно-
стью прыгал в лодку. А при нем, понятно, особенно не
разговоришься-...
Однажды они все-таки оказались в лодке вдвоем. Вот
тут бы ему и воспользоваться случаем, начистоту погово-
рить, выяснить: почему она чурается его, постоянно под-
шучивает и вообще ведет себя как взбалмошная девчонка-
школьница?
Он и начал было разговор, правда, издалека, спросил,
не хочет ли она поехать с ним в город?
— Зачем? — полюбопытствовала она, глядя на попла-
вок. И вид у нее был такой, будто важнее рыбалки ни-
чего на свете нет.
— В кино сходим, погуляем,— ответил он.
— Стоило уезжать из Ленинграда, чтобы в районном
центре околачиваться,— небрежно сказала она.
— Ну тогда поплывем на Каменный Ручей?
— А там что, рыбьи пляски? — засмеялась она.— Или
чайки с воронами дают концерт?
— С тобой невозможно говорить,— стал сердиться Га-
рик.— Что я ни скажу — ты все против.
— А ты не говори,— посоветовала она.— Лови рыбу.
— А^на, я хотел тебе сказать...— снова начал он.—
Вот мы здесь уже...
— Я заранее знаю, что ты скажешь,— с досадой пре-
рвала она.— Почему я сторонюсь тебя... А ты подумал
почему?
— Интересно...
— Мне скучно с тобой, Гарик,— сказала она.— И я ни-
чего не могу поделать.
— Ас кем тебе весело? —: обиделся он.
— Если не хочешь опять поссориться, лучше не заводи
дурацкие разговоры.
— А умные можно? — кисло улыбнулся он.
— Если получится — попробуй,— сухо ответила она.
В общем, разговора не вышло. А тут еще начался клев.
Алена подцепила почти полукилограммового окуня.
У Гарика тоже сел на крючок хороший окунь, и он,
вскочив на ноги и забыв про все на свете, стал подводить
к лодке сильную рыбину согнувшимся дугой удилищем...
Гарик уже было собрался повернуть назад — ему рас-
хотелось разыскивать девушку,— как услышал голоса.
332
И среди них — оживленный смех Алены. Захотелось спря-
таться в кусты и оттуда понаблюдать за тропинкой, но
он усилием воли заставил себя остаться на месте. Не
хватало, чтобы он еще шпионил. Голоса приближались, и
скоро из леса появилась оживленная компания во главе
с Аленой. Два парня и девушка. Они подошли ближе,
и Гарик глазам не поверил: перед ним была Нина, та
самая девушка, которую он так настойчиво приглашал сюда,
на Островитинское озеро! Она тоже узнала его и привет-
ливо заулыбалась. А рядом с Ниной вышагивал в шортах
тоже улыбающийся Глеб, с которым он схватился на берегу
Финского залива... Второго парня Гарик видел впервые.
Высокий стройный блондин в клетчатой тенниске. Он шел
рядом с Аленой.
— Я веду гостей! — весело сообщила Алена.— Ленин-
градцы. Только вчера приехали. Разыскивают своих зна-
комых.
— Уже нашли,— рассмеялась Нина, протягивая тон-
кую белую руку Гарику.— Как видите, я вас не обма-
нула.
«Какого черта ты этих лбов сюда привезла...» — поду-
мал Гарик, неприязненно взглянув на парней. Однако руки
обоим пожал и назвал свое имя. Даже Глебу, который
ничуть не смутился (может, не узнал?).
— Вот как...— удивленно взглянула на Гарика Але-
на.— Вы знакомы?
— Нас познакомил Тимофей по прозвищу Сорока,—
охотно сказала Нина.
— Вы и его знаете? — еще больше изумилась Алена.
Гарик с удовольствием отметил, что она действительно
потрясена. Это даже хорошо, что на озере появилась еще
одна красивая девушка,— Алена не так будет нос зади-
рать.
— Где же ваш таинственный, дом с привидениями? —
поинтересовался Борис. .
— У вас, мальчики, полно секретов от, меня...— по-
качала головой Алена, укоризненно глядя на Гарика. И тут
же отвернулась и бросила быстрый взгляд на блондина.
Гарик по привычке проследил за ее взглядом и нахму-
рился — тоже по привычке. И тем не менее он почувство-
вал смутное беспокойство, когда Алена снова посмотрела
на Бориса. Во взгляде девушки было что-то новое, не-
знакомое. Она так еще ни на кого не смотрела — по
крайней мере, в присутствии Гарика. Обычно насмешли-
вая, острая на язык, готовая в любую минуту дать отпор,
она сейчас была тихой, растерянной.
333
Беспокойство Гарика было мимолетным, он тут же обо
всем позабыл, оказавшись рядом с Ниной.
— Я рад, что вы приехали,— сказал он, взяв ее под
руку. Они немного отстали от остальной компании.
— Мне здесь очень нравится,— улыбнулась она.— Вы
не обманули, это и впрямь русская Швейцария.
А ты была в Швейцарии? — подначил он, легко пере-
ходя на «ты», хотя не мог вспомнить, говорил ли он ей
раньше «ты».
— Я весь мир объездила,— улыбнулась она, ничуть не
обидевшись.
— Понимаю, у тебя открытая виза и личный реактивный
самолет,— сказал Гарик.— «Каравелла»? Или «Боинг-семь-
сот семь»?
— «Рубин-сто шесть»,— в тон ему ответила Нина.— Не
слышал про такой аппарат? — И рассмеялась, видя, что
лицо у Гарика стало озадаченным: — Я не пропускаю ни
одной передачи «Клуба кинопутешествий»...
— А откуда ты знаешь этого... типа? — кивнул он на
Глеба, что-то заливающего Алене.
— Чем он тебе не понравился? — сбоку взглянула на
него Нина. В глазах' усмешка. Тропинка была узкой, и
плечи их соприкасались. Они одновременно взглянули друг
на друга и тут же отвели глаза.
— Мы как-то встречались,— туманно ответил Гарик,
подумав, что вряд ли Нине может всерьез понравиться
такой парень, как Глеб. Он невольно поставил себя рядом
с Глебом и усмехнулся: сравнение было явно в его, Гарика,
пользу.
— Где же вы встречались? — заинтересованно спросила
Нина.— Не похоже, что вы друзья.
— Мы еще непременно подружимся. .— взглянув на Гле-
ба и Алену, идущих впереди, усмехнулся Гарик.
— Алена очень хорошенькая,— заметила Нина и, поко-
сившись на Гарика, просто спросила: — Она что, твоя де-
вушка?
И хотя Гарику было приятно это слышать, он вздохнул и
честно признался:
— Вот какое дело-то... Она ничья. Я еще не встречал
такого парня, который бы ей по-настоящему понравился.
— Алена — прелесть, будь я парнем, обязательно влюби-
лась бы в нее,— сказала Нина, и непонятно было, под-
дразнивает она Гарика или вправду так думает.
— Невесело на свете жить, коль сердцу некого любить,—
с чувством произнес он вдруг пришедшие на ум строчки.
Он даже не помнил, где их прочел.
334
— Бедненький! — рассмеялась девушка.— Вот уж ни-
когда бы не поверила, что тебе грустно на белом свете..
— Мне не везет в любви,— вздохнул Гарик и еще тес-
нее придвинулся к девушке. Рука его осторожно легла
на ее талию. Нина так же осторожно отвела руку в
сторону.
Алена чему-то громко рассмеялась и сбрку взглянула
на своего спутника, который небрежно поддерживал ее под
руку. Гарик знал, что Алена этого не любит, но вот Бо-
рису позволила. Он подумал, что положи тот ей руку на
плечо — и она бы не заметила, слишком уж увлечена
разговором... О чем, интересно, они толкуют? Этот Борис,
видно, парень не промах!..
— Ревнуешь? — поймала его взгляд Нина.
Только что Гарику казалось, что они с Ниной как-то
сразу нашли общий язык, взаимопонимание, и вот это
приятное ощущение общности стало проходить... Что-то за-
ставило Нину перемениться, стать другой: рассеянной и
грустной. Он проследил за ее взглядом: Нина пристально
смотрела на стройную фигуру девушки, шагавшей рядом
с худощавым высоким Борей. А те продолжали весело
болтать, смеяться, рука Бориса и впрямь перекочевала на
плечо Алены. Но странное дело: сейчас это совсем не
волновало Гарика — он мучительно размышлял, почему пе-
ременилась Нина. И снова ему захотелось обнять ее, но
он не решился. Наверное, ей нравится Борис?..
Сколько ему, интересно, лет? Явно старше Гарика. Даже
при самом критическом отношении к нему, Гарик вынужден
был признать, что Борис видный парень. Держался он
в отличие от суетливого и болтливого Глеба уверенно, с
достоинством.
Он шел рядом с Аленой и, поворачиваясь к ней, что-
то с улыбкой говорил. Алена снизу вверх смотрела на
него, и глаза ее сияли. Она тоже что-то говорила и часто
смеялась. Они не оглядывались, забыли про своих спутни-
ков. Даже Глеб, который первое время, наступая им на
пятки, встревал в разговор, отстал на несколько шагов.
— Боря хорошо поет,— сказала Нина.— Эх, забыли
захватить гитару!
— А что Боря еще умеет делать? — иронически спро-
сил Гарик.
— Многое,— уклончиво ответила Нина.
— Твой парень? — глядя под ноги, задал Гарик мучав-
ший его вопрос. Он уже начал немножко ревновать Нину.
— Он так же, как и твоя Алена, ничей,— после
некоторой паузы ответила девушка.
335
— А ты чья?
— Так тебе все и расскажи! — рассмеялась она.
— Я его вызову на дуэль,— сказал Гарик.
— Забавный ты,— проговорила Нина. Глаза у нее снова
стали улыбчивыми, добрыми.
— Второй раз тебя вижу, а будто сто лет знакомы,—
сказал Гарик.
Ему и впрямь казалось, что они давно друг друга знают.
Оказавшийся между двумя парочками, как раз посере-
дине, Глеб совсем заскучал. Ни к кому не обращаясь,
он громко сказал:
— Как бы на- нас не обиделись наши милые сестрич-
ки-синички?
Деревья расступились, и они вышли к дому лесника.
От сосен протянулись длинные заостренные тени. Озеро
было спокойным, гладким. Из дальней березовой рощи
отчетливо доносился голос кукушки.
— Кукушка, кукушка, сколько мне лет жить? — вос-
кликнула Нина.
— Не надо загадывать,— совсем рядом послышался
голос Сороки.— Здесь живут на редкость скупые кукушки.
От толстой сосны отделилась его высокая фигура.
Без всякого удивления и любопытства смотрел на них
Сорока, будто знал, что они придут. Кукушка скоро
умолкла. Зато громко зачивикали на озере небольшие
узконосые озерные чайки.
— Вот так встреча! — в изумлении остановился Борис.
Рука его соскользнула с плеча девушки.— Привет, Соро-
кин!
— Здравствуй, Длинный Боб! — в тон ему ответил Со-
рока.
— Вы договорились здесь встретиться? — переводила
Алена взгляд с одного на другого.
— Да нет, случайная встреча,— усмехнулся Борис и хо-
лодно взглянул на Нину.
— Нас Гарик пригласил,— поспешно сказала та.— Даже
план нарисовал, как до вас добраться.
На тропинке показался Сережа и разрядил немного
напряженную обстановку: как ни в чем не бывало поздо-
ровавшись, он сообщил, что ужин готов.
— В таком случае отметим нашу встречу,— сказала
Алена.— У нас найдется бутылка шампанского.
Алена готова была все запасы выставить на стол.
Оживленная, порозовевшая, она радушно угощала гостей.
От жареной рыбы они отказались, на обед у них была
336
окуневая уха и лещ горячего копчения. Нина сказала, что
и уху и леща приготовил Борис. А Глеб добывал для
маленькой коптильни, которую они с собой привезли, гни-
лушки и вереск. Назавтра они всех приглашают отведать
копченной на костре рыбы...
Оказывается, Нина, Глеб и Длинный Боб еще зимой
уговорились совершить на автомобиле путешествие по рус-
ским городам.
Они и отпуск взяли одновременно. Побродили по Нов-
городу, заехали в Валдай, а оттуда — сюда. Нина со слов
Гарика так расписала его озеро, что они никак не могли
проехать мимо.
Во время беседы выяснилось, что Глеб работает в той
же комиссионке, где и Нина, только в отделе культтоваров,
сидит на приемке, через его руки проходит вся загранич-
ная техника...
С Длинным Бобом они тоже старые знакомые, тот ув-
лекается магнитофонами и приемниками, ну а Глеб доста-
ет ему что надо. Садовский за это помогает ему в авто-
мобильных делах...
Ну, а с Ниной Борис Садовский познакомился через
Глеба. Еще в прошлом году...
Алена только головой покачала, вспомнив, как Глеб за-
ливал ей в машине, что, он студент филфака университета.
Да еще хвастался, что у него папа — крупный ученый.
Тоже, наверное, наврал. Алена бросила на Глеба насмеш-
ливый взгляд — думала, он смутится, но тот сидел себе
рядом с Сережей и улыбался как ни в чем не бывало.
Видно, уже и забыл про свою трепотню там, в машине,
когда подвозил ее до Комарово...
Алена увидела их на лесной тропинке километрах в
двух от дома лесника. Она сидела на черном пне как раз
напротив лагеря. Там двигались возле палатки две девичьи
фигуры. Ее как магнитом тянуло туда, на остров, но она
не решалась вот так взять и прийти. А какую-нибудь
правдоподобную причину придумать не могла. И тут услы-
шала голоса, смех. На тропинке показались Глеб, Борис
и девушка. Они могли бы пройти мимо и не заметить
Алену — она сидела на пне ближе к берегу, а тропинка
петляла меж сосен выше. Вскочив и укрывшись за березой,
Алена наблюдала за ними: эту девушку она не видела. Там,
в Летнем саду, с ним была другая, выше, тоньше и
немного смахивала на казашку. Глеба она сразу узнала
и почему-то не очень удивилась, глаза ее были прикованы к
Борису. Он шел впереди и состругивал ножом сучки с
березовой палки.
22 Вильям Козлов 337
Алена не знала, что делать: выйти или остаться за
деревом. И тут она вспомнила, что близнецы Оля и Аня
говорили ей, что во время каникул собираются с Глебом
в автомобильное путешествие...
Больше не раздумывая, она вышла на тропинку и пер-
вая поздоровалась с ними... Глеб стал что-то орать, хло-
пать себя по ногам, но Алена пристально смотрела на
Бориса, гадая: узнает он ее или нет?.. Борис не узнал.
— Оля и Аня тоже здесь? — спросила Алена.
— Варят гречневую кашу с тушенкой,— кивнул Глеб на
тот берег. И стал рассказывать, каких трудов стоило
уговорить их родителей, чтобы отпустили сестричек с ним.
Он клялся и божился, что будет присматривать за ними,
как отец родной! И вот уговорил: Олю и Аню отпустили
из дома на целую неделю.
— Пойдемте к ним! — обрадовалась Алена.
— Мы тут разыскиваем знакомых,— сказала Нина.—
Нам сказали, что они там! — Девушка показала рукой в сто-
рону их дома.
Тогда Алене и в голову не пришло, что они ищут Га-
рика и Сороку...
По лесной тропинке она и привела их к дому.
Откуда было знать Алене, что Длинный Боб, Нина и
Глеб знают Сороку? А Гарик даже пригласил их сюда,
на озеро?..
Алена сидела напротив Бориса и не спускала с него
сияющих глаз. Ей было очень весело, она часто смеялась,
даже грубоватым шуточкам Глеба. Ей было наплевать,
что Гарик напропалую любезничает с Ниной, а Сорока
молча пьет чай из кружки и ни на кого не смотрит.
Алене все больше нравился этот длинноволосый^ смуглый
парень по прозвищу Длинный Боб. Ей нравилось, как он
говорил, улыбался, а когда он, будто прицеливаясь, взгля-
дывал на нее, становилось немного жутковато...
Сорока изредка посматривал на нее. Сегодня Алена была
совсем другая, не похожая на себя. Когда-то успела
сбегать в дом и надеть ярко-синюю рубашку с открытым
воротником. Гарик заметил, что она чуть-чуть подвела гла-
за синим карандашом и подкрасила губы. Обычно здесь,
на озере, она косметикой не пользовалась. Шампанское
не стали трогать, а гусиный паштет и консервированный
язык — и всего-то была одна банка! — съели.
Алена не скрывала своего интереса к Борису. И он,
конечно, не мог не почувствовать внимания красивой де-
вушки, но вида не подавал и за столом старался по-
меньше смотреть на нее. У Гарика сегодня были основа-
338
ния ревновать Алену, однако он был как никогда спокоен,
шутил, весело смеялся, на Алену почти не смотрел. И никто,
пожалуй, кроме Сережи, не заметил, как он в сумраке
несколько раз брал руку Нины в свою и тихонько пожимал.
Нина не отнимала руки.
Борис несколько раз пытался заговорить с Сорокой о
станции техобслуживания, но тот больше отмалчивался или
отвечал односложно: «да», «нет». И Садовский отстал.
Когда кто-то — кажется, Сережа — вспомнил про Сашу
Дружинина, Борис только головой покачал — дескать, жаль
парня... И сказал, что он в этот день обедал в столовке
с Сашей за одним столом... Говорят, у тех, кто должен
вот-вот умереть, есть какая-то печать на лице, так вот
он, Борис, ничего такого не заметил: Саша был весел,
много смеялся...
Тут Сорока не выдержал и резко сказал, что это, мол,
все детские сказки! Никто никогда не знает, что в лю-
бой момент с ним может произойти... Если бы не эта сво-
лочь за рулем, Саша, может быть, сидел бы сейчас с
ним рядом...
Никто ему не возразил. Борис перевел разговор на
другое, и больше о Саше не вспоминали.
Над частоколом береговых сосен зажглась первая звезда.
Борис первым поднялся и сказал, что им пора: в лагере
остались близнецы Оля и Аня, наверное, уже волнуются.
Глеб со смехом заявил, что он вот уже с год ухажи-
вает сразу за двумя сестрами и до сих пор не научился
их различать... Алена хотела покричать им с берега, но
Борис сказал, что лагерь нельзя оставлять без присмотра,
а Оля и Аня сегодня дежурные.
Теперь, когда гости собрались уходить, Алена заявила,
что пойдет вместе с ними,— должна же она повидать своих
институтских подруг?
Гарик вызвался отвезти гостей на лодке. Через озеро
путь намного короче, чем по сумрачному лесу. В лодку
сел и Сорока. Гарик, взглянув на Алену, сказал, что лодка
перегружена и кому-то придется остаться на берегу. Сорока
молча поднялся, уступая девушке свое место, но Алена
из гордости отказалась. И-хотя очень тепло распрощалась
с Ниной и ребятами, чувствовалось, что она обиделась.
А Гарик был рад, что досадил ей. Он видел: весь вечер
Алена не сводила с Бориса восхищенных сияющих глаз, со
вниманием слушала каждое слово. Это было что-то новень-
кое! Куда девались ее язвительность, насмешливость.
— Передайте привет Оле и Ане! — крикнула Алена, ко-
гда лодка отчалила.— Я завтра к вам приду-у!
339
— Близнецы до смерти рады, что наконец вырвались
на свободу,— сказал Глеб.
— Веселые девочки,— заметила Нина.— С ними не со-
скучишься.
Сорока греб и смотрел поверх голов на тот берег, где
в сгущавшихся сумерках выделялись две тоненькие фигу-
ры, освещенные сзади колеблющимся светом неяркого ко-
стра.
— Рыбное озеро,— произнес Борис, глядя на воду. Одна
рука его была опущена и оставляла на гладкой поверх-
ности узкую бороздку. По всему зеркалу озера расходились
большие и 'малые круги. От лодки во все стороны брыз-
гала мелочь.
— Говорят, попадаются лещи по четыре-пять килограм-
мов,— сказал Гарик.— Правда, я таких не ловил.
Он устроился на днище лодки, у ног Нины, сидящей
на скамье. Круглые колени девушки упирались Гарику в
спину, на лице его появлялась и исчезала задумчивая
улыбка. Ему было свободно и спокойно с Ниной. Гарик
ощущал себя мужчиной. С Аленой же все время прихо-
дилось напрягаться, чтобы не сказать какую-нибудь ерунду,
потому что Алена тут же поднимала на смех... С Але-
ной Гарик чувствовал себя провинившимся мальчиком, не
знающим, в чем его вина...
Он взял руку Нины и приложил к горящей щеке. Ла-
донь девушки была прохладной, нежной и пахла сосновой
хвоей. Тонкие пальцы скользнули по лицу, дотронулись до
лба, погладили волосы. Незаметная для других игра
захватила его.
— Сколько нужно времени, чтобы завялился крупный
лещ? — взглянул Борис на Сороку.
— Крупного леща трудно поймать,— заметил тот.
— Это уж моя забота,— улыбнулся Борис.
— Недели две,— подал голос Гарик.— Если погода хо-
рошая.
— На что ловишь? — поинтересовался Сорока.
— У меня свой метод,— уклончиво ответил Борис.
— Нет такой рыбины в озере, которую Боря не смог
бы поймать,—сказал Глеб. Он сидел на корме рядом с
приятелем и улыбался.
— Сеть? — в свою очередь, взглянул на неге; Сорока.
— Не балуюсь,— ответил Борис и отвернулся, давая
понять, что на эту тему больше не желает разговаривать.
Лодка ткнулась просмоленным носом в осоку, к самой
воде подбежали близнецы. Обе в коричневых рубашках
и светлых брюках. У одной в руке деревянная ложка, у
340
другой — кривой сук, которым она, по-видимому, помеши-
вала угли в костре.
— Нечестно, мальчики,— затараторили они одновремен-
но,— мы вас ждем-ждем, а вас все нет...
— Уже совсем темно, и в лесу кто-то страшно кричал!
— Может, здесь медведи?
— Или волки!
— Мы пекли картошку... Вот вкуснотища-то!
Только сейчас все заметили, что рты у сестричек чер-
ные, на щеках тоже пятна сажи. Немного успокоившись,
близнецы почти забрались в воду и стали рассматривать
сидящих в лодке Гарика и Сороку.
— Ба, знакомые все лица!—театрально воскликнула
одна из сестер, переводя взгляд с Гарика на Сороку.—
Ленинградцы!
Гарик выскочил из лодки и радушно приветствовал Олю
и Аню.
— Я вспомнила,— глядя на Сороку, радостно сообщила
одна из сестер.— Мы встречались на станции техобслужи-
вания.
— Вы ремонтировали автомобиль Глеба,— подтвердила
вторая.
Борис вскинул голову и улыбнулся Сороке:
— Отбиваешь моих клиентов?
— С ним лучше дела не иметь,— бросил косой взгляд
на Сороку Глеб.— Страшный формалист! Никогда приятелю
не пойдет навстречу...
— Ты никогда не был моим приятелем,— усмехнулся
Сорока.
— Я постараюсь! — рассмеялся Глеб.— Жаль, что ты не
увлекаешься музыкой... У меня везде дружки-приятели.
Я — им, они — мне.
Гарик сообщил Оле и Ане, что на другом берегу, в
доме лесника, живет их подруга Алена. Близнецы бурно
выразили восторг и стали проситься, чтобы их немедленно
отвезли на лодке на тот берег. Они должны сейчас же
повидаться с ней. Такая встреча! Нет, они хотят поскорее
ее увидеть!..
Глебу и Борису с трудом удалось их отговорить от
этой затеи. Уже поздно, назад вернутся только ночью, а на
озере гуляет волна, пока еще маленькая, а если ветер
усилится?
Гарик пообещал утром доставить к ним Алену.
— Пусть захватит что-нибудь почитать,— сказала Оля.
— Какой-нибудь исторический роман, — прибавила
Аня.— У Алены их полно.
342
Пока Сорока вычерпывал консервной банкой скопившую-
ся в лодке воду, Гарик отошел с Ниной к костру. Две
длинные колеблющиеся тени вытянулись на берегу, Гарик
и Нина о чем-то негромко говорили, но слов было не
разобрать. Лагерь разбит на пустынном берегу, за которым
сразу начинался лесистый бугор. Неподалеку от «Жигулей»
Глеба — две оранжевые палатки. В одной из них и живут
Оля и Аня. Сорока подумал, что девушкам, наверное, не
очень-то весело на дикой природе. И одеты они не как
туристы, а как две модницы, собравшиеся на танцы. Как-
то не вписывается эта парочка в приозерный пейзаж.
Близнецы подошли к лодке и заговорили с Сорокой.
— Украдите нас, пожалуйста, отсюда,— оглянувшись на
Глеба и Бориса, присевших у костра, тихонько произнес-
ла Оля.
— Нам здесь надоело.,— так же тихо прибавила Аня.—
Этот Глеб...
. — Он все время пристает,— продолжала Оля.— То ко
мне, то к Ане.
— Прикидывается, будто не различает нас,— замети-
ла Аня.
— На самом деле это только с самого начала труд-
но,— сказала Оля.— А потом нас легко отличить друг от
друга.
— Мы совершенно разные,— серьезно сообщила Аня.
Сорока улыбнулся. Как и там, на станции техобслу-
живания, он подумал, что они, должно быть, неплохие дев-
чонки. Но так уж жизнь распорядилась, что им прихо-
дится все время дополнять друг друга.
— Чего ты все время улыбаешься? — спросила Оля.
— Смеется над нами,— сказала Аня, впрочем, ничуть не
обидевшись. Они, похоже, вообще не умели обижаться.
— Я уже вас начинаю различать,— ответил он.
— Каким образом? — Этот вопрос они задали разом, чем
еще больше его развеселили.
— Это секрет.
Сестры переглянулись и, рассмеявшись, умыли в озере
лица. За полотенцем к палатке им не захотелось идти,
вытерлись рукавами. По привычке, как бы между прочим,
поменялись местами, потом еще раз — и Сорока снова
перестал различать их.
— Вам нравится, что вас путают? — поинтересовал-
ся он.
— Нам все равно,— пожала плечами Оля.
— Иногда надоедает,— заметила Аня.— Тогда мы по-
разному одеваемся.
343
— Ты завтра надень брюки, а я юбку,— предложила
Оля.
— Отвезешь нас к Алене? — спросила Аня.
— Мы назад не вернемся,— сказала Оля.— Останемся
у вас.
— Ну, пожалуйста,— попросила Аня.
— Ваши приятели обидятся,— ответил Сорока, выпрям-
ляясь. Консервную банку бросил в нос лодки. Услышав
стук, подошел Гарик. Прежде чем забраться в лодку, огля-
нулся в ту сторону, где стояла Нина, помахал рукой. Лицо
у него было довольное, глаза возбужденно блестели.
— Зачем вы смыли сажу? — весело посмотрел он на
сестер.— Вы были как две негритяночки!
— Гарик, мы умоляем твоего друга, чтобы он нас похи-
тил,— сказала Оля.
— А он не хочет,— прибавила Аня.
— Похитим? — метнув взгляд на сидящих у костра ре-
бят, загорелся Гарик. Ему понравилась эта идея.—
Только тогда мы и Нину захватим,— прибавил он.
— Поплыли,— хмуро сказал Сорока.— Ты готов похи-
тить всех девушек на свете.
— Я для тебя стараюсь! — рассмеялся Гарик. У него
было приподнятое настроение.
— В таком случае мы вас завтра сами украдем,—
улыбнулась Оля, выразительно взглянув на Сороку.
— Имей в виду, что мы не шутим,— точно так же
посмотрела на Гарика Аня.
— Вы слышали про амазонок? — спросила Оля.
— Мы слышали, что на Каменном острове русалки твист
отплясывают... А что, появились и амазонки? — весело
взглянул на нее Гарик.
— Амазонки сами выбирали себе возлюбленных,— ска-
зала Аня.
— Прекрасное правило,— улыбнулась Оля.
Ни капельки не огорчившись, что их не «похитили»,
сестры, смеясь, побежали к костру, который ярко полыхал
на фоне облитых пламенем сосен. Нины у костра не было
видно.
Отплыв подальше от берега, Сорока — он греб — взгля-
нул на улыбающегося Гарика. Однако спросить ничего
не успел, потому что тот опередил.
— Я знаю, дружище, что ты сейчас скажешь,— все
так же задумчиво улыбаясь, начал Гарик.— Почему я так
откровенно начал ухлестывать за Ниной? Потому, что она
очень славная девушка и еще в ту первую встречу по-
нравилась мне. И еще ты упрекнешь меня за то, что я
344
старался разозлить Алену? Да, я хотел ее разозлить и
думаю, что этого добился... И ты знаешь почему: мне на-
доели ее постоянные насмешки. Надоело все время угож-
дать ей, а в ответ...
— Ты ошибаешься,— перебил Сорока. Он тоже знал, что
скажет Гарик.— Ты ее ничуть не разозлил, а, наоборот,
обрадовал.
— Ты считаешь, ей наплевать на меня?
— Я думаю, она на тебя не обидится, если ты даже
влюбишься в Нину.
— А ты заметил, как она таращилась на Бориса? Глаз
с него не . спускала. Нарочно, чтобы я ревновал, му-
чился... А я и не подумал!
— Ты сегодня просто молодец...— усмехнулся Сорока.
— Пусть она теперь помучается,— продолжал Гарик.—
А то, понимаешь, считает меня черт те кем! Как будто
я никому не могу нравиться...
— Можешь, можешь...— успокоил Сорока. А в гла-
зах— насмешка и сожаление. Ничего-то Гарик не понял...
Правда, немного погодя он проявил некоторое беспо-
койство.
— Ты думаешь, она действительно влюбилась в него? —
Гарик испытующе посмотрел на друга.
Сорока слишком хорошо знал Гарика, чтобы не пони-
мать, что тому и впрямь сейчас безразлично, влюбилась
в кого-либо Алена или нет. Гарик живет настоящим, вспых-
нувшее чувство целиком захватывает его, и он болыНё
ни о чем не думает. Идет напролом, не считаясь ни с
кем и ни с чем. Или это от цельности натуры, или...
от излишней самоуверенности. Вот его логика: если ты
мне понравилась, значит, ты мне принадлежишь. А то, что
вокруг тебя существуют другие люди и у них свои есть
привязанности,— все это меня не интересует. В мире только
Я и Ты...
Мысли с Гарика перескочили на другое — надо посмот-
реть: с чем охотится на рыбу Длинный Боб? Очень уж
они расхвастались, что могут. запросто поймать любую...
Сорока ничуть не удивился, увидев у дома лесника эту
компанию. Тогда ночью он побывал не только на Камен-
ном острове, но и в лагере. Там он их всех у костра
и увидел. Когда Гарик в Ленинграде стал уговаривать
Нину приехать в Островитино, Сорока подумал, что если
она и впрямь решится, то нагрянет наверняка с Бобом
на машине Глеба. Ну, а где Глеб, там и близнецы. Глебу
нравится возить их на машине и всем рассказывать, что
он сестер ни капельки не различает... Теперь понятно,
345
откуда у него машина: видно, ворочает «большими делами»
в комиссионке!..
И еще подумал Сорока, что эта встреча на озере может
многое перевернуть в их дотоле спокойной жизни...
— Сестренки жаловались: мол, Глеб не дает им прохо-
ду,— сказал Сорока.— Может, и впрямь украдем их завтра?
Поселим на Каменном острове, пусть загорают.
. — Зачем завтра,— оживился Гарик.— Давай сейчас?
Незаметно подплывем вон к той косе и по берегу под-
крадемся к ним... Вот только не знаю, в какой они па-
латке. Надо дать какой-нибудь сигнал — сами запрыгнут
в лодку!
— Это неинтересно,— улыбнулся Сорока.— Пусть лучше
они нас с тобой похитят... Помнишь, что-то толковали про
амазонок?
— На амазонок они не похожи,— сказал Гарик.— Ско-
рее на... ну, которых воины похитили? Из библейского
сюжета, что ли? Еще такая картина есть.
— На сабинянок? — подсказал Сорока.
— Если они меня задумают украсть, я упираться не
буду...
— Пожалуй, я — тоже,— рассмеялся Сорока.
Глава 16
Серая резиновая лодка бесшумно скользила вдоль берега.
Весла почти без всплеска уходили в тихую воду — лишь
когда на мгновение выныривали из воды, слышно было,
как с лопастей срывались крупные капли. Днище лодки с
негромким шорохом подминало под себя круглые листья
кувшинок. Желтые мясистые цветы, выныривая из-под лод-
ки, поворачивались ей вслед и укоризненно покачивали
головками.
Было раннее утро. Над Островитинским озером стлался
туман. Он уже отклеился от свинцовой неприветливой
воды и повис как раз посередине камышей. С берега ка-
залось, будто стебли сами по себе торчат из воды, а уто-
пающие в тумане длинные глянцевые листья со сверкаю-
щими каплями росы проклюнулись прямо из воздуха. Ту-
ман расползался по изумрудному берегу, по пшеничному
полю, ватными комками застрял в прибрежных кустах.
Солнце еще не взошло, но над соснами и елями зани-
малась заря. Небо, не расчистившееся от ночной дымки,
было невыспавшимся, блекло-серым.
В резиновой лодке сидел человек. Он был в брезенто-
вой куртке с капюшоном, новых резиновых сапогах. Че-
346
ловек отпустил весла, растопырившиеся в резиновых про-
ушинах, и ухватился одной рукой за черный, косо торча-
щий из воды кол. Когда он дотронулся до распустив-
шейся жерлицы, в стороне глухо бултыхнуло и по воде,
очистившейся от тумана, разбежались большие круги. Че-
ловек снял с кола рогатку и стал за жилку быстро
подтягивать добычу. Рыбина еще раз тяжело бултыхну-
лась у самого борта лодки. Человек ловким движением
забросил щуку в лодку. Вытянутый плоский нос хищни-
цы был насквозь пробит блестящим капканом. Человек
разжал тугие стальные челюсти и высвободил добычу. На-
ступил на нее резиновым сапогом, капкан вместе с желто-
ватой жилкой и рогаткой отбросил в нос лодки, где был
постелен брезент. Затем взял крупную щуку одной рукой
за голову, второй за туловище, положил на колено и,
напрягшись, согнул в дугу: послышался сочный щелчок,
щука дернулась и замерла с намертво стиснутой пастью.
Человек сломал ей шейные позвонки.
Таким же образом он поступил и с пятью другими
щуками, попавшимися в капканы, установленные на без-
обидных жерлицах.
Резиновая лодка сама по себе не спеша плыла по
озеру. Человек смотал на рогатки жилку, спрятал в мешо-
чек зубастые капканы, а добычу завернул в брезент. Взял-
ся за весла и, зорко вглядываясь в берег, заросший вы-
соким камышом и осокой, стал грести вдоль него. Пока он
возился с жерлицами, туман полностью растворился, исчез.
Еще никто не видел: откуда берется и куда девается
с озера туман? Или прячется на дно, или поднимается
в небо? Туман вслед за ночью исчезает незаметно.
Человек греб к берегу и не знал, что за ним наблю-
дает другой человек, укрывшийся в обсыпанных росой ко-
лючих ветвях огромной сосны, что росла на Каменном
острове, той самой сосны, на которой была оборудована
смотровая площадка, точнее, наблюдательный пост ребят,
когда-то живших здесь. Человек стоял на помосте, на
днях снова сделанном им, и наблюдал за резиновой лод-
кой в полевой бинокль. Он уже давно стоял здесь. На
плечах его куртки блестела роса. Солнце еще не добралось
сюда. На каждой сосновой иголке висит и не срывается
крошечная капелька.
Сорока устало переступил с ноги на ногу и отнял би-
нокль от глаз. От окуляров над бровями и на скулах
остались полукруглые скобки. Лицо у Сороки хмурое.
В темно-русых волосах, будто седой волос, серебристо бле-
стела тонкая паутина.
347
Сорока спустился вниз; проходя мимо перекладины, под-
прыгнул и, ухватившись за влажную прохладную металли-
ческую трубу, несколько раз легко подтянулся. Заметив,
что на потрепанных кедах развязался белый шнурок, присел
на скамью у дома, в котором раньше был штаб, и за-
вязал. Здесь теперь снова чисто, убран весь хлам и мусор.
И в доме порядок. Вот только нет стекол, а надо бы
вставить..
Сорока вздохнул и поднялся со скамьи. Он позавчера
сколотил ее из привезенных с берега досок. Если найдет
у кого-нибудь в бывшей графской усадьбе стекла и алмаз,
то нынче же вставит. Неприятно смотреть на безглазый
дом. Да и жить в нем нельзя. Комары покоя не дадут!
Он спустился в бухту, уселся в деревянную лодку, кото-
рую им оставил лесник, и, оттолкнувшись веслом от берега,
стал осторожно выбираться из зарослей, скрывавших бухту.
Человек в резиновой лодке между тем причалил к
пустынному травянистому берегу. Вытащив лодку на траву,
присел на черную растопыренную корягу, выброшенную в
шторм на берег, достал из кармана куртки сигареты, спич-
ки и закурил. Тоненькая сизая струйка дыма потянулась
вверх. Перед ним открывалось спокойное озеро, немного
правее того места, где он сидел, возвышался Каменный
остров. Из камышей выплыла плоскодонка. На ней — ры-
бак в сером выгоревшем плаще. Он ритмично поднимал и
опускал два покрашенных в бурый цвет весла. Лодка плыла
по направлению к двухэтажному белокаменному зданию, воз-
вышающемуся на зеленом пригорке. Перед зданием — ста-
рый заброшенный парк. Огромные корявые березы почти
полностью заслоняли дом. Отсюда он празднично белел, а
вблизи был таким же запущенным и заброшенным, как и
парк.
Затоптав сапогом окурок, человек поднялся с коряги,
скользнул равнодушным взглядом по озеру — лодки не ви-
дать, наверное, скрылась за мысом, заросшим высоким ка-
мышом,— и направился к своей резинке. Столкнув ее в
воду, человек уже занес ногу, чтобы усесться на спа-
сательные круги, но что-то заставило его оглянуться. Он
так и замер с поднятой ногой и окаменевшим лицом: от
ольхового куста отделилась серо-коричневая с темными круг-
лыми пятнами на спине косуля и, сделав тоненькими
ногами несколько робких шажков к человеку, остановилась.
Большие, влажные, опушенные редкими черными ресницами
глаза без страха смотрели на него. На узкой атласной
груди косули треугольное белое пятно, длинная шея вытя-
348
нута. Видно, как ее тонкие нервные ноздри подрагивают,
втягивая воздух.
У человека онемело бедро, но он боялся пошевелиться.
Не спуская горящих глаз с косули, осторожно опустил
ногу в воду, рука воровато зашарила по влажному дни-
щу лодки. Нащупав топор, которым он вырубал колья для
жерлиц, осторожно потянул за рукоятку. Пряча топор за
спиной, человек выпрямился и, протянув свободную руку к
косуле, чуть слышно произнес: «Иди сюда, дурочка, не
бойся... Ну, иди-иди...» Он весь напрягся, ожидая, что жи-
вотное- испуганно шарахнется в сторону и он успеет бро-
сить в него топор, но косуля все так же стояла на
лужайке и доверчиво смотрела на человека. Тогда он сделал
первый маленький шажок ей навстречу. И снова замер, ожи-
дая, что она убежит. Однако косуля, не двигаясь с места,
все больше вытягивала гибкую бархатную шею, будто хо-
тела и никак не решалась подойти поближе и обнюхать
раскрытую ладонь.
Бормоча: «Не бойся, глупышка, подожди-и... Ну-у? Стой
на месте... Еще немного-о...» — человек, бесшумно перестав-
ляя ноги, приближался к животному. Он уже мог рас-
смотреть себя, тысячекратно уменьшенного, в ее выпуклых
коричневых глазах. Двумя бугорками набухли на точеной го-
лове маленькие рожки. Уши отодвинулись назад. Вытя-
нутую руку он не опускал, вторая за спиной осторожно
поворачивала рукоятку топора, чтобы сподручнее было уда-
рить обухом. Он видел, как пульсировала поперечная жил-
ка на шее, трепетали бархатные ноздри. Он ни о чем не
думал, в его голове билась сейчас лишь одна-единствен-
ная мысль: «Не двигайся с места! Не убегай! Еще толь-
ко два 'шага...» Казалось, немигающим взглядом синих
глаз он загипнотизировал животное. Косуля смотрела на
него и не двигалась с места.
И все-таки что-то ее в самый последний момент на-
сторожило в поведении человека; когда он приподнял
ногу, чтобы сделать последний решающий шаг, косуля
вздрогнула всем телом, напряглась как струна, ее тонкие
передние ноги, подломившись в суставах, взвились вверх
для пружинистого прыжка, но уже было поздно: сокру-
шительный удар топора настиг грациозное животное в воз-
духе. Мешком рухнула косуля на окрасившуюся яркой
кровью, зеленую, еще не просохшую от росы траву.
Острые раздвоенные копыта косули судорожно царапали
землю, нервная дрожь сотрясала тело, в откинутой назад
голове с двумя серыми рожками, выглянувшими из кур-
чавой коричневой шерсти, угасали глаза, в которых за-
350
стывали боль и недоумение. Из трепетавших ноздрей, окра-
сив в алый цвет длинные редкие усы, пузырясь и пенясь,
редкими толчками выплескивалась кровь.
А человек сидел на корточках перед умирающим живот-
ным и с напряженным любопытством смотрел на него, будто
не веря, что это дело его рук. Рядом валялся окро-
вавленный топор.
— Встань! — вдруг послышался негромкий голос.
Человек вздрогнул от неожиданности, но уже в следую-
щее мгновение вскочил на ноги, всем телом повернулся к
озеру... и получил сильный удар в лицо. Секунду по-
медлил, будто соображая, что делать, и ринулся на стояв-
шего напротив Сороку, но, получив еще один удар, рас-
тянулся на земле рядом с мертвой косулей. -
— Как ты мог?! Она же ручная была,— негромко про-
говорил Сорока. В серых глазах его такая ненависть, что
Длинный Боб не выдержал взгляда и опустил голову.
— Откуда я знал? — пробормотал он, облизывая разби-
тую губу.
— Вставай! — процедил Сорока сквозь стиснутые зубы.
Боб даже не пошевелился, все так же сидел рядом
с косулей и смотрел на свои сапоги, забрызганные кровью.
— Яс тобой драться не буду,— глухо сказал он.— Ты
и так мне зуб выбил...— Он со свистом втянул в себя
воздух, почмокал, раскрыл рот, пошатал пальцем передний
зуб и вытащил его.— За какую-то паршивую косулю... зуб!
Не много ли?
Если бы он встал, Сорока снова ударил, но Борис сидел
на траве, раскорячив ноги, и с усмешкой смотрел на него.
Красивое лицо его заметно деформировалось: один глаз
превратился в щелку, верхняя губа вдвое увеличилась.
— Я зуб сохраню как сувенир...— продолжал Боб.—
Пусть это будет память о нашей... теплой встрече. Тет-а-тет...
Сорока, ни слова не говоря, подошел к его лодке, достал
из-под надувных кругов мешочек с капканами, высыпал на
траву. Капканы были сделаны из нержавеющей стали, с
сильными пружинами. Один за другим побросал их в воду.
Слабо булькнув, железки исчезли на дне озера. Борис,
наблюдая за ним, с свистом втягивал воздух и звучно
сплевывал кровью сквозь дырку на месте выбитого зуба.
— А-я-яй! — сказал Длинный Боб.— Таких капканов
днем с огнем не найдешь... Взял бы лучше себе.
Сорока обернулся, и их глаза встретились. И снова Боб
первым отвел глаза в сторону.
— Ты сегодня же к чертям собачьим уберешься отсю-
да,— сказал Сорока.
351
— Вот оно в чем дело...— хрипло рассмеялся Боб.—
Ты из-за нее... этой девчонки!
— Чтобы нынче твоего духу здесь не было..,— напря-
гая всю свою волю, чтобы не броситься на него, повторил
Сорока.
Нагнувшись, он взял косулю за ноги и, держа на весу
вниз головой, перенес в свою лодку.
— Эй, защитник животных, мух и пауков! — насмешли-
во бросил вслед Длинный Боб.— А девчонка мне понра-
вилась...
Сорока медленно греб к другому берегу, где темнел меж
деревьев их дом. Голова косули откинулась, обнажив боль-
шую рану на груди. Он нагнулся, подложил под голову
еще теплого животного брезентовую сумку с рыбацкими
принадлежностями. Он старался не смотреть на косулю,
но глаза, помимо воли, то и дело останавливались на
ней. Широко распахнутый глаз животного сверкал на солн-
це, как зеркальная линза.
— Я уеду...— услышал он хрипловатый голос Бориса.—
Вместе с ней, Аленой!..
Сорока не удостоил его даже взглядом. Он вдруг по-
чувствовал страшную усталость. Захотелось лечь на дно
лодки, закрыть глаза и плыть куда ветер подует... Но
озеро — это не море. На озере далеко не уплывешь...
Услышав стук, он вздрогнул и взглянул на косулю. Это
ее копыто стукнуло о борт лодки.
Длинный Боб стоял у кромки воды и провожал лодку
взглядом. Длинные спутавшиеся волосы закрывали ему поло-
вину лица. Вот он нагнулся, долго всматривался в свое
отражение в воде, потом стал черпать пригоршнями воду
и смывать кровь с разбитого лица.
Сорока и Сережа сидели под сосной на скамье и смот-
рели на остров. За их спиной жил своей обособлен-
ной жизнью угасающий костер: негромко постреливал суч-
ками, иногда вдруг выбрасывал длинный язык огня,
который тут же сникал, откуда-то из пепла выкатывался
красный уголек и долго, меняя оттенки, лежал у ног, то
розовея, то чернея, пока совсем не угасал... Озеро, как
и всегда в вечерние' часы, зеркалом расстилалось перед
ними без единой трещины и морщинки. Даже рыба не всплес-
кивала. Можно было не смотреть на небо: звезды явственно
отражались в озере. Где-то в роще, устраиваясь на ночь,
кричали галки. В их гомон вплетался гортанный бас удода.
— Почему ты не пошел туда? — спросил Сережа —
У них, наверное, весело...
352
— Весело? — переспросил Сорока, с трудом отвлекаясь
от своих мыслей.— Не думаю...
— Тебе нравится Нина?
— Хорошая девушка,— рассеянно ответил Сорока.—
А что?
— Гарик в нее влюбился,— сказал Сережа. И в голосе
его’ уверенность.
— Ты думаешь? — взглянул на него Сорока.
— Алена втрескалась в этого красавчика Бориса,— все
в том же духе продолжал Сережа.— Вот дуреха!
— Почему дуреха?
— Нашла в кого влюбляться! — В голосе Сережи про-
звучали презрительные нотки.
— Чем же он тебе не понравился? — заинтересованно
взглянул на него Сорока.
— Может, она нарочно? — задумчиво сказал Сережа.—
Назло.
— Кому назло?
— Да всем нам,— вздохнул Сережа.— На нее иногда
находит. Все делает наоборот.
— Дьявол их принес сюда...— зло вырвалось у Сороки.
— Ты про кого? — удивленно уставился на него Сережа.
— Все образуется,— улыбнулся Сорока, однако глаза
его пристально, без улыбки смотрели на умирающий огонь.
Со всех сторон раздавалось противное зудение. Сережа
прихлопнул на плече комара и,, вздохнув, совсем как взрос-
лый сказал:
— Мне тоже не везет с девчонками...
— Тоже...— усмехнулся Сорока.— Ты считаешь, плохи
мои дела?
— Ну их, девчонок,— проговорил Сережа.— Непонятный
они народ.
— А может быть, это и хорошо? — с улыбкой посмотрел
на него Сорока.
’— Кому хорошо, а кому и плохо,— серьезно заметил
Сережа и, в свою очередь взглянув на него, прибавил: —
Тебе плохо!
— Чертовы комары! — Сорока подобрал с земли несколь-
ко сосновых веток и подбросил вугли.
Сережа сообразил, что Сорока не хочет на эту тему
продолжать... Что-то с ним творится неладное. С утра до
самого обеда где-то пропадал. Вернулся потный, усталый, а
в лодке — ни одной рыбины... Спрашивать, где был, бес-
полезно, все равно не скажет... Странно, что не пошел в
гости к ленинградским туристам вместе с Аленой и Гари-
ком. Они звали, но Сорока сказал, что, может, вечером
23 Вильям Козлов 353
приедут на рыбалку знакомые летчики и ему нужно с ними
обязательно встретиться... Сережа чувствовал, что тут что-
то не так. Но от Сороки никогда ничего не узнаешь. Это
не Гарик, который все на свете выболтает. И свои и чужие
тайны.
Гарик и АЛена ушли к ленинградцам сразу после обе-
да, и вот уже сумерки, а их все нет. Сережа не поле-
нился, залез с биноклем на сосну и долго смотрел в
ту сторону, но никого на берегу не увидел,— наверное,
гуляют по лесу или рыбачат за зеленым мысом. Сережа
тоже сегодня неплохо порыбачил. Сорока показал ему хо-
рошее место, и он за каких-то два часа натаскал два
десятка окуней, а на зимнюю удочку взял леща. Правда,
его не удалось втащить в лодку: жилка была тонкая и
оборвалась. Сначала Сережа' расстроился, а потом успо-
коился.- Особенно после того, как рассказал о леще Со-
роке. Он думал, ему не поверят, но Сорока поверил. Это был
не подлещик, а настоящий лещ-богатырь. Сережа видел его
золотистый бок с крупной чешуей и вытянутые трубочкой бе-
лые губы. И еще’ черные со слизью плавники на спине.
— Я нынче видел Федю Гриба,— вспомнил Сережа.—
Приехал из города домой. На субботу и воскресенье. Он
там в ПТУ учится. Говорит, как только уехали отсюда
детдомовские, все кому не лень стали таскаться на остров.
А все разорили не деревенские ребята, а приезжие рыбаки.
Деревенские, что жили вместе с детдомовскими на острове,
долго берегли добро. Ну, а потом постепенно рыбачки все
растащили, сожгли на кострах... На острове дров-то нет.
Все ценное, понятно, детдомовцы с Каменного увезли, а что
оставили — пропало...
— И Федя тащил? — спросил Сорока.
— Говорит, нет, а кто же его знает... Он хитрый!
— Есть похитрее Феди Гриба...— задумчиво произнес
Сорока.
— Пообещал завтра пораньше свистнуть меня: отпра-
вимся на лодке за лещами. Говорит: так и быть, за-
дарма покажу тебе лещиную ямину. Там, мол, такие лапти
выворачивают — мы таких сроду не видывали! И главное, он
уже не один год там прикармливает... пшенной кашей.
Говорит, специально для нас постарался, мол, тогда-то он
обидел всех нас, так вот теперь жалеет об этом... Ду-
рак, говорит, был, кочерыжка капустная... А теперь вот
поумнел и понимает, что к чему...
— Ай да Федя! — подивился Сорока. Он понял, что Гриб
не обманул Сережу. Такая яма, действительно, существо-
вала. Причем не одна. Как-то зимой артельные рыбаки
354
зачерпнули из одной такой ямы несколько десятков
центнерор крупных лещей. Это было давно, когда еще Со-
рока учился в девятом классе.
— И ростом побольше стал,— продолжал Сережа.—
Вместо кепки, той, клетчатой, носит теперь железнодо-
рожную фуражку с молоточками.
Сорока прислушался: где-то неподалеку треснул сучок,
затем кто-то кашлянул.
— Кажется, наши идут,— сказал он, вглядываясь в сгу-
щавшийся сумрак.
Сережа сложил руки рупором и крикнул: «Алена-а!»
Эхо разнесло его голос по лесу. Немного погодя отклик-
нулся Гарик. А через несколько секунд из леса вышли
Алена, Гарик и Нина. Шли они молча, внимательно глядя
под ноги.
Сережа вдруг вскочил со скамьи и помчался вдоль бе-
рега к кустам. Скоро он вернулся, держа на ладони по-
тускневшего светлячка.
— Какой некрасивый,— протянул Сережа разочарованно.
— А ты положи его на место — и снова загорится,—
посоветовал Сорока.
Еще не видя Алены, Сорока почувствовал, что она
сильно расстроена. Да и Гарик с Ниной (они немного
отстали от быстро шагающей Алены), кажется, тоже были
не в своей тарелке. Сорока ожидал нечто подобное, но,
когда увидел лицо девушки, даже немного растерялся: при-
пухлые губы сжаты, глаза с лихорадочным блеском смо-
трели зло, уничтожающе.
— Посмотри, какого я светлячка поймал? — сунулся к
ней Сережа, но она резко отвела его руку.
— Иди в дом, мне нужно с Тимофеем поговорить,—
сказала она.
— Что я, маленький? — обиделся Сережа.
— Я тебя очень прошу.— Она сделала ударение на слове
«очень».
Сережа пожал плечами, бросил на Сороку сочувствен-
ный взгляд и, положив светлячка на лист подорожника,
ушел в дом, громко хлопнув в сенях дверью.
Повисла тяжелая тишина. Алена машинально уперев
руки в бока, стояла в воинственной позе напротив и смот-
рела на него. Он сделал было движение, чтобы встать, но
потом раздумал. Алене удобнее будет разговаривать с ним,
глядя на него сверху вниз. Она покосилась в ту сторону,
где стояли Гарик и Нина, и негромко спросила:
— Зачем ты это сделал?
— Что именно?
355
— Ты все еще считаешь себя Президентом Каменного
острова? — с издевкой сказала она.— Я думала, что с этой
детской игрой покончено. Я думала, что Президент давно
ушел в отставку.
— Я не понимаю: о чем ты говоришь?
— Ты все отлично понимаешь! — взорвалась она.— За-
чем ты его так зверски избил?
— Это он тебе сказал?
— Неужели ты думаешь, что Борис способен пожало-
ваться на тебя? Или вообще на кого-нибудь?
— Да нет, не думаю,— ответил он, с интересом наблю-
дая за ней. Еще никогда он не видел ее такой злой.
Может быть, стоило бы рассказать ей о том, что нынче
произошло на берегу сразу после восхода солнца, но его
глубоко уязвили пренебрежительные, обидные слова о «дет-
ской игре» на Каменном острове. Он и сейчас не считал,
что они занимались детскими играми.
— Ты избил его, потому что, он мне понравился,—
сказала она.— Разве не так?
— Ты ведь сама не веришь в это,— с досадой ответил
он, окончательно уверившись, что не стоит Алене расска-
зывать о том, как Борис убил ручную косулю. По глазам
видно: что сейчас ни говори Алене, она правильно тебя
не поймет. Слишком ослеплена... любовью или гневом? Поди
разбери этих девчонок!
— Вы все мне противны: и ты, и Гарик! — продолжала
в запальчивости выкрикивать Алена.— Если бы вы знали,
какая мне зеленая тоска с вами! Ну, что тебе сделал
Боря? Поймал в твоем озере пять паршивых щук? За это
надо ему в кровь морду бить, а снасти в озеро кидать, да?..
«Значит, кое-что он рассказал...» — подумал Сорока.
— Если вымахал под потолок да натренировал свои
мышцы, думаешь, теперь любого можешь избивать, как за-
хочешь? Это низко, Тимофей! И я не ожидала от тебя
такого... Я всегда считала тебя умным, благородным, спра-
ведливым... Где же здесь справедливость? Да, он мне очень
понравился, он не такой, как ты и Гарик...
— И совсем не такой, как ты думаешь,— не удержался
и ввернул Сорока.
— Может, в конце концов, и мне кто-нибудь понравить-
ся? — не слушая его, продолжала она.— И ты всем будешь
бить морду? А этот,— пренебрежительный кивок в ту
сторону, где стояли Нина и Гарик (правда, их уже там
не было: хитрый Гарик, видя, что запахло скандалом, увел
Нину по тропинке в лес),— будет вечно пилить меня и
выяснять, о чем я с ним говорила? Потом будет дуться
356
целую неделю, ходить с обиженной физиономией? Да что
РЫ за жизнь мне создали! Друзья называется...
Алена вдруг обмякла, в глазах сверкнули слезы. При-
кусив нижнюю губу, она сбросила с ног туфли, подошла
к скамейке и села рядом. Плечи ее затряслись, она уткну-
лась лицом в его грудь и зарыдала. Он растерялся, даже
побледнел. Легонько обнял ее и стал осторожно гладить
по вздрагивающим плечам. Волосы ее он неловко отводил
в сторону, но они снова рассыпались и закрывали лицо.
Он стоически стерпел ее несправедливые упреки, а вот сле-
зы вызвали смятение. Он уже ничего толком не понимал
и не знал, что нужно делать. Даже хотел было позвать
Сережу, но раздумал: незачем ему видеть сестру в таком
состоянии.
Выплакавшись, Алена вытерла нос носовым платком и,
повернувшись к нему, спросила:
— Наверное, тушь с ресниц размазалась?
— Тушь? — глуповато уставился он на нее.
— Тимофей, я, кажется, и вправду влюбилась,— жа-
лобно сказала она, глядя затуманенными глазами на озе-
ро.— Он мне понравился еще там, в Комарово, когда ты
подрался с ними...
Он почувствовал, как неприятно заныло в правом боку,
хотел что-то сказать, но голос ему не повиновался. И тогда
он, отвернувшись, прокашлялся. А когда снова повернулся
к ней, лицо было обычным: спокойным и непроницаемым.
— Сдается мне, ты сделала очень неудачный выбор,—
сглотнув слюну, ответил он.
— Неужели ты думаешь, я в Гарика когда-нибудь была
влюблена?
— Он был в тебя влюблен.
— Дурачок, я любила тебя,— просто сказала она.—
А ты мне все время подсовывал Гарика... Все три года
я тебя любила. И ты не мог этого не знать... Иначе ты
глупый и слепой! Бесчувственный, холодный чурбан!
— Черт возьми!.. — хрипло вырвалось у него.
— А ты все сделал, чтобы убить во мне любовь... Когда
мне хотелось видеть тебя, ты исчезал на месяцы, когда я
тянулась к тебе (рано или поздно ты всегда появлялся!),
я натыкалась на холодильник... Если бы ты знал, как я
злилась тогда на тебя!.. Помнишь, один раз я встала из-за
стола и ушла? Я сказала, что меня ждет подруга, а сама
весь вечер просидела в сквере, напротив нашего дома...
Ты прошел мимо и даже не посмотрел в мою сторону...
Тебе стоило хотя бы один раз по-человечески поговорить
со мной, отбросив проклятую невозмутимость, или хотя бы
357
в такой момент посмотреть на меня — и я была бы счаст-
лива. Но ты этого, Тимофей, не сделал. Ты всегда дер-
жал меня на расстоянии, которое измеряется таким бла-
городным понятием, как дружба... А дальше — ни шагу!
А мне мало одной дружбы, милый Тима! Ты разве не
заметил, что я уже взрослая?
— Я многое проглядел...— глухо ответил он, глядя перед
собой. На острове мелькнул огонек, но он не обратил на
это никакого внимания.
— Зачем же ты, Тима, так безжалостно убил мою лю-
бовь?
— Ты права: я глухой и слепой,— сказал он.
Лучше бы Сорока ничего этого не слышал. По-преж-
нему жил рядом с ней и был уже одним этим счастлив.
Он видел, что Алена не любит Гарика. Да и тот чув-
ствовал, но был слишком самоуверенным, чтобы даже само-
му себе признаться в этом. Последнее время он больше
разыгрывал из себя влюбленного, чем был влюблен на са-
мом деле.
Так спрашивается: правильно ли вел себя Сорока, видя
все это? Но оказывается, его невмешательство никому не
принесло пользы: ни Алене, ни Гарику. Даже наоборот:
сам того не ведая, он доставил девушке много горьких
минут. А ведь все, по-видимому, оттого, что он недоста-
точно был уверен в себе и в своих друзьях. Ему за-
помнилась где-то вычитанная строчка: «От недостатка ува-
жения к себе происходит столько же пороков, сколько от
излишнего к себе уважения».
Алена отвела рукой от лица волосы и посмотрела на
озеро. Над сосновым бором небо было чистым, прозрачно-
зеленым. Солнце скрылось за Каменным Ручьем, но его
лучи, преломляясь, еще прорывались то здесь, то там. И от
этой игры света и тени вода все время меняла свой цвет:
то свинцовая, то иссиня-зеленая, то багровая, как закипаю-
щий в домне металл.
— То, что я сейчас скажу,— нарушила затянувшееся
молчание Алена,— тебе не понравится... Но если ты настоя-
щий друг, постарайся понять меня... Только ты один виноват
в том, что произошло. Ты и сейчас для меня, кроме отца,
самый дорогой человек на свете, Тимофей... Не улыбайся!
(Он и не думал!) Это правда. Но сейчас все мои мысли
не с тобой, а с ним... Это налетело на меня нежданно-
негаданно, как вихрь. Я сама не узнаю себя. Скажи он:
«Пойдем со мной хоть на край света!» — и я, не заду-
мываясь, пошла бы...
— И он сказал? — откашлявшись, произнес Сорока.
358
- Да.
Она пошевелилась, но головы не повернула, не решаясь
взглянуть на него.
Снова повисла долгая тяжелая пауза. Где-то за домом
раздался негромкий девичий смех, потом приглушенный
голос Гарика. Распахнулась дверь, на крыльце показался
Сережа. Постоял, повертел головой, но, никого не увидев,
зевнул и снова скрылся в доме. Немного погодя квад-
ратное окно с синими наличниками мягко осветилось: Сере-
жа запалил керосиновую лампу.
— Я чувствую себя виноватой в том, что ты его избил.
— Ты здесь ни при чем!
— Я поеду с ними,— сказала она.
— В машине места для тебя нет. Их же пятеро!
— Нина остается здесь...— совсем тихо ответила Але-
на.— Вместо меня. Опа будет о вас заботиться.
— Вон оно что...— сказал Сорока.— Вы все продумали.
— Так надо, Тима.
— Кому надо? — гневно выкрикнул он.— Ему?
— Мне,— удивленно взглянула на него Алёна.— И по-
жалуйста, не кричи на меня.
— Это будет большая ошибка с твоей стороны,—
совладав с собой, сказал Сорока.
— Возможно,— согласилась она.— Но я не могу ничего
с собой поделать... Понимаешь, это сильнее меня.
— Тогда о чем мы говорим? Ты уже все решила.
— Я думала, ты меня станешь отговаривать...— разоча-
рованно ответила она.— Больше того: не отпустишь.
— Я не хочу, чтобы ты обо мне плохо думала.
На этот раз она повернулась к нему и заглянула в
глаза.
— Оказывается, ты меня плохо знаешь!
— К сожалению, я только сейчас стал тебя по-настоя-
щему узнавать,— с горечью вырвалось у него.— Слишком
поздно!
— Ты ведь так и не сказал: любишь ли ты меня?
— Теперь это не имеет значения.
— А все-таки? Любишь или нет? — Ее губы совсем близ-
ко, красивые глаза сейчас совсем черные, и в них яркий
блеск.
— Я тебе этого не скажу,— отвернулся он.
— Вот! — торжествующе воскликнула она.— Ты и сам
не знаешь! Верно? Не знаешь ведь?
Зачем она так? Теперь-то он наверняка все знает, но
что это может изменить?..
359
— Пусть будет так,— против воли согласился он.
— Ты гордый парень, Тима,— сказала она.— И ты не мо-
жешь быть другим. Наверное, и не надо.
— Когда ты уезжаешь? — спросил он.
— Завтра утром. Мы поедем в Москву, потом во
Владимир, Суздаль...— Она запнулась, подцепила пальца-
ми ног влажный песок и подбросила вверх.— Я вернусь
через неделю. Самое позднее — через десять дней.
— А как же...— Он кивнул на дом, за которым слыша-
лись приглушенные голоса Гарика и Нины.
— Гарику это уже безразлично,— усмехнулась она.—
Выходит, зря ты так старался для друга, Тимофей? —
Она насмешливо посмотрела на него.
— Выходит,— сказал он.— Я не про Гарика — про Се-
режу.
— Ты ему сам объяснишь.
— К чему тогда эта комедия: любишь — не любишь?
— Это не комедия, Тимофей,— серьезно сказала она.
Он резко поднялся и сразу заслонил собой озеро,
остров.
— Тебе надо выспаться перед дорогой,— сказал он, гля-
дя в сторону. Ветерок, взрябивший воду у берега, за-
шуршал осокой.
— Ты верен себе,— сказала она.— Опять заботишься...—
Она вскочила со скамейки и подняла вверх лицо, ста-
раясь заглянуть ему в глаза.— Послушай, Тимофей... Вы-
бирай одно из двух: если ты скажешь, чтобы я оста-
лась, я никуда не поеду, как бы ни хотелось, но... но,
возможно, никогда тебе этого не прощу. Даже, может быть,
возненавижу. Или — я поеду, но ты никогда меня за это
не будешь осуждать, что бы ни случилось...
— В таком случае поезжай,— сказал он, глядя ей в гла-
за. Нет, он первым ни за что не отведет свой взгляд.
Что у нее сейчас на уме? И почему иногда так трудно
понять близкого человека? Да и в самом себе подчас
невозможно разобраться. Он готов полжизни отдать, лишь
бы она не поехала с этим... Но у него нет таких слов,
которые бы ее остановили. А и были бы, он вряд ли их
произнес бы...
Она взмахнула ресницами, потом опустила глаза. Щеки
у нее бледные, под глазами тени. Ковыряя ногой песок,
с грустью произнесла:
— Теперь я убедилась, что ты меня не любишь...
— Хватит об' этом,— резко сказал он. На сегодня с него
достаточно! Даже ради нее, Аленки, он не станет уни-
жаться, умолять, чтобы осталась... Она не верит. Если
360
силой задержать, она не простит ему. Будет молча пре-
зирать. И потом ч^го воду в ступе толочь? Он-то знает,
как ей трудно было решиться на этот шаг. А уж раз
решилась — бесполезно отговаривать. Он это сразу понял,
и весь последующий разговор был для него мучительным.
Алена чувствовала, что делает ему больно. Ей хотелось
как-то успокоить, смягчить этот страшный удар по его
самолюбию... Иначе бы она никогда не сказала, что была в
него влюблена... Да и впрямь была ли влюблена? Мо-
жет, все это, жалеючи его, она придумала под влиянием
минуты?..
От этой мысли ему стало еще горше: Сорока не мог
терпеть, когда его жалели. Правда, это очень редко слу-
чалось, чаще всего ему приходилось кого-нибудь жалеть и
защищать... Ну, сколько еще она его будет мучить? Он
хотел повернуться и уйти, но не мог. Какая-то непонятная
сила удерживала его на месте.
— Ты не будешь презирать меня? — дотронулась она
до его руки. Пальцы у нее — как ледышки. А глаза
глубокие и грустные. Все-таки она чувствовала себя пре-
дательницей по отношению к нему, и ей было тяжело.
— Пока,— произнес он пустое равнодушное слово, про-
клиная себя в душе, что продолжает стоять и чего-то
ждать, вместо того чтобы повернуться и уйти куда глаза
глядят, только бы не стоять вот так пнем и не ждать
у моря погоды.
Она вскинула руки и хотела обхватить его за шею, но
он на лету поймал ее за запястья, будто ждал этого дви-
жения, и осторожно отвел в сторону.
— Тебе ведь этого не хочется,— мягко произнес он.
— Хочется! — срывающимся голосом крикнула она, и за
домом сразу затихли голоса.— Откуда ты знаешь, что мне
хочется, а чего не хочется?!
Он ничего не ответил, повернулся и зашагал вдоль
берега не к дому, а к лесу. Резиновые подошвы с мы-
шиным писком впечатывались в песок. Высокая фигура скоро
растворилась в сумраке, затерялась среди смутно черневших
стволов деревьев.
‘ Алена, опершись одной рукой о спинку скамейки, смот-
рела ему вслед. По щекам ее струились слезы. «Так и
надо тебе, дурак несчастный! — шептала она.— Я помучи-
лась из-за тебя... Помучайся теперь ты!..»
И все-таки она не выдержала, в носках побежала
вслед за ним, но, поравнявшись с кустами, остановилась.
— Вернись, Тимофей,— крикнула она.
Ей откликнулось лишь лесное эхо.
361
Глава 17
На суглинистый проселок из березняка выскочил пепель-
ного цвета рослый зайчонок, на миг замер, вытянувшись
столбиком, подвигал маленьким треугольным носом и снова
бросился в лес. Он пробежал всего в двух шагах от
толстой сосны, что росла на обочине. Немного погодя из
тех же кустов вымахнула рыжая лиса с белым пятном
на широком лбу. Зыркнув по сторонам желтыми глаза-
ми, остановилась, пошевелила острыми ушами и вдруг
зевнула. Обнюхав то место, где постоял зайчонок, лиса
было устремилась по его следам, но, добежав до обочины,
резко остановилась с поднятой передней лапой. Так охот-
ничья собака делает стойку перед обнаруженной дичью.
Беспокойно втягивая в себя воздух, хищница попятилась
назад. Сердито фыркнув, лиса крутнулась на месте, будто
хотела ухватить собственный хвост мелкими острыми зуба-
ми, и исчезла в березняке. Со стороны деревни послышался
шум мотора. Из высокой травы, что неровной полосой
тянулась между неглубокими колеями, с треском сорвался
некрупный тетерев. Блеснув на солнце рябым оперением,
скрылся меж деревьев. Покачиваясь на колдобинах и объез-
жая полувысохшие лужи с черной грязью, машина прибли-
жалась. Когда до толстой сосны, мимо которой проскочил
зайчонок, осталось метров тридцать, из-за нее вышел на про-
селок Сорока. Расставив ноги, он утвердился посередине
дороги и стал смотреть на приближающиеся «Жигули». За
рулем сидел длинный Боб, рядом Алена. На заднем сиденье
разместились близнецы и Глеб.
Машина, не сбавляя скорости (она шла по неровной
дороге километров сорок в час), приближалась. Хотя день
был и солнечный, порывистый ветер раскачивал вершины
деревьев. Редкие белесые облака, почти не загораживая
солнце, низко проплывали над лесом. Их легкие кружев-
ные тени то и дело пересекали дорогу.
— Вот болван! — проворчал Борис, нажимая на клак-
сон.— Пьяный, что ли?
Человек на пустынном лесном проселке даже не поше-
велился.
— Боже мой, Сорока! — воскликнула Алена. На щеках
ее выступил румянец.
— Сорока-воровка,— усмехнулся Борис.— Хочет тебя,
Алена, умыкнуть... в свое гнездо!
Одна скула у него залеплена пластырем, наполовину
уменьшившийся глаз блестел. из-под нахмуренной брови
синей льдинкой.
362
— Изображает из себя светофор! — заметил Глеб.—
Пугни-ка его, Боря...
— Давайте лучше возьмем его с собой? — предложила
Аня.
— Я сяду к нему на колени,— беспечно засмеялась
Оля.
Машина, не снижая скорости, приближалась к Сороке.
Алена растерянно смотрела на него. Высокий, широкопле-
чий, он будто врос в землю. Лишь сузившиеся глаза
выдают напряженность. Он немного подался вперед, будто
приготовился на таран принять машину.
Борис, улыбаясь, рулил прямо на него. Алена встрево-
женно повернулась к нему:
— Ты же его задавишь!
Борис молчал. Красивое лицо его было спокойным, руки
крепко держали оплетенную коричневым пластиком с кноп-
ками баранку.
На заднем сиденье притихли. В зеркальце мелькнуло
испуганное лицо одной из сестер. Сейчас Алена не сказала
бы, кто это: Аня или Оля.
— Что ты делаешь, Борис...— послышался сзади приглу-
шенный девичий голос.
— Стой! Он не сойдет с дороги! Неужели не видишь?! —
почти шепотом произнесла вторая сестра.
— Почему я должен уступать ему дорогу? — не поймешь,
всерьез или в шутку, сказал Борис.
— Остановись! — крикнула Алена. Ей показалось, что
Сорока уже навис над радиатором и сейчас... Она изо
всех сил крутанула руль на себя, послышался визг тормо-
зов, скрежет днища о песок, затем глухой сильный удар,
веселый переливчатый звон разбитого стекла — и машина
остановилась.
— Приехали!.. — Борис ругнулся, распахнул дверцу и,
сложившись почти пополам, выскочил из машины.
— Он с ума сошел! — растерянно проговорила Алена.
И непонятно было, к кому это относится: к Борису или
Сороке.
— Не задели? — спросила Оля, испуганно тараща карие
глаза.
— Какой смелый этот парень, Сорока! — с восхищением
произнесла Аня.
— Правая фара тю-тю! — присвистнул расстроенный
Глеб, выбираясь вслед за Борисом.
Алена не смогла открыть дверцу: ольховый куст плотно
подпер ее своими согнувшимися в дугу ветвями. Она вы-
бралась из машины, проскользнув под рулем, через дверь
363
водителя. И сразу почувствовала, как ее кто-то крепко
взял за руку и увлекает в сторону. Ошеломленная всем
происшедшим, она сразу не сообразила, что это Сорока.
Попыталась вырвать руку, но не тут-то было: Сорока не
отпускал.
— Куда ты меня тащишь? — наконец возмутилась она.
— Домой,— спокойно ответил он.— Куда же еще?
— Да подожди ты, сумасшедший! — воскликнула она,
ухватившись рукой за тонкую березу.
Он остановился, бросил взгляд через плечо, туда, где,
нелепо вывернувшись с дороги, уткнулась носом в толстую
сосну машина. Глеб, присев на корточки и что-то бормоча
себе под нос, ощупывал погнутый бампер и вдавленную
внутрь решетку радиатора. Борис, прислонившись к маши-
не спиной, курил, бросая сумрачные взгляды на Алену
и Сороку. Близнецы, выбравшись из машины, поохали-
поахали, затем напали у самой обочины на спелую
землянику и, забыв про все на свете, лакомились, весело
переговариваясь друг с другом. Они вдвоем никогда не
скучали.
— Что это тебе вдруг взбрело... лезть под машину? —
взглянула на него Алена.
— Я совсем забыл...— очнувшись от своих мыслей, про-
бормотал он. И лицо у него было виноватое.
— Что ты забыл?
— Поздравляю... У тебя сегодня день рождения,— от-
ветил он.— Стол накрыт, и тебя все ждут.
Алена секунду смотрела ему в глаза, а потом вдруг
громко рассмеялась. И долго не могла остановиться. Глядя
на нее, улыбнулся и он, затем коротко рассмеялся.
— Человеку машину угробили, а им смешно,— услы-
шали они голос Глеба, все еще сидевшего на корточках
у «Жигулей».
— Ты знаешь, я тоже забыла,— сквозь смех выгово-
рила Алена и громко крикнула: — У меня сегодня день
рождения-я! Мне исполнилось восемнадца-ать лет! Ура-а!
Я-а-а совершенно-о-летняя-я!
— Поздравляем! — в один голос откликнулись Оля и
Аня. Подбежали, расцеловали Алену в обе щеки. И даже
преподнесли по кустику спелой земляники.
Борис и Глеб негромко о чем-то переговаривались.
Выплюнув сигарету, Длинный Боб взглянул на развеселив-
шуюся девушку.
— Как я понял, наша совместная экскурсия по старин-
ным городам закончилась? — усмехнулся он.
Глеб мрачно смотрел прямо перед собой. Круглое лицо
364
его было расстроенным, маленькие глазки мигали, будто
он хотел заплакать.
Алена перестала смеяться, глаза ее погрустнели. Она
вздохнула и посмотрела на Бориса, но ничего не произнесла.
Сорока сбоку встревоженно взглянул на нее, Рука его
непроизвольно нащупала ее руку. Алена резко высвобо-
дилась и пошла к машине. Медленно, нерешительно... Ли-
цо у Сороки окаменело. А Борис, довольно улыбаясь,
вразвалочку обогнул машину и распахнул для девушки
дверцу.
— Открой, пожалуйста, багажник,— произнесла Але-
на.— У меня там сумка.
Надо отдать должное Длинному Бобу, он оказался на
высоте в этой довольно щекотливой ситуации: придержал
дверь, пока забирались в машину близнецы, затем, про-
должая улыбаться — правда, улыбка стала кислой,— открыл-
багажник, достал сумку и вручил Алене.
— Подарок за мной...— пробормотал он, желая остаться
до конца любезным, хотя и видно было, каких это
стоило ему усилий.
Держа сумку за длинный ремень, Алена посмотрела
ему в глаза и тихо произнесла:
— Боря, больше, пожалуйста, никогда не ругайся при
девушках, ладно?
— Что? — опешив, грубо переспросил он.
— Тебе это очень не идет,— с грустью сказала Алена
и, отвернувшись, понуро пошла к Сороке.
Из кабины высунулся Глеб и крикнул:
— С тебя причитается за ремонт!
— Привет,— усмехнулся Сорока.
— Одним приветом не отделаешься,— не унимался
Глеб.
— Заткнись! — блеснул на него злыми глазами Борис.
Глеб дал несколько пискливых сигналов- и тронул маши-
ну. Близнецы в заднее окно махали руками, что-то гово-
рили. Две одинаковые симпатичные улыбающиеся мордаш-
ки. Неожиданно «Жигули» остановились, на дорогу выскочил
Глеб.
— Эй, Сорока-а! — снова закричал он.— Раз забрали
у нас Алену — верните нам Нину-у! Слышишь?!
— Сразу видно — торговец,— взглянув на улыбающего-
ся Сороку, пробормотала Алена.
— Мы тут подождем ее-е...— кричал им в спину Глеб.
Сорока обернулся.
— Не стоит ждать,— сказал он.— Видишь ли, ей на-
доела ваша компания...
365
— Ав вашей компании и подавно с тоски можно по-
дохнуть! — кричал Глеб.— Она все равно через три дня сбе-
жит, как нынче чуть не сбежала от вас Алена...
— Каков наглец! И ты это стерпишь? — покосилась на
Сороку девушка.
— Я решил поменьше драться,— добродушно заметил
Сорока.
Она забежала вперед, загородила дорогу и снизу вверх
посмотрела на него. Глаза ее метали молнии.
— Если бы ты знал, как я тебя ненавижу!
Швырнула на землю свою роскошную сумку и быстро
зашагала по дороге. Она вдруг напомнила ему косулю —
не ту, мертвую, а легкую, стремительную, грациозную...
Он поднял сумку, повесил на плечо, оглянулся: «Жи-
гули» удалялись по проселку в сторону шоссе. Сорока
вложил два пальца в рот и изо всей силы свистнул,
вспугнув целый выводок чибисов, копошившихся у кромки
леса в траве. Повернулся и бегом припустил вслед за
разъяренной девушкой.
Глава 18
Федя Гриб прикатил к дому лесника на каком-то не-
вообразимом мопеде. Еще издалека Сережа услышал гром-
кие стреляющие звуки, хлопки, тарахтенье. Можно было
подумать, что их издает не легкий малосильный мопед, а
по крайней мере боевая танкетка. Федя, оставляя за со-
бой густой синеватый дым, стрелой вырвался из леса и
устремился прямо на Сережу. Лицо у него при этом было
невозмутимым. Тот испуганно шарахнулся в сторону, но
мопед, не доезжая метров двух, резко остановился и, дико
взревев, со странным всхлипом заглох. Запахло горелым
маслом и бензином.
Федя слез с потертого коричневого седла, прислонил
свою негромко посапывающую машину к сосне, затем снял
железнодорожную фуражку, пригладил волосы и только
после этого протянул крепкую мозолистую руку.
— Наше вам,— солидно поздоровался он.
Сережа обратил внимание, что волосы его изменили
цвет: из белых превратились почти в рыжие. На носу
и скулах щедро высыпали веснушки, в плечах он стал
еще шире, но подрос все-таки мало. Раньше он был на
полголовы выше Сережи, а теперь они сравнялись.
— Где твои удочки? — спросил Сережа, заметив, что
Гриб прибыл сюда налегке, без всяких снастей.— Или
опять бомбу привез?
366
Федя улыбнулся. Широкий нос его сморщился, толстые
губы растянулись.
— Эва вспомнил! — заметил он.— Давно этим не ба-
луюсь.
— У меня есть удочки,— сказал Серёжа.— Червей тоже
накопал.
— В другой раз,— ответил Федя, глядя на озеро.—
Мне нынче, друг Серега, "недосуг рыбалкой заниматься...
Маманя попросила картошку окучить. У нее, понимаешь,
ревматизм — нога отнялась, а батяня на лесозаготовках.
Я тут теперь за хозяина. Два дня у меня выходных, вот
и кручусь как белка в колесе по хозяйству.
— А я думал, мы порыбачим...— разочарованно протя-
нул Сережа. Он так ждал Федю — и вот на тебе! Сорвалась
рыбалка.— Я и короедов наковырял... в гнилом пне.
Федя внимательно взглянул на него, задумчиво потер
переносицу и спросил:
— А Сорока где?
— На острове,— кивнул Сережа.— Все порядок там на-
водит... А для кого? Уедем отсюда — и снова все разо-
рят...
— Да-а, народ у нас такой...— согласился Федя.— Не
берегут казенное.
— Какое же это казенное? — удивился Сережа:— Для
людей же и делают. Приезжайте, люди добрые, распо-
лагайтесь в рыбацком доме, ловите рыбку... Но зачем же
стекла бить? Ломать столы и скамейки? Зачем спорт-
площадку разорять?
— Много сейчас на озеро приезжают: и на машинах, и
на мотоциклах, и на великах. И люди все разные... Поди
разберись, чего у них на уме? Запалят ночью на острове
костер, ну и садят туда все, что под, руку подвернется.
Чужого-то никому не жалко!
— И тебе? — пытливо взглянул на него Сережа.
— Мне это озеро не чужое,— солидно сказал Федя.—
Слава богу, свое, родное. Я этих людей, что рыбу сетями
да острогами переводят, не одобряю. Рыскают кругом, как
волки. Все вычерпают в озере, нам же меньше достанется...
Теперь рыбалка совсем не та, что два-три года назад.
Хоть и кляли многие Президента и его компанию, а он
в хвост и в гриву гонял отсюдова браконьеров. А ныне
им раздолье! Приезжают на машинах, капроновыми сетями
перегородят все как есть озеро, да еще капканы на щук
придумали, из подводных ружей протыкают насквозь, током
бьют. Откуда тутова рыбе-то быть?
— А что же вы, местные, смотрите?
367
— Мужики говорят: что им, мол, больше всех надо? —
ответил Федя.— Не хотят связываться. Кому охота на рожон
лезть? Не все же такие отчаянные, как Президент...— Он
взглянул на остров, потом перевел взгляд на Сережу.—
Как бы мне его нынче повидать...
— Поплыли на остров,— предложил Сережа.
Федя выпростал из рукава куртки руку и взглянул на
плоские часы. Всю эту процедуру он проделал с видимым
удовольствием. Пошевелив губами, будто что-то высчиты-
вал, произнес вслух:
— Половина девятого натикали... Нету времени. Надо
вертаться домой да картошку окучивать.
— Зачем он тебе? — поинтересовался Сережа.
Федя — он сидел на верхней ступеньке крыльца — погла-
дил глянцевый козырек синей железнодорожной фуражки,
ловко сплюнул в лопухи, росшие возле крыльца, и поднял
на Сережу рыжеватые глаза.
— Передай Президенту...
— Президент ушел в отставку,— перебил Сережа.—
Тимофей он теперь, Сорокин, студент Ленинградской лесо-
технической академии...
— Эва! Значит, ученым по лесам-озерам будет?
— Ага,— сказал Сережа, хотя толком не знал, какая
будет профессия у Сороки.
— Так вот, друг Серега, скажи... Сороке или как там
его? Тимофею... Скажи, значит, что в Островитино, у
Макарьевых, остановились приезжие из Москвы. В отпуск
приехали, отдохнуть, порыбачить... Так вот, значит, они при-
везли с собой какую-то хитрую штуковину, которую хотят
установить на моторке, от нее два толстых резиновых ка-
беля опускаются в воду, на любую глубину, ну, а потом
заведут ее наподобие бензинового мотора,' и она током
под водой бьет! Как вдарит, так рыба кверху брюхом
прет наверх... Это еще почище бомбы! Во-первых, все
шито-крыто, во-вторых, хвастаются, что зараз по несколько
пудов берут! Они привезли с собой разборную коптильню,
что твоя печь.
— А толом еще тут у вас не пробовали глушить? —
сказал Сережа.
— Захотим, говорят, всю рыбу в вашем озере пору-
шим...— продолжал Федя.— Правда, выпивши были. А мой
дружок Леха — он вертелся возле стола — все слышал. Ну,
мне, значит, и рассказал. Они уже один раз опробовали
у Каменного Ручья свою машину. Леха говорит, с пуд
приволокли рыбы. А и были всего-то на озере меньше
часа.
368
24 Вильям Козлов
— Все Сорока да Сорока... А сами-то чего смотрите? —
упрекнул Сережа.— Браконьеры что хотят делают на вашем
озере, а вы и в ус не дуете! Мол, моя хата с краю!
— Я теперь не вольный казак,— усмехнулся Федя.—
-Через месяц сдам экзамены и зафитилю куда-нибудь с
путейцами в сибирскую тайгу новую железнодорожную вет-
ку прокладывать... Первое время рабочим покантуюсь, а
потом бригадиром поставят. Командовать людьми стану.
И будет Федя Губин по России-матушке железные пути-
дороги сквозь леса-болота тянуть...
— А я все еще учусь,— вздохнул Сережа.— Эх, и на-
доела мне эта школа, если бы ты знал! — Он с любо-
пытством взглянул на Федю: — Может, возьмешь в свою
бригаду? И будем вместе... пути-дороги прокладывать?
Федя окинул его критическим взглядом, потом зачем-то
поглядел на небо и лишь после этого изрек:
— Слабоват ты, друг Серега, в коленках для такого
дела... Знаешь, сколько шпала весит? До ста килограм-
мов! А пробовал стальной рельс подымать? А комарье
да гнус всякий в тайге? Запросто может живьем человека
сожрать.
— Ты сильнее меня? — обиделся Сережа.
— Привычные мы,— почему-то во множественном числе
назвал себя Федя.— Сызмальства занимаемся тяжелым
физическим трудом, а у вас, в городе, все готовое... Хлеб-то
не в магазинах растет.
— Будто ты на поле хлеб выращиваешь! — поддел
Сережа.
— Нам, деревенским, любая работа по плечу,— сказал
Федя.
— Мы, городские, тоже работы не боимся,— не остался
в долгу Сережа.— Да чего мы делим: деревенские, город-
ские?
— Ты давай учись, друг Серега, а дороги в тайге я буду
прокладывать,— с нотками превосходства в голосе заявил
Федя.
— Ладно, я выучусь на инженера и буду проектиро-
вать те самые пути-дороги, которые ты станешь в тайге
прокладывать,— серьезно пообещал Сережа.
— Ты уж постарайся, друг Серега,— радостно заулыбал-
ся Федя.
— А Сороке я скажу про браконьеров,— пообещал Се-
режа.— Что у них за лодка-то?
— Голубая «казанка». Они ее на прицепе привезли.
С плексигласовым козырьком. У нас таких больше нету.
Лодка приметная. Мотор подвесной, «Москва».
370
Федя попрощался за руку и направился к мопеду.
Сережа с интересом смотрел ему вслед. Как он сейчас
заведет эту трещотку! Однако мопед завелся с первого
оборота и сразу же рванулся вперед. Наверное, у него
было что-то неладно с переключением скоростей. Федя толь-
ко чудом не врезался передним колесохм в ель. С трес-
ком вломившись в ольховый куст, который рос чуть в
стороне от тропинки, мопед заглох. Федя как ни в чем не
бывало слез с него и снова вывел на узкую лесную до-
рожку и завел.
На этот раз мопед смирно стоял на месте и, оглуши-
тельно чихая, порциями выпускал из себя комки синего
пахучего дыма.
— Друг Серега,— позвал Федя, сидя на мопеде.—
Ты вот что, валяй на *рыбалку без меня... Обогнешь с
правой стороны Каменный остров — и греби прямиком на
Утиную косу...
Сережа подошел поближе и, морщась, воротя лицо в
сторону, внимательно слушал. Мопед тарахтел над самым
ухом, вонючий дым ел глаза, лез в ноздри.
— Да заглуши ты! — крикнул он.
Однако Федя и ухом не повел. Мопед мелко дрожал под
ним, готовый в любую секунду с места рвануться в карьер.
Дрожала на продолговатой Фединой голове и новая желез-
нодорожная фуражка, норовя съехать на глаза. Федя при-
вычным движением головы ловко подкидывал ее вверх.
Видно, у него была слабость к большим фуражкам. Иначе
зачем бы он ее надел, когда на улице такая теплынь?
— У косы сразу примешь влево...— продолжал Федя.—
Пошарь глазами — увидишь на берегу расщепленную мол-
нией сосну. В аккурат супротив нее и становись на якорь.
Там лопушин много, так ты промеж них забрасывай
удочку. Червяка насаживай потолще. И сразу несколько
штук на крючок. Там глубокая яма. Не где самые ло-
пушины, а чуть правее. Увидишь, вода там черная и со
дна нет-нет пузырики выскакивают. Я сам в ту яму перло-
вую да пшенную кашу кидал. Не один чугунок за прошлое
лето опростал... И нонче вволю подкармливал. Попомни мое
слово, без леща не вернешься. Заветное место тебе открыл.
Федя, поколдовал с рукояткой и отпустил сцепление;
мопед, задрав переднее колесо, резко прыгнул, что-то лязгну-
ло — ис Фединой головы свалилась фуражка. Сережа под-
нял ее, подбежал к приятелю и протянул.
— Ты что, жить без нее не можешь? — спросил он.
— Форменная,— с гордостью сказал Федя и поглубже
нахлобучил фуражку на голову.
371
— А куда подевал ту... клетчатую? — полюбопытствовал
Сережа.
— Эка вспомнил! — улыбнулся Федя.— Ветром ее сдуло,
друг Сережа, в прошлом году... Ехал я из Вышнего
Волочка на подножке поезда, а ее, родимую, и сдуло.
Хотел спрыгнуть на ходу — больно уж кепарь был доб-
рый,— да побоялся, шибко шел под уклон проклятый...
Так и сгинула моя верная кепочка!
Федя помахал рукой и на этот раз вполне благопо-
лучно взял старт. Мопед затрещал, как крупнокалиберный
пулемет, выпустил длинный синий хвост и исчез меж сосно-
вых стволов.
Белокаменный графский дом гордо возвышался на при-
горке, откуда открывался вид на старый парк и озеро.
Дом был двухэтажный, с пристройками, на фасаде —
мозаичная картина, изображающая горделивую царевну-
лебедь, выплывающую из камышей. Перед домом — зеленый
луг с редкими старыми березами. Вдоль тропинки — ров-
ные свежие кучки желтой земли: по-видимому, кроты ночью
поработали.
— Вот здесь мы жили,— негромко произнес Сорока.—
Шесть лет.
— Здесь можно санаторий организовать! — воскликнул
Гарик.— Красота-то какая кругом!
— Совхозу — это его земля — дом не нужен,— сказал
Сорока.— Звероферма отсюда в двух километрах, там у них
своих каменных домов с удобствами полно понастроено.
— Разве можно такими дворцами разбрасываться? —
удивлялся Гарик.— Ей-богу, если бы мне предложили путев-
ку в дом отдыха на юг или сюда, я выбрал бы это
место... Эх, хорошего бы сюда хозяина, он бы такой сана-
торий отгрохал! Парк, сосновые леса, отличное озеро! Что
еще человеку надо? А если организовать рыболовную базу?
Отремонтировать дворец, сделать на берегу лодочный при-
чал, взять под охрану от браконьеров весь водоем... Да
путевками сюда можно премировать лучших людей! Знай
директор нашего Кировского, да он в два счета оборудовал
бы здесь дом отдыха для рабочих. На своем заводском
автобусе приезжали бы сюда отдыхать...
— Возьми и скажи своему директору,— насмешливо
взглянул на него Сорока.— Думаешь, другие не зарятся
на этот дом?
— Чего же он тогда пустует? — удивленно воззрился на
друга Гарик.
— Директор совхоза говорит, что дом числится за сов-
372
хозом, а передать его другому министерству он не имеет
права...
— Получается, как собака на сене: ни себе, ни другим!
Ты бы посоветовал директору совхоза поселить здесь... кого
они разводят на звероферме? Выдр? Вот их сюда, в быв-
ший графский дом... Пусть несчастный граф, что его по-
строил, в гробу перевернется...
— Я письмо написал Председателю Совета Министров
РСФСР,— сказал Сорока.
— Он тебя, конечно, послушается...— рассмеялся Га-
рик.— Президент Каменного острова шлет послание Пред-
седателю Совмина!.. Что же ты предложил?
— Здесь откроется летний пионерлагерь,— ответил Со-
рока.— Будут приезжать отдыхать ребята из Москвы и
Ленинграда.
— Это тебе сообщил Председатель Совета Министров?
— Я верю, что так будет,— сказал Сорока.
— Жаль, что ты не настоящий президент,— улыбнулся
Гарик.
Они поднялись по выщербленным ступенькам в дом. Из
трещин выглядывали зеленые хохолки травы. Штукатурка
со стен осыпалась, обнажая кое-где желтую щепу, под
ногами похрустывали сухие комки глины. В комнатах леп-
ные потолки, высокие изразцовые печи. В облицованной
плиткой умывальной сиротливо торчали из стен медные
с прозеленью водопроводные краны. На втором этаже
поселились голуби. Они косили на незваных гостей круглыми
горошинами глаз и недовольно бубнили.
В одной из комнат Сорока остановился и, опершись
спиной о косяк двери, отсутствующим взглядом уставился
в окно. На лице столь несвойственная ему мягкая, груст-
ная улыбка.
— Здесь стояла моя железная койка, с лопнувшей пру-
жиной,— кивнул он в угол комнаты.— А здесь спал Коля
Гаврилов,— показал он место у изразцовой печи.— Ночью
он зубами скрипел.
— Наш детдом был куда беднее,— вспомнил прошлое и
Гарик.— Мы жили не в графском дворце, а в двухэтаж-
ном деревянном доме, построенном сразу после войны. Когда
шел дождь, крыша гудела, а железные карнизы бренчали,
как балалайки...
— А мы зимой, лежа на койках, слушали вьюгу...—
Сорока кивнул на печку.— Это не печь, а настоящий орган!
Как задует ветер с севера, так и заиграет на разные
голоса. Прелюдию Баха... Нет, правда, это совсем не то,
что обычно завывает в дымоходе обыкновенной печи,—
373
здесь настоящий оркестр... Слушаешь эту музыку — и забы-
ваешь, где ты... Какие-то незнакомые странные картины
возникают перед глазами... Средневековые замки, рыцар-
ские турниры, звон мечей, топот коней...
— Ты романтик,— удивленно посмотрел на него Гарик.
— Давай сходим как-нибудь в филармонию? — без вся-
кого перехода предложил Сорока.
— Уволь, братец! — отмахнулся Гарик.— Я на музы-
кальные фильмы и то не хожу, а ты — в филармонию!
— Ав пивную?
— Это другое дело,— заулыбался Гарик, не почувство-
вав подвоха.— Такая филармония по мне...
— Теперь понятно, почему ты так легко отказался от
Алены,— глядя на него, сказал Сорока.
— Почему же?
— Как бы тебе объяснить... Алена — это поэзия, музыка,
а тебя, дружище, тянет в пивную...
— Алена — филармония, Нина — пивная? — Гарик на-
хмурился и отвернулся..— Так я тебя понял?
— Очень уж ты меня примитивно понял,— поморщился
Сорока.— Я Нину вовсе не имел в виду.
Только что, вспоминая о своей детдомовской жизни, они,
как никогда, почувствовали себя близкими, родственными
душами, и вот‘ сейчас это ощущение общности исчезло.
Сорока и сам бы не смог себе объяснить: почему он задел
больное место приятеля? Неужели ему и в самом деле
обидно, что его друг так легко изменил Алене?.. Стоило
появиться Нине — и он забыл про девушку, которую, как он
утверждал, любил два года. Что-то тут было не так,
не сходились концы с концами. И это Сороку тревожило.
Хотя, казалось бы, ему надо было радоваться: Гарик сам
открыл ему дорогу к Алене. Так сказать, снял вето, на-
ложенное мужской дружбой. Но он не радовался, а му-
чительно размышлял: что же все-таки произошло? Здесь,
на Островитинском озере, буквально в течение нескольких
дней одна за другой рвались старые прочные привязан-
ности, возникали новые — и тоже с треском рвались...
С того самого дня, когда Сорока, рискуя собой, оста-
новил на глухом проселке машину и почти силой вытащил
из нее Алену, они почти не разговаривали. Девушка
замкнулась в себе и явно его избегала, а навязываться
Сорока не хотел. Ну, что с Аленой происходило, можно
еще понять, но Гарик и Нина его удивляли! Они были
неразлучны и смотрели друг на друга влюбленными глазами.
И это уже была не игра. Если вначале Гарик, может
быть, и пытался вызвать у Алены ревность, то теперь все это
374
было позади. Для него существовала только Нина и больше
никто. Он по-прежнему выказывал дружеское внимание Але-
не, но это было совсем другое внимание,— точно так же
он мог относиться к любой девушке. Кстати, Алена была
только благодарна ему за это. У них даже установились
новые ровные товарищеские отношения. Больше они не под-
ковыривали друг друга, не задирались. Да и Гарик стал
вести себя смелее с ней, спокойнее. Он больше не терялся
в разговоре, не злился. Былое напряжение, которое делало
его в присутствии Алены неловким и подчас неумным,
исчезло. Гарик стал таким, каким он был всегда: жизне-
радостным, веселым.
И вот сейчас, Сорока это сразу почувствовал, Гарик
всерьез обиделся. Не за себя — за Нину. Это тоже было
на него не похоже...
— Я не знаю, что со мной случилось,— подавив обиду,
начал Гарик.— Ты и сам, Сорока, догадывался, что она
меня не любит.
«Догадывался...— усмехнулся про себя Сорока.— Знал!»
— Я помню, ты мне намекал об этом там, в Кома-
рово...— продолжал Гарик.— А Нина... Сначала думал: мол,
буду волочиться за ней напропалую назло Алене... А по-
том вдруг понял, что это, понимаешь, серьезно.
— Когда это произошло «потом»? — спросил Сорока.
— Мы с ней любим друг друга,— сказал Гарик.— И я ду-
маю, этим все сказано.
— А как же... Борис?
— Это не имеет значения,— беспечно ответил Гарик.—
Бориса нет. И больше не будет. Я верю Нине.
— Вам можно позавидовать...— вырвалось у Сороки.
После разговора с Аленой он всю ночь провел на
Каменном острове у костра, размышляя: как ему посту-
пить? Он вспомнил слова Владислава Ивановича, который
сказал, что доверяет Сороке своих отпрысков... Но не это
заставило его чуть свет выйти на дорогу, притаиться за
сосной и два часа караулить «Жигули». Не мог он до-
пустить, чтобы Алена поехала с человеком, который на-
верняка расчетливо воспользуется ее романтической востор-
женностью. Именно расчетливо. Не заметно было, что Длин-
ный Боб с первого взгляда влюбился в девушку. Он держал-
ся, как человек, не сомневающийся в том, что девушка ока-
жется в его руках... Иначе Сорока никогда не решился бы
помешать Алене.
Но Борис мог только принести ей несчастье, и Сорока
в этом ни минуты не сомневался. Он знал о Борисе то,
чего еще не знала Алена. Такой человек способен на все.
375
В этом Сорока ещена станции техобслуживания убедил-
ся. Убить доверчивое животное, потянувшееся к тебе за
угощением... И он, Сорока, чуть было добровольно не отдал
ему в руки Алену?..
Несколько раз приходила в голову мысль рассказать
девушке о том, как герой ее романа убил ручную ко-
сулю. Ту самую, которую Алена когда-то целовала и носила
на острове на руках... Но по его законам чести это было
бы не по-мужски. Пусть лучше она никогда не узнает
об отвратительной кровавой драме, что произошла на бере-
гу Островитино...
— Старина,— положил ему на плечо руку Гарик.—
Зная твою щепетильность в вопросах чести, хочу сказать,
что я и Алена... В общем, она свободна...
Сорока мрачно посмотрел ему в глаза, и Гарик, не
выдержав взгляда, медленно опустил голову. Он понял, что
не надо было этого говорить. Ничего не сказав, Сорока
быстро спустился со второго этажа вниз. Под ногами
хрустела осыпавшаяся штукатурка. Внизу грохнула, по-ви-
димому сорвавшись с последней петли, дверь, гулкое эхо,
вспугнув голубей, пробежало по пустым комнатам и за-
тихло на чердаке. Гарик вздохнул, потер ладонью подбо-
родок, чему-то улыбнулся, будто прислушиваясь к себе, и,
осторожно ступая по грязному полу, пошел вслед за прия-
телем.
Нина и Алена загорали на острове и тоже беседовали,
только о мужчинах. Тлеющими угольками посверкивали в
траве цветочки клевера. По ним ползали пчелы. Сосны
и ели подпирали ослепительно синее небо. В ветвях трень-
кали синицы, а в траве трещали кузнечики, гудели пчелы,
перелетая с цветка на цветок.
Услышав скрипучее «га-га-рх!», Нина приподнялась и
взглянула на озеро: сразу за камышами и осокой пла-
вала большая темно-серая птица. Длинная шея ее изги-
балась, когда она дотрагивалась до воды.
— Посмотри, какая красавица! — сказала Нина.
— Гагара,— взглянув на птицу, определила Алена.—
Она и раньше здесь жила... И тоже была одна.
— А где же ее гагар? — улыбнулась Нина.
— Он изменил ей, и гагара его прогнала,— без улыбки
проговорила Алена.— Она гордая и принципиальная.
— И теперь страдает в одиночестве,— включилась в игру
Нина, хотя по ее лицу скользнула тень.
Они немного полежали молча, провожая прищуренными
глазами проплывающие над островом облака. Алена, при-
376
поднявшись на локтях, взглянула на озеро: гагара исчезла.
Наверное, надолго нырнула.
— Не думай о нем, Алена,— сказала Нина.— Не стоит
он этого.
— Тебе же он нравился? — равнодушным голосом за-
метила Алена.
— Я ничего тебе плохого про него не стану расска-
зывать, но... лучше, если ты его забудешь.
— Это что, ревность? — Алена приоткрыла один глаз и
с любопытством взглянула на девушку.
— Поверь, я желаю тебе добра,— ответила Нина.
— Ты с ним приехала? Значит, он тебе не безразли-
чен? — Алена пытливо смотрела на Нину.
— Наверное, я слабохарактерная,— сказала Нина.—
И потом, не хотелось компанию нарушать: ведь мы еще
зимой договорились насчет этой поездки. И даже отпуска
взяли в одно время.
— Тебе было неприятно, когда он стал ухаживать за
мной?
— Я привыкла,— усмехнулась Нина.— Он никогда со
мной не считался.
— Я тебя не понимаю,— отвернулась от нее Алена и
снова стала смотреть на небо.
— Я буду счастлива, если он оставит меня в покое,—
сказала Нина. Трудно ей говорить о Борисе. Да, она
была влюблена в него. Ее познакомил с ним Глеб. Борис
часто заходил в комиссионный. У него с Глебом были
какие-то дела. Заглядывал к ней в отдел. Прошлым летом
они вместе провели отпуск в Прибалтике. Вот там-то, в
Паланге, Нина по-настоящему и узнала Бориса. Ему нра-
вилось, чтобы девушки ходили за ним по пятам и страдали...
Он получал от этого удовольствие и не скрывал этого.
Он любил подчеркивать свое превосходство, в присутствии
других выказывал равнодушие и пренебрежение к своей
девушке... Нет, Нина не хочет даже вспоминать обо всем,
что было между ними. Да, она согласилась с ними по-
ехать, но знала, что это последняя поездка с Садовским...
— Ты любила его? — помолчав, спросила Алена.— Мо-
жешь не отвечать, знаю, что любила.
— Я и не собираюсь скрывать,— ответила Нина.
— Мне противны парни, которые рассыпаются в компли-
ментах, ходят как тени по пятам, угадывают каждое твое
желание... А Борис не такой. Он настоящий мужчина.
— Это его любимая поза. Ему нравится причинять боль
людям, которые слабее его, а это неблагородно! И совсем
не свойственно настоящим мужчинам.
377
— Странно это слышать от тебя,— задумчиво произнесла
Алена.— Мне казалось, что ты его любишь.
— Любила,— поправила Нина.— А это совсем разные
вещи.
— И ты совсем-совсем равнодушна к нему?
— Хочу надеяться, что это так,— ответила Нина.
— А мне он нравится,— мечтательно произнесла Але-
на.— Когда я вижу его, со мной что-то происходит; мне
на все наплевать, я готова любую глупость выкинуть...
— Мне это знакомо,— невесело улыбнулась Нина.—
Скажу тебе одно: такой человек, как Борис, не пригоден
для семейной жизни. Несчастная та будет женщина, кото-
рая свяжет с ним свою судьбу...
— Ты рассуждаешь, как... как совсем взрослая женщи-
на,— сказала Алена.
— Я и есть взрослая...— рассмеялась Нина.— И мне уже
пора думать о замужестве.
— Ты красивая, тебя любой возьмет,— заметила Алепа.
— Мне любой не нужен,— став серьезной, ответила Ни-
на.— Мне нужен такой...— Она запнулась и замолчала.
— Какой? — Алена с интересом повернулась к ней.
— Я не хотела бы, чтобы мой муж походил на Бо-
риса,— сказала Нина.
— И Сорока его терпеть не может...— помолчав, прого-
ворила Алена.
— Думаю, у него для этого есть веские причины.
— Из-за чего они все-таки подрались? — поинтересова-
лась Алена.
— Разве он тебе не рассказал? — удивилась Нина.
— Кто?
—' Сорока?
— Он расскажет... Жди!
И тогда Нина поведала, что произошло на берегу озера.
Про ручную косулю, топор, капканы и схватку... Даже
про то, что Сорока похоронил убитую косулю на острове.
Это видел Глеб.
— Я ничего не знала.-..— растерянно произнесла Але-
на.— Я думала, он...
— Из-за тебя отделал Бориса? — улыбнулась Нина.—
Плохо же ты знаешь своего Сороку...
— В этом-то вся и беда...— вздохнула Алена.— Он не
такой, как все... И я не знаю, хорошо это или плохо.
— А ты, думаешь, такая, как все? — с улыбкой по-
смотрела на нее Нина.
— Как ты относишься к Сороке? — спросила Алена.
— Уж если ты его не знаешь, то для меня он и
378
подавно загадка,— после продолжительной паузы ответила
Нина.
Когда они впервые встретились на Кондратьевском, Нина
была влюблена в Бориса и не особенно заинтересовалась
случайным знакомым. Несколько раз видела из окна своего
дома, как он медленно, будто кого-то поджидая, проходил
по улице. Конечно, она почувствовала, что вызвала в нем
интерес, но, когда встретила второй раз, у Летнего сада,
уже ничего не почувствовала.
Женским чутьем Нина угадала, что Сорока влюблен,
только не в. нее, а в другую девушку. И Нина в самом
зародыше подавила в себе возникший было интерес к
этому большому молчаливому парию. Казалось, он отгоро-
жен от всех невидимым барьером. А заглянуть за этот
барьер суждено не каждому... Когда он говорил с ней,
смотрел на нее, ей казалось, что он в мыслях своих
далеко-далеко. Точно так же он разговаривал и смотрел
на близнецов, которые, вечно соревнуясь друг с другом, не
прочь были бы пофлиртовать с ним. И он не рисовался,
не играл. Просто был совсем из другого теста, чем их
общие знакомые. Он не умел ухаживать за девушками,
не искал их общества, как Гарик, Глеб или Борис, сам
держался от них на расстоянии и их держал точно на
такой же дистанции.
— Сдается мне, что счастлива будет та девушка, ко-
торую этот парень полюбит,— сказала Нина.
— Пусть будет так, а если такой девушки на свете не
существует? — с вызовом ответила Алена.— Такие цельные
и чистые натуры, как Сорока, стремятся к идеалу, а ты
ведь знаешь — идеальных девушек не бывает.
— Мне кажется, вы были бы замечательной парой...
— Я не хочу о нем говорить,— резко сказала Алена
и перевернулась со спины на живот. Нина окинула оце-
нивающим взглядом ее стройную фигуру, округлые пле-
чи с ямочками, длинные ноги и, хотя она знала, что в
общем-то у нее тоже вполне приличная фигура и она нра-
вится мужчинам, испытала легкую зависть к Алене.
— Красивая ты, Аленка! — с нотками восхищения в го-
лосе заметила она.— Наверное, парни по тебе с ума схо-
дят?..
Не дождавшись ответа, она улыбнулась и, зажмурив
глаза, подставила лицо солнцу.
— Эй, девочки-и! Вас тут еще никто не украл? —
услышали они жизнерадостный голос Гарика.
От причала по узкой тропинке поднимались на остров
Гарик и Сорока.
379
Глава 19
Вечером над домом лесника пролетел зеленый вертолет.
Сороке показалось, что он на миг замедлил свой полет;
мелькнула мысль: вот сейчас, как когда-то прежде, отде-
лится от него круглый продолговатый вымпел и устремится
к земле... Но с острова не взмыл вверх голубой шарик
с картонной рыбкой. Никто не подал знак вертолетчикам,
и они, наверное, даже не посмотрели вниз — знают, что
на Каменном острове пусто...
Вертолет исчез за высокими деревьями, умолк гул мотора.
Надо съездить на аэродром к летчикам. У него там много
осталось знакомых. Почему их не видно на озере? Раньше
почти каждую неделю на выходные кто-нибудь из них при-
езжал на рыбалку. А какую уху они, бывало, заваривали
на острове!..
Сорока видел, как мимо проплыла в сторону деревни
одна лодка, потом вторая. На первой сидели два рыбака,
на другой — один. Местные рыбаки возвращались домой
с вечерней зорьки.
Послышался негромкий гул мотора, и Сорока сразу на-
сторожился. Лодка должна показаться из-за нависших над
водой кустов ивы и пройти мимо острова. Конечно, она
может обогнуть его и с другой стороны, но этот путь
короче.
«Казанка» стремительно вырвалась на чистую полоску
воды. Озеро будто раскололось на две части. Одна, темно-
свинцовая, морщинясь и. волнуясь, отступила к острову, а
вторая, золотисто-розова^, весело катилась к берегу.
На «казанке» сидели трое: один нахохлился на корме,
положив руку на румпель, двое расположились на средней
скамье. Лодка высоко задирала плоский заостренный нос,
и все же Сорока заметил у ног рыбаков какой-то гро-
моздкий предмет, сверху прикрытый выгоревшим брезентом.
У острова «казанка» замедлила ход, отчетливо слышались
редкие хлопки мотора на холостом ходу. Донеслись не-
внятные мужские голоса. Затем мотор снова взвыл, и лодка,
миновав остров, понеслась дальше, в сторону Каменного
Ручья.
Сорока не отрывал от нее напряженного взгляда, пока
«казанка» не скрылась за травянистой Утиной косой, далеко
выступающей от берега. Он еще некоторое время прислуши-
вался к трескучему шуму и удовлетворенно мотнул головой,
услышав, что мотор сбавил обороты, а вскоре и совсем
заглох.
Нагнувшись, Сорока поднял брезентовый мешок, из кото-
380
рого наподобие гигантских лягушачьих лап торчали синие
ласты, и, выпрямившись, прямо перед собой увидел Алену.
Секунду они молча смотрели друг на друга.
— Какой тихий вечер,— первой- нарушила молчание де-
вушка.
Сорока промычал в ответ что-то невнятное и нетерпели-
во пошевелил плечом, давая понять, что ему нужно идти,
но Алена загородила дорогу и не собиралась отступать.
— Я не знала, что ты любишь ночью купаться,—
сказала она.
— Это моя давняя страсть...— пробормотал он, прислу-
шиваясь: где-то вдали послышался металлический стук,
затем негромко, но мощно залопотал двигатель. Это был
не лодочный мотор — похоже, что заработал автомобильный
движок.
— Пожалуй, я тоже выкупаюсь,— произнесла Алена, с
интересом наблюдая за ним.
— Я люблю один.
— Ты не очень-то вежлив.
— Извини, я спешу,— сказал он и, осторожно отстранив
ее с дороги, быстро зашагал вдоль берега по лесной
тропинке.
— Почему ты не сказал, что он зарубил топором нашу
косулю? — глядя ему в спину, спросила она.
Он остановился. Медленно, будто нехотя, повернулся к
ней. Прядь волос свесилась ему на правый глаз. Он отвел
ее свободной рукой и чуть приметно улыбнулся.
— Ты ведь все равно узнала об этом.
Она быстро подошла к нему и, глядя в глаза, сердито
сказала:
— Твое идиотское благородство когда-нибудь тебе дорого
обойдется... Подумаешь, нашелся Дон Кихот!
— Теперь ты хоть знаешь, что я не из-за тебя набил
ему морду,— усмехнулся он.
— Зачем он ее убил, Тима? — тихо спросила она.—
Это чудовищно!
— Мне самому непонятно,— признался он.
— Он думал, она дикая, да? Он, наверное, oxqthhk?
Охотники безжалостны к зверям...
— Я тебе не смогу помочь,— проговорил он.— Ты уж
сама как-нибудь его оправдай...
— Я не оправдываю! — вспыхнула она.— Я его нена-
вижу!..
'— Это неправда,— со вздохом произнес он и метнул
взгляд на озеро.— Мне надо идти.
— Возьми меня, пожалуйста, с собой?
381
— Нет,— сразу помрачнев, решительно ответил он.
— Ты опять что-то задумал, Сорока,— сказала она.—
Знаешь, мне это надоело!
Он удивленно вскинул брови.
— Надоело? Тебе? — с ударением на последнем слове
переспросил он.— Это новость!
— Гарик с Ниной ушли в Островитино на танцы, Се-
режка валяется с книжкой на диване... Мне скучно одной!
Ты хочешь, чтобы я и впрямь сбежала от вас, да?
Ее голос дрогнул, и он,-уже готовый было резко от-
ветить, опустил голову.
— Я не могу тебя сейчас развеселить,— сказал он.—
При всем моем желании.
— Я пойду с тобой,— почувствовав, что он заколебался,
твердо заявила она.
— Тебе там делать нечего,— грубовато отрезал он и,
вскинув мешок на плечо, быстро зашагал по тропинке.
— Опять будешь сети рвать и щучьи капканы в воду
швырять? — говорила она вслед.— Пойми ты наконец: их
здесь много, а ты — один! Подумаешь, Аника-воин. Ну,
куда ты лезешь на рожон! Слышишь?!
Но он ее не слышал. По-кошачьи вглядываясь в лесной
сумрак, где сливались в одно целое деревья и прибрежные
кусты, он бесшумно шагал по едва приметной тропинке,
которая огибала притихшее озеро.
Два человека, низко нагнувшись, выбрасывали из лодки
крупную рыбу. Лещи, щуки, язи, скользкие лини смачно
плюхались в траву, где их проворно подхватывал третий
человек и запихивал в мешок.
Одна большая рыбина угодила в того, что стоял на
берегу, и он, негромко выругавшись, крикнул, чтобы там,
на лодке, смотрели', куда швыряют рыбу. А те только
посмеивались, снова целясь в него. Второй наполненный
доверху мешок притулился под соседней сосной. К стволу
было прислонено ружье с брезентовым ремнем.
Разгрузив лодку, двое в закоробившихся от воды брезен-
товых куртках выбрались на травянистый берег и подошли
к третьему, на котором был старый клетчатый пиджак
с оторванным карманом
— Я думал, у тебя уже уха вовсю бурлит,— заметил
чернобровый с усиками.
— Я, братцы, предпочитаю ушицу из линька,— хрипло
сказал белесый.— Пальчики оближешь!
— Линек, он и жареный хорош,— откликнулся черно-
бровый.
382
Мужчина в клетчатом пиджаке был самый высокий сре-
ди них.
— Стоит ли, ребята, канителиться с ухой? — взглянул
на приятелей высокий.— Я обещал рыбицу доставить на
место, как только стемнеет.
— Уже темнеет,— заметил белесый.
— Этот барыга до утра будет ждать...— рассмеялся чер-
нобровый.— Сколько прошлый раз ему первосортной отгру-
зили? Пуда четыре?
— Нынче побольше взяли,— удовлетворенно взглянул на
два полных мешка высокий.— Да и рыбка опять одна к
другой. Надо в следующий раз снова эту ямину обрабо-
тать...
— Доставай, Гриша,— сказал белесый.
Чернобровый — это его звали Гришей — спустился к лод-
ке, откинул крышку люка и достал две поллитровки,
полбуханки хлеба, несколько головок лука. Прижимая
все это богатство к груди, пошарил свободной рукой и из-
влек брусок сала, обернутый в промасленную газету. Гром-
ко стукнула крышка металлического люка.
— Ты что, очумел? — вскинулся белесый.— На всю
губернию грохочешь!
— Тут ни души,— проворчал Григорий, выбираясь из
лодки.
Они кружком расположились у костра, который успел
разжечь высокий, разложили на пустом мешке закуску,
белесый отколупнул' зубами блестящие пробки, высокий
услужливо подставил белую эмалированную кружку, кото-
рую жестом фокусника извлек из кармана. Белесый налил
в нее, потом с прищуром взглянул на бутылку, подняв
ее над костром, и еще немного плеснул. Пока высокий,
задумчиво глядя в пространство, собирался с духом, Гри-
горий мигом соорудил бутерброд с салом и протянул ему
вместе с очищенной луковицей.
— Чтобы наша адская машинка не отказала...— ухмыль-
нулся тот и, откинув голову и двигая острым кадыком, мед-
ленно выпил свою порцию. Морщась, схватил луковицу.
— Кормилица наша,— осклабился белесый, наливая се-
бе.— Что бы мы без нее делали? Местные рыбачкй жалова-
лись, что не только на удочку — в сети-то ни хрена не идет.
— Я слыхал про такую штуку,— сказал Григорий, прини-
мая порожнюю кружку от приятеля.— Одни христиане до-
думались вон до чего: нашли тихое озеро, поблизости от
которого проходила высоковольтная линия, подключились к
ней двумя кабелями и вроде нас глушили потихоньку рыб-
ку с лодки током...
384
— Как они подключились-то? — заинтересовался высо-
кий.— На железную ферму забирались, что ли?
— Кабель с крюком прикрепили к длинному шесту и за-
брасывали на высоковольтный провод,— пояснил Григорий.
— Опасное дело,— с сомнением сказал высокий.
— Ну да... Рассказывали, одного такого умельца как
вдарило током, так кубарем из лодки и прямо на дно
озера...— продолжал Григорий.— Отрыбачил, родимый...
Над их головами промелькнула черная молчаливая тень.
Высокий проводил ее задумчивым взглядом, откусил от
бутерброда и, прожевав, сказал:
— Рыбка-то, она никому даром не дается.
— Таких умельцев нынче много развелось,— поддакнул
чернобровый.
В камышах, рядом с лодкой, зашуршало. Григорий
насторожился. Отодвинувшись от костра и приложив к гла-
зам ладонь, стал вглядываться в сгущающийся над озе-
ром сумрак, но после света ничего не смог различить.
— Недобитый щуренок гуляет,— зевнул белесый.— Пос-
ле разряда-то крупная рыба, бывает, отходит, а мелочь
пузатая вся гибнет.
— Утром чайки да вороны все подчистят,— сказал вы-
сокий.
— На озере ничего даром не пропадает,— ухмыльнулся
чернобровый.
Они еще не прикончили вторую бутылку, когда Гри-
горий первый заметил, что лодки почему-то не видно у
берега. Все разом вскочили на ноги, толкаясь и ворча
друг на друга, подбежали к самой воде. «Казанка» мирно
покачивалась метрах в тридцати от того места, где они
стояли. Лунная серебристая полоса перечеркнула ее попо-
лам. Металлические весла, будто длинные руки с раскры-
тыми ладонями, растопырились в воде. Посередине лодки
тускло поблескивала металлом машина, напоминающая ав-
томобильный двигатель.
— Вы что же...— выругался высокий.— Не вытащили
лодку на берег?!
— Семен, чтоб я с места не сходя подох, самолично
вытянул ее...— оправдывался белесый.— Гляди, вон даже
след на траве остался!
— Я ему помогал,— подтвердил Григорий.— Вытащили
до половины. Никакой волной ее отсюда не сдвинуло бы.
— Что за чертовщина!—удивлялся высокий, теребя
пятерней волосы на затылке.— Ни волны, ни ветра нет.
Не сама же она...
— Глядите, качнулась, вон и круги пошли,— вытянув
25 Вильям Козлов
385
руку, показал белесый. Глаза у него вытаращены.— Что
же это такое деется, братцы?
— Хватит болтать,— оборвал высокий.— Живо разде-
вайтесь — и за лодкой!
— Гриш, ты лучше меня плаваешь? — умоляюще по-
смотрел на чернобрового белесый.— У меня, сам знаешь,
чирьи на пояснице...
— Как дело, так у него чирьи...— хмыкнул высокий.—
Скажи лучше, плавать не умеешь.
— Как топор,— со вздохом согласился белесый.— Па-
пенька смолоду не научил, вот и маюсь...
— Заткнись! — огрызнулся Семен.— Еще Про маменьку
вспомни...
Григорий нехотя стал стягивать резиновые сапоги. Лицо
хмурое — видно, что ему совсем не хочется лезть в холод-
ную неприветливую воду. Стащив сапог, он с размаху
запустил в сторону костра.
— Лодка-то все дальше уходит! — заметил белесый. У не-
го весь хмель вышибло, хотя до этого казался пьянее
своих дружков.
— Не нравится мне все это...— пробормотал Семен и,
оглянувшись на прыгающего на одной ноге Григория —
он стаскивал с себя брючину,— прикрикнул: — Не тяни ре-
зину!
В тот самый момент, когда неестественно белый в сумра-
ке Григорий, ежась и что-то бормоча себе под нос, сту-
пил ногой в воду, лодку резко качнуло, так что она сильно
накренилась в одну сторону, затем снова выпрямилась.
Лодка вошла в серебристую лунную дорожку, на корме за-
сияли белые заклепки, ярко блеснула какая-то деталь.
— Ей-богу, ее кто-то тащит! — понизив голос, произнес
Семен. Он метнулся вверх, к костру, схватил ружье и,
на ходу взводя курки, спустился вниз.
Григорий, стуча зубами от холода и отфыркиваясь, уже
отвалил от берега и, загребая руками воду, поплыл вслед
за лодкой. Его черная взлохмаченная голова почти слива-
лась с поверхностью озера. Слышно было легкое журча-
ние. И непонятно было: отчего оно? Или Григорий взба-
ламучивает тихую гладь, либо вода обтекает борта дви-
жущейся непонятно каким образом лодки.
— Никого вроде не видно,— скользнув взглядом по
ружью в руках высокого, проговорил белесый.
— Эй, кто там дурака валяет? — с угрозой в голосе
громко спросил Семен.— Не трожь лодку!
В ответ — молчание. Лишь слышно, как Григорий тя-
жело пыхтит, ворочается в чернильной воде. На другом
386
берегу мелькнул робкий огонек, будто кто-то спичкой
чиркнул и сразу погасил. Чуть светлеющий над лесом не-
босвод наискосок перечеркнула падающая звезда. Не до-
летев до голубовато сияющих вершин сосен, она рассы-
палась угасающей ракетой.
— Кому говорю, отвали от лодки! — разъярясь, кричал
высокий.— Не то дуплета в рыло схлопочешь...— Он вски-
нул ружье и снова опустил.
— Гриш, поднажми! — подал голос и белесый.
Лодка все дальше удалялась от берега. Она уже ми-
новала желтую лунную полосу и теперь смутно голубела
на фоне темного противоположного берега. Григорий как
раз вошел в освещенное пространство. Вот он обернулся
к своим, будто хотел что-то сказать, но вместо этого
встряхнул взъерошенной головой и поплыл саженками. Рас-
стояние между ним и лодкой стало заметно сокращаться.
У самого лица высокого бесшумно промелькнула какая-
то птица. Он отшатнулся и пробормотал:
— Это еще что за нечисть?..
— Кто же это балует? — сказал белесый. Он стоял
у кромки воды и напряженно вглядывался в сумрак.
Тот досадливо дернул плечом. Он тоже всматривался
вдаль. На них со всех сторон наседали комары. Лодка
уже была на порядочном расстоянии от берега, когда они
увидели, как из воды показалась смутная человеческая
фигура и медленно перевалилась через борт. Металличе-
ская «казанка» глухо загудела. Человек пригнулся и стал
что-то делать. Лодку между тем разворачивало бортом
к берегу. Метрах в пятнадцати от нее смутным пятном
замаячила голова Григория. Стараясь поскорее догнать лод-
ку, он беспорядочно молотил воду руками, иногда гулко
взбулькивал ногой. Вокруг него во взбаламученной воде
плясали мерцающие точечки звезд. У дальнего берега
плавала желтоватая в голубом ореоле луна. На фоне звезд-
ного неба серебрились острые конусы высоких елей.
— Ну чего же ты, Семен? — поглядел на высокого беле-
сый.— Стрельни разок для острастки.
— Я ему сейчас вмажу меж лопаток,— едва разжи-
мая губы, процедил Семен, поднимая ружье.— Ишь, сво-
лочь, чего задумал?..
Видя, что Семен приставил приклад к плечу и целится,
прижмурив глаз, белесый отпихнул стволы в сторону, вос-
кликнув:
— Ты что, сдурел?!
Прогремел выстрел, и дробь засвистела в небо Семен
резко обернулся к нему. Лицо жесткое, злое.
387
. — Он же лодку хочет утопить! Гляди, что делает!
«Казанка» раскачивалась на воде. Смутная высокая фи-
гура перешла на один борт, и лодка вздыбилась, су-
матошно черкнуло по воздуху длинное весло, что-то гром-
ко, со скрежетом загрохотало, и в тот самый момент, когда
«казанка» стала переворачиваться, обнаженная человече-
ская фигура отделилась от нее и, взметнув вверх
холодно сверкавшие в лунном свете брызги, с оглуши-
тельным всплеском рухнула в воду.
Одновременно грохнул второй выстрел. Взвизгнул ме-
талл — очевидно, дробь зацепила днище опрокинутой лод-
ки — и послышался истошный вопль Григория:
— Так вашу растак! Семе-ен! Паразит, ты же мне всю
шкуру продырявил!..
Семен, лихорадочно заряжающий красными патронами
ружье, поднял голову и встретился глазами с белесым.
Тот с ужасом смотрел на него и беззвучно шевелил
губами.
— Раз орет как ошалелый, значит, цел...— пробормотал
Семен.
— Леший с ней, с лодкой,— наконец обрел дар речи
белесый.— Разве можно в людей? Ты знаешь, что за это
бывает?.. Да провались она пропадом и рыба, чтобй я
из-за нее в тюрягу загремел... Брось к бесу ружье!
Совсем очумел мужик...
Он обеими руками вцепился в двустволку, стараясь вы-
рвать ее из рук Семена. Тот извернулся и длинной ногой
отпихнул его от себя. Белесый,' цепляясь за камыши ру-
ками, с шумом полетел в воду. «Охолонись, дурак!» —
пробормотал Семен. Пока белесый, жалобно причитая, вы-
бирался на берег, Семен снова вскинул ружье, но на
воде, кроме плавающей кверху днищем «казанки» и барах-
тающегося возле нее Григория, никого не увидел. Выма-
терившись, отшвырнул ружье, уселся на росистую траву,
достал из целого кармана пиджака сигареты, спички и за-
курил. Большие волосатые руки его мелко дрожали.
— Гришка, мотор-то хоть цел? — спросил он.
— Вроде цел...— донеслось с озера.— А наша машин-
ка — буль-буль... Загремела на дно.
— Помочь тебе, или сам дотолкаешь до берега?
— Дотолкаю...— и немного погодя: — Что же ты па-
лишь, скотина, в своих? Штук пять дробин в лопатку
засандалил...
— А этот... Ну, который лодку... Не видел его? — Семен
старался говорить спокойно, но в голосе его чувствовалась
тревога.
388
— Вот будет дело, если ты его укокошил,— выжимая
на берегу одежду и одновременно воюя с комарами,
сказал белесый.
— Откуда взялся этот гад? — ни к кому не обра-
щаясь, обронил Семен.— Наказал нас сот на пять, если
не больше...
— Хрен с ними, с убытками,— писклявым голосом ска-
зал белесый.
— Не было бы, братцы, беды...
— Никто его не просил в нашу лодку лезть,— отрезал
Семен.— Я защищал свою собственность.
— Это ты на суде рассказывай...— ответил белесый.—
Надо молить бога, чтобы все обошлось.
— Осталось там... выпить? — спросил Семен. Дрожь в
руках не унималась. Он напряженно вглядывался в озеро.
Гришка, сопя и отфыркиваясь, толкал перевернутую «ка-
занку» к берегу. А дальше — ровная озерная гладь с
вкрапленными в нее звездами и круглолицей, будто усме-
хающейся луной.
Белесый надел на себя выжатую одежду, принес круж-
ку с остатками водки, понюхал и нехотя протянул Семену.
— Мне бы надо для сугрева, ни за что выкупал, по-
нимаешь...
Семен молча выпил; видя, что закусить не подали, сор-
вал травину и пожевал. Лицо его сморщилось от отвра-
щения, и он сплюнул.
— Вот что, братцы-кролики,— сказал он.— Сматываться
нам надо отсюда. И чем быстрее, тем лучше.
Когда Григорий прибуксовал лодку к берегу, они ее
втроем перевернули на бок, вылили воду. Мотор держался
лишь на одном зажиме, а бензиновый бак исчез. Впро-
чем, он не мог утонуть, и найти его в тихой воде не
представляло особого труда.
У едва теплившегося костра Григорий попросил по-
смотреть его раны. Две дробины засели неглубоко под
кожей, а третья лишь чиркнула плечо по касательной.
— Крику-то было, будто его насквозь прошили,— про-
бурчал Семен.
— В следующий раз точнее целься,— ядовито заметил
Григорий.— Так, чтобы сразу наповал...
— Как ты думаешь, не попал я в него? — помолчав,
спросил Семен. Он разломил ружье пополам, отделил ство-
лы от ложа и стал запихивать в чехол.
— Я его увидел, когда он стал лодку раскачивать,—
стал рассказывать Григорий.— Здоровенный бугай... Ручи-
щи, что тебе оглобли. Думаю, подплыву сейчас, а он меня
389
как приголубит веслом... Ну, а когда ты бабахнул, мне
уже было не до него. Я думал, всю шкуру продырявил..
Лодка опрокинулась, и я его больше не видел... По-моему,
он был в ластах и маска с трубкой на груди болта-
лась.
— Может, крикнул или застонал? — допытывался Семен.
— Крышка нам всем, ежели ты его...— запричитал было
белесый, но Семен резко оборвал:
— Затаптывай костер, грузите рыбу в лодку — и на
веслах до хаты...Время у нас в обрез!
И тут только они заметили, что под сосной нет мешков
с рыбой. Разинув рты, стояли они на берегу и смотрели
на примятую траву, где только что были мешки. Первым
опомнился Семен. Он подошел к сосне, пригнулся и стал
рассматривать свежие следы, оставленные на мокрой, ды-
мящейся туманом траве.
— Чисто сработано,— сказал он, выпрямляясь.— С такой
тяжестью далеко не могли уйти...
Григорий было рванулся по тропинке в лес, но Семен
остановил:
— Куда? Не хватало, чтобы они еще твою цыганскую
рожу запомнили... Черт с ней, рыбой!
Послышался шум автомобильного мотора, лязгнуло сцеп-
ление, и где-то неподалеку, постанывая на колдобинах,
прошел грузовик.
— Нашу рыбку повезли,— угрюмо заметил Семен.— Лов-
кие ребята! Очистили нас по всем статьям как липку..
— Кто же это все-таки нас распял как бог черепаху? —
наморщил лоб Григорий.— Милиция бы чикаться не ста-
ла — накрыла с поличным — и делу конец. Местные, из
рыбоохраны?
— Один, похоже, наохранялся...— пробурчал Семен, бро-
сив взгляд на озеро. И снова заторопился: — Хватит языки
чесать! Отваливаем!
— Черт! Под лопаткой жжет...— пробурчал Григорий.—
Надо бы в медпункт?..
— Уж лучше сразу к прокурору,— огрызнулся Семен.—
Дома починим твою шкуру.
Погрузив скудные пожитки в лодку, они поспешно от-
чалили. Сквозь просвет в лесу мелькнул красный огонек —
стоп-сигнал грузовика. Весла визжали в уключинах, и Гри-
горий, поддев пригоршней воды, смочил их. Тяжелая ме-
таллическая «казанка» медленно продвигалась вдоль бере-
га, держась тени, которую отбрасывали прибрежные де-
ревья. На озере по-прежнему было тихо, не видно ни
одной лодки. Ближе к Каменному Ручью на берегу пылал
390
яркий костер, возникали и снова пропадали неясные тени.
Почти из-под самого носа лодки с всплеском и шумом
поднялся утиный выводок. Свистя крыльями, птицы тут же
исчезли в ночи.
Справа от лодки, будто поднимаясь из воды, вырастал
Каменный остров. Неприступные берега его спрятались в
густом высоком камыше. Лишь лодка поравнялась с остро-
вом, прозрачную озерную тишину прорезал гортанный про-
тяжный крик — он будто ножом полоснул по натянутым
нервам притихших в лодке людей. От неожиданности Гри-
горий, сидевший на веслах, обдал брызгами белесого, на-
хохлившегося в брезентовой куртке. Тот стал ему выгова-
ривать, но Семен — он сидел на корме рядом с снятым
мотором — цыкнул на него, и тот умолк. Крик снова по-
вторился, но уже на другом конце острова.
— Вот тебе и тихий неохраняемый водоем,— заметил
Семен. — Верь после этого людям!
— Да-а, надолго запомним мы это озерко...— откликнул-
ся Григорий, налегая на весла.
— Еще неизвестно, чем все кончится,— поежившись,
мрачно подытожил белесый.
Глава 20
Сорока медленно плыл, двигая ногами и загребая пра-
вой рукой. Левой больно было пошевелить. Иногда по-
ворачивал голову и косил глазами на плечо. Даже в темноте
было видно, что кровь все еще сочится из раны. Он вдруг
подумал: будь это в океане, его уже давно бы сожрали
акулы. Они чувствуют запах крови в воде за несколько
километров. Здесь акул нет... зато есть браконьеры, которые
почище акул! И вреда приносят неизмеримо больше. Ад-
ская машина, что была у них установлена на лодке, уби-
вала все живое в озере. Сильный разряд тока не щадил ни
крупную рыбу, ни мальков, ни водяных животных и насе-
комых. С такими «специалистами», оснащенными новейшей
техникой убийства рыбы, Сорока столкнулся впервые...
Прячась в камышах, он видел, как они выбирали место
поглубже, измеряя дно глубомером, потом опускали в' яму
два толстых кабеля с медными электродами на концах и
включали генератор высокого напряжения... Когда они со-
брали подсачками на длинных рукоятках парализованную
рыбу, Сорока осторожно вошел в воду и поплыл за ними.
Вокруг, будто лепестки осыпавшихся цветов, белели мальки,
мелкая рыба, которой браконьеры пренебрегали. Пока они,
отмечая очередную удачу, распивали водку, он потихоньку
391
отвел «казанку» на глубокое место... С берега за бра-
коньерами следили Вася Остроумов и Егор Лопатин —
оба когда-то были членами мальчишеской республики. Они
жили в Островитино и поэтому не уехали с детдомовскими
ребятами в другие края. Вася работал шофером на сов-
хозной трехтонке, Егор — комбайнером. Ребята без звука
согласились помочь Сороке. Остроумов даже хотел слетать
в райцентр за рыбинспектором, но Сорока сказал, что это
долгая история и браконьеры успеют уйти...
«Сумели, интересно, ребята взять на берегу рыбу и
погрузить в машину?..» — подумал Сорока.
Он сначала даже не понял, что случилось: в глазах
обволакивающий мрак, дыхание перехватило... Хлебнув
воды, он лихорадочно заработал ногами в ластах и выско-
чил на поверхность. Подумать только: он не заметил, как
начал тонуть! Зверски засаднило плечо — вгорячах он стал
грести и левой рукой,— непривычно гулко застучало в ребра
сердце. Он повернулся на спину и увидел над собой сразу
две луны, а звезды роились в небе, будто потревожен-
ные пчелы. Краем уха он слышал скрип уключин, неясные
голоса. Это «казанка» с браконьерами. Крикнуть, чтобы
подобрали? До' берега еще далеко, а силы на исходе...
Вдруг не дотянет? Он отогнал от себя эти мысли и,
медленно шевеля ластами, поплыл на спине. Прикинув
расстояние до берега и острова, он решил держать к
острову. Там у него спрятана в кустах одежда. Разорвет
майку и перевяжет плечо.
Скрип уключин затих. На веслах им еще долго грести
до деревни. Это не на моторе.
А генератор с движком похоронен на дне озера. Им его
теперь вовек не отыскать. Да и ему, Сороке, придется
как следует потрудиться, чтобы поднять со дна тяжелен-
ный агрегат. С аквалангом было бы, конечно, легче, а
в одной маске с трубкой?.. Собственно, зачем его под-
нимать? Пусть себе ржавеет на дне. Как говорится, дур-
ной пример заразителен: еще кто-нибудь додумается унич-
тожать рыбу таким же варварским способом...
Мысли с браконьеров перескочили на Алену: что она*
сейчас делает? Сидит на берегу и смотрит на озеро?
Наверное, она слышала выстрелы. Впрочем^ здесь часто
палят из ружей. В уток, которые сразу после заката пере-
секают озеро в разных направлениях. Скучно, говорит, ей.
Будто ему весело? Когда ехали сюда, думал, что все будет
хорошо; а оно вон как повернулось! Сплошные драмы и
трагедии. Жаль, что детдомовские ребята отсюда уехали.
И теперь никто не знает: встретится ли когда-нибудь
392
Президент Каменного острова с гражданами своей бывшей
республики?..
Непроницаемая тишина постепенно окутывает его. Поше-
велив ластами, он приподнимает тяжелую голову и снова
слышит мир: где-то крякнула утка, скрипнул сук на дереве —
значит, остров близко! Порыв ветра пробежал по вершинам
сосен, и они зашумели. Надо перевернуться, вода зали-
вает уши. Но перевернуться нет сил. Ноги сами по себе
медленно опускаются в глубину, ласты на них будто две
пудовые гири. Вода обволакивает его, засасывает в себя.
У нее нет цвета, запаха, температуры. Ему давно уже
не холодно. Он не чувствует воды. Иногда ему кажется,
что он не плывет, а идет по воде. Но и идти не хо-
чется. Хочется закрыть глаза, расслабиться и постоять в
воде, вот только жаль — прислониться не к чему. Какое
счастье просто так лежать на траве, чувствуя затылком
родную прохладную твердь земли, и смотреть в синее-
синее небо. И ни о чем не думать...
Он снова хлебнул воды и, сразу придя в себя, бешено за-
работал ногами и здоровой рукой. Откуда только силы
взялись? Перевернулся и поплыл на боку. Темная громада
острова совсем рядом, но надо найти бухту... Он задрал
голову и увидел сразу несколько узловатых черных рук,
жадно протянувшихся к нему. Это' не руки — высохшие
корни деревьев. На самой высокой сосне — наблюдатель-
ный пункт, на котором много он провел часов,— значит,
от нее влево бухта. Он слышал, как в камышах чмокали
лещи, натужно скрипел сухой сук... Он знал который. Кто-то
из детдомовских ребят доставал с дерева застрявший в
развилке вымпел и сломал на громадной сосне ветку. Она
засохла, просыпав на землю иголки, но не упала, все еще
держалась на стволе.
Самыми длинными и трудными были последние метры
через высокие с острыми листьями камыши. Он уже не
плыл, а подтягивался правой рукой от одного камышово-
го куста до другого. У самого берега шершавая осока
начала жалить руки и ноги. Раздвигая ее израненными
ладонями, он наконец ощутил ногами зыбкое дно.
С усилием передвигая чугунные ноги в ластах, выбрался
на берег, сделал несколько нетвердых шагов и, инстинктив-
но прикрывая здоровой рукой раненую, мешком рухнул
на мокрую лужайку. Подвернувшиеся ласты больно
сжали ступню, но уже не было сил сбросить их. Сердце
так бухало, что казалось, сейчас взорвется и разне-
сет вдребезги грудную клетку. Луна со смутным чело-
веческим ликом выплыла из-за вершины, заглянула ему
393
в лицо и вдруг разбрызгалась сразу на несколько ты-
сяч маленьких разноцветных лун...
Он открыл глаза и зажмурился: яркий солнечный свет
ударил в лицо, ослепил. И тотчас он почувствовал, как
кто-то взял его руку и стал гладить. Прикосновение было
нежным, ласковым. Он еще какое-то время лежал с закры-
тыми глазами, удивляясь: что это такое? Внезапно все
вспомнив, снова открыл глаза и встретился взглядом с
Аленой.
Он сделал было попытку вскочить на ноги, но, с трудом
сдержав стон, остался в том же положении. Левой рукой
было не пошевелить. Сильно отдавало в шею и лопатку.
Распухшее плечо пульсировало — так всегда бывает при вос-
палении. Уж он-то это хорошо знал.
— Уже утро,— пробормотал он, прищуриваясь. Глубокие
карие глаза Алены смотрели на него. И было в них что-то
незнакомое, волнующее и вместе с тем. тревожащее...
— Они в тебя стреляли,— проговорила она, все так же
пристально глядя ему в глаза.— Как в дикого зверя...
— Как ты сюда попала? — спросил он и облизнул за-
пекшиеся губы. Свой собственный голос показался ему чу-
жим. Он кашлянул и хотел было сплюнуть, но, сделав
над собой усилие, проглотил солоноватый комок.
— Они могли тебя убить,— продолжала она.
— Не убили же,— попробовал он улыбнуться, но сам
понял, что улыбка получилась страдальческой, неестест-
венной.
— Ты хоть сделал то, что хотел?
Он кивнул и, ощутив боль в шее, закрыл глаза. Не
оттого, что ослаб,— ему вдруг стало трудно выдерживать
взгляд Алены. Требовательный, вопрошающий взгляд. А соб-
ственная беспомощность стала раздражать. Непривычным
было это ощущение. Даже ночью, в озере, с трудом плывя
к острову, он не чувствовал себя таким беззащитным.
Вдруг подумалось, что когда-то очень давно, может быть,
тогда, когда и говорить-то еще не умел, на него точно
так же кто-то смотрел...
Нащупав правой рукой траву, он стиснул зубы и стал
приподниматься. Как только затылок оторвался от ее теплых
колен, он почувствовал, что на острове влажно и прохлад-
но. Еще сол-нце не взошло, только-только рассветать стало.
— Я тебе помогу...— Алена осторожно подхватила его
сбоку, и он ощутил плечом тугую округлость ее груди,
застеснялся и попытался высвободиться, но она не отпу-
стила.
394
— Обопрись о меня,— командовала она.— Внизу лодка.
Я тебя отвезу в деревню, там есть медпункт.
Покосившись на плечо, он увидел, что оно поверх разор-
ванной рубашки забинтовано ее цветастой косынкой. Стран-
но, что он не очнулся, когда она делала перевязку.
И он совершенно не помнил: каким образом натянул на
себя оставленные под кустом брюки и рубашку? Больная
рука тоже просунута в рукав... Может, Алена его, как
маленького, одела?..
Силы понемногу возвращались, и он без ее помощи спус-
тился по заросшей тропке в бухту, где темнела в камышах
деревянная лодка. Сиденья и весла были обсыпаны крупной
росой.
— Как ты вообще до острова доплыл,— говорила Алена,
отталкиваясь веслом от травянистого берега. Для того что-
бы выбраться на плес, им нужно было пройти по узкому
коридору среди камышей. Совсем близко от лодки в воду
шлепнулась стрекоза. Тотчас булькнуло, и она исчезла. По
воде разбежались разноцветные круги. Солнце вот-вот
должно было подняться из-за леса.
—. Лучше скажи: как ты нашла меня? — спросил Со-
рока.
— Где же еще искать президента, если не в его ре-
зиденции,— улыбнулась Алена.
— Ты меня... одела?
— Мне помогли русалки... Ты такой тяжелый!
' — Спасибо,— тихо произнес он.
— Послушай, это из Ахматовой,— сказала Алена.—
Я как раз читала ее томик, когда услышала выстрелы...
Сжала руки под темной вуалью...
«Отчего ты сегодня бледна?»
— Оттого, что я терпкой печалью
Напоила его допьяна.
Как забуду? Он вышел, шатаясь,
Искривился мучительно рот...
Я сбежала, перил не касаясь,
Я бежала за ним до ворот.
Задыхаясь, я крикнула: «Шутка
Все, что было. Уйдешь, я умру».
Улыбнулся спокойно и жутко
И сказал мне: «Не стой на ветру».
Внимательно посмотрела на него, хотела было пошевелить
веслами, но снова опустила их.
— Нравятся?
— Не стой на ветру...— задумчиво повторил он.
396
— Я люблю Ахматову,— сказала Алена.— Послушай
еще одно стихотворение...
Хочешь знать, как все это было? —
Три в столовой пробило,
И, прощаясь, держась за перила,
Она словно с трудом говорила:
«Это все... Ах, нет, я забыла,
Я люблю вас, я вас любила
Еще тогда!» —
«Да».
— Хорошие стихи,— помолчав, сказал он.— Как ты все-
таки меня разыскала? — повторил он свой вопрос.— Ночью?
— О чем ты спрашиваешь, Сорока? — рассмеялась
она.— И потом разве это так важно? Случись подобное
со мной, разве ты меня не нашел бы?
— Нашел бы,— негромко, будто эхо откликнулся он.—
Я тебя и на краю света отыскал бы...
Глава 21
Алена и Нина с утра затеяли генеральную уборку в доме,
а Гарик и Сережа без дела слонялись по берегу. Все,
что им поручили, они выполнили: натаскали полную бочку
воды, выколотили полосатые домотканые половики, сложили
в аккуратную поленницу распиленные и наколотые дрова,
даже до блеска надраили песком алюминиевые кастрюли
и тарелки. Сережа вспомнил, как однажды Дед помогал им
тут убираться: вцепился зубами в Аленкин рюкзак с истори-
ческими романами и, пятясь задом, отволок на свалку...
Вспомнив про Деда, Сережа взгрустнул: как там ему
живется? Скорее всего на даче. Воюет с кошками. Вместе
с отважным фокстерьером Грозным гоняются за ними по
лесу. Сережа полагал, что Дед поедет с ними сюда, но
отец оставил его дома.
Гарик подбирал на берегу камешки и бросал в озеро.
У него ловко получалось. Плоский камешек долго прыгал
по воде. Сережа, сколько ни старался, так и не научился
бросать. Его камень от силы раза два подпрыгнет — и тут
же зароется в воду. А у Гарика скачет как блоха!
— Знаешь, почему они стараются? — спросил Гарик.
— Алена каждую субботу полы моет,— ответил Сережа.
— К приходу Сороки,—сказал Гарик.
— Неизвестно, когда его еще выпишут.
— Почему, Сергей, он мне ничего не сказал? — с за-
таенной обидой спросил Гарик.
/397
— Ты с Ниной на танцы ушел,— напомнил Сережа.—
И потом...
— Что потом? — сердито глянул на него Гарик.
— Некогда тебе...— туманно ответил Сережа.
— Он мне не верит, да? — Гарик заглядывал ему в
глаза.— Друг называется! Какие танцы? Сказал бы, я...
Да мы бы их вдвоем в милицию доставили!
— И тебя бы ранили,— ввернул Сережа.
— Один против . троих... Тоже мне рыцарь Львиное
Сердце!
— Я хотел бы быть таким, как Сорока,— со вздохом
произнес Сережа.
— Тоже мне геройство — подставлять себя под пулю,—
возразил Гарик.— Умные люди говорят, что излишняя сме-
лость — это такой же порок, как и излишняя робость.
— Он такой уж человек,— сказал Сережа.
— Это какой же? — ревниво спросил Гарик.
— Неравнодушный... Не может поступить по-другому.
— А я равнодушный?
— Ты... другой,— ответил Сережа.
— Если бы он только намекнул мне, я бы все бросил
и пошел с ним! — загорячился Гарик.— Ты веришь, что
я пошел бы, а?
— Конечно, пошел бы,— сказал Сережа.— И я бы с Со-
рокой пошел!
Сережа знает, почему еще Гарика это так задело: когда
он на другой день начал осуждать отправленного в боль-
ницу Сороку за безрассудство и неоправданный риск, Алена
резко осадила его, ядовито заметив, что он, Гарик, конеч-
но, не стал бы связываться с вооруженными браконьера-
ми. Куда безопаснее «сражаться» со своими противниками
на танцплощадке...
Гарик даже в лице изменился, услышав такое, но
спорить с Аленой не стал. И вот теперь ему, Сереже,
пытается доказать, что Сорока был неправ. Но Сережа так
не считает: Тимофей отчаянный парень и никого не боится.
Он бы тоже мог с.Аленой на танцы пойти, а вот пошел
воевать с опасными браконьерами.
— Врач сказал, что ему чуть-чуть не перебило дроби-
ной сонную артерию,— продолжал Гарик.— А сколько кро-
ви потерял! Ему ведь около литра перелили... Разве де-
лаются такие дела в одиночку? Ребята мешки с рыбой
у них под носом похитили и увезли на грузовике — так
вот они предлагали Сороке свою помощь, а он отказался.
Сам, мол, с усам... Есть же, в конце концов, инспекция
рыбоохраны, милиция.. Весь отпуск нам испортил!
398
— И тебе? — удивился Сережа. Он не смотрел на Гари-
ка, старательно дул на коричневый камышовый початок.
Даже глаза прижмурил.
— Он ведь мне друг,— помолчав, хмуро уронил Гарик.—
И я за него, черта, переживаю.
Когда Сороку прямо от деревенского фельдшера
Вася Остроумов увез на своей трехтонке в районную
больницу, Нина стала меньше бывать с Гариком, она ни
на шаг не отходила от Алены: вместе купались, загорали,
ловили рыбу. И, почти все время говорили о Сороке. Три
раза на неделе ездили на «Запорожце» в город, где лежал
Сорока. Он даже сказал, что ему неудобно перед другими
больными и потом не надо ему столько еды привозить,
здесь, в больнице; прилично кормят.
Неделю держат его в больнице. Пять дробин выковыряли
из плеча. Он вытащил руку из перевязи и стал свободно
двигать ею. Больница надоела ему пуще горькой редьки,
но лечащий врач не торопился выписывать.
...Гарик перестал швырять в озеро камешки и уселся
прямо на песок. Черные брови его сошлись вместе, лоб
нахмурен, а глаза смотрят на Сережу и не видят его.
О чем-то думает Гарик... И надумал!..
— Будь другом, пойди и скажи Нине, что я утонул...—
с самым серьезным видом попросил он.
— Она же знает, что ты плаваешь как бог,— улыб-
нулся Сережа.
— Ну тогда скажи...— Гарик постучал себя кулаком по
лбу, стараясь придумать что-нибудь получше.— Скажи, что
на меня Михайло Иванович Топтыгин напал...
— Медведей тут нет,— заметил Сережа.— И потом они
первыми не нападают на людей. Сорока говорил...
— Скажи, что я на медведя напал...— усмехнулся Гарик.
— Я скажу, да она не поверит.
— Понимаешь, дружище, мне надо с ней серьезно по-
говорить, а ее никак из дома не выманить,— вздохнул
Гарик.— Затеяли эту дурацкую уборку!
— Ну, в доме тоже нужно иногда убирать,— сте-
пенно сказал Сережа.
— Именно сейчас!
— Суббота — такой уж день...
Гарик резко повернулся и посмотрел на него:
— Ты что, надо мной издеваешься?
— С какой стати? — пожал плечами Сережа.
— У меня такое ощущение, что все ополчились про-
тив меня,— примирительно заметил он.
Сережа промолчал. Гарик отвернулся и стал смотреть
399
на остров. Даже глаза прищурил. Но Сережа знал, что
он ничего не видит, потому что смотрит не на остров, а
в самого себя. Когда люди пытаются заглянуть себе в
душу, у них всегда такие глаза, отсутствующие...
Сережа понимал Гарика. У него у самого тоже не все
благополучно с Лючией Борзых. За неделю до отъезда
из Ленинграда они вместе отправились в театр. Лючия на
этот раз сама достала билеты и пригласила его. Сереже
больше нравилось кино, но он, конечно, и не подумал
отказаться. С радостью пошел. В пушкинском театре шли
«Мертвые души» Гоголя. Спектакль назывался почему-то
по-другому. Сережа забыл уже как. В главной роли был
Игорь Горбачев (он всегда Сереже нравился), роль Соба-
кевича исполнял 1Орий Толубеев. Спектакль шел почти три
с половиной часа, и под конец Сережа утомился. В ант-
рактах они бродили по фойе вместе со всеми, затем загля-
нули в буфет и выпили по бутылке ситро. Сережа было
потянулся к вазе за плиткой шоколада, но спохватился,
что денег-то в кармане всего один рубль.
Лючия, кажется, заметила это его движение, но ничего
не сказала, хотя в глазах ее промелькнуло что-то похожее
на скрытую насмешку.
Лючия была в длинном платье, она казалась совсем
взрослой, и парни обращали на нее внимание, что раздра-
жало Сережу. А когда Лючия, оставив его у колонны, по-
дошла к какой-то громкоголосой компании, он совсем рас-
строился. Мелькнула даже мысль вообще уйти из театра.
Пусть милуется со своими знакомыми. На лице улыбка,
словами так и сыплет... Лючия почему-то его не представила
им. Наверное, постеснялась сказать, что пришла со школь-
ником в театр. Пока болтала в фойе, на него ни разу не
взглянула, будто его и не было тут.
В общем, настроение у Сережи совсем испортилось, и он
просидел последнее действие, даже не внимая в смысл реп-
лик артистов. Когда они вышли на улицу, Лючия спро-
сила, понравился ли ему спектакль. И хотя спектакль по-
нравился, Сережа из чувства противоречия заявил, что это
сплошная ерунда, скучища и все такое. И прибавил, что
от этой инсценировки Гоголем и не пахнет.
Он не ожидал, что Лючия так сильно оскорбится. Она
обозвала его невеждой и сказала, что никогда больше с ним
в театр не пойдет. На что Сережа язвительно заметил, что
его дело не в партере с заядлой театралкой сидеть, а в
очереди стоять за билетами... «Ты еще попрекаешь меня
этим? — еще больше возмутилась Лючия.— Правильно мне
говорили девочки, что дружить со школьниками — послед-
400
нее дело... Был бы ты мужчиной, никогда бы такое не
сказал!» — «Ну и катись к своим мужчинам! — вспылил
и Сережа, заметивший, что ее знакомые остановились
неподалеку и наблюдают за ними.— Вон они тебя ждут».
Лючия и в самом деле повернулась и подошла к ним.
Не оглядываясь, Сережа почти побежал к автобусной
остановке, но потом вспомнил, что на него наверняка
смотрят, и замедлил шаги... Он все еще надеялся, что
Лючия догонит его. Пропустил два автобуса, но она так
и не появилась на остановке. По-видимому, ее знакомые
поймали такси и она укатила вместе с ними.
За день перед отъездом сюда Сережа позвонил ей. Лю-
чия — вот и пойми после этого девчонок! — разговаривала
с ним как обычно, удивлялась, что его «уже целую
вечность» не видно в спортивном зале, и вообще она ску-
чает... Сережа предложил встретиться у кафе «Буратино».
Лючия сразу согласилась и, против обыкновения, пришла без
опоздания, так что Сереже даже не пришлось шататься
по улице Восстания и изучать витрину крошечного кино-
театра «Луч».
Была она оживлена, искренне обрадовалась встрече, бол-
тала без умолку. Зашли в мороженицу и съели по три пор-
ции мороженого с малиновым сиропом. Потом отправились
в Таврический сад и гуляли до вечера. Высоченная бело-
курая Лючия была совсем не такой манерной, как в теат-
ре. Ни он, ни она ни разу не вспомнили о том злополуч-
ном походе в Пушкинский. Дожидаясь ее у «Буратино»
(Сережа на свидания являлся за полчаса), он думал, что
это их последняя встреча, а получилось все наоборот.
Лючия была приветлива и на редкость предупредительна.
Позавидовала, что он уезжает на все каникулы в деревню,
а вот она через полмесяца уедет в летний спортивный
лагерь, где опять бесконечные тренировки, игры, встречи,
товарищеские матчи... И даже с грустью сказала, что ей
было бы веселее, если бы они были в одной команде...
Сережа хотел сказать, что они быстро поссорились бы,
но, взглянув в ее прозрачные, с легкой дымкой печали
глаза, промолчал. Уже прощаясь возле ее дома, он спро-
сил про тех... что ждали ее у Пушкинского театра.
Лючия взяла его за руку и, глядя в глаза, уверила,
что все это ерунда. Тот высокий (признаться, Сережа
никого из них толком не разглядел) стал ухаживать за
ней, он тоже баскетболист... В общем, он оказался нахалом
и грубияном. Лючия запретила ему на пушечный выстрел
подходить к ней (в это Сережа мог поверить!).
Расстались они очень тепло, Сережа дал ей острови-
26 Вильям Козлов
401
тинский адрес,, и она обещала сразу написать, как только
приедет в спортивный лагерь, это где-то под Выборгом..;
Но вот уже скоро месяц, а от нее ни слуху ни духу.
Каждый день за три километра гоняет- Сережа на вело-
сипеде на почту, но на его имя писем не приходило...
Обо всем этом вспомнил Сережа, глядя на Гарика, ко-
торый нервничал и переживал из-за того, что Нина моет
в доме полы и совсем забыла про него. Ну чего бесится
человек? Нина здесь, рядом, закончат уборку с Аленой —
и появится, а вот Лючия за сотни километров отсюда...
Где Лючия, там всегда компания. Может, эта новая спор-
тивная компания под Выборгом больше придется ей по
душе, чем та, театральная?..
— А ты чего, детина, закручинился? — вывел его из
невеселой задумчивости голос Гарика.— Тебя-то что мучает?
— Я думаю,— ответил Сережа.
— О чем, интересно?
Сережа не любил этот насмешливый тон.
— Я думаю о том, как вызвать Нину из дома,—
сказал он.
— Ну и придумал?
Сережа нагнулся, поднял круглый плоский камень, раз-
махнулся и пустил его по касательной. К его удивлению,
камень не зарылся в воду, как он ожидал, а ласточкой
заскользил по поверхности, чуть касаясь ее и снова под-
прыгивая. Получилось ничуть не хуже, чем у Гарика. У Се-
режи даже настроение улучшилось.
— Молоток! — похвалил Гарик. Тоже поднял камень и
швырнул. Камень, и двух раз не подпрыгнув, ушел под
воду. Гарик выбрал на песке еще один и, на этот раз тща-
тельно прицелившись, пустил его. Камень восемь раз под-
прыгнул над водой.
— Позвать Нину? — спросил Сережа.
— А что ты ей скажешь?
— Скажу, что ты втрескался в нее и не можешь до-
ждаться, когда она выйдет из дома. Если сейчас не бросит
мокрую тряпку и не появится, то ты умрешь от тоски...
— Ну, это ты переборщил...— улыбнулся Гарик.— Я ведь
не Ромео.
— Ты — Отелло,— рассмеялся Сережа, вспомнив, ка-
кие бывали глаза у Гарика, когда он ревновал к кому-
нибудь его сестру.
— Она все это делает мне назло,— снова загрустил
Гарик.— Может, на нее Алена влияет?
— Плохо же ты знаешь мою сестру^— упрекнул Сережа.
— Черт их дери, что же придумать?
402
— Лучше всего будет, если ты наплюешь на свою ам-
бицию, сам пойдешь и все ей выложишь,— посоветовал
Сережа.— И нечего тут трагедию разыгрывать... Как эта
пьеса-то называется? «Много шума из ничего»? Или «Буря
в стакане воды»?
— Ты гений, Сережа! — сказал Гарик.— Я именно так
и сделаю.
И Т/ут они услышали совсем близко шум вертолета.
Зеленая с яркими красными звездами машина летела
прямо к ним. Видно было, как от бешено крутящихся
лопастей заволновались вершины сосен и елей. Вертолет
повис над лужайкой, что напротив их дома, и замер в
воздухе: Гигантская стрекоза стала медленно снижаться.
— Летчики! — обрадовался Сережа.— К нам в гости!
Упругий тепловатый ветер мощно бил в лицо. Он сорвал
сушившуюся на веревке Сережину майку и забросил ее
на крышу сарая. Из дома выскочили Алена и Нина и тоже
стали смотреть на медленно снижающийся вертолет. Вот он
коснулся маленькими толстыми колесами земли, мягко спру-
жинил, густой раскатистый гул мотора сменился тонень-
ким умирающим воем. Блестящий сплошной круг распался
сразу на множество сверкающих лучей. Лопасти — их уже
можно было различить — стали вращаться все медленнее и
наконец остановились, сразу повиснув. Глядя на них, труд-
но было поверить, что они держат в. воздухе такую
здоровенную махину.
Распахнулась дверца, и вниз по трапу спустился... Со-
рока!
Вслед за ним вылезли два летчика в коричневых ко-
жаных шлемах с наушниками. Ребята, разинув рты, смот-
рели на них. Уж Сороку-то никто сегодня не ждал. Он,
будто ангел, нежданно-негаданно спустился прямо с неба...
Улыбающийся Сорока поздоровался со всеми. Он немного
осунулся и вроде бы ростом стал еще выше. Раненое
плечо было чуть приподнято, однако рукой он двигал
свободно. На ней уже не было перевязи. И одет был
Сорока во все свое. Непохоже, что он сбежал из больницы.
— Познакомьтесь — Володя,— представил Сорока лет-
чиков,— а это — Кирилл.
Оба молодых летчика первым делом направились зна-
комиться с девушками. Алена тут же стала просить их,
чтобы они покатали ее и Нину на вертолете.
— На вертолетах не катаются, а летают,— хмыкнул Га-
рик.— Что вы, вертолета никогда не видели?
— Как командир,— сказал Володя.
Командиром оказался Кирилл. Оба летчика были в ко-
403
жаных куртках на молниях, и кто из них старший, не-
возможно было определить. Крепыш Кирилл — он был не-
много ниже стройного худощавого Володи — подумал и мах-
нул рукой:
— Где наша не пропадала... Садитесь!
Алена и Нина бросились в дом и, когда уже летчики
стали озабоченно поглядывать на часы, появились наряд-
ные, причесанные. Алена — в белой блузке и синих брю-
ках, Нина — в коротенькой замшевой юбке и сиреневой ру-
башке с блестящими кнопками.
Летчики с улыбкой переглянулись: девушки явно про-
извели на них впечатление. Кирилл подошел к Сороке,
что-то сказал ему и пожал руку. Когда он уже стал
подниматься по трапу, к нему подбежал взволнованный Се-
режа и тоже попросился на вертолет. Сережа никогда не
летал на таких машинах. Честно говоря, он и на само-
летах не летал. Кирилл улыбнулся и разрешил. Володя
галантно помогал девушкам забраться в кабину.
— Спасибо-о! — помахал здоровой рукой Сорока.—
Привет Пал Иванычу...
Зеленая дверца с треском захлопнулась. Длинные вялые
лопасти вздрогнули, ожили. Рывок за рывком, набирая
обороты, стали все яростнее раскручиваться, и вот уже
лопастей не видно — сплошной сверкающий диск. Вертолет
заревел не хуже реактивного самолета, трава волнами раз-
бежалась от колес, замахали ветвями сосны и ели, и
гигантская зеленая стрекоза, показывая круглое серое брю-
хо, вертикально пошла вверх. В застекленные окна вы-
глядывали Алена и Нина.’ Они смеялись и что-то говорили,
но, наверное, и сами-то себя не слышали.
Гарик отвернулся, сплюнул под ноги и взглянул на Со-
року.
— Как генерал, на персональном вертолете прибыл,—
сказал он.— А мы за тобой собирались в пятницу...
— Надоело мне там до чертиков валяться,— ответил
Сорока.— Взял хирурга за халат и на буксире привел на
спортплощадку, что напротив больничного парка. Ну, там я
раза три подтянулся на перекладине, сделал пару легких
упражнений — чувствую, глаза на лоб лезут, а сам вида
не подаю, спрашиваю: «Крутнуть «солнышко»?» Он тоже
глаза вытаращил, , а потом рассмеялся и велел убираться
из больницы на все четыре стороны...
— А персональный вертолет? Его прямо к больнице
подали?
— В больницу привезли рожать жену знакомого летчи-
ка,— рассказал Сорока.— Ну, я с ним и махнул к нашим
404
бывшим шефам... Они меня таким обедом накормили! Пал
Иваныч, командир — помнишь, на Каменный остров приез-
жал рыбалить? Когда ты тайком пробрался? Так вот, Пал
Иваныч велел Кириллу доставить меня домой на вертолете.
Гарик задрал голову, прислушался: вертолета не слышно.
Лишь на лужайке медленно выпрямляется примятая широ-
кими колесами трава. Возле крыльца валяется Сережина
вельветовая курточка. Впопыхах бросил ее прямо на тро-
пинку.
— Куда они полетели? — озабоченно спросил Гарик.
— Вернутся,— улыбнулся Сорока.
— Разве положено посторонних лиц на военном вертоле-
те катать? — проворчал Гарик.— Армия называется...
Сорока с улыбкой посмотрел на него.
— Ты все такой же...
— Какой? — вызывающе посмотрел на него Гарик.
— Никуда она не денется, вернется.
— Кстати, этот... Кирилл тоже. пялил глаза на Але-
ну,— язвительно заметил Гарик.— Из-за нее и устав нару-
шил... Узнает начальство — на гауптвахту загремит твой
Кирилл!
— Не загремит,— миролюбиво заметил Сорока.— А дев-
чонкам столько радости!
Гарик сел на нос вытащенной на песок лодки, стрель-
нул глазами поверх сосен и, трогая пальцами просмо-
ленный паз на борту, спросил:
— Почему ты не позвал меня?
— Куда? — непонимающе посмотрел на него Сорока.
— Я, по-моему, никогда трусом не был.
— Вон ты о чем...— протянул Сорока.— Как-то в голову
не пришло. А потом ты чем-то занят был...
— Не надо, Тимофей,— серьезно сказал Гарик.— Ты
просто забыл, что я твой друг... И самое обидное—пе-
рестал верить мне. Будь я с тобой, возможно, обошлось бы
и без кровопролития... Так-то, рыцарь без ctpaxa и упрека!
— Пожалуй, ты прав,— согласился Сорока.— Не в тебе
я засомневался... Нет! Слишком уж на себя понадеялся.
Думал, справлюсь с ними.
— Вон и девчонки не смотрят в мою сторону: как же,
Сорока геройские поступки совершает, а я в это время на
та*нцплощадке отплясываю...
— 'О девчонках я не подумал...— не смог сдержать улыб-
ку Сорока.
— Если следующий раз сунешься без меня в какую-
нибудь заварушку, считай, что я тебя больше не знаю,—
сердито сказал Гарик.— Не друг ты мне будешь, понял?
405
— Ну их к дьяволу, эти заварушки!
— Ты запомни, что я сказал,— предупредил Гарик.
— Ладно, в следующий раз будем тонуть вместе...—
засмеялся Сорока.
Он был рад, что вырвался из больницы,— соскучился
по ним, чертям! А что говорить о том, что уже в прош-
лом? Он ведь не предполагал, что все так получится. Будь
немного потемнее (кто знал, что луна в этот вечер будет
такая ясная?), они не заметили бы, что он лодку отогнал
от берега... В больницу наведывался следователь районной
прокуратуры и долго толковал с ним. Следователь знал
Сороку, еще когда тот учился в детдоме и заправлял
мальчишеской республикой на Каменном острове. Два меш-
ка отборной рыбы сдали в милицию Василий Остроумов
и Егор Лопатин. Время было позднее, никто еще не знал,
что в Сороку стреляли, поэтому работники милиции лишь
на следующий день выехали в Островитино. Но браконье-
ров и след простыл.
— Им, наверное, бензин девать некуда...— поглядывая
на облака, что нависли над вершинами деревьев, возму-
щался Гарик.— Увидели девчонок и забыли про все на
свете...
— Ну-ну, поворчи,— добродушно заметил Сорока.
— Куда они умотали?
Сорока взглянул на часы и сказал:
— Через десять минут прилетят.
— Откуда ты знаешь? — недоверчиво смотрел на него
Гарик.
— Ты что, и вправду думаешь, они полетели на про-
гулку? — сказал Сорока.— У них свои дела: слетают куда
надо и вернутся.
— А как же военная тайна?
— Никакой тайны нет,— с досадой ответил Сорока.—
У них свой точный маршрут. Выполнят его и вернутся.
А посадку на озере им разрешил Пал Иваныч.
— Распустил он своих вертолетчиков, — подначивал
Гарик.
— Пал Иваныч обещал в конце недели на рыбалку
приехать,— сказал Сорока.— Вот ты ему и пожалуйся!
— Попрошу, чтобы всемогущий Пал Иваныч влепил им
по пять суток гауптвахты,— улыбаясь, пообещал Гарик.
Вертолет завис над той же самой лужайкой. Летчики
не выключили мотор, девушки и Сережа спустились по
веревочному трапу вниз. Нина, придерживая одной рукой
щелкающую ее по ногам юбку, повернулась к поднимаю-
щемуся вертолету и помахала. Кирилл и Володя улыба-
406
лись и кивали гладкими головами в кожаных шлемах.
Алена тоже помахала им. А Сережа подбросил вверх свою
курточку и что-то крикнул. От берега по воде разбежалась
мелкая рябь.
Вертолет улетел, а. возбужденные Алена, Нина и Сережа
наперебой стали рассказывать о своих впечатлениях. Они
пригласили летчиков на рыбалку. И те пообещали приехать
на субботу и воскресенье...
Гарик демонстративно повернулся спиной и, насвистывая
какой-то мотив, зашагал по тропинке в лес. Нина обме-
нялась взглядом с Аленой и улыбнулась.
— Гарик! — позвала Алена.— Куда ты? В честь прибы-
тия Сороки мы прямо на лужайке накроем праздничный
стол... Слышишь?
Гарик даже не обернулся.
— У вас что, заговор? — спросил Сорока, глядя на
Алену.
— Мы его хотим перевоспитать,— заявила та.
— Может, хватит? — умоляюще взглянула на подругу
Нина.— Он уже и так на меня волком смотрит.
— Я ведь хочу, чтобы тебе было лучше,— пожала
плечами Алена.
— Зря ты это,— тихо сказал Сорока.— Гарик нормаль-
ный парень, и нечего его перевоспитывать.
— Ты хочешь сказать: горбатого могила исправит? —
холодно взглянула на него Алена.
— У каждого человека есть свои недостатки.
— Смысл дружбы состоит не в том, чтобы показывать
другу наши недостатки, а в том, чтобы открыть ему глаза
на его собственные,— назидательно изрекла Алена.
— Против этого нечего возразить,— улыбнулся Сорока.
— Человек должен самоусовершенствоваться всю свою
жизнь,— в том же духе произнесла Алена.— Так утверждал
Чехов.
— Именно самоусовершенствоваться...— мягко заметил
Сорока.— А вы пытаетесь на него давить.
— Ален, я его догоню? — просительно сказала Нина.
— Бога ради,— холодно ответила Алена.— Больше я в
ваши дела не вмешиваюсь.
— Мудрое решение,— улыбнулся Сорока.
Нина сорвалась с места и побежала вслед за Гари-
ком, который уже скрылся за стволами деревьев.
— Странные люди,— задумчиво сказала Алена.— Сама
попросила моего совета, как ей быть. Гарик, мол, очень
ревнив...— Она бросила взгляд на Сережу.— А ты чего уши
развесил?
407
— Как это развесил? — обиделся Сережа.— На просуш-
ку, что ли?
Сорока фыркнул и отвернулся.
— О чем же это я? Да, Нина попросила моего
совета... Понимаешь, Гарик...
— Можешь не продолжать,— сказал Сорока.
Сережа ожидал, что сестра вспылит и наговорит ему
кучу дерзостей, но Алена вместо этого грозно взглянула
на него и, повысив голос, сказала:
— Я же просила тебя принести стол из кухни?
— Когда? — удивился Сережа.— Ты сегодня, сестренка,
что-то заговариваешься!
— Как он со мной разговаривает? — воскликнула Але-
на.— Не стыдно?
— Ну вот,— ни к кому не обращаясь, вздохнул Сере-
жа.— Паны дерутся, а у хлопцев чубы трещат...
— Это что-то новенькое,— заметила Алена.
— Наоборот — старенькое..'.— ядовито сказал Сере-
жа.— Это я в одном твоем историческом романе вычитал!
Повернулся и, насвистывая тот же самый мотив, что и
Гарик, зашагал к дому. И даже походка у него была
точно такая же.
Алена проводила его долгим взглядом, вздохнула и по-
смотрела Сороке прямо в глаза. На губах у нее груст-
ная улыбка.
— Тимофей, неужели я такая дура?
— Зачем уж так...— растерялся тот.
— Нет, я дура! Дура! — все громче говорила она.—
Куда ни суну свой нос — все не так!
— А ты не суй,— посоветовал Сорока.
— Скажи мне только честно, Тима: я действительно
набитая дура? — Алена совсем близко стояла возле него и
пытливо заглядывала в глаза. Припухлые губы надуты, как
у обиженного ребенка, в глазах влажный блеск. Она пока-
залась такой беззащитной и маленькой, что у него перехва-
тило дыхание. Нежность к ней, Алене, переполняла его.
Осторожно положив ей руки на плечи, он приблизил
к себе и неумело поцеловал. Чувствуя, как лицо заливает
краска, и боясь взглянуть на нее, с трудом выговорил:
— Ты самая умная девушка на свете... И самая кра-
сивая!
— Скажи еще что-нибудь? — совсем тихо попросила она.
Ее лицо, наоборот, стало бледным, почти прозрачным,
а яркие с расширенными зрачками глаза властно требо-
вали чего-то еще. Она не оттолкнула его, хотя и не от-
ветила на этот первый в его жизни, робкий поцелуй.
408
— Я тебя, оказывается, всегда любил,— быстро загово-
рил он, будто боялся, что вот сейчас все слова иссяк-
нут.— Это я там, в больнице, понял... Я все-все переду-
мал! Я влюбился в тебя еще раньше, чем мы встретились.
Ну, когда я за веревками пришел, чтобы лося спасти...
Я подолгу смотрел с острова на тебя в бинокль. Даже
ребята заметили, что я часами не слезаю с сосны... Один
раз даже туда обед принесли... Плавал под водой вокруг
твоей лодки...
— Ты ловил лещей и прицеплял к моему крючку...
— Ив Ленинград приехал из-за тебя,— продолжал он.
— Почему же ты мне об этом раньше не сказал? —
Она снизу вверх смотрела ему в глаза.
— Я тогда еще не знал, что,любил тебя,— признался он.
— Ты невозможный человек, Тимофей...— чуть не плача,
говорила она.— Еще немного... и ты навсегда потерял бы
меня!
— Тебя бы я не потерял,— сказал он с ударением на
первом слове.
— Хорошо, я бы тебя потеряла.
— Это невозможно, Алена.
— Зачем же ты меня мучил два года?
— Мне было труднее,— вздохнул он.
— Ты должен был мне сказать раньше.— В ее голосе
радость и грусть.
— Я не мог этого сделать, потому что... я любил тебя,
но сам этого еще не знал.
— Так не бывает.
— Бывает, Алена!
Она бросила взгляд в ту сторону, куда ушли Гарик
и Нина.
В глазах ее что-то вспыхнуло, сжав кулаки, она стала
колотить Сороку по выпуклой широкой груди. Он отпу-
стил ее, глаза у него стали удивленными.
— Где нам давать советы другим людям, если мы...
мы... мы...— всхлипывая и смеясь, приговаривала она,
молотя его кулаками по груди.— Сами в себе, в себе...
в себе-то не можем толком разобраться!..
Разжала кулаки, вскинула руки и, притянув его к себе за
шею, поцеловала. Ни он, ни она не помнили, сколько
времени длился этот поцелуй. Грохот и треск заставили
их отпрянуть друг от друга и оглянуться. На крыльце
стоял Сережа, а внизу валялся, задрав три ноги к небу,
обеденный стол. Четвертая нога отлетела в сторону.
— Это, говорят, к счастью,— пробормотал он, изумленно
глядя на них.
409
— К счастью посуда’’ бьется, дурачок...— рассмеялась
Алена.
— Хорошо, я сейчас принесу тарелки...— сказал Сережа,
потирая ушибленное колено.
Глава 22
Все произошло так быстро и неожиданно, что они не
успели по-настоящему испугаться. Только что ярко светило
солнце, ровно шумели на берегу сосны, низко кружась над
песчаной косой, тоненько покрикивали озерные чайки —
и вдруг стало тихо. На какое-то мгновение. Затем сильный
порыв ветра пронесся над озером, вздыбив потемневшую
воду и заставив прибрежные деревья протяжно застонать.
Лодку, на которой сидели с удочками в руках Алена
и Сорока, развернуло, струной натянулась веревка с якорем.
Будто кто-то гигантской плетью стегнул по камышам, и
они полегли в заходившую ходуном воду.
Когда они взглянули на небо, то увидели огромное
сизое облако, .даже не облако, а лохматую тучу, сквозь
которую бледным размазанным блином просвечивало солнце.
Туча разбухала на глазах, наливалась чернотой, чуть ниже
ее стремительно проносились клубящиеся шапки рваных
облаков с багровым отблеском. Огромное синее озеро
как-то странно качнулось сразу от берега к берегу, а за-
тем стало вспухать, будто закипающее молоко в кастрюле.
Высокие волны с вспенившимися гребнями, вопреки здра-
вому смыслу, от обмелевших берегов побежали навстречу
друг к другу и встретились в центре озера. И в ту же
секунду в жутком свисте ветра, будто джинн из бутылки,
возник крутящийся смерч. Отклоняясь то в одну, то в дру-
гую сторону, он вздымался все выше и выше, пока не
соприкоснулся разветвленным щупальцем с тучей. Послы-
шался нарастающий грохот, будто столкнулись два желез-
нодорожных состава.
Танцующий посередине озера смерч то приближался, то
удалялся. В тот самый момент, когда смерч снова при-
близился к ним, лодку сорвало с якоря, она стала бор-
том к волне, которая с силой ударила в нее, и в следую-
щее мгновение Сорока и Алена очутились в кипящей воде.
Оглушенные раскатами грома, они барахтались возле пере-
вернутой лодки. Сорока первый опомнился и поплыл к
Алене; она что-то кричала, но в свисте ветра и шуме
раскачивающихся на берегу деревьев ее было не слышно.
— Обними меня за шею!..— подплыв к ней, прокричал
Сорока. Лицо возбужденное, ей показалось — он смеется.
410
А в него и правда будто бес вселился: хотелось орать
песни, кричать, беспричинно смеяться. Лишь присутствие
перепуганной Алены сдерживало его. Ему даже хотелось,
чтобы смерч приблизился вплотную и он потрогал его рукой.
И если бы не Алена, он сам поплыл бы к танцующему
водяному столбу и прикоснулся,
— Поплыли к острову! — крикнул Сорока и, глядя ей в
глаза, засмеялся.— Я такого еще никогда не видал... А ты?
Она плавала на одном месте и, будто не узнавая,
смотрела на него. «Ненормальный! — с каким-то странным
чувством думала она.— Мальчишка!» Рядом с ним она пе-
рестала бояться, страх ушел.
— Обними за шею...— говорил он.
— Вот еще,— сказала она.— Что я, плавать не умею?
И первой поплыла к острову. Он, будто дельфин, пле-
скался рядом, весело фыркал, будто нечаянно коснулся
рукой ее ног, но она сердито попросила не трогать ее.
Гарик тоже никогда не упустит такой возможности: не-
заметно поднырнет под водой, схватит за ноги и не от-
пускает... Один раз, наглотавшись воды, перепуганная Алена
закатила ему пощечину.
Водяной смерч так же быстро исчез, как и появился.
Когда они вступили на Каменный остров, озеро уже
успокоилось, солнце вовсю припекало, даже' птицы пели.
Лишь спешащее за горизонт съежившееся сизое облако да
бледнеющее полудужие радуги, торчащее из леса, напоми-
нали о буре.
Они навзничь растянулись на лужайке. На небе ни
облака.
Туча увела их в необъятные дали за собой. Послуш-
ные, как цыплята, грозовые облака теперь не отстанут
от нее.
— Пропало мое любимое платье,— вздохнула Алена.—
Я его сама сшила.
— Моя новая рубашка...— эхом откликнулся Сорока.—
Я ее купил перед отъездом сюда.
— Мои белые босоножки на платформе...
— Мои бедные драные кеды... правда, без платформы.
— Мой лещ...
— Леща не было,— заметил Сорока.
— Был,— возразила Алена.— Он клюнул как раз в тот
момент, когда лодку развернуло
— Почему лещ? Может быть, окунь.
— Нет, лещ!
— Или плотвица...
— Я говорю — лещ!
411
— Ну ладно,— уступил Сорока.— Пусть будет лещ...
— То-то...— рассмеялась Алена.— Лучше не спорь со
мной!
После того что произошло на берегу, когда он сказал
ей, что любит, между ними возникла какая-то неловкость.
Сорока больше ни разу не повторил своих слов, он и так
сделал почти невозможное: впервые в жизни признался
в любви девушке. Потом, ворочаясь без сна на раскла-
душке, он снова и снова заново переживал всю ту сцену
на берегу и мучительно краснел... Разве можно любимой
говорить такие банальные слова: «Ты самая умная девуш-
ка на свете?» Или «самая красивая»?.. Откуда это у
него: из книг или в кино услышал? Почему в таких от-
чаянных ситуациях люди глупеют?
Даже спасительная мысль, что влюбленные действитель-
но глупеют, не утешала его.
Они рыбачили, купались, загорали вот так же, как сей-
час, говорили о чем угодно, только не о любви... Хотя
иногда Сорока ловил на себе вопрошающий взгляд девушки,
будто она приглашала его к другому разговору, ждала
от него совсем иных слов... Но переломить себя и гово-
рить ей р своих чувствах он не мог. Так уж сложилась
его жизнь, что больше приходилось скрывать свои чувства
от посторонних, чем раскрывать... И с этим он ничего
не мог поделать.
Его переполняла нежность к Алене. Там, у опрокинутой
лодки, в кипящей воде, он почувствовал себя ее спаси-
телем. И это чувство было сильным и радостным. Пусть
он сам бы погиб, но ее спас. Забыв про раненую руку,
он на себе дотащил бы ее до берега... Но Алена сама
умела прекрасно плавать. И его помощь не потребовалась.
— Когда лодка опрокинулась, я очень испугалась,—
будто читая его мысли, произнесла Алена.— А ты? — Она
раскрыла глаза и, чуть повернув голову с растрепанными,
еще не просохшими волосами, взглянула на него.
— Я тоже испугался,— ответил он.
— Почему же тогда смеялся?
— Наверное, со страху...— раздвинул он в улыбке об-
ветренные губы.
Глядя на небо, Алена мысленно сравнивала Сороку и
Бориса... Какое у него, Бориса, тогда лицо было! Когда
он рулил прямо на Сороку... Жесткое, ноздри расшири-
лись, как у зверя... А синие, так понравившиеся ей
глаза стали ледянистыми, злыми.
И все-таки было что-то в Борисе и привлекательное.
Его поведение говорит о том, что он привык довольно
412
свободно обращаться с девушками. Держится с достоин-
ством, уверенно. Такие не сомневаются в себе и не скры-
вают этого. Во взгляде его холодная властность... Алену
и привлекал и отталкивал от себя этот парень. На-
сколько он умен, она еще не смогла определить, слишком
мало была с ним знакома. Вот сейчас, вспоминая все
короткие встречи с ним, не может даже вспомнить ни
одного серьезного, интересного разговора... так, пустая бол-
товня, какие-то намеки, общие слова...
И все же она не могла вот так взять и выбросить
Бориса из головы. Нет-нет и думала о нем... Когда
рядом не было Сороки... Вот он лежит на спине и, не
щурясь, всматривается в небесную синь.
Ей вдруг захотелось, чтобы он ее поцеловал. Она
осторожно высвободила руку из-под головы и вытянула ее
вдоль своего тела, растопырила пальцы и кончиками при-
коснулась к нему. Кожа у него горячая, прокалилась на
солнце. Он сделал вид, что ничего не заметил, хотя веко
его дернулось, а губы дрогнули, будто он хотел улыб-
нуться или что-то сказать. Алена провела пальцами по его
руке выше запястья и затаилась: что он теперь сделает?
Ресницы его' затрепетали, в глазах что-то мелькнуло, он
нащупал ее руку, взял в свою большую ладонь и ти-
хонько сжал...
«Ну поцелуй же! — умоляла про себя Алена.— Слышишь,
Тимофей!»
Наверное, он услышал, потому что сжал ее руку силь-
нее, прерывисто, будто ребенок, вздохнул и сжал веки.
Только темные ресницы вздрагивают. ’Тогда Алена при-
поднялась, нагнулась над ним, отвела пальцами желтую
прядь со лба и сама крепко его поцеловала...
— Я так и знал, что вы прячетесь здесь...— послы-
шался голос Гарика.— Вы видели, что было на озере?
— Видели, видели,— ответила Алена. На щеках ее пыла-
ли два красных пятна. Повернувшись к Нине, которая
поднималась вверх от причала вслед за Гариком, она
попросила у нее расческу.
Сорока поднялся с травы, подал руку Алене. Лицо у него
сконфуженное.
— Извините, я забыл постучаться...— ухмыльнулся Га-
рик. В подобных ситуациях он не отличался особенной
тонкостью.— Да вот дверь не нашел...
— Ты бы и в дверь не постучался,— расчесывая волосы,
заметила Алена.
Сорока, все убыстряя шаги, прошел мимо него прямо
к обрыву. Сделав небольшую пробежку, оттолкнулся от
413
берега и исчез из глаз. Немного погодя внизу раздался
громкий всплеск.
Бледный костер потрескивал, сиреневый дымок тянулся
вверх, рассеиваясь в сосновых ветвях. Нина сказала, что
ее кусают комары, вот Гарик и соорудил небольшой ко-
стерок. Развалившись на траве, он положил темноволосую
голову Нине на колени и блаженствовал. Алена сидела
на широком пне, а Сорока прислонился спиной к дереву.
— ...Глеб рассказывал, что иногда до двух сотен в день
зарабатывает,— говорил Гарик, снизу вверх глядя на Ни-
ну.— Купит, к примеру, у моряка импортный магнитофон
и тут же перепродаст в два раза дороже... Это его за-
конный бизнес.
— Точнее, беззаконный,— ввернул Сорока. -
— Я делами Глеба не интересуюсь,— сказала Нина.—
А покупатели на него не жалуются... И начальство им
довольно. Не беспокойтесь, продавцы теперь сами стали
хорошими психологами. Знают, у кого купить, кому про-
дать. И сразу чувствуют, кто перед ними: работник
ОБХСС или покупатель с бабками...
— С чем? — переспросила Алена.
— Так дельцы у нас называют деньги,— улыбнулась
Нина.
— Про «башли», «капусту» слышал, а про «бабки» —
впервые! — подивился Гарик.
— То-то они, голубчики, спелись...— думая о своем, про-
изнес Сорока.
— О ком ты? — спросила Алена.
— И давно они дружки-приятели? — не ответив ей, обра-
тился Сорока к Нине.
— Дружки-приятели? — переспросила та.
— Глеб и Борис,— пояснил Сорока.
— Твой бывший... близкий друг,— не удержался и съяз-
вил Гарик.
— У Глеба есть еще один приятель—Борис, мастер
спорта по автомобилизму,— наградив Гарика уничтожаю-
щим взглядом, спокойно ответила Нина.
— Его фамилия Борисов?.. Борис Михайлович? — стран-
ным голосом спросил Сорока.
— А ты его откуда знаешь? — удивилась Нина.—
Впрочем, он человек известный, о нем в газете писали...
У Сороки сначала кровь прилила к лицу, потом он
побледнел. Никто, кроме Алены, этого не заметил.
— Ты видела его? — хриплым голосом спросил он. Что-
бы скрыть охватившее его волнение, Сорока откашлялся.
414
— Бориса-то? — не замечая, что с ним творится, продол-
жала Нина.— Я его впервые увидела на даче у Глеба,
интересный мужчина... Он часто заходит в комиссионку.
— Тоже увлекается... музыкой? — поинтересовался Га-
рик.
— Они все помешались на этих магнитофонах, усилите-
лях, колонках! Платят шальные деньги.
— Да, он ездит быстро...— произнес Сорока.— У него
светло-зеленые «Жигули»?
— Это очень важно? — не спускала с него встрево-
женных глаз Алена. В голосе Сороки прозвучали какие-то
нотки, заставившие всех посмотреть на него. Взволнован-
ный, он резко нагнулся, схватил толстую ветку с земли,
разломал на несколько кусков и бросил в костер. Когда
он снова выпрямился, лицо его было спокойным, как
обычно.
— Он тебе не рассказывал, как весной подбил на
Приморском шоссе двух мотоциклистов? — после продолжи-
тельной паузы спросил Сорока.
— Об этом мне не нужно было рассказывать,— от-
ветила Нина.— Я сама там была.
— Ты?! — вырвалось у Сороки. На лице его глубокое
изумление и растерянность.— Ты была в этой машине?!
И Гарик и Алена, чувствуя, что происходит что-то
необычное, во все глаза смотрели на них.
— Их никто не подшибал — они мчались за нами как
сумасшедшие и перед поворотом, когда увидели встреч-
ный грузовик, сами свернули в канаву,— продолжала
Нина.— Я увидела, как они закувыркались, и закричала...
Борис остановился, мы все выскочили из машины, ребята
кинулись к ним, а я страшно испугалась, даже не подошла
посмотреть... Девочки — тоже. Борис потом сказал, что они
получили серьезные травмы, но будут живы.
Гарик и Алена переглянулись.
— Это ты про тот случай на Приморском шоссе? —
спросила Сороку Алена.
— Ты знаешь, кто были на мотоцикле? — сказал Гарик,
глядя на Нину.
— Какие-то дружинники,— ответила она.— Я же говорю,
их не видела.
— Дружинники! — воскликнул Гарик.— Вы убили Сашу
и чуть не отправили на тот свет...
— Нина, сколько вас было в машине? — перебил Со-
рока, бросив недовольный взгляд на Гарика.
— Борис, я, Глеб, сестренки Оля и Аня и Борис... Шесть
человек. Мы ехали на дачу Глеба.
415
— Ты Бориса два раза назвала,— заметила Алена.
— Один — Борис Михайлович Борисов, второй — Длин-
ный Боб,— пояснила Нина.— Два Бориса, неужели непо-
нятно?
— Понятно,— сказал Сорока.— Непонятно только, куда
испарился Длинный Боб?..
— Борис Михайлович и Глеб погрузили их в машину и
повезли в Зеленогорск, а мы все сели в автобус и на нем
поехали до дачи...— Нина обвела всех недоуменным взгля-
дом.— Какого Сашу убили?
— Ас ним на мотоцикле был Сорока,— прибавил Га-
рик. Он сидел рядом с Ниной и накручивал на палец
тонкий стебель.
— Это правда? — Нина перевела взгляд с него на
Сороку.
— Вспомни: о чем они говорили, когда стали удирать
от нас? — попросил Сорока.
— Почему же я тебя не узнала? — произнесла Нина;
— Я сидел сзади,— сказал Сорока.
— Борисов хотел остановиться, когда вы замахали поло-
сатой палкой, ну, а Длинный Боб...
— Он сидел рядом с водителем? — перебил Сорока.
— Да, он сказал, что не стоит останавливаться, это
свои ребята, он их хорошо знает... Давайте, мол, их разы-
граем... Ну, тут и началась эта бешеная гонка!
— Которая так трагически окончилась,— сказала Алена.
— Ну и друзья у тебя! — покачал головой Гарик.—
Тюрьма по ним плачет!
— Я же не виновата, что ты мне так поздно встре-
тился,— съязвила Нина.
— Это Боб попросил вас не говорить следователю, что
он был в машине? — спросил Сорока.
— Он сказал, что у Борисова будут неприятности с
ГАИ, если узнают, что в машине было шесть человек.
И Борисов согласился... Ну, мы и не назвали его.
— А вас спрашивали?
— Да нет... Борисов привез нас в милицию и еще раз
попросил не говорить про Длинного Боба.— Нина по-
смотрела на Сороку.— А что? Надо было сказать?
— Зачем же подводить своих друзей,— усмехнулся
Сорока.
— Я не знала, что Саша погиб,— сказала Нина.—
Борисов говорил, что он лежит в больнице...
— Он умер не сразу,— сказал Сорока.— Его пытались
спасти, сделали операцию, но &н так и не пришел в
сознание...
416
— Боже мой, какой ужас! — воскликнула Нина.— А ты?
— Я, как видишь, легко отделался...
— Р-р-р! Ав! — раздался дикий рев, и из кустов с шу-
мом и треском выломился улыбающийся Сережа. Подбежал
к костру, оглядел всех веселыми глазами.— Что, испуга-
лись? Вы видели, какой смерч плясал на озере?
— Он нас сюда по воздуху забросил,— сказала Алена.
— Я так и подумал, когда увидел в камышах пёревер-
нутую лодку,— засмеялся Сережа.— Или вы прямо в рай
к боженьке на небо попали, или — на Каменный остров.
— Может, ты и мое платье нашел? — спросила Алена.
— Удочку нашел, а на крючке знаешь кто был?..
— Лещ! — воскликнула Алена.
— Здоровенный окунь,— ответил Сережа.
Алена бросила взгляд на Сороку, но тот не слушал
их: опершись спиной о ствол, смотрел прямо перед собой,
и глаза у него были чужие, беспощадные.
— Я привез котелок, хлеб, ложки, рыбу... После бури
такой потрясающий клев был! — весело рассказывал Сере-
жа.— Давайте в наш последний вечер поужинаем здесь, на
Каменном острове?.
— Меня комары живьем сожрут,— сказала Алена.—
Смерч оставил на мне один купальник.
— Я все привезу, что надо,— очнулся от своих неве-
селых дум Сорока.
— Ты не знаешь, что мне надо,— поднялась с пня
Алена.
Он впереди, она — за ним стали спускаться вниз к при-
чалу. Когда забрались в лодку и Сорока сел на весла, Алена
сказала:
— Они ведь не нарочно, Тима?
— А ты как думаешь? — взглянул он ей в глаза.
— Я не могу в это поверить,— помолчав, прогово-
рила она — Нина ведь сказала, что Борисов хотел оста-
новиться ..
— Но не остановился...
— По-твоему, Борис, или, каковы его называете, Длин-
ный Боб., подстроил эту аварию?
— Боюсь, что так,— процедил он, не глядя на нее.
— За рулем-то сидел другой Борис! — с вызовом ска-
зала она.— Как же он мог?
— Ты его защищаешь? — чуть приметно усмехнулся Со-
рока.
— Я тебя защищаю от самого себя! — горячо восклик-
нула она.— Я же вижу, как ты мучаешься, растравля-
ешь себя... Ты же, Сорока, всегда был справедливым!
27 Вильям Козлов 417
— Посмотри: что это такое в камышах? — кивнул Со-
рока на мыс.
— Мое платье! — обрадовалась Алена.
Лодка была на полпути к острову. Тут наперерез ей
со стороны бывшего детдома показалась еще одна плоско-
донка с черным вытянутым носом. В ней сидели трое.
Увидев Сороку и Алену, они зашевелились, о чем-то пере-
говорили, потом один из них встал и, сложив руки ру-
пором, протяжно закричал:
— Сорока-а! Мы-ы к тебе-е!
— Греби-и на Каменны-ый! — откликнулся тот.
Над озером аукнулось эхо и пошло гулять по сосно-
вому бору, березовой роще. Тот, кто встал, помахал ру-
кой — мол, понял,— и лодка взяла курс на остров.
— Кто это? — спросила Алена, глядя на черноносую
лодку.
— Моя команда...— улыбнулся Сорока.— Вася Остро-
умов, Егор Лопатин... Одного ты знаешь — Федя Гриб!
— Твой лютый враг?
— Он перевоспитался,— улыбнулся Сорока.
— Ой, посмотри: что это такое? — показала на остров
Алена.— Можно подумать, что республика возродилась!
Над соснами разноцветным роем взвились шары с
привязанными к ним человечками, рыбами и еще какими-
то непонятными знаками.
— Восемь, одиннадцать... тринадцать... Пятнадцать! Как
красиво. Откуда их столько?
— Сережа забавляется,— сказал Сорока.— Видно, на-
шел наш тайник...
— Жалко отсюда уезжать,— вздохнула Алена.— А тебе,
Президент?
Он не успел ответить: неподалеку от лодки с негром-
ким всплеском упал лопнувший шар с человечком. Сорока
подцепил его веслом, взял в руки и стал разглядывать.
— Мой личный знак,— с задумчивой грустью сказал
он.— Стоило ему появиться в небе, я все бросал и мчал-
ся на остров.
— И меня бы бросил? — без улыбки спросила Алена.
Она черпала пригоршней воду и пропускала ее сквозь
пальцы. Сверкающие капли со звоном разбивались о воду.
— Тогда — да, а сейчас — нет! — сказал он.
Еще один синий шарик с рыбкой лопнул в небе и мягко,
без всплеска упал в озеро — на этот раз немного дальше.
— Я хочу его взять на память,— сказала Алена.
Сорока молча направил лодку к съежившемуся шарику
с картонной рыбкой.
418
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
КАКИМ ТЫ БЫЛ...
Глава 23
Сорока не заметил, как за спиной остановилась комсорг
Наташа Ольгина. Некоторое время с интересом наблюдала
за его работой, потом стала что-то быстро говорить, но в
этот самый момент поднявший от двигателя голову Сорока
сделал знак водителю, сидевшему в машине, и тот включил
мотор. Наташа вынуждена была замолчать.
. Закончив регулировку, Сорока выпрямился, отключил
провода приборов и захлопнул крышку капота. «Жигули»
рывками стали пятиться со стенда. А в дверь уже загля-
дывали ожидавшие своей очереди автомобилисты.
— Мы должны с тобой сейчас же засесть за состав-
ление доклада — до отчетно-выборного собрания осталось
каких-то пять дней. Из райкома комсомола уже три раза
звонили... Так что заканчивай все дела — и пошли в
Красный уголок. Я материалы подготовила.
— Ты даешь! — усмехнулся Сорока.— Я сегодня один.
Кто же будет работать?
— А Кузьмин?
— С педелю как в отпуске.
— Я договорюсь с Томиным, и тебя кто-нибудь заменит.
Наташа отступила к верстаку, пропуская на стенд оче-
редную машину. Сорока, встав напротив дверей, показывал,
как нужно заезжать. Водитель кивал, старательно вертел
руль, но его почему-то все время вело в правую сторо-
ну. Когда «Москвич» наконец встал на место, Сорока по-
вернулся к Наташе и коротко бросил:
— После смены.
Девушка всплеснула руками и возмущенно ’затрещала,
но Сорока включил рубильник, и рубчатые металлические
барабаны, на которых стояли колеса машины, со скрежетом
стали вращаться.
— Тормоз! — крикнул Сорока.
Водитель нажал на педаль, и на светящемся табло при-
бора заметались зеленые пунктирные всплески.
— С тобой .разве договоришься! — обиженно сказала На-
таша и стремительно выпорхнула из помещения. Однако
через секунду в проеме двери снова показалась ее голова.
— У нас незаменимых нет!..— крикнула она.— Буду
ждать в Красном уголке...
419
Не успел он обслужить «Москвич», как его позвали к
начальнику производства.
«Чертовка, уже пожаловалась! — с досадой подумал он,
вытирая ветошью руки.— Почти неделя до собрания, а она
горячку порет...»
Однако Тимур Ильич пригласил его в свой светлый, от-
деланный деревом кабинет совсем для другого разговора.
Он сидел на краешке полированного письменного стола и
коротко бросал в телефонную трубку:
— Мы лобовые стекла для «Жигулей» не изготавли-
ваем. Мы получаем их со склада, товарищ..: А на складе
пусто. Конечно, ждем! Вот так, ясно? Все. Пока.
Невысокого роста, с короткой стрижкой, в черном ко-
жаном пиджаке, Томин выглядел молодо, хотя в светлых
волосах и достаточно седины. Был он очень подвижным,
минуты не мог посидеть спокойно: то встанет из-за стола
и придется по просторному кабинету, то с бумагами в ру-
ках пристроится у окна, то, вот как сейчас, усядется
на край стола. Казалось, он боится своего кресла, будто
оно болотная кочка, которая может засосать, не отпус-
тить. Да и в кабинете-то Томин старался поменьше бы-
вать: выскакивал в производственный отдел или бухгалте-
рию, его можно было увидеть в цехах, на территории,
где он давал указания мастерам и бригадирам. В узком
длинном коридоре его ловили клиенты и просили подписать
какие-то накладные, наряды на запчасти. Он выхватывал
шариковую ручку, быстро взглядывал на текст и тут же
подписывал.
Вскочив со стола, Томин целеустремленно направился
к Сороке, но, не доходя на один шаг, круто свернул и,
обогнув длинный, застланный зеленым сукном стол — такие
стоят во всех кабинетах,— вновь очутился у негромко
задребезжавшего телефона.
— Да? Я слушаю. Здравствуйте. Тэ-о один? Можно.
В порядке очереди. Позвоните в регистратуру, вас запи-
шут. Профессор? У нас одна очередь и для профессоров
и для рабочих. Для академиков — тоже. Все. Пока.
Положив трубку, посмотрел на Сороку, неподвижно
^стоявшего у двери.
— Ты ученых без очереди обслуживаешь? — спросил он.
В другой бы , раз Сорока и ответил на шутку на-
чальника, Тимур Ильич ему нравился, но сейчас на стенде
стоит машина, а на очереди еще четыре... А он, един-
ственный в смене электрик, торчит в кабинете и слушает
стереотипные телефонные разговоры.
— У меня там люди,— суховато сказал он.— Ждут.
420
Бросив на него быстрый взгляд, Томин уселся в кресло,
но тут же вскочил, будто обжегся. Обойдя вокруг стола,
снова остановился напротив Сороки.
Он был намного ниже, и ему пришлось задрать голову,
чтобы посмотреть тому в лицо. И взгляд у него был
вопросительный, будто начальник и не вызывал Сороку, а
тот сам пришел к нему.
— Думаешь, я вызвал тебя, чтобы полюбоваться на
твои красивые глаза?
Сорока пожал плечами — мол, к чему лишние слова?
Тимур Ильич подошел к подоконнику, пристроился на нем.
Задумчиво глядя на Сороку, забарабанил пальцами по
стеклу.
— Дело вот в чем: я назначаю тебя старшим смены
на поток,— невыразительным голосом сказал он.— Приказ
подписан. Надеюсь, ты справишься. Не боги горшки...
Вопросы будут? Нет? Все тогда. Пока.
Сорока вытаращил на него глаза: он никак не ожидал
такого оборота. Выходит, под его начало попадут все авто-
слесари, мотористы... По сути дела старший смены — по-
мощник мастера, второе лицо в потоке. А когда мастер
отсутствует, заменяет его. К старшему смены обращаются
все: и рабочие, и клиенты. И он отвечает за качество
работ и выполнение плана.
— В цехе есть ребята куда опытнее меня,— попробовал
возразить он.— И стаж у них! А я тут без году неделя.
— Испугался, Сорокин? — с усмешкой посмотрел на него
Томин.— Простым-то слесарем — оно, конечно, проще...
Это задело Сороку. В трусости его еще никто не уп-
рекал.
— Когда заступать? — помрачнев, спросил он.
— Это другой разговор,— заулыбался Тимур Ильич.—
А то я уже засомневался в тебе. Может, думаю, Кузь-
мин перехвалил тебя?
«Вот оно в чем дело? — подумал он.— Володина рабо-
та...» Мелькнула мысль, не захотел ли тот избавиться от
него, но тут же отогнал эту недостойную мысль: Кузь-
мин не из тех, кто будет в кошки-мышки, играть.
— Ты что, не доволен? — весело прищурился на него
Томин.
— Прыгаю от радости,— пробурчал Сорока.
Повернулся, чтобы выйти, но начальник остановил.
— В этой смене Борис Садовский, Лунев и Гайдышев...
Я скажу мастеру, чтобы их перевели в другую смену.
— Зачем? — сказал Сорока.— Пусть работают, как ра-
ботали.
42!
— Нс нравится мне эта компания,— продолжал Тимур
Ильич, наблюдая за Сорокой.— Но дело знают. И потом
опытные автослесари на дороге не валяются. А на тебя у них
зуб. Я этих ребят знаю... Начнут палки в колеса
вставлять — сразу ко мне...
— А это еще зачем? — удивился Сорока.
— Думаешь, сам справишься?
— Стоит ли тогда меня назначать старшим смены?
Томин подошел к нему, крепко пожал руку.
— Желаю успеха! — коротко сказал он.
Как восприняли его назначение старшим смены Длин-
ный Боб и его дружки, Сорока не знал, да, признаться,
не очень это его и интересовало. Он был на станции не
новичком, со многими ребятами находился в хороших от-
ношениях, а это в какой-то мере сдерживало Боба и его
дружков: они не были уверены, что теперь их поддержат.
Как бы там ни было, они работали, обращались к Со-
роке только по делу и старались не задираться, хотя по
их виду не скажешь, что им пришлось по вкусу его по-
вышение. Да иначе и быть не могло.
Главным образом на потоке занимались очередным тех-
ническим обслуживанием автомобилей: крепежом, сменой
масла, смазкой, регулировкой клапанов, проверкой на
сходимость колес, балансировкой скатов. В общем, профи-
лактикой.
Бывали, конечно, и сложные случаи, когда вокруг одной
машины собирались почти все слесари и гадали: что с ней?
Мастер начинал нервничать, торопить, потому что очередь
застопоривалась, но Сорока нс отпускал машину с подъем-
ника, пока не находили неисправность. Когда все было
сделано, машину выгоняли на территорию станции и начи-
нали пробовать тормоза. Сорока сам проверял эту рабо-
ту, и стоило ему усомниться в надежности тормозов, он
снова ставил «Жигули» на подъемник.
Длинный Боб, Леонид Гайдышев и Миша Лунь всегда
работали в одной смене. Они занимались крепежом, смаз-
кой, регулировкой моторов. С ними работал и Василий
Билибин. Он считался лучшим специалистом по наладке
моторов, что как раз не могли по достоинству оценить
начинающие автолюбители. Им казалось, что чем больше
слесарь копается в моторе, тем лучше. Вася открывал
капот, просил включить зажигание и, наклонив большую,
коротко остриженную голову и чуть прикрыв глаза, с минуту
внимательно слушал двигатель — так врач слушает сердце
больного,— затем захлопывал капот и коротко бросал:
422
— Как часы.
— И все? — удивлялся разочарованный автолюбитель,
который надеялся, что моторист будет что-то регулировать,
подтягивать, подкручивать...
— Следующий! — лениво бросял через плечо Вася. За
смену ему надоедало объяснять каждому, что мотор в
полном порядке и трогать его нет никакой необходимости.
Наверное, поэтому Васе Билибину автолюбители не со-
вали в замасленную руку рубли. Правда, он в отличие
от Гайдышсва был равнодушен к этому. Если ему да-
вали,— небрежно совал в карман спецовки, но сам никогда
не напрашивался. Поработав год здесь, Сорока стал тер-
пимее относиться к этому неизбежному злу. Если работни-
кам станции и говорили на общих собраниях, что брать
у клиентов чаевые недостойно звания рабочего человека,
то автолюбителям никто этого не говорил. Поэтому они,
когда находили нужным, совали слесарям рубли, трешки.
И Вася Билибин, когда Сорока заговорил с ним на эту
тему, заявил, что отказаться бывает просто невозможно:
человека обидишь. И потом лишний заработок еще никому
никогда не мешал...
Длинный Боб, встретившись с Сорокой после отпуска,
первым подошел и о чем-то заговорил. А когда Сороку
назначили старшим смены, с обычной своей вежливой улыб-
кой поздравил, хотя вряд ли ему это назначение при-
шлось по вкусу. Раньше Садовский был старшим смены, а
как вернулся из отпуска, его перевели на регулировку
сходимости колес. Эту работу, как правило, выполняли
очень квалифицированные автослесари.
Когда Боб преувеличенно горячо стал его поздравлять,
Сорока, глядя ему в глаза, подумал: «Не вздумай про-
тягивать свою грязную лапу — я тебе руки не подам!..»
Садовский, наверное, понял, руки не протянул...
Ни он, Сорока, ни Длинный Боб даже словом не об-
молвились о том, что произошло на Островитинском озере.
Пока все было как и прежде.
Как-то на станцию за час до конца смены приехал
Глеб. Как ни в чем не бывало подошел к Сороке,
широко улыбаясь, протянул руку. Округлое лицо так и
светилось радушием.
— Что вы там, братцы-кролики, с Ниной Войковой на
озере сделали? — спросил он.— Не узнать девицу: Боба
к черту послала, со мной не разговаривает... Не ты ли,
случайно, на ней жениться собираешься?
— Не я,— усмехнулся Сорока. Он впервые услышал, что
у Нины фамилия Войкова.
423
— Черт дернул нас на это озеро завернуть,— продол-
жал Глеб.— Нинкина идея... А мы, два остолопа, послу-
шались! Как оно называется, это треклятое озеро? Остро...
— Островитинское,— сказал Сорока.
— И близнецы потом как белены объелись — в один
голос завели волынку: мол, хотим домой, к папе и маме...
В общем, из Москвы быстренько вернулись в Питер... А как
у вас закончился отпуск?
— Ты знаешь, на редкость удачно,— не скрывая иро-
нии, ответил Сорока.— Вы были для нас ложкой дегтя в
бочке меда.
Глеб не нашелся, что ответить, и стал шарить по
многочисленным карманам своей пижонской куртки, отыс-
кивая наряд.
— Ерунда у меня получается,— деловитым тоном заго-
ворил он.— На скорости сто километров начинается виб-
рация. Сначала маленько, потом все больше. Такое ощу-
щение, что вот-вот машина на куски развалится. Трясет-
ся руль, рычаги, сиденья...
— Надо колеса балансировать,— сказал Сорока.—
Сколько твоя прошла? >
— Тысяч тридцать.
— Протектор стерся, нарушилась балансировка. Снимай
скаты по одному и тащи в цех.
— Я? — удивился Глеб.— Уволь, пожалуйста, началь-
ник!
Сорока взглянул на часы и сказал:
— Слесарь освободится через полчаса, тогда и займемся
тобой.
Глеб что-то пробормотал себе под нос и исчез. А не-
много погодя Гайдышев, оставив на подъемнике машину,
которую шприцевал, куда-то ушел. Появился он через
несколько минут, катя перед собой по бетонному полу
скат.
— Гайдышев,— остановил его Сорока.— Закончи профи-
лактику машины, потом займешься балансировкой колес,
Ленька блеснул на него из-под натянутого на лоб бе-
рета колючими глазами, но ничего не сказал: подкатил
скат к балансировочному диску и стал его там закреплять.
Миша Лунь бросил на Сороку насмешливый взгляд, ожидая,
что будет дальше.
Сорока подошел к Гайдышеву. Тот уже закрепил ко-
лесо на диске и включил пуск. Скат бешено завращался,
а на приборе далеко вправо отклонилась стрелка. Сорока
выключил пульт.
И вот они стоят один напротив другого. Нахально глядя
424
Сороке в глаза, Ленька снова нажал на кнопку. Сорока
невозмутимо выключил.
— Не лезь в бутылку, Сорокин,— негромко произнес
Гайдышев.— Это мой дружок. И он спешит. Могу я его
выручить?
— Не в рабочее время,— отрезал Сорока.— У тебя ма-
шина на подъемнике. Совесть надо иметь.
— Не свалится,— сказал Гайдышев.— До чего дошло:
приятелю помочь нельзя!
— Армейские порядочки! — ввернул Миша Лунь. Однако
голос его прозвучал вполне миролюбиво. Миша старался
теперь не задираться с Сорокой. Вот и сейчас вмешался
лишь потому, что Ленька рядом. Дескать, ребята, я с вами.
Чувствовалось, Миша тяготился своей зависимостью от
дружков, что не укрылось от Сороки.
Сорока не уступил бы Гайдышеву, но одно дело, когда
ты выступаешь от собственного имени и защищаешь свою
личную точку зрения, а тут ты — старший смены. Не бог
весть какое серьезное нарушение совершил Ленька. И вряд
ли остальные рабочие будут на стороне Сороки. Многие
поступают так же, как Гайдышев. Правда, стараются это
сделать незаметно, во время перекура или обеда. Другой
раз отпрашиваются на полчаса — мол, потом задержусь и
отработаю.
Скрепя сердце Сорока решил уступить. Сегодня не тот
случай, когда можно всерьез, как говорится, скрестить шпа-
ги. Не стоит обострять отношения со слесарями в цехе.
А на них уже многие посматривают. Делают вид, что
заняты работой, а у самих ушки на макушке.
— Ступицы смазал? — кивнул Сорока на висевшую в
воздухе машину.
Ленька, ожидавший скандала, растерялся.
— Правую переднюю не трогал,— помедлив, ответил он.
— Крепеж закончил? — наступал Сорока.
— Крышку картера надо подтянуть... и это...
— Что?
— Маятник слабовато затянут.
— Я закончу твою работу,— сказал Сорока, направляясь
к подъемнику.
Гайдышев проводил его взглядом, потом повернулся к
приятелю. И лицо у него было озадаченное. Миша Лунь
подмигнул — мол, наша взяла! — и, шлепая ладонями по
протектору, стал все сильнее вращать переднее колесо
машины.
Длинный Боб, внимательно наблюдавший за этой сценой
425
из облицованной плиткой траншеи, где он проверял входи-
мость колес, кивнул Леньке — дескать; подойди!
Установив на обод свинцовые грузики, Гайдышев вытер
руки о штанины, вразвалку подошел к Садовскому.
— Глеб мог бы и подождать,— негромко сказал тот.—
Зачем по пустякам обостряешь отношения?
— Хочешь, чтобы он нам сел на шею и погонял? —
огрызнулся тот.
— Не сядет...— сказал Борис.— Не допустим мы такого,
дорогой Леня, можешь мне поверить!
— Я думал, он как танк попрет на меня../
— Я давно вам говорил, что он не дурак,— сказал
Длинный Боб.— С ним надо ухо держать востро. А ты
лезешь на рожон!
— Зато ты всегда в сторонке отмалчиваешься,— уп-
рекнул Ленька.
— А со стороны-то, друг мой Гайдышев, всегда вид-
нее...
Уже после смены, когда они помылись и переоделись,
Вася Билибин — они вместе вышли из проходной — сказал:
— Я думал, ты поставишь Гайдышева на место...
— А ты бы меня поддержал? — взглянул на него
Сорока.
— Поддержал! — хмыкнул Вася.— Случается, и ко мне
заглядывают дружки-приятели... Ведь не откажешь? — Он
с хитринкой в глазах взглянул на Сороку: — А мне раз-
решил бы знакомого без очереди обслужить?
— Тебе бы — нет,— честно ответил Сорока.
— Ну вот видишь!
— Ты и не стал бы просить меня об этом,— продол-
жал Сорока.
— Пожалуй, ты прав,— подумав, согласился Вася.
— А вообще, мне трудно с ними воевать,— сказал
Сорока.— Я еще не знаю, поддержат ли меня ребята.
— Электриком-то небось было спокойнее? — усмехнулся
Билибин. .
— На теплой печи еще спокойнее.
— Не лежал...— протянул Вася.— Я ведь ленинградец,
в деревне не жил.
— На русской печке — рай,— улыбнулся Сорока.—
Представляешь, зима, за окном вьюга-метель, деревья
скрипят, а ты лежишь на овчине и слушаешь, как завы-
вает в дымоходе... Пахнет нащипанной лучиной и луком.
И еще.горячим кирпичом.
— Дед мой жил в деревне, под Чудовом. Но мне так
и не довелось побывать в его доме. В войну вся де-
426
ровня сгорела... Ну ладно, хватит про печь.— Вася по-
серьезнел, вздохнул.— Ребята на станции не любят Гай-
дышева и Длинного Боба, но никто не хочет с ними свя-
зываться — можно ведь получить и по рогам! А потом
Садовский — широкий парень. Никогда не жмется, дает
в долг, приглашает ребят в ресторан, угощает конья-
ком...
— Одним словом, покупает,— заключил Сорока.
— А ты только права качаешь, бьешь на одну созна-
тельность!
— Предлагаешь и мне с зарплаты пригласить их куда-
нибудь и накачать коньяком?
— У тебя денег не хватит,— коротко рассмеялся Вася.
Ему было трудно, представить такое.
— А ребята не задумываются, почему у этих деляг денег
куры не клюют? — посмотрел на него Сорока.— Угощают-
то они на ворованное!
— Не пойман — не вор,— хмыкнул Вася, произнося по-
пулярную в цехе фразу.
— Сколько веревочка ни вейся...— сказал Сорока.—
Попадутся они, Вася.
— Они тоже не лыком шиты,— усомнился в его словах
Билибин и вздохнул. У него была такая привычка —
ни с того ни с сего иногда тяжко так вздыхать.
— Ребята и то удивляются, говорят: что тебе, больше
всех надо? Или перед начальством выслуживаешься?
— Ты ведь так не думаешь?
— Ну, а все-таки, почему ты такой?
— Какой?
— Ну, до всего тебе есть дело. Теребилов побольше
тебя начальник, а он ничего не замечает... Плавает по
цеху, как корабль, и все им довольны. План выполняется,
премиальные идут, чего еще надо? А то, что ребята под-
халтуривают,— и бог с ними! Они же не у государства
берут, а у частника.
— А где же такие понятия, как рабочая честь? На-
конец, обыкновенная совесть? Ты думаешь, они домой при-
дут и станут сразу хорошими, честными? И этот слюнтяй
Миша тянется за ними! А на них глядя и другие начи-
нают хапать и халтурить. Им, мол, можно, а нам нельзя?
Ты послушай, что в городе про нас, ремонтников, гово-
рят: гайку даром никто не завернет! Бряк-стук — гони руб
Стук-бряк — давай трояк!
— Это ты перехватил,— возразил Вася.
— Такие, как Гайдышев, дают повод так о нас думать.
Помнишь эту комедию с масленками?
427
— Масленки — это мелочь! — сказал Билибин.— Они
почище дела обделывают...
— Какие дела? — как можно равнодушнее спросил Со-
рока, но Вася не клюнул на эту удочку.
— Капать даже на них я не собираюсь...— заявил
он.— Присмотрись повнимательней, как они делают на по-
токе профилактику гарантийных «жигулей».
— А тебе безразлично? — покосился на него Сорока.—
Пусть рядом жульничают, а я ничего не вижу, ничего
не слышу.
— У меня, видно, другой характер,— нехотя ответил
Билибин.— Меня как-то мало это волнует.
— Не верю,— сказал Сорока.
— Плюнь ты на них, Тимофей,— вяло, посоветовал Ва-
ся.— Они же скользкие, как угри, все одно выскольз-
нут.
— И все-таки ты мне поможешь их прижать к стенке,—
сказал Сорока.— Иначе и ты...
— Послушай, не порти мне настроение,— кисло улыб-
нулся Вася.— У меня сегодня свидание...
— У всех свидание! — рассмеялся Сорока.
На автобусной остановке они распрощались: Билибину
нужно было на проспект Смирнова, а Сороке^— к Ки-
ровскому мосту, в Институт культуры имени Крупской. Он
уже неделю не видел Алену и надеялся еще застать ее
там.
Через трамвайные рельсы резво проскочили «Жигули» и
остановились. Боковое стекло опустилось, и показалась го-
лова Бориса Садовского.
— Нам, по-моему, в одну сторону,— сказал он Сороке,
ожидающему свой автобус.— Садись, подвезу!
— Предпочитаю общественный транспорт,— отказался
Сорока и подумал, что это у него не очень-то умно по-
лучилось.
— Салют! — улыбнулся Борис и укатил.
Поднимаясь в автобус, Сорока подумал, что Длинный
Боб распоряжается машинами друзей, как своей собствен-
ностью: то прикатит на работу на светло-зеленых «Жигу-
лях» мастераспорта Борисова, то разъезжает на машине
Миши Луня, то, как сегодня, эксплуатирует «Жигули»
Глеба.
С двумя пересадками он доехал до своей остановки,
сошел у Марсова поля. Было около восьми вечера. В Ле-
нинграде октябрь почти всегда солнечный, теплый. Желто-
красная листва на уличных деревьях еще держится.
С подернутой мелкой рябыо Невы веяло прохладой. Если
428
дни были яркие, солнечные, то вечера и ночи — пронзи-
тельно холодные.
В этот год многие улицы города были в лесах, а
изрытые дороги перекрыты из-за ремонта. Автобусы совер-
шали какие-то немыслимые рейсы, которые менялись иногда
каждый день.
Сорока вышел к зданию института.
Можно было бы сразу зайти в вестибюль, но он по-
чему-то стеснялся появляться в этом девичьем царстве.
В институт в основном поступали девушки. Были, конечно,
и парии, но очень мало. Алена как-то* в шутку сказала,
что они в каждой группе на вес золота...
Перейдя улицу, Сорока уселся на каменный парапет и
стал смотреть на непрерывно хлопающую дверь. Некоторые
девушки, выскочив на тротуар, озирались по сторонам,
очевидно разыскивая глазами встречающих, и только потом
начинали Застегивать пуговицы на пальто и плащах. На
приличном расстоянии от парадной, в ряд, прижавшись
одна к другой, стояло несколько машин. Судя по тому, что
в них маячили за рулем водители, это тоже были
встречающие. Только моторизованные. А пешие — прогули-
вались по набережной, рассеянно посматривали на Неву,
на проносящиеся мимо машины. И какой бы у них ни был
томно-рассеянный вид, внимательный наблюдатель обяза-
тельно заметил бы, что они кого-то поджидают.
Алена все еще не выходила. Уже пять или шесть пар-
ней с обычными, надо сказать, не очень-то умными улыб-
ками влюбленных встретили своих подружек, двое «Жигу-
лей»* с ревом унеслись в сторону Литейного моста, а Со-
рока все еще сидел на холодном камне и смотрел на дверь.
Увидев наконец знакомую фигуру в светлом плаще, он
вскочил с парапета. Наверное, и на его лице тоже за-
играла стереотипная глуповатая улыбка, он уже хотел было
поднять руку и помахать девушке, как вдруг стоящие
метрах в пятидесяти от здания «Жигули» цвета слоновой
кости с громким рычанием задом подкатили прямо к па-
радной и остановились перед Аленой, загородив ее от
Сороки. Распахнулась дверца, девушка, секунду поколебав-
шись, пригнулась и нырнула в машину. Так же лихо «Жи-
гули» рванули с места, на этот раз взревев по-медвежьи,
и пронеслись мимо. Он лишь успел заметить повернутую
к водителю голову Алены и смеющееся красивое лицо
Длинного Боба — он смотрел на него, Сороку, и даже, как
показалось тому, весело подмигнул.
Институтские двери глухо хлопали. Слышался смех,
оживленные девичьи голоса
429
Глава 24
Последнее время Дед взял привычку вскакивать на ши-
рокий подоконник и, усевшись там, с высоты третьего этажа
внимательно наблюдать за двором. И вид у него при этом
был уморительный: голова чуть наклонена набок, треуголь-
ные уши приподняты, черная нижняя губа отвисла, а в
карих глазах — меланхолия. На кошек он сверху вообще
не обращал внимания, на голубей тоже, ио стоило во
дворе появиться какой-нибудь собаке, Дед начинал прояв-
лять беспокойство: вертел головой, тихонько постанывал,
елозил обрубком хвоста по крашеному подоконнику и в
конце концов разражался громким лаем, что всегда по-
вергало гуляющих во дворе собак в изумление. Они оста-
навливались, начинали озираться, повизгивать, но редкая из
них догадывалась так высоко задрать голову и посмотреть
на Деда. Почему-то собаки нс любят смотреть вверх.
С подоконника Дед бурно приветствовал своих хозяев.
Стоило отцу, Алене или Сереже выйти из арки, как Дед
поднимал радостный лай. Иногда он приходил в такое вол-
нение, что начинал метаться на подоконнике, и тогда
казалось: вот-вот он свалится вниз. Отец попросил Сережу
и Алену, чтобы они, уходя из дома, закрывали все окна,—
долго ли до беды.
Услышав из своей комнаты суматошный лай, Сережа
сразу сообразил, что во дворе появился кто-то из своих:
Алена или отец. На чужих Дед так не лает. Выглянув
из окна, он увидел Алену и Длинного Боба, на котором
были отличные расклешенные джинсы. «Фирма!» — завист-
ливо вздохнул Сережа, давно мечтавший достать такие же.
Боб раскачивал ключи на цепочке. Они остановились
под толстым черным кленом. Алена спряталась за ствол,
чтобы Дед ее не видел, во тот продолжал метаться по
подоконнику и лаять с визгливыми нотками.
Сережа не поленился, сходил в- отцовскую комнату и
согнал Деда с подоконника, а окно закрыл. Тогда Дед
стремглав бросился в прихожую к входной двери и, почти
уткнувшись носом в нее, замер в классической позе:
голова наклонена, уши сдвинуты на затылок, хвост задран
вверх. Дед ждал, когда Алена поднимется на свой этаж.
Но Алена стояла с Бобом под кленом и разговари-
вала. Он вертел ключи от машины и, улыбаясь, что-то
ей говорил. Алена слушала потупясь. Поза у нее напря-
женная, будто хочет уйти, ио ей не дают.
Сережа на озере не перекинулся с Борисом и десятком
слов — правда, они все быстро уехали, оставив Нину. После
430
того как Сорока за что-то сильно попортил симпатичную
физиономию Боба. А вот за что, Сережа не знал, но
был уверен: за дело. Просто так бы Сорока его не тронул...
Сережа еще там, на озере, поинтересовался у Сороки: что
у них произошло? Но тот отделался незначащими слова-
ми вроде: «Уехали — и скатертью дорога!»
Как бы там ни было, Длинный Боб не вызывал симпа-
тий у Сережи, и ему стало неприятно, что сестра стоит
с ним под окнами дома...
Потом Сережа и сам не мог себе объяснить, зачем
это сделал. Он набрал в большую эмалированную каст-
рюлю холодной воды, распахнул окно и, встав на подокон-
ник, выплеснул им на головы...
Алена, придя домой, повесила свой светлый плащ на
распялку, чтобы просох, взяла полотенце и стала сушить
мокрые волосы. Стоя у большого старинного зеркала,
спокойно спросила, не оборачиваясь:
— Зачем ты это сделал?
— Он мне не нравится,— ответил Сережа. Он сидел
с раскрытой книжкой на отцовской тахте.
— Значит, если мне не понравится твоя девушка, я
могу ей плюнуть в лицо?
— Плевать в лицо — это неэтично,— заметил Сережа.—
Окати ее тоже водой.
— Тогда у меня к тебе просьба: пусть она станет точно
на то же место, где я стояла, ладно? 'Ты ведь не его,
а меня облил.
— Это можно,— без улыбки ответил Сережа.
Алена методично теребила пухлой, утыканной блестящи-
ми стерженьками щеткой слипшиеся волосы. Из зеркала
на Сережу смотрели ее грустные темные глаза. Закончив
эту процедуру, Алена уселась в кресло за отцовский
письменный стол. Взяла с полки какой-то коричневый че-
репок и рассеянно стала вертеть, в руках.
— Нельзя так небрежно обращаться с ценной релик-
вией,— назидательно заметил Сережа.— Отец говорил, что
это осколок древней скифской чаши. Из этой чаши пил сам
царь. Не бережем мы истинные ценности...
— На что ты намекаешь, ревнитель древних ценностей? —
положив черепок на место, спросила Алена.
— Променять Сороку на этого...
— Я не меняла.
— Почему же тогда встречаешься с ним?
— Я вольна, мой дорогой братец, встречаться с кем
захочу, и это совсем не значит...
431
— А Сорока так бы не поступил,— перебил Сережа.—
Никогда!
— Значит, я недостойна его.
— Значит,— безжалостно подтвердил Сережа.
Алена, как когда-то делала мама, положила руки на
колени, и вздохнула:
— Сережа, ты еще многого не понимаешь...
— Ну вот, теперь ты заговорила, как наша соседка
тетя Раиса,— опять перебил Сережа и передразнил: — «Ты
еще маленький, а жизнь взрослых людей — это запутан-
ный клубок, который подчас и мудрецу не распутать...»
— Ты не маленький,— без улыбки ответила Алена.—
Но пойми меня... -
— Зачем же ты тогда с ним целовалась? — испытую-
ще уставился он на сестру.
— С кем, Сережа?
— Ага, значит, и с... этим — тоже? — вспыхнув, ска-
зал он.
— Это уж совсем тебя не касается! — повысила голос
и сестра.— Я ведь не спрашиваю, с кем ты целуешься?
— Я не целуюсь! — воскликнул совсем по-детски он.—
Скажешь тоже!
— Чем же тебе не нравится Борис?
— Лучше Сороки тебе все равно никого не найти.—
Сережа захлопнул книжку и поднялся с тахты.
Алена закинула ногу на тахту, загородив ему проход.
Тут же подскочил Дед и перепрыгнул. И хотя это было
смешно, никто даже не улыбнулся. Дед посмотрел снача-
ла на Сережу, потом на Алену и, зевнув, улегся на
ковер.
— А как... твоя девочка? — спросила Алена.— Ну, та,
длинная, то есть высокая?
— Никак,— грубо ответил Сережа.— Убери ногу.
— Опять поссорились?
— Вот еще!
— Я же вижу...
— А... все вы одинаковые! — вырвалось у Сережи. Он
перешагнул через ее ногу, вышел из комнаты и хлопнул
дверью.
Дед вскочил с ковра, подошел к двери и стал лапой
открывать ее.
Алена, так и не сняв ноги с тахты, сидела в кресле
и смотрела на полку с окаменелостями
Сережа с час проторчал у кинотеатра «Спартак», но
Лючия так и не пришла. К нему подходили люди и
432
спрашивали, нет ли лишнего билета. Небо над крышами
зданий серое, ржавые листья на деревьях просвечивали.
Типичная ленинградская погода: пасмурный день, низкое,
будто затянутое паутиной небо, которое вот-вот начнет
пылить мелким занудливым дождем. Бывает, такая погода
простоит несколько дней, а дождя так и не будет. Тем
не менее ленинградцы не расстаются с плащами и носят
с собой зонтики. И без дождя влажности хватает, оттого
и крыши домов блестят и асфальт мокрый. Идешь по
улице, будто окутанный невидимым теплым облаком.
Сережа зашел в первую попавшуюся будку телефона-
автомата, не опуская монеты, набрал знакомый номер.
«Але-але?..— услышал он ее глуховатый голос.— Нажми-
те...» Он повесил трубку. Ничего не случилось: она никуда
срочно не уехала, не заболела, голос у нее бодрый. Просто
не пришла на свидание, и все. Не захотелось Лючии
Борзых встречаться с ним, Сережей Большаковым. Неза-
чем ей это. Она уже совсем взрослая девушка, а он —
мальчишка. Мальчишку можно запросто послать в театр за
билетами, попросить, чтобы сопровождал ее на тренировки,
чтобы сидел в зале и болел за нее, на нем можно со-
рвать накопившуюся злость — мальчишка все стерпит. Его
можно обмануть, не прийти на свидание, а потом позво-
нить и сказать: мол, извини, я так сегодня замоталась,
если бы ты только знал...
Мальчишка не имеет права обижаться, требовать, на-
стаивать на чем-либо, если он... влюблен в девушку, ко-
торая считает себя взрослой.
Лючия Борзых учится в десятом, а он — лишь в де-
вятом. И это было непреодолимой пропастью. Представ-
ляя его знакомым, Лючия говорила, что он студент. Благо
ростом не подкачал. Сережа попадал в идиотское положе-
ние, когда ее знакомые начинали интересоваться, в каком
институте он учится. Лючия быстро отвечала, что в уни-
верситете на филфаке, и переводила разговор на другое.
Один раз Сережа опередил ее и заявил, что он учится
в девятом классе. Надо было видеть, каким презритель-
ным взглядом наградила его Лючия! А ее знакомые тут
же утратили к нему интерес, заговорив о своих делах.
Уже потом Лючия посоветовала ему впредь помалкивать,
если он не хочет, чтобы над ней смеялись,— мол, зачем
связалась с малолеткой?..
Если раньше они были ровней, то в этом учебном
году Сережа почувствовал, что Лючия стала относиться
к нему покровительственно. Посмотрев какой-нибудь фильм
про любовь, Сережа по привычке начинал по косточкам
434
разбирать его: что правдиво в нем, а что фальшиво, как
сыграли герои. Бывало, Лючия спорила с ним, что-то дока-
зывала, а теперь выслушивала его со снисходительной
улыбкой и иногда роняла: «Этого ты еще не понимаешь!..
Тебе ли судить о таких вещах...» И вид у нее был эта-
кой умудренной жизнью женщины.
Крупно поссорились они две недели назад, когда он,
дурак дураком, прождал Лючию в вестибюле здания Ин-
ститута физической культуры имени Лесгафта, где она была
на каком-то спортивном вечере. Все уже разошлись, а он
изучал в вестибюле фотографии знаменитых спортсменов,
прославивших своими рекордами стены института. В конце
концов к нему подошел худощавый седой человек и по-
интересовался, что он тут делает. Сережа ответил, что
ждет Лючию Борзых. «Она давно уехала со своими...» —
огорошил его седоволосый. «Я, наверное, выходил куда-
нибудь...» — покраснев, пробормотал Сережа и пулей выско-
чил на улицу.
Это уже было чистейшей воды вероломство: Лючия
тихонько другим выходом ушла со своими друзьями и
бросила его здесь. Тогда он вылетел из института взбе-
шенный и поклялся себе, что больше даже не по-
смотрит в ее сторону. Его твердости хватило лишь на две
недели.
Сегодня утром он позвонил ей и назначил свидание
у кинотеатра, сказав, что им необходимо серьезно пого-
ворить. Лючия стала ссылаться на какие-то домашние дела,
но потом пообещала прийти, тем более что это рядом с
ее домом. И вот не пришла.
Хорошо, он оставит ее в покое... Навсегда! С се-
годняшнего дня больше не будет думать о ней, звонить.
Если встретит в спортивном зале или на улице, пройдет
мимо и сделает вид, что они незнакомы... Нет, так не
надо. Она будет думать, что он мучается, страдает... Он
вежливо поздоровается и спокойно пройдет мимо, а если
остановит, то может и поговорить с ней — так, ни о чем,
о погоде. А если она попросит сходить за билетами в
театр, он вежливо откажется — мол, у него как раз сегодня
ответственные соревнования и другие важные дела...
Заметив подходивший к остановке девятнадцатый трам-
вай, Сережа припустил бегом и вскочил в него. Он даже
еще не знал, куда поедет, решение возникло внезапно,
будто кто-то подтолкнул его, а усевшись на свободное
место у окна, понял, что едет на Кондратьевский прос-
пект, к Сороке. Сегодня суббота, и, может быть, он дома.
Он столкнулся с Сорокой в парадном — тот с толстой
435
книжкой в руке только что вышел из квартиры на третьем
этаже.
— Як тебе,— обрадовался Сережа.— Боялся, что дома
не застану.
— Я договорился с одним пареньком на следующую
субботу,— сказал Сорока.— Он на весь день даст мне мото-
цикл... Так что приезжай с утра пораньше — покатаемся!
Сереже было приятно, что Сорока не забыл о своем
обещании научить его ездить на мотоцикле. После того
как Саша погиб, Сережа и не заикался про мотоцикл,
потом уехали в Островитино... И вот Сорока сам вспом-
нил!
Но сегодня пришел к нему Сережа не по этому по-
воду... Честно говоря, зачем пришел, он и сам не знал.
Просто так, пришел, и все, захотелось увидеть Сороку...
— По программе? — Сережа кивнул на толстенный том
Достоевского «Братья Карамазовы».
Гениальная книга,— сказал Сорока и свернул к ска-
мейке в чахлом сквере напротив пятиэтажного кирпичного
дома.
— Я двухсерийный фильм видел, интересно,— сказал
Сережа, усаживаясь рядом с ним.— Ульянов здорово глав-
ную роль сыграл!
— Ты почитай книгу,— посоветовал Сорока.
— Почему к нам не заходишь? — помолчав, спросил
Сережа.
— Кто тебе настроение испортил? — улыбнулся Сорока.
И улыбка у него получилась какая-то необычная: вино-
ватая и вместе с тем грустная.
Скажи он с покровительственными нотками в голосе:
«Рассказывай-ка, дружочек: кто тебя обидел?» — пожалуй,
Сережа и не открылся бы ему со всей откровенностью,
но Сорока находил самые точные, необидные слова, кото-
рые не задевали раненое самолюбие.
— Если хочешь знать мое мнение, забудь ее как можно
скорее,— выслушав его и подумав, без всяких околично-
стей посоветовал Сорока.— И постарайся не влюбляться
в девушек, которые старше тебя. В пятнадцать — шестна-
дцать лет человеку хочется казаться взрослым, по себе знаю...
Кто сейчас для тебя ребята из восьмого класса? Па-
цанята, верно? Чего же ты хочешь от девушки? Она тоже
считает тебя младенцем. Лючии, говоришь, шестнадцать, а
тебе еще пятнадцати нет...
— Через два месяца исполнится,— ввернул Сережа.
— Для нее ты мальчик, и от этого никуда не де-
нешься!
436
— Ладно, поищу себе первоклашку,— с мрачным юмо-
ром изрек Сережа.
Он снова погрустнел, вспомнив, как однажды Лючия
ни с того ни с сего заявила ему, что он инфантиль-
ный мальчик... Почему она так назвала его, он до сих пор
не понял.
— Ты, наверное, знаешь: Гарик женится,— взглянув на
него, сообщил Сорока.— В ноябре свадьба.
Этого Сережа не знал и очень удивился.
— Надо же,— только и сказал он. И даже не спро-
сил на ком. Впрочем, чего спрашивать, ясно на ком —
на Нине!
— Посиди, я сейчас! — Что-то вспомнив, Сорока вскочил
со скамейки и побежал к своему дому. Высокий, широ-
коплечий, он легко перескочил через клумбу, завернул за
угол дома и исчез.
Вернулся очень быстро, сунул Сереже пластинку в
целлофановом пакете. На обложке надпись: «Популярные
мелодии. Поль Мориа».
— Алена просила,— сказал он.
У них дома недавно появился стереофонический про-
игрыватель «Рекорд». Отец на день рождения подарил
Алене. Сереже больше нравились магнитофоны, но отец
сказал, что проигрыватель и магнитофон — это многовато
для одной квартиры.
— Я должен тебе сказать... Алена...— переборов себя,
начал было Сережа. Сорока должен знать про сестру
и Бориса. Сидя на скамейке, он долго мучился, не зная:
стоит ему рассказывать об этом или нет? Потом решил,
что все-таки стоит. Слишком Сороку он уважает, чтобы
скрывать от него что-либо.
Но говорить ему не пришлось. Сорока мягко остано-
вил его.
— Я знаю,— сказал он.
— Ты набей ему снова морду! — горячо заговорил Се-
режа.— Я его тут как-то водой из окна окатил.
— Не поможет,— сказал Сорока.
— Что же ты собираешься делать? — поинтересовался
Сережа.
— Ничего,— ответил Сорока.
— Ничего-ничего? — уставился на него Сережа.
— Вот именно.
— Ты же...— У Сережи не повернулся язык сказать
«любишь ее». Он видел, как изменился в лице Сорока.
И еще обратил внимание, что он осунулся, под глазами
голубоватые тени, а на выпуклом лбу поселилась тонень-
437
кая косая морщинка. Она начиналась от переносицы и
доходила до беловатого шрама, на который спускалась
темно-русая прядь. Загар с его лица почти полностью
сошел. В Ленинграде загар ни у кого долго не держится.
— Алена умная девушка и сама знает, что надо де-
лать,— сказал Сорока.
— Почему они всегда поступают не так, как нам хо-
чется? — спросил Сережа.
— Наверное, потому, что мы поступаем не так, как им
хочется,— улыбнулся Сорока.
— Я инфантильный, да? — вдруг без всякого перехода
спросил Сережа.
— Я этого не замечал,— спокойно, без улыбки ответил
Сорока.
— Ты его еще один раз... поколоти.
— Это было'бы слишком просто,— ответил Сорока.
— А кто знает, что просто, а что сложно? — фило-
софски заметил Сережа. После разговора с Сорокой у
него стало на душе полегче, зато тот еще больше по-
мрачнел.
Они дошли до трамвайной остановки. Прощаясь, Сорока
мягко сказал:
— Никогда не выдавай свою сестру.
— Я только тебе...— чувствуя, что краснеет, пробормо-
тал Сережа.
— Даже мне,— сказал Сорока и, завернув за угол боль-
шого каменного здания, пошел к автобусной остановке.
Под мышкой — конспекты и толстый учебник с нарисован-
ной на коричневой обложке сосной.
Глава 25
К Сороке подошел Вася Билибин и, нагнувшись к
верстаку будто бы за ключом, шепнул:
— Можно начинать... операцию «Ы»,— и, не выдержав,
коротко хохотнул, но тут же снова сделался серьезным.
Взял разводной ключ и не спеша, вразвалку зашагал к
своему рабочему месту. Сорока намертво завернул гайку
подвески, снял с передних колес оптические приборы, рас-
топырившие в разные стороны по три острых стальных
щупальца, и выбрался из ямы. Сегодня он проверял и
регулировал сходимость колес. Вытирая ветошью руки, по-
дошел к Длинному Бобу. Тот, прислонившись к массивной
квадратной опоре, подписывал наряд-заказ о проделанной
работе. Его напарник Леонид Гайдышев услужливо про-
тирал тряпкой замасленные колпаки новеньких сверкающих
438
«Жигулей», которые только что прошли ТО-1 (первое тех-
ническое обслуживание).
— Всё закончили? — поинтересовался Сорока.
— Я могу ставить личное клеймо со знаком качества...—
ухмыльнулся Садовский, протягивая владельцу машины на-
ряд-заказ.
— Разрешите? — попросил у того квитанцию Сорока.
Невысокий, крепкого телосложения мужчина молча от-
дал.
Гайдышев, сидя на корточках перед машиной, метнул на
Сороку настороженный взгляд. Длинный Боб с улыбкой
наблюдал за Сорокой, внимательно изучающим наряд-
заказ.
— Товарищ старший смены, разрешите спросить: это что,
недоверие к рабочему классу? — поинтересовался он.
— Наш старший смены, видите ли, не верит нам,—
взглянул на клиента Гайдышев.
— Вам масло в двигателе и в коробке передач за-
менили? — взглянул Сорока на владельца машины.
— Всю смазку заменили,— подтвердил тот.— В заднем
мосту — тоже.
— Почему в наряде не указано, что смазка заменена? —
повернулся Сорока к Длинному Бобу. .
— Гражданин привез свою смазку,— продолжая улы-
баться, ответил тот.
К ним подошли Вася Билибин, Миша Лунь — он рабо-
тал на другом подъемнике,— еще кое-кто из мотористов
и слесарей. Из боковой двери, ведущей в инструменталь-
ную и в душевую, появился Тимур Ильич Томин и мастер
Теребилов. Он шага на два отстал от начальника. На
лице мастера уныло-покорное выражение: мол, мое дело сто-
рона, позвали — я и иду...
— У вас была своя смазка? — спросил Сорока у клиента.
— В Тулу со своим самоваром? — улыбнулся тот.—
Я ведь приехал на станцию технического обслуживания,
а не за город на лужайку. Никакого масла, разумеется,
я сюда не привозил.
Такого оборота, по-видимому, ни Садовский, ни Гайды-
шев не ожидали. Если Длинный Боб отвернулся и стал
смотреть в сторону, сохраняя на лице спокойствие, то
Гайдышев не выдержал и заорал:
— Ишь следователь нашелся! Допросы тут устраивает...
Твое какое собачье дело?!
— Тихо! — не повышая голоса, вмешался Томин. Он
подошел к машине, открыл капо.т, нагнулся и стал рука-
ми отворачивать фильтр очистки масла. Видно, он был
439
завернут на совесть, и начальник попросил тряпку. Об-
мотав ею черный гладкий цилиндр, отвернул, внимательно
осмотрел его и протянул Сороке. Лицо начальника не
предвещало ничего хорошего.
— Покажите наряд? — потребовал он.
Сорока отдал ему документ. Томин быстро пробежал
его глазами и положил в карман кожаной куртки.
— Фильтр тоже вы заменили? — бросил он взгляд на
Гайдышева.
— Все сделано как полагается,— пробурчал тот.
— Фильтр-то негодный. Он уже был в употреблении! —
повысил голос начальник.
— Разрешите взглянуть? — Садовский взял из рук на-
чальника цилиндр, осмотрел его и с отвращением бросил
в бак для отходов. Повернувшись к ГайдышевуГ сердито
заметил: — Что же ты, раззява! Смотреть надо...
— Видно, обмишурился, не тот со стола взял...— ска-
зал Гайдышев.
— Посмотрите, товарищ начальник, что у него на вер-
стаке творится? — кивнул Садовский.— Тут черт ногу сло-
мит! Не то что фильтр, задний мост можно по ошибке
другой поставить... Куда старший смены смотрит!
Сорока только подивился изворотливости Длинного Бо-
ба: мало того, что старается выручить дружка, так и его,
Сороку, ухитрился лягнуть...
— Чтобы старый фильтр не отличить от нового?! —
взорвался Томин.— Кому вы сказки рассказываете?!
— План гоним, товарищ начальник,— не сдавался Длин-
ный Боб.— Стараемся... А не ошибается тот, кто не рабо-
тает.
— Садовский, Гайдышев, Лунев, Сорокин — ко мне в ка-
бинет,— приказал Томин и повернулся к владельцу «Жи-
гулей»: — Вас, товарищ, тоже попрошу пройти ко мне.
— Я тут ни при чем,— в спину забубнил Миша
Лунь.— Я же на другом подъемнике...
Гайдышев взглянул на него, презрительно сплюнул и
отвернулся.
— Запричитал, Лунь...— пробормотал он.
— Счеты сводишь, Сорокин? — громко, чтобы услышал
начальник, сказал Длинный Боб.— Все из-за нее, из-за
Алены?
— Страшный ты человек, Садовский...— ответил Сорока.
— Рад? — с ненавистью посмотрел на него Ленька Гай-
дышев.— Взял, гад... за горло?
— За руку,— спокойно ответил Сорока.— Жуликов ло-
вят за руку.
440
Из кабинета начальника производства Садовский и Гай-
дышев больше в цех не вернулись. Миша Лунь, сурово
предупрежденный, был оставлен на работе.
Против Садовского и Гайдышева, в тот же день уволен-
ных с работы — Томин, как всегда, действовал быстро и
решительно,— было начато уголовное дело.
А неделю спустя, когда Сорока поздно вечером возвра-
щался из института на Кондратьевский, в него кто-то за-
пустил здоровенным отрезком водопроводной трубы. Не
будь у него мгновенной реакции спортсмена, ему бы не-
сдобровать. Он успел отклониться в сторону, и железная
штуковина просвистела возле самого виска. Треснувшись
о тротуар, она козлом запрыгала по мостовой, высекая
из асфальта искры. Сорока заподозрил, что трубой в него
запустили из проехавшего в сторону кинотеатра «Гигант»
грузовика-фургона. Жаль, номер не успел разглядеть.
Трубу он на всякий случай прихватил с собой, а об
этом случае никому не стал рассказывать, даже Васе
Билибину.
В цехе сразу стало легче дышать. Никто не жалел Са-
довского и Гайдышева. Даже Миша Лунь старался не
вспоминать про своих бывших дружков. Теперь он с ними
чаще всего встречался в кабинете следователя, в качестве
свидетеля. Настроение у Миши было подавленное, но рабо-
тал он исправно и никакими темными делами больше не
занимался.
Встретились в коридоре милиции и Сорока с Длинным
Бобом. Их обоих вызвали к следователю, который почему-
то больше чем на полчаса задержался. Садовский был,
как всегда, модно одет, курил американские сигареты с
золотым обрезом. С улыбкой протянул пачку Сороке, хотя
отлично знал, что тот не курит.
— Благодаря тебе снова у меня отпуск,— сказал Садов-
ский.
— Ну и как отдыхается? — поинтересовался Сорока и
тут же пожалел, что дал волю языку, потому что Боб
не преминул отомстить ему.
— Ходили с Аленой в кино,— глядя на него, охотно
разговорился Боб.— Какой-то двухсерийный японский —
забыл, как называется... Алене очень понравился.
— Я думал, ты сухари сушишь,— подковырнул и Со-
рока.
— Не будь у меня компаньоны лопухи — в жизни бы
тебе не поймать нас,— сказал Боб.— Не впервой, пере-
живем и это.
— Значит, уже попадался?
441
— Самое большое — дадут условно год с вычетом про-
центов из зарплаты, а может, и обойдется...
— Мягкий у нас закон к таким, как ты,— заметил
Сорока.
Боб протянул длинные руки, пошевелил пальцами. Глаза
его смеялись.
— Эти рычаги везде понадобятся,— сказал он.— Рабо-
ту я в два счета найду. Не хуже этой... А вот Алена...
— Не трогай Алену,— оборвал Сорока.— Лучше рас-
скажи: как ты с Борисовым Сашу Дружинина угробил
и меня чуть на тот свет не отправил?
Он даже не ожидал, что Длинный Боб так перепу-
гается: кровь отлила от его щек, глаза затравленно за-
бегали по сторонам. Всю его былую самоуверенность
будто ветром сдуло.
— Не докажешь! — свистящим шепотом произнес он.—
Никто не хотел вас пришить... И потом за рулем был
не я...— Он заглядывал Сороке в лицо, кривил губы в
улыбке.— Вы же сами прицепились к нам... Ну и доигра-
лись! А я тут ни при чем. Сбоку припеку. Еще
помогал вас грузить в машину... Не старайся, Сорокин,
не пришьешь мне еще одну статью!..
— За рулем ты не был, но водителя подзуживал против
нас,— сказал Сорока. Он отвернулся, потому что неприятно
было смотреть на растерянное лицо Садовского, и через
силу закончил: — Угробили человека, который был в тысячу
раз лучше вас, вместе взятых.
— Ты не говори этому,— Длинный Боб кивнул на дверь
следователя,— про аварию. Он и так глубоко копает под
меня... Будь человеком, а? Чтоб мне подохнуть, если я
виноват в аварии... Никто не заставлял Сашку обгонять
на повороте... Хоть и не виноват, а следователь к делу
пришьет... Для морального аспекта.
Сорока ничего не сказал об этом следователю. Не
из-за Садовского, конечно, а из-за Алены... Она не ве-
рила, что Длинный Боб способен на преступление. Алена
очень добрая и в людях в первую очередь отыскивает
хорошие черты. Наверное, и в Садовском что-то нашла,
раз с ним встречается... Алена говорит, что в каждом
человеке есть хорошее и плохое. Он, Сорока, видит только
плохое в Садовском, а она — хорошее...
Вместо уволенных в цех пришли два новеньких па-
ренька, только что отслуживших в армии. Оба комсомоль-
цы. Опыта у них, конечно, маловато, но ребята старают-
ся. Вася Билибин опекает их.
Как-то в столовой к Сороке подсел электромеханик
442
Кузьмин — теперь его все на станции называли по имени-
отчеству: Владимир Васильевич. Дело в том, что этой
осенью на отчетном партийном собрании его единогласно
выбрали парторгом станции. Худощавое лицо Кузьмина
было озабоченным, из кармана синей спецовки торчали
свернутые в трубку бумаги.
— Тебя можно поздравить,— сказал Кузьмин, довольно
сноровисто расправляясь с тарелкой жидкого рисового супа.
Сорока — он терзал вилкой и ножом кусок жесткого
вареного мяса — чуть приподнял голову над тарелкой, давая
понять, что он слушает.
— Вытурил все-таки из цеха обоих деляг! — улыбнулся
Кузьмин.— Мастера Теребилова будем слушать на парт-
бюро. Все происходило на его глазах...— Он изучающе
посмотрел на Сороку: — Как ты думаешь, знал мастер про
их делишки?
— Многие в цехе знали, да помалкивали,— уклон-
чиво ответил Сорока. Почему Теребилов молчал, ясно: ему
Длинный Боб и его дружки разбитую машину отремон-
тировали. Бегает как новенькая. И потом Садовский как-то
мимоходом обронил, что, мол, они с мастером здорово
«погудели». А раз мастер их покрывает, то и остальные
в цехе помалкивали, тем более, Боб не раз угощал ребят,
об этом сами слесари рассказывали.
— Теребилов их и раньше частенько выручал из беды,—
задумчиво продолжал Кузьмин.— Такой уж он человек:
по нему, лишь бы все было тихо, без скандала...
Это верно, Теребилов боялся лишнего шума. Стоило
возмутиться по какому-либо поводу автолюбителю, мастер
вперевалку, как утка, спешил к нему и начинал руками
разводить: мол, случилась ошибочка, сейчас все исправим.
Подзывал слесаря и поручал ему немедленно все сделать
для клиента. И в таких случаях на его круглом с тремя
подбородками лице появлялась улыбка, а движения стано-
вились суетливыми. Только скандалили редко, предпочитали
разрешать все конфликты мирным способом: чаще всего при
помощи все того же рубля...
— Я одного не понимаю,— задумчиво проговорил Со-
рока.— Зачем они воровали?
— Как зачем? — удивился Кузьмин.— Делали большую
деньгу!
— А зачем она им? Эта большая деньга?
Кузьмин повнимательнее взглянул на него, помолчал,
потом улыбнулся:
— Не переживай, Сорокин. Этих уже вряд ли испра-
вишь: кто пристрастился к легкому рублю, того трудно
443
отучить.. О чем они обычно толковали после выходных
в понедельник? О пьянке да о девочках. Или у кого
транзистор да магнитофон круче!
— Об этом и другие говорят.
— Говорят, но не воруют. Значит, гульба и приобре-
тательство для них не самое главное. Кстати, как
Лунев? Томин хотел и его уволить, да, говорят, ты всту-
пился?
— Лунев парень неплохой,— сказал Сорока.— Заморо-
чили ему молодцы голову, а порвать с ними силенок не
хватало. Слесарь он отличный.
— Вот и перевоспитай,— заметил Кузьмин.— Только это,
Сорокин, не так-то просто... У Мишки тоже на дурной
рубль нюх, как у гончей!
— Сбился он со следа,— улыбнулся Сорока.— В своре
он может и укусить, а в одиночку — смирный: не лает и
зубы не показывает...
— Вожачков не стало,— согласился Кузьмин.— Это хо-
рошо...
— Отучить бы ребят деньги брать,— сказал Сорока.—
Тогда бы наш цех стал передовым на станции.
— Он и сейчас передовой,— машинально дотронулся до
бумаг в кармане Кузьмин.— Я только что был у Томина.
К празднику будем вам вручать вымпел победителя в
соцсоревновании и почетные грамоты.
— За что же?
— За лучшие производственные показатели по станции
технического обслуживания.— Он удивленно посмотрел на
Сороку.— Ты что, не знал, что ваш цех впереди? Будет
вам и премия.
— Не поймай мы на воровстве за руку Садовского
и Гайдышева — и им бы вручили грамоты? — спросил Со-
рока.— И дали бы премию?
— Ну и характер у тебя! — покачал головой Кузь-
мин.— Как только тебя, Сорокин, твоя девушка терпит?
Сорока помрачнел и снова уткнулся в тарелку. На Кузь-
мина он не смотрел.
— Попал в точку? — не отставал тот.— Конфликт?
— Этот Садовский, наверное, и на том свете будет мне
пакостить...— вздохнул Сорока.
— Длинный Боб — известный ловелас... — подхватил
Кузьмин.— А что, он тебе дорогу перебежал?
— Награждайте,— сказал Сорока.— За трудовые пока-
затели... Только это неправильно. Садовский и Гайдышев
тоже перевыполняли нормы. Не потому, что у них высо-
кая трудовая сознательность, а просто им деньги нужно
444
было делать, а для чего они им нужны — ты мне, спасибо,
объяснил.
— Из-за двух мерзавцев не должны страдать другие.
— Другие тоже виноваты: они знали, чем занимаются
дружки, и молчали.
— Не у каждого ведь душа гладиатора,— подавил улыб-
ку Кузьмин.
— Не обязательно быть гладиатором,— раздраженно ска-
зал Сорока.— Надо быть просто-напросто честным перед
самим собой. А честный человек не будет закрывать глаза
на безобразие, которое творится вокруг него.
— Не будешь же ты утверждать, что в цехе все
бесчестные,< кроме тебя?
— Равнодушие — тоже не меньшее зло. Кстати, это са-
мое равнодушие и порождает зло.
— Послушай, Сорокин, сколько тебе лет? — помолчав,
поинтересовался Кузьмин.
— Много,— пробурчал тот, отодвигая тарелку с недо-
еденным вторым. Он уставился на мутный яблочный ком-
пот, но не вдохновился и тоже отодвинул в сторону
граненый стакан с прилипшей к нему желтой яблочной
долькой.— Иногда я сам себе кажусь старым глупым
ослом...
— Ты слишком нетерпим к недостаткам других,—
заметил Кузьмин.
— К своим тоже,— ввернул Сорока.
— Таким людям, как ты, на свете нелегко.
— А таким, как ты? — взглянул на него Сорока, не
скрывая насмешки.
— Мне тоже хочется, чтобы все люди были добрыми,
честными, справедливыми,— серьезно сказал Кузьмин.
— Хотеть — мало,— заметил Сорока.
— Человек — это не автомобиль, который можно поста-
вить в бокс отрегулировать, заменить неисправную деталь...
— Человек — это звучит гордо...— сказал Сорока.,И не-
понятно было, шутит он или серьезно.
— Подавай заявление в партию, а? — сказал Кузьмин.—
Я тебе дам рекомендацию.
— В партию?,— ошарашенно переспросил Сорока. Серые
глаза его расширились, он вглядывался в лицо Кузьмина,
будто сомневался, что тот сказал всерьез.
— Подумай, Сорокин,— поднялся из-за стола Кузьмин.—
И еще одно: в пятницу у нас открытое партийное собра-
ние... Будет разговор и о случае в вашем цехе. Обя-
зательно приходи.
445
Кузьмин ушел, а Сорока неподвижно сидел на расша-
танном стуле и смотрел на застекленный буфет, застав-
ленный стаканами с яблочным компотом. Стаканов было
много, не сосчитать.
Он даже вздрогнул, услышав над собой знакомый рас-
катистый голос Васи Билибина:
— Он тут прохлаждается, а звезда экрана разыски-
вает его по всей станции! Послушай, Сорокин, попроси
у нее для меня автограф, а?..
— Куда мы пойдем? — спросила Алена, когда они вместе
с толпой выплеснулись на улицу со станции метро.
— Куда хочешь,— ответил он.
— Это на тебя не похоже,— засмеялась она.— Обычно
ты командуешь.
— Даже тобой? — усомнился он.
— И зря,— заметила Алена.— Мной как раз и нужно
командовать.
— Пусть кто-нибудь другой,— не подумав, брякнул он.
Алена скосила на него блестящие карие глаза, вид у нее
сразу стал задиристый.
— Это интересно... Никак ревнуешь?
— А что, есть к кому? — быстро взглянул на нее Со-
рока и тут же отвел глаза. Что-что, а врать он совсем
не умел.
Алена поправила на плече замшевую сумку на длинном
широком ремне, рассеянно скользнула взглядом по пере-
полненному автобусу, круто выворачивающему с улицы Сал-
тыкова-Щедрина на проспект Чернышевского. В задних
дверях была зажата продуктовая сетка с гроздьями желто-
зеленых бананов.
— В «Луче» идет какая-то музыкальная кинокомедия,—
сказала Алена.— Забыла название.
— Может быть, где-нибудь идет трагедия... или дра-
ма? — не очень-то удачно сострил Сорока. Уж он-то знал,
что Алена-такие вещи не прощает.
И тут же получил сполна.
— Это для тебя слишком сложно,— заявила она.— Уж
тогда лучше сходим на боевик? Или вестерн? Где бес-
прерывно стреляют и бьют друг друга по физиономии?
— Ладно, пойдем на кинокомедию,— сдался Сорока.
Однако очередной сеанс начинался через сорок минут и
шла не комедия, а старая кинокартина «Спорт, спорт,
спорт...»
— Это тебе понравится,— невинно заметила Алена.
— Хороший фильм,— невозмутимо отозвался Сорока.
446
Немного не доходя улицы Жуковского был пустынный
маленький сквер с двумя-тремя садовыми скамьями. Не-
сколько могучих лип и кленов, с трех сторон зажатых
оштукатуренными кирпичными^стенами, взметнулись до са-
мых крыш. Черная, пропитанная копотью грубая кора, вся
в глубоких морщинах; узловатые мозолистые корни вспучи-
ли коричневую землю, кое-где проросшую редкой бледной
травой. На ухоженной ромбовидной клумбе еще тянулись
к тусклому осеннему солнцу несколько белых полуосы-
павшихся цветков.
Они сели на зеленую скамейку, истерзанную ножами.
Тут были имена девушек, несколько сердец, пронзенных
стрелами, и даже название города Сызрань. Кто-то не по-
ленился, с Волги приехав в Ленинград, отыскать этот ма-
ленький сквер и напомнить людям, что есть на белом
свете город Сызрань, в котором проживает парень по име-
ни Петя.
— Что же ты меня, Тима, не ругаешь? — спросила
Алена.— Не устраиваешь сцен ревности? Я ведь иногда
встречаюсь с Борисом Садовским, и ты это прекрасно
знаешь.
— Ты считаешь, что это необходимо?
— Так принято — я ведь, кажется, твоя девушка.
— Кажется...— с иронией произнес он.
— Это хорошо, что ты не уверен в этом,— сказала
она.
— В чем?
— Ты о чем-то другом думаешь?.— поинтересовалась
она, быстро взглянув на него.
— Я думаю о тебе,— сказал он.
— Что же ты думаешь обо мне?
Он нагнулся, поднял с земли ярко-желтый кленовый
лист, зачем-то подул на него. Лист расправился и за-
шуршал.
— Я тебя не ревную,— сказал он, вертя лист за то-
ненький черенок в пальцах и старательно разглядывая
его.
— Значит, я могу делать все, что захочу?
— А разве ты когда-нибудь поступала иначе?
Алена вырвала у него лист, хотела скомкать, но пожа-
лела: подбросила вверх — и разлапистый, почти прозрач-
ный лист спланировал на землю.
— Тима, не притворяйся, тебе ведь больно? — Алена
даже привстала, чтоб заглянуть ему в глаза.— Я вижу, как
ты похудел, одни глаза остались. Да и глаза-то груст-
ные-грустные...
448
— Выдумщица ты,— улыбнулся он.— Фантазерка.
— Выходит, тебе наплевать, что я встречаюсь с ним? —
Высокий голос ее прозвучал слишком громко, и прохо-
дивший вдоль чугунной ограды пожилой мужчина с пестрой
лопоухой спаниелькой покосился на них.— Как было напле-
вать, что за мной Гарик волочится? — не обращая на
прохожего внимания, продолжала Алена.— И тебе будет
безразлично, если я еще с кем-нибудь буду встречаться?
Ты все будешь такой же твердокаменный и невозмути-
мый? Даже если я выйду замуж за другого? Ты оста-
нешься моим другом? Будешь с моим мужем играть в
домино и нянчить моих детей? Ты на это только и спо-
собен, да? Отвечай, Президент!
— Видишь ли,— спокойно сказал он,— я почему-то не
чувствую себя виноватым перед тобой...
— Ты никогда не бываешь виноватым,— ядовито заме-
тила она.— Ты всегда прав, как и подобает настоящему
президенту.
— Тебе еще не надоело? — устало спросил он.
— Приставать к тебе?
— Называть меня президентом.
— Напрасно обижаешься: родись’ты несколькими веками
раньше, обязательно стал бы великим полководцем... Та-
ким же, как Александр Македонский или как Александр
Невский.
— Больше ты не знаешь полководцев по имени Алек-
сандр? — спросил он.
— Знаю,— выпалила она.— Александр Сорока!
— Не остроумно,— усмехнулся он.
Она смотрела на него яростными глазами, щеки по-
розовели от гнева. Она чувствовала себя виноватой, ей
хотелось объяснить Сороке, что с ней происходит, почему
она встречается с Борисом, но Сорока не спрашивал и
вообще делал вид, что все в порядке. Неужели он на
самом деле такой твердокаменный?.. Откуда ей было знать,
что Сорока прилагал неимоверные усилия, чтобы- быть
спокойным, невозмутимым? С того самого вечера, когда он
увидел, как Алена садилась в машину Бориса, он не нахо-
дил себе места. Вот уже две недели Сорока боролся сам
с собой — вернее, с ревностью, которая будто огнем опа-
лила его. Ведь он когда-то, еще весной, растолковывал
Гарику, что-де ревность — это низкое, животное чувство...
Как же так случилось, что его тоже не минула чаша
сия? Он долго не мог заснуть, из головы не шли Алена
и Борис... И ночью во сне Сорока ревновал Алену, му-
чился из-за нее, страдал... А вот сейчас она требует, чтобы
29 Вильям Козлов 449
он признался ей в этом. Нет, такого она не дождется от
него!
Наверное, для того,, чтобы успокоиться, Алена достала
из сумки коробочку для подкраски ресниц, губную пома-
ду. Летом в Островитино она, кажется, лишь один раз
воспользовалась косметикой, а вот в Ленинграде стала
краситься... «Чтобы понравиться Борису...» — зашевелилась
в голове недостойная мыслишка, и он ее тут же с него-
дованием отогнал прочь.
— Довел меня до слез,— обиженно проговорила Алена,
проводя бледно-розовой помадой по своим и так ярким
губам.
— Я? — изумился Сорока.
— Да, тебя, пожалуй, не в чем упрекнуть,— сказала
она и с любопытством посмотрела ему в глаза.— А это
плохо, Тима. Ты — как та самая стена, от которой от-
скакивает горох. Скажи: ты хоть раз с кем-нибудь серьез-
но поругался?
— Я только этим и занимаюсь,— рассмеялся он.
— Ты умеешь ругаться? — округлила она глаза.
— Еще как!
— Тима, милый, поругайся, пожалуйста, со мной, а? —
ласково затеребила она его руку.— Обзови меня как-
нибудь, можешь даже тихонько стукнуть... Правда, ты ти-
хонько не умеешь! Почему ты не спросишь про Бориса?
— Я и так все знаю,— сказал он.
— Что ты, знаешь? — снова вспыхнула она.— Неужели
я такая примитивная, что можно предугадать мои чув-
ства, поступки?
— Именно потому, что ты не примитивная. Я знаю,
что ты не совершишь глупости.
— Ты меня переоцениваешь!
— Я верю тебе,— сказал он.
— А если я все-таки совершу какую-нибудь глупость?
— Значит, это будет не глупость.
— Я встречаюсь с этим человеком потому, что хочу
его понять...— начала она рассказывать, но, увидев, как
изменилось его лицо, поспешно сказала: — Не перебивай
меня! Да, я хочу понять его, чтобы лучше узнать тебя,
Сорока. Ты и он — полюса... Он сказал, что ты устроил
на работе какую-то заварушку и он вынужден был уйти...
Что ты мстишь ему из-за меня... Он считает, что отбил
меня у тебя...
— А ты как считаешь?
— Я считаю, что вы оба дураки,— рассмеялась она.—
Раньше мне было интересно с ним, а теперь...
450
— Что теперь? — вырвалось у Сороки.
— А теперь он мне неинтересен,— вздохнула она.—
И я ему это сказала, но он не поверил...
— Я рад, что ты его раскусила... вернее, поняла,— с
усмешкой поправился он.
— Его — да, а тебя — нет,— печально сказала она.—
И боюсь,'никогда не пойму.
— Поймешь,— сказал Сорока.— Если захочешь...
— И все-таки плохо, что ты меня не ревнуешь...
— Ревную, будь я проклят! — признался он.— И еще
как ревную!
— Правда? — совсем близко придвинулась к нему Алена
и заглянула в глаза.— Ты из-за меня... похудел? Тебе
было плохо? Ты мучился? Да? Ну говори же!..
— Пойдем в кино,— взглянул он на часы.— Пять минут
до начала.
— Опоздаем на журнал?
— Мы можем вообще не пойти,— ответил он.
— Я не верю, что ты можешь ревновать, мучиться,
разозлиться и поругаться со мной,— со вздохом произнесла
она, поднимаясь со скамьи.— Я ведь нарочно на тебя на-
кричала — и сама не знаю почему.
— Я так и подумал,— скрывая улыбку, ответил он. Так
он ей и поверил!
— Тебе не кажется, что у меня характер портится?
— Он никогда у тебя и не был золотым...
Алена остановилась — она уже вышла из сквера — и
уставилась на него:
— Почему же ты все это терпишь? Зачем я тебе
такая?
— Ты другой и быть не можешь.
— Я иногда сама себя ненавижу...
— Я люблю тебя,— сказал он. Пожалуй, впервые так
естественно и непроизвольно произнес он эти три извечных
магических слова, которых никакие другие слова не могут
заменить.
— Тима, повтори? — совсем тихо и без намека на на-
смешку попросила Алена.
— На журнал мы' уже опоздали,— сказал он, глядя
на высокую унылую стену с одним-единственным окошком.
— Он теперь не дает мне проходу,— торопливо гово-
рила Алена, взяв его под руку.— Часами ждет у инсти-
тута, а если я выхожу не одна, он идет сзади до самого
дома... Иногда приезжает на машине... У него теперь сво-
бодного времени много... Я один раз была с ним за го-
родом в ресторане «Олень». Он там швырял деньги на-
451
право и налево — по-видимому, хотел поразить меня, пока-
зать, какой он денежный и щедрый. Вокруг него вер-
телись официанты, несколько раз подходила даже адми-
нистраторша, все его знают, выставляют на стол лучшее...
Боренька, Боренька... А мне стало противно. Когда он
пошел к музыкантам заказывать для меня что-то сног-
сшибательное, я встала и ушла. Он раздетый под дождем
побежал за мной...
— Я ведь не священник, можешь не исповедоваться
мне,— не выдержал он. Больно ему было все это слу-
шать.
Алена замолчала — они уже вошли в крошечное фойе, где
у входа в зал ждали конца журнала еще несколько
опоздавших. Зажегся свет, и они заняли свои места. Не
успел начаться фильм, как через три ряда от них кто-то
довольно громко наглым голосом произнес:
— Вовка-а, доставай горючее... Душа требует!
В зале послышались возмущенные голоса — мол, уйми-
тесь, молодые люди, вы ведь не в кабаке...
Однако молодые люди и не подумали униматься: об-
мениваясь пошлыми репликами, они с бульканьем глотали
какую-то жидкость прямо из бутылки, отпускали плоские
шуточки. Сидящий впереди пожилой человек обернулся и
громко сказал:
— Есть тут кто-нибудь из администрации? Выведите,
пожалуйста, хулиганов!
Выпивающие еще громче загалдели, кто-то из них
угрожающе заявил:
— Еще пикнешь, дядя,— бутылкой по черепушке схло-
почешь!
— Может, и тебе дать глотнуть? — со смехом прибавил
второй.— Мы, дядя, не жадные...
— Давай, я ему лучше вылью на лысину...— хихикая,
присовокупил третий.
Подобная перспектива, по-видимому, не устраивала
«дядю», и он замолчал.
— Кажется, посмотрели фильм...— прошептала Алена и
положила свою теплую ладонь Сороке на руку.
Почувствовав себя хозяевами, парни еще больше об-
наглели и на весь зал стали обмениваться комментария-
ми по поводу фильма. В самых неподходящих местах
громко гоготали, свистели, топали ногами по паркетному
полу.
— Надо милицию позвать,— несмело заявил кто-то с
задних рядов.— Люди после работы пришли фильм по-
смотреть, а тут такое. Почему пьяных пускают в зал?..
452
Из администрации в зале никого не было. Да и зал-то
был всего мест на пятьдесят, не больше. Таких древних
крошечных кинотеатров почти не осталось в Ленинграде.
Судя по всему, никто связываться с хулиганами не соби-
рался. А парни распоясывались все больше...
Видя, что Сорока поднимается, Алена схватила его за
руку.
— Давай лучше уйдем? — предложила она.
— А как же другие? — тихо спросил он. И в голосе
его — насмешка.
— Что ты хочешь сделать?
— Выпить с ними... с горя! — ответил он и, мягко
высвободившись, подошел к парням. Разговаривать с ними
он не стал, просто, как котят, схватил двоих за шиворот и
потащил по узкому проходу к выходу. К счастью, одна
дверь оказалась предусмотрительно открытой, он пинком
распахнул ее и одного за другим вышвырнул онемевших
балбесов в переулок. Третий, пригнувшись и бубня под нос
угрозы, сам пулей выскочил из зала. Из его кармана
вывалилась бутылка и покатилась по полу. Кто-то ногой
задвинул ее под стулья. Сорока закрыл на большой крюк
высокую дверь и под одобрительный гул зала вернулся
на место.
— Спасибо, молодой человек,— повернувшись в их сто-
рону, с чувством поблагодарил пожилой человек.— Все бы
так поступали, хулиганье поприжало бы хвост!
Эти слова он с горьким упреком бросил в притихший
зал.
Алена нащупала руку Сороки и крепко сжала. Этого
ей показалось мало, она привстала и, оглянувшись,
украдкой поцеловала его в щеку.
Когда фильм кончился, Сорока попросил ее выйти из
зала первой и подождать у аптеки, что была через до-
рогу. Алена было заартачилась, но он несильно, но
властно подтолкнул ее к выходу.
Как он и предполагал, его уже ждали. Их было че-
ловек шесть. По трое с каждой стороны, они пристально
вглядывались в лица выходящих из тускло освещенного
зала людей. В переулке было сумрачно, зрители один за
другим потянулись на сверкающую огнями улицу Восстания.
— Он! — услышал Сорока сдавленный голос.— Тот са-
мый...
В ту же секунду два долговязых парня лет шестнадца-
ти загородили ему дорогу. Остальные остановились по-
зади. Сорока видел, что пожилой мужчина в берете замер
на тротуаре, рядом со зданием кинотеатра, и стал смотреть
453
в их сторону. Алены отсюда было не видно. В ярко ос-
вещенных окнах аптеки двигались тени. По улице Восста-
ния прогрохотал трамвай. «Девятнадцатый...» — подумал
Сорока. На этом трамвае ему ехать на Кондратьевский...
Это была мимолетная мысль, затылком он ощущал на-
двигающуюся опасность, лишь бы не ударили сзади чем-
нибудь, от этих подонков всего можно ожидать...
— Дай закурить? — ломающимся баском произнес па-
рень в меховой высокой шапке пирожком и короткой кап-
роновой куртке. Лицо его было невыразительное, незапо-
минающееся.
Разговаривать с ними Сорока не собирался. Он мгновен-
но оценил обстановку: быстро сделал шаг вбок и прижал-
ся спиной к дереву, что стояло, забранное железной
решеткой, на тротуаре. И тут на него налетели сразу
пятеро. Это было их ошибкой, потому что они махали
руками, мешали друг другу и толком не могли дотянуться
до него. Двоих Сорока сшиб наземь. Обычно, нарвав-
шись на хороший отпор, хулиганы отступали, но эти, по-
видимому надеясь на солидный численный перевес, не со-
бирались отступать: они вскакивали с земли и снова на-
летали на него. .
Одного он ударил в подбородок, и тот, грохнувшись
на землю, больше не стал подниматься. Тихонько подвы-
вая, он обалдело вертел лупоглазой головой и щипал себя
за подбородок.
Самый высокий, судя по всему, вожак — он покрикивал
на своих, давал советы, откуда заходить,— был на вид
крепкий парень. Чувствовалось, что в переплетах бывал.
Это он изловчился и заехал Сороке в глаз. И сейчас
наскакивал слева, размахивая зажатым в кулаке камнем.
Сорока сосредоточил все внимание на нем. Наверное, по-
этому он пропустил несколько ударов в грудь и голову.
Еще хорошо, что не зацепили раненое плечо. Эта мысль
мелькнула и исчезла: в драке нельзя думать о старых
болячках, иначе быть тебе битым... Когда высокий с
блестящим зубом во рту — Сорока заметил, как он поблес-
кивает в тусклом свете уличного фонаря,— оказался на-
против него, Сорока, оттолкнув наседавшего сбоку толстя-
ка, сделал выпад левой ногой вперед, а правой обрушил
на высокого сильнейший удар. Тот, охнув, отлетел на
середину переулка, завертелся волчком и, хватая растопы-
ренными руками воздух, навзничь грохнулся на асфальт.
Пока Сорока переводил дух и оглядывался — кто сле-
дующий? — раздался пронзительный свисток и в переулок
вбежал милиционер, а с ним — пожилой человек в берете.
454
— Они подкарауливали его у входа,— говорил он на
ходу.— Их очень много, товарищ милиционер...
Вся шайка, заслышав свисток, разбежалась кто куда,
за исключением высокого — он не успел подняться с зем-
ли — и того, которого Сорока в самом начале ударил в
челюсть. Он, держась за дерево, стоял и плевался кровью.
Лицо у него было равнодушным, а глаза сонными.
— Я смотрю, тут и без нас полный порядок,—
удовлетворенно заметил молодой милиционер, подходя к вы-
сокому.— A-а, Горюнов... Старый знакомый! Ну, браток, на
этот раз тебе и папочка не поможет... Пройдем со мной в
отделение! И, эй, ты, отпусти дерево! В отделение!
Парни стали что-то говорить, но милиционер, не слушая
их, повернулся к Сороке:
— Вы, как пострадавший, тоже пройдемте... И вы, граж-
данин,— обратился он к человеку в берете, который привел
его сюда.
— Яс удовольствием,— сразу согласился тот.— Не будь
у меня перенесенного инфаркта, я бы помог вам, то-
варищ...— Эти слова он адресовал Сороке.
Немного отстав от них, Сорока шагал по тротуару и
озирался, отыскивая глазами Алену. И увидел ее не у
аптеки, а совсем рядом, у афиши кинотеатра «Луч».
Девушка смотрела на него, и в глазах ее блестели
слезы.
— Я все видела,— всхлипывая, сказала она.
— Ты иди домой,— пряча от нее заплывающий глаз,
сказал Сорока и почувствовал, что верхняя губа плохо
его слушается.— Мне придется немного задержаться...—
Он произнес «жадержаться».
— Яс тобой,— заявила она, цепляясь за его руку.
— Мы в милицию,— пояснил он.— Протокол и все та-
кое...
— Их заберут, да?
— По пятнадцать суток как пить дать огребут,— ска-
зал гражданин в берете.— Будь моя воля, я бы их на
сто первый километр выселял...
— Сивый, запомни этого стукача,— сквозь зубы проце-
дил высокий, которого милиционер назвал Горюновым.
— Вы слышите? — подивился гражданин в берете.— Это
не хулиганы, а настоящие бандиты!
Алена прижала к себе руку Сороки и, заглядывая сбоку
ему в глаза (он, наоборот, пытался отвернуть лицо в
сторону), совсем тихо и немного растерянно сказала:
— Каким ты был, таким остался... И ты никогда не
будешь другим!
455
— Я больше не буду,— криво улыбнулся он.
— Я теперь поняла, это от тебя не зависит, — сказа-
ла она.
— Умница,— ответил он и, забывшись, повернулся к
ней лицом, но, вспомнив про губу и глаз, поспешно
отвернулся.
— Раны лишь украшают героя,— улыбнулась девушка.
— Героя...— проворчал он.— Уличного драчуна... Когда
же это кончится?
— Никогда! — рассмеялась она. А глаза у нее были
печальные.
Глава 26
Только что с низкого свинцового неба моросил мелкий
холодный дождь, и вдруг без всякого перехода в воздухе
замельтешили белые мухи. С Финского залива потянуло
знобким северным ветром, белые мухи почувствовали себя
увереннее, закружились еще быстрее, стали жалить всех
направо и налево. Проезжая часть улицы еще была мок-
рой и блестящей, а на обочинах, на тротуарах, на кры-
шах зданий стали появляться свежие белые островки. Снег
припудрил с одной стороны и черные деревья, побелил
трамвайные провода.
Город сразу посветлел, тесные переулки будто раздви-
нулись вширь, а Нева вся распахнулась навстречу весело
клубящемуся в белом водовороте небу.
На набережной, у сфинксов, к которым любила иногда
приходить Алена, произошел у нее, как она думала, по-
следний неприятный разговор с Борисом Садовским. Он
ждал ее у института. Алена отказалась сесть в машину,
тогда он поехал вслед за ней. Так они и двигались:
Алена по набережной в сторону Дворцового моста, а Борис
следом на «Жигулях». Но долго ползти как черепахе было
невозможно, едущие вслед за ним водители стали сигна-
лить, и Борис, свернув в первый переулок, исчез.
Появился он снова у сфинксов и без машины. Алена
увидела его, но даже не шевельнулась: она пристально
смотрела в широко раскрытые миндалевидные глаза сфинк-
са, будто спрашивала: что ей делать? Но сфинкс не
смотрел на нее, его застывший загадочный взгляд был
устремлен на второго сфинкса, а может быть, и еще даль-
ше. Чем больше Алена смотрела на сфинкса, тем дальше
отодвигались от нее сегодняшние заботы.
Борис присел рядом, прислонился к полированному гра-
нитному постаменту, достал сигареты и закурил. Предло-
456
жил и ей. Алена отрицательно покачала головой, но
затем почему-то взяла сигарету. Борис оторвался от по-
стамента и чиркнул блестящей зажигалкой. Ему несколь
ко раз пришлось добывать огонь, прежде чем Алена сумела
прикурить. А прикурив, стала поспешно пускать дым изо
рта, боясь случайно глотнуть в себя. В институте многие
девушки курили, это считалось теперь модным. Близнецы
Аня и Оля доставали где-то заграничные сигареты и в
перерывах между лекциями нещадно смолили одну за дру-
гой. Алена тоже несколько раз попробовала, но ей не
понравилось. А вот сегодня вдруг закурила. Говорят же
девчонки, что курение успокаивает нервы...
Как ни старалась, дым попал в легкие, и Алена по-
зорно до слез на глазах закашлялась. Борис смотрел на
нее своими синими глазами и улыбался. После того как
девушка заявила, что больше им незачем встречаться, и
стала избегать его, Садовский утратил былую самоуверен-
ность. И улыбка его была неуверенная, а по тому, как он
жадно затягивался сигаретой и сжимал ее пальцами, было
видно, что он нервничает. А может быть, злится, но пы-
тается это скрыть. Трудно ему стало разговаривать с Але-
ной. А там, на озере, он был уверен, что девушка в его
руках...
Алена бросила сигарету в Неву. Маленький красный
огонек мелькнул в снежной круговерти и исчез. Она смот-
рела на черную воду, плещущую в каменный берег, не
решаясь поднять голову и встретиться с его холодным
вопрошающим взглядом.
Что она еще нового сможет ему сказать? Таким кра-
сивым парням, как Садовскому, трудно примириться со
своим поражением. Такие привыкли побеждать.
— Я из-за тебя только что дырку заработал,— первым
нарушил он затянувшееся молчание.— Свернул в переулок
под кирпич. И такой въедливый милиционер попался...
Я ему трешник совал, пятерку — не взял, гад!
— Я тебе сочувствую,— сказала Алена, внутренне по-
ежившись от слова «гад».
— Нинка-то— вот дура! Выходит замуж за этого слюн-
тяя... Гарика! — без всякого перехода сообщил он.
— Почему дура? — взглянула на него Алена.
Борис отвел глаза, переступил с ноги на ногу.
— Я не верю в их любовь,— сказал' он.— Нинка де-
вочка с запросами, а что ей Гарик даст? Подумаешь,
«Запорожец»! Нинке фирму подавай, «мерседес»!
— Разве любовь измеряется марками машин? — ядовито
спросила она.
457
— Я знаю Нинку,— усмехнулся он.
— Боюсь, ты ошибся в ней.
— Поживем — увидим,— упорствовал Садовский.
— А почему Гарик слюнтяй? — раздражаясь, наступала
она.— Ты его совсем не знаешь.
— Он, кажется, за тобой бегал? — насмешливо взглянул
он на девушку.
— Он мой товарищ...
— Товарищ по несчастью...— заметил Борис.
— На что ты намекаешь? — нахмурилась Алена.
— Черт с ними, пускай женятся! — уклонился от ответа
Борис.— Мне-то какое дело до них?
— Недобрый ты человек,— помолчав, сказала Алена.
Хотя ее и задели его слова, она не стала выяснять, что
он имел в виду.
— Это смотря для кого,— ответил Борис и с видом соб-
ственника взял ее за руку. Другой рукой достал из внут-
реннего кармана куртки узенькое колечко с маленьким
блестящим камнем и стал надевать Алене на палец.
Кольцо было немного великовато, и она без труда сняла
его и протянула ему.
— Золотое,— сказал он, недоуменно глядя на нее.
— Спасибо, но я... я не могу такой подарок принять
от тебя.
— Почему? — удивился он.
— Мы, Боря, чужие люди, а от чужих людей дорогие
подарки принимать неприлично.
— Возьми! — настаивал он, подбрасывая сверкающее
колечко на ладони.— Оно тебе идет.
Она отрицательно покачала головой. Снежинки облепили
ее вязаную шерстяную шапочку, таяли на бровях, рес-
ницах.
— Я дарю его Неве! — как-то неестественно засмеялся
он и, размахнувшись, бросил колечко в реку. Синие глаза
его потемнели от гнева, но он делал вид, будто ему
весело. Будто он каждый день вот так запросто швыряет
в Неву золотые кольца. Он ожидал, что Алена удивится,
начнет упрекать его в безрассудстве, наконец, обругает, но
та, даже не взглянув на него, отвернулась и стала
смотреть на тот берег, едва различимый в снежной круго-
верти.
— Хочешь, я прыгну в Неву? — сказал он и даже
дотронулся рукой до парапета.
— За кольцом? — с невинным видом поинтересовалась
она.
— А он бы прыгнул, если бы ты захотела?
458
— Прыгнул бы,— ответила она.— Только я никогда его о
такой глупости просить бы не стала.
— Он тебе никогда не говорил, чего он добивается? —
спросил Борис и с напряженным вниманием уставился
на нее.
— Он хочет, чтобы люди были людьми... Чтобы добро
побеждало зло... И не только хочет, а действует.\ в от-
личие от многих.
— Глупая и наивная цель,— резко сказал он.— Как это...
донкихотство!
— Тебе этого не понять,— улыбнулась девушка.— У те-
бя ведь совсем другая цель...
— Да уж я бы бороться с ветряными мельницами не
стал!
— Почему с мельницами? — Она с усмешкой посмотрела
на него.— Он борется и с такими, как ты... И, согласись,
побеждает.
—. Я гляжу — вы подходящая пара...— стараясь не по-
терять самообладания, пробурчал он.
— Я рада, что ты это понял,— сказала она.
— А побежденным я себя пока не считаю,— с вызовом
бросил он.
— Ты знаешь, сколько лет этому сфинксу? — перевела
Алена разговор на другое.
Он мельком взглянул на каменного идола и достал
сигареты, на этот раз не стал ей предлагать. Глубоко
затягиваясь, смотрел мимо сфинкса на пристань.
— Я еще поборюсь...— пробормотал он, думая о своем.
— Ему три с- половиной тысячелетия,— произнесла
Алена.
— Надо же,— равнодушно ответил Борис. Ему было на-
плевать на сфинкса и на его древнее происхождение.—
Я ведь не мальчик, чтобы за тобой гоняться по городу
на автомобиле...
— А ты не гоняйся, Боря,— посоветовала Алена.
— Чем же он лучше меня... этот твой Сорока?
— Он лучше не только тебя... но и меня,— ответила
Алена.— Зачем я стою здесь с тобой и переливаю из
пустого в порожнее? Я не хочу с тобой встречаться, а
вот стою рядом. Думаешь, мне это приятно? Я распла-
чиваюсь за свое легкомыслие и... любопытство! Ты един-
ственный парень, которому я призналась, что мне понра-
вился... Но это было ошибкой. Я сама себя обманула
там, на озере... Я внушила себе, что ты мне нравишься.
Ну, нашла на меня такая блажь... На самом деле это
не так. Есть человек, который мне... которого я...
459
— Сорока!
— Я тебе все, Борис, объяснила. Больше мне нечего
сказать.
— А мне есть что,— горячо начал он.— Я не пешка
и не позволю себя передвигать туда-сюда... Ты мне нра-
вишься, и, как говорится, за свое счастье я буду сра-
жаться...
Он даже улыбнулся, произнеся эти слова.
— С кем, Боря? Со мной? Или с ним?
— Со всем миром! — с пафосом произнес он и сам
понял, что перехватил: в_ голосе явственно прозвучала
фальшивая нотка.
— А он, Сорока, никогда бы меня не упрекнул за
мои промахи,— со вздохом сказала она.— Ему бы это и
в голову не пришло... Хотя, поверь, я от него заслужила
гораздо больше упреков, че.м от тебя. Я заставила его
страдать.
— Ну, меня ты не заставишь,— высокомерно улыб-
нулся Борис.
— Глубоко страдать могут лишь благородные натуры,—
произнесла Алена.
— Я не желаю о нем разговаривать,— нахмурившись,
обронил Борис.— Я его ненавижу. И жалею, что тогда...
— Замолчи! — воскликнула Алена и уже спокойнее за-
кончила: — Зачем ты хочешь казаться хуже, чем ты есть?
— Во всем, что произошло со мной, виноват только он!
Во всем...
— Боря, если ты не хочешь, чтобы я тебя возненави-
дела, очень прошу, не встречай меня больше у института.
Не жди и не сигналь гудком у моего дома. Мы больше
не будем встречаться.
— Может быть, ты собралась за него замуж?
— Я бы рада, да он еще не сделал мне предложе-
ния,— спокойно ответила Алена.
— А что, это блестящая идея! — вдруг неестественно
громко рассмеялся он.— Ты выходи за него замуж, а я
стану твоим любов...
Последнее слово он не успел договорить: Алена стреми-
тельно подалась к нему и изо всей силы хлестнула узкой
ладошкой по этому красивому, хохочущему лицу. И, вспых-
нув, выкрикнула ему в лицо:
— Подонок!
Он будто подавился смехом, потемневшие синие глаза
сузились, губы сжались в узкую полоску; на нее смотрел
совсем не тот симпатичный Борис, которого она весной
впервые увидела в Комарове,— на нее смотрел жесто-
460
кий чужой человек, способный на все. Это продолжалось
одно мгновение, потом губы раздвинулись в смущенной
улыбке, гл^за посветлели. Перед ней снова стоял прежний
красивый Борис.
— Уж и пошутить нельзя,— добродушно сказал он,—
тут же по мордасам...
— Теперь я верю, что ты убил Сашу Дружинина,—
немного успокоившись, произнесла Алена.
— Я никого не убивал,— продолжая улыбаться, сказал
он.— А за дураков, которые ездить не умеют, отвечать
не собираюсь...
Но она уже не слушала его. Как-то сразу вся по-
никнув, отвернулась и зашагала прочь. На снегу отчетливо
отпечатывались маленькие следы ее высоких сапожек, плот-
но охвативших икры. Мимо с мокрым шуршанием проно-
сились машины. Снег на дороге не держался, и колеса
разбрызгивали его вместе с водой во все стороны.
— Я не убивал...— бросил он ей вслед.— Но жалею, что
в этой аварии не погиб твой проклятый Сорока!
Она оглянулась, но не на него: задумчиво посмотрела
на величественного сфинкса, повернувшегося к ней белой
длинной спиной, и, все убыстряя шаги, пошла, почти по-
бежала вдоль парапета, изредка касаясь рукой его зале-
денелой шершавой поверхности. А над ее головой, над
угрожающе ворчащей Невой, над куполами дворцов и хра-
мов бешено плясала первая снежная вьюга.
В прихожей на тумбочке опять зазвенел телефон. Прон-
зительные длинные звонки. Один за другим. Ни отец, ни
Сережа не подойдут к телефону: знают, что это Алене, а она
стояла на кухне у раковины и чистила синтетическим
порошком мельхиоровые вилки, ножи, ложки.
— Алена-а! — не выдержал отец.— Подойди к телефону!
Это тебя!
Она лишь пожала плечами: а что толку? Подойдет к
дребезжащему аппарату, снимет трубку, а' на другом конце
будут издевательски молчать. Она знает, кто это звонит:
все он, Борис Садовский. Вот уже третий день в квартире
не смолкали после семи вечера телефонные звонки. Они
начинались как раз в то время, когда вся семья Боль-
шаковых собиралась вместе. Сначала первым подбегал к те-
лефону Сережа — наверное, думал, что ему звонит его пре-
красная Лючия...
Потом трубку стал снимать отец. Но в ответ никто не
услышал ни слова: молчание, прерываемое далекими шу-
мами.
461
Телефон трезвонит с семи вечера до девяти. Это
очень неприятно, когда через каждые пять — десять минут
начинает звонить телефон. В таких случаях лучше всего
отключить его, но у них в квартире нет такого
устройства. Правда, за все время, что себя Алена помнит,
никто еще так назойливо не трезвонил к ним. Она бросила
тускло блеснувшую вилку в раковину и подошла к теле-
фону. Лицо у нее обреченное, наверное, скажи он сейчас
в трубку, чтобы она вышла из дома,— и она оделась бы
и покорно пришла на угол Салтыкова-Щедрина и Черны-
шевского. Ей до смерти надоели эти звонки. Но трубка
молчала. И тогда Алена, несколько секунд подождав, от-
четливо проговорила:
— Ты не только подонок, но и садист... Я тебя презираю!
Она положила трубку рядом с аппаратом цвета слоновой
кости и встретилась глазами с отцом. Она не слышала,
как он вышел из своей комнаты в прихожую.
— Крепко сказано! — улыбнулся отец.— Моя дочь могла
это сказать только отъявленному негодяю.
— Ты не ошибся,— ответила она, устало прислонясь
к книжной полке.
— Конечно, всегда приятнее иметь дело с порядочны-
ми людьми...
Алена взглянула отцу в глаза.
— А как научиться отличать порядочного человека от
подлеца?
Он обнял ее за плечи и увлек в свою комнату. На
письменном столе были разбросаны бумаги с математи-
ческими формулами, к книжному шкафу прислонены рулоны
чертежей. Плетенная из бересты корзинка наполнена ском-
канной бумагой, копиркой. На полках, заставленных окаме-
нелостями, пыль. В углу появилась огромная растрескав-
шаяся серая кость какого-то ископаемого животного, кото-
рую отцу привезли друзья-палеонтологи из Армении.
«Надо бы прибраться тут...» — машинально подумала
Алена, усаживаясь рядом с отцом па кушетку, прикрытую
сверху старым вытершимся ковром. Этот ковер очень лю-
била мать...
— Это чрезвычайно трудный вопрос, девочка,— закури-
вая сигарету, сказал отец.— Редкий подлец афиширует свою
истинную сущность, так же как и хороший умный чело-
век не выставляет напоказ свои добродетели. А прибора,
который сразу бу определил, кто хороший, а кто плохой,
еще не придумали. Да, пожалуй, он и не нужен. На то
человеку и дан разум, чтобы он сам ориентировался в
нашем мире.
462
— Папа, ты очень любил маму? — неожиданно спросила
Алена.
Отец поперхнулся дымом, отвел глаза в сторону, потер
ладонью лоб. Лицо его стало задумчивым. Алена всегда
восхищалась отцом, его стройностью, подтянутостью. Даже
серебро в волосах его не старило. Он выглядел моложе
своих лет, но сейчас она бы этого не сказала: отец сдал.
Бледноватое с желтизной лицо осунулось, в глазах уста-
лость, костлявые колени выпирали из-под тонких трикотаж-
ных брюк, которые отец носил дома.
— Я и сейчас ее люблю,— совсем тихо ответил он.
— Поэтому ты во второй раз и не женился?
— Не только поэтому,— с грустной улыбкой посмотрел
на нее отец.
Алена поняла: отец не хотел, чтобы в доме появилась
мачеха. Ведь трудно предугадать, как сложатся отношения
между женщиной и детьми, которые для нее чужие. Алена
на минуту попыталась представить себя на его месте: смогла
бы она ради детей пожертвовать своим семейным счастьем,
случись с ней такое? Нет, она не знала этого. Навер-
ное, чтобы подобные проблемы решать, нужно прожить
такую же большую и трудную жизнь, какую прожил ее
отец. В ней возникло острое чувство нежности к нему, даже
не дочерней, а скорее материнской. Этот самый дорогой
для нее человек всегда жил с ней рядом, и почти никогда
она не ощущала никакого давления с его стороны. В их
доме не было ссор, скандалов, упреков. Хотя отец и ста-
рался не вмешиваться в их личные дела, он, конечно,
незаметно, неназойливо руководил ими, направлял, помогал,
вовремя давал полезные советы... Да, ничего не скажешь,
отец был великолепным воспитателем. А еще больше —
чудесным отцом!
Она прижалась к нему, потерлась, как в детстве, щекой
о его колючую твердую щеку, уткнулась носом в плечо.
Его сильная рука осторожно гладила ее волосы.
— Ты ведь у меня сильная, Алена,— сказал отец.—
Стоит ли огорчаться из-за пустяков?
— Это не пустяки, папа.
— Хочешь, я с ним поговорю?
— Ради бога, не надо! — отшатнулась она и испуганно
посмотрела отцу в глаза.— Ты никогда не вмешивался
в мои дела.
— Если ты не хочешь...
— Я сама виновата,— сказала она.— Подала ему повод,
а он невесть что вообразил... Видно, подумал, что жить
без него не смогу. Оказывается, с такими самоуверенными
463
людьми нужно быть очень осторожной. Наверное, мне везло
в жизни: я чаще встречалась с хорошими людьми, чем
с плохими. Он красивый, папа, мужественный, но... же-
стокий, мстительный.
— Это чувствуется,— усмехнулся отец, кивнув на дверь:
снова затрезвонил телефон.
— Могу я хоть раз в жизни ошибиться?
— Если бы раз...— снова усмехнулся отец.
— Неужели я такая глупая, папа?
— Даже очень умные люди ошибаются, потому что они
все время что-то ищут, сомневаются, а самое главное —
действуют. Не ошибаются, девочка, лишь дураки, им всегда
все ясно.
— Ты заговорил афоризмами,— улыбнулась Алена и
вздохнула, покосившись на дверь: телефон умолк.
— А Сорока? — помолчав, спросил отец.
— Что Сорока? — непонимающе взглянула на него
Алена.
Отец поднялся с кушетки, подошел к полке и взял
почти черный каменный топор. Его чувствительные пальцы
любовно ощупывали шершавую поверхность. Острие было
выщерблено, на обухе глубокие выемки. Положив топор
на место, отец взял в руки такой же почерневший
глиняный сосуд с отбитым горлышком и без дна. И снова
его пальцы ловко забегали по неровной поверхности, тща-
тельно ощупывая каждую вмятинку, раковину.
— Тебе бы детским врачом быть,— наблюдая за ним,
сказала Алена.— Или доктором Айболитом.
— Ты знаешь, мне все чаще в голову приходят та-
кие мысли: все, что с нами происходит, все, что мы пере-
живаем и чувствуем,— все это когда-то было, есть и будет.
Все, короче говоря, в нашей жизни повторяется...— Он
поставил сосуд на место и погладил каменный топор.—
Только вместо каменных орудий появились умные механиз-
мы. Как-то быстро и прочно вошел в наше сознание
космос... А вот комплекс всех тех человеческих чувств,
те таинственные гены, что заложила природа в нас, по-
чему-то не изменяются столь стремительно, как прогресс,
техника. Мы влюбляемся, как и раньше, страдаем точно
так же, как страдали Ромео и Джульетта. Ну, может
быть, не так возвышенно... Ревнуем, как Отелло... Все шекс-
пировские страсти присущи и нам, современным людям...
— Это хорошо или плохо? — спросила дочь.
— Я думаю, что хорошо,— ответил отец.— Иначе, если
верить фантастам, человек превратится в мыслящую ма-
шину, которой чужды будут все человеческие эмоции.
464
И тогда он утратит самое главное — умение удивляться
себе, миру, жизни, чувствовать прекрасное. Даже страдая,
человек живет. А если он будет только трезво математи-
чески мыслить,— он будет не жить, а существовать.
— Я и не знала, что ты романтик...— удивленно по-
смотрела на него Алена.— Романтик с математическим
уклоном.
— Вот оно — веяние нашей эпохи,— улыбнулся отец.—
Не просто романтик, а романтик с математическим укло-
ном... Выходит, фантасты правы: постепенно мы начинаем
превращаться в мыслящие машины?
— Если будешь так много работать, обязательно пре-
вратишься,— заметила Алена.— Скорее бы ты свою доктор-
скую защитил!
— Через двадцать дней защита,— вздохнул отец.
— Волнуешься?
— Я ведь мыслящая машина, что мне волноваться,—
усмехнулся отец.-
— Переживаешь, папа, я же вижу,— засмеялась Але-
на.— Скоро будешь ты ученым... Молодым красивым про-
фессором... И в тебя будут влюбляться студентки...
— А что, и такое бывает? — удивился отец.
— Папа, ты совсем ребенок! — рассмеялась Алена.— Все
студентки перед каждой сессией влюбляются в красивых
и некрасивых профессоров...
— Спасибо, что предупредила, я теперь буду осторожен...
Снова зазвонил телефон. Алена поморщилась, будто у нее
зуб схватило. Отец взглянул на нее, быстро вышел из
комнаты. Было слышно, как он спокойно спрашивал в
трубку:
— Я вас слушаю? Наверное, испорчен автомат... По-
звоните, пожалуйста, с другого телефона.
Алена стояла у полок и разглядывала глиняный чере-
пок, почерневший с одного края. Лицо у нее было со-
средоточенное, будто она и впрямь глубоко заинтересова-
лась этим обломком минувших эпох.
— Ты хоть знаешь, что это? — возвратившись, спросил
отец^
— Наверное, осколок от тарелки или кувшина. Неужели
это так важно?
Он забрал у нее черепок, провел пальцем по пупыр-
чатой поверхности.
— Примерно пять — шесть тысяч лет назад где-то на
берегу быстрой речки сидел человек, одетый в шкуры, и
лепил из мокрой глины сосуд. Глина рассыпалась в его
руках, человек терпеливо разбавлял ее речным песком,
30 Вильям Козлов 465
поливал водой... Видишь мелкие камешки? — Он показал
Алене блестящие вкрапления в глину.— И снова упорно
мял скользкий комок и лепил из него сосуд, чтобы потом
наполнить его жидкостью. Человек ощупью искал еще ка-
кие-нибудь связующие материалы, чтобы глина не рассы-
палась. И вот наконец сосуд готов. Человек — первый на
земле гончар — обжег его на костре под открытым небом
и наполнил водой... Может быть, это один из первых сосу-
дов, сделанных руками древнего человека...
— Ты романтик,— улыбнулась Алена.— И без всякого
математического уклона. .
Отец поставил черепок на прежнее место и уселся в
кресло за письменный стол. Алена, стоя у полки, нервно
ожидала, что снова зазвонит телефон. Она решила, что
сразу подойдет к аппарату и оборвет провод! Или зачем
рвать провод? Можно снять трубку и положить на стол.
Но звонка не было.
Не зазвонил телефон и через час и полтора.
Пожелав отцу спокойной ночи, Алена задержалась на
пороге его комнаты.
— Ты сегодня опять преподал мне урок вежливости,—
негромко сказала она.
— Что ты имеешь в виду? — спросил отец. Свет от
настольной лампы резко очертил его тонкое лицо, твердый
подбородок. Сейчас отец уже не казался постаревшим
и усталым, хотя перед ним лежали исчерканные по-
метками чертежи, несколько исписанных мелким почерком
листов.
— Ты сказал ему, чтобы он позвонил из другого авто-
мата... И даже в этом... человеке пробудилась совесть.
А я просто-напросто накричала в трубку и еще больше
обозлила его...
— Если ты стала замечать, что я тебя воспитываю,—
значит, ты уже совсем взрослая,— рассмеялся отец.
— Ты прав, раньше я этого не замечала,— задумчиво
сказала Алена.
Отец взглянул на чертеж, что-то быстро поправил
тонким карандашом. Надо повернуться и уйти: он еще долго
будет работать. Когда-то Алена пробовала с ним спорить,
уговаривала пораньше ложиться спать, но потом поняла, что
это бесполезно: у него был свой собственный режим, и
нарушать его он никому не позволял.
— Ты хочешь о чем-то спросить меня? — снова повер-
нулся к ней отец.
— Ты вот заговорил про Сороку,— сказала Алена.—
Это тоже в целях воспитания?
466
— Жаль, что он у нас редко бывает,— уклонился от
прямого ответа отец.
— Он работает и учится. И еще этот спорт. Я пора-
жаюсь, как он все успевает!
— И все-таки передай ему, пусть заходит,— сказал
отец.— Я люблю его... почти так же, как тебя с Сережей.
— Ты был бы рад, если бы я вышла за него замуж?
Отец дернул плечом и отложил в сторону карандаш.
Она' услышала легкое шуршание резинки о ватман. На-
верное, провел неровную линию и вот теперь стирает.
— Сначала институт закончи, невеста...— ворчливо отве-
тил он, не поднимая низко склоненной головы от чертежа.
Худая шея его вылезла из широкого воротника коричневой
вельветовой куртки.
— Я знаю, ты хотел бы этого,— сказала Алена. Она
прислонилась к косяку двери и пытливо смотрела отцу
в спину.
А он проводил на ватмане свои бесконечные линии. На
худой спине, оттопыривая куртку, двигались лопатки.
— Да, мне дорог Сорока,— ответил отец.— Но это еще
ничего не значит. Главное, чтобы твой избранник тебе
нравился. И вряд ли тут мой совет понадобится... Хотя бы
даже потому, что ты все равно сделаешь, как сама за-
хочешь.
— А вот раньше воля родителей была законом для де-
тей,— подзадорила Алена.
— Это было очень удобно, верно? Не сложилась семей-
ная жизнь— кто виноват? Родители! Не надо себя ни в чем
винить.
— Я тебя поняла так: я могу выйти замуж за того,
за кого захочу?
— Ты меня верно поняла,— ответил отец.
— Даже за этого... который все время звонит?
— Надеюсь, это у него единственный недостаток? —
хитро прищурился отец.
— Не будем о нем даже говорить,— сказала Алена.
— Алена, ты умная девочка и сделаешь правильный
выбор,— посерьезнел отец.
— Я чуть было не совершила огромную глупость,—
вздохнула Алена.— Если бы не Тима...
— А это еще кто такой? — спросил отец, не повора-
чивая головы.
— Ну что за имя — Сорока? Я буду звать его Тима.
— Вот с ним и посоветуйся... с Тимой,— сказал отец,
и она почувствовала, что он улыбается.
— Насчет замужества? — уточнила она.
468
— Он даст тебе дельный совет,— ответил отец.
— Ты что, с ним в сговоре? — спросила Алена.
— Ты мне мешаешь работать! — возмутился отец, однако
в голосе его не было раздражения, наоборот — скрытая
улыбка
— Спокойной ночи, папа,— сказала Алена и осторожно
закрыла за собой дверь.
Глава 27
Самая капризная в мире зима — это ленинградская. Слу-
чается, в середине октября выпадет обильный снег, уда-
рят морозы, а в Новый год сыплет с ватного неба’ ве-
сенний дождь, под ногами сверкают лужи. Бывает, утром
все бело, деревья в парках обросли пушистым инеем, ка-
менные бока зданий в ледянистой изморози, высокие белые
папахи надели на себя Барклай-де-Толли и фельдмар-
шал Кутузов, что бессменно стоят на посту у Казанского
собора. А к вечеру город снова темно-серый, ни одного
белого пятна. С крыш течет, из водосточных труб вместе
с талой водой с грохотом вылетают на тротуары ледяные
пробки.
В такой промозглый зимний день приехали на «Запо-
рожце» на станцию технического обслуживания Гарик с Ни-
ной. Сороку он разыскал в основном цехе. Вместе с Васей
Билибиным тот копался в моторе новеньких «Жигулей».
Видно, что-то у них не ладилось, потому что позы их были
напряженными, а лица озабоченными. Рядом суетился рас-
строенный владелец.
— У меня еще гарантия не кончилась,— говорил он,
нагибаясь к слесарям.— Если в моторе серьезные неполадки,
его ведь могут заменить? Вы дайте мне справку, что
обнаружен заводской дефект.
— Завод тут ни при чем,— ответил Сорока.
— А кто же?
— С какой скоростью вы ездите по городу? — Выпря-
мившись, Сорока взглянул на него.
— Я, товарищ, правил не нарушаю,— с достоинством
ответил владелец.— В среднем я езжу по городу со ско-
ростью сорок — пятьдесят километров. Мне спешить некуда
— На прямой передаче? — уточнил Сорока.
— Не на третьей же? — пожал плечами водитель.— Ко-
нечно, на прямой.
— Поэтому вы и запороли распределительный вал,—
подытожил Сорока, вытирая ветошью руки.— Если бы вы
внимательно прочитали инструкцию, то обратили бы вни-
469
мание, что там написано* «Прямую передачу можно вклю-
чать, если скорость не менее шестидесяти километров».
— Это на «Волге» и «Москвиче» можно ездить на пря-
мой передаче, если даже скорость тридцать километров,—
вмешался Вася Билибин.— А «Жигули» — машина скорост-
ная, у нее другой режим.
— Что же мне делать? — растерянно уставился на них
гражданин.
— Нужно менять распредвал,— коротко ответил Сорока
и тут увидел Гарика, стоявшего в сторонке. Улыбнулся
ему и пошел навстречу.
— Где же я возьму этот... распредвал? — не отставал
от него водитель.— Это страшный дефицит! Может, вы чем
поможете?
— Кажется, еще пара осталась на складе,— сказал Со-
рока.— Вася, поменяй товарищу распредвал.
Владелец «Жигулей», растерянно уставился на Сороку.
Он все еще не верил своему счастью.
— Вы мне поставите... новый распределитель? — изум-
ленно переспросил он.
— Давненько ты сюда не заглядывал! — пожал Сорока
руку приятелю.— Наверное,, телега поломалась?
— В порядке,— улыбнулся Гарик.— Заехали с Ниной
проведать тебя. Ты ведь сам не догадаешься прийти.
— Нашли квартиру? — поинтересовался Сорока, отходя
с ним к двери, в которую задувал ветер и залетали дожде-
вые капли..
— Ты знаешь, у нее чудные старики,— с подъемом ска-
зал Гарик.— Я хотел отдельно жить, так они и слушать не
хотят... Поднакопим деньжат—в жилищный кооператив
вступим. Нинкин старикан обещал помочь, у него тут ко-
лоссальные связи... Правда, не хотелось бы одалживаться
у родственничков... Но это Нинкина забота, родители души
в ней не чают... Веришь, утром теща чуть ли кофе в
постель не подает... Умора!
Сорока слушал его и думал, что он не смог бы жить
с родителями своей жены, пусть даже они «чудесные
старики». От кого-tq зависеть... Гарик сразу после же-
нитьбы говорил, что первым делом займется поиском
комнаты... А с другой стороны, зачем чискать, если им
отдали лучшую комнату?.. Он, Сорока, не смог бы с роди-
телями жить, а Гарик, может быть, сможет...
— С работы мчусь на Садовую встречать жену,—
сообщил Гарик.— Раз не приехал, так ее какой-то тип
привез на «Волге» — говорит, старый знакомый...
— Даже не верится, что ты теперь женатый человек,—
470
оглядел его Сорока. И в голосе у него прозвучали ка-
кие-то грустные нотки.
— Я и сам до сих пор не верю,— ответил Гарик.
И вид у него, действительно, был озадаченный.
Неподалеку от них две женщины в длинных резиновых
фартуках мыли «Волгу». Гудел компрессор, из наконечника
шланга била тугая светлая струя. Она ударяла в блестящие
бока машины, лоскотала в округлых крыльях, выворачивая
оттуда комки старой грязи. Когда мойщица выпрямилась,
струя хлестнула по никелированным колпакам колес, и до
них долетели брызги.
— Чего мы тут стоим? — сказал Гарик.— Там, в машине,
Нина ждет...
Сорока не успел ответить, к ним подошли Вася Би-
либин, кладовщик и взволнованный владелец «Жигулей».
— Нет у меня распредвалов,— заявил кладовщик.—
Еще вчера кончились.
— А те два, что я нынче утром на полке видел? —
спросил Сорока. Лицо его стало хмурым.
— Это фонд начальника станции,— со значением про-
изнес кладовщик, худощавый парень лет двадцати пяти.
— Я про такой фонд не слышал,— отрезал Сорока.—
Выдай Билибину один вал.
— С начальником ты будешь сам разговаривать...— за-
колебался кладовщик.
Но Сорока уже повернулся к нему спиной.
— Вася, поставишь товарищу распредвал и сразу зай-
мешься вон тем «Москвичом»,— кивнул он на яму, где
очередную машину проверяли на сходимость колес.
Когда они вышли из цеха, Гарик поинтересовался:
— Твой знакомый?
— О ком ты? — не понял Сорока.
— Скажешь, ты ему вал поставил за красивые глаза?
— Я его в первый раз вижу,— усмехнулся Сорока.—
А на глаза, понимаешь, даже внимания не обратил.
— Ты знаешь, сколько сейчас распредвал стоит?
— Двенадцать рублей по прейскуранту,— невозмутимо
ответил Сорока.
— Спекулянты по сорок — пятьдесят рублей дерут за
штуку!
— То спекулянты,— сказал Сорока.— А мы — государ-
ственное предприятие.
— Спасибо, разъяснил...— рассмеялся Гарик.— Я гля-
жу, тут у вас можно деньги лопатой огребать!
— Можно... да осторожно,— нахмурился Сорока.— Дво-
их таких огребал с треском вышибли. По два года условно
471
схлопотали с вычетом каких-то процентов из зарплаты...
Конечно, можно потихоньку облапошивать клиентов и сши-
бать рубли-трешки...
— На такое ты не способен,— рассмеялся Гарик.— Нет
таланта... А я бы с этого дядечки за распредвал чер-
вонец-два сорвал бы!
— Не наговаривай на себя,— усмехнулся Сорока.— То-
ж,е мне нашелся ловчила!
— Да, эта работенка не для нас с тобой,— вздохнул
Гарик.— Честно вкалываешь за станком от гудка до. гудка,
а какой-то ловчила, устроившись на теплом местечке, в
два-три раза больше тебя зашибает... Возьми хотя бы этого
Глеба из комиссионки? Нинка говорит, у него денег куры
не клюют...
— Не завидуй,— сказал Сорока — Такие людишки плохо
кончают.
— Я не завидую,— ответил Гарик.— Возмущаюсь.
Моросил холодный дождь, в подворотне завывал ветер,
и они забрались в машину, в которой сидела в красивой,
оторочейной мехом дубленке Нина. Она улыбнулась Сороке
и протянула руку. Ему показалось, что девушка немного
похудела, щеки побледнели, а выразительные серые глаза
стали больше и глубже. И улыбка какая-то отрешенная.
И при всем этом озабоченное лицо. На коленях у нее
кожаная сумка с блестящей застежкой. Ничего не скажешь,
модная и красивая жена у Гарика!
— Ты так долго...— с упреком взглянула она на мужа
и тут же перевела взгляд на Сороку.— Бросил меня одну
в холодной машине и скрылся...
— 'Слышишь! — выразительно посмотрел на друга Га-
рик.— Вот так начинается порабощение нашего брата.
И попробуй возрази!
— Почему к нам не приходишь? — спросила Нина, про-
пустив мимо ушей слова мужа.
— Знаешь, работа, учеба...— начал было оправдываться
Сорока и замолчал, почувствовав, что слова его звучат
неубедительно.
Почему он не заходит? Да он и сам не знает. Они
только что поженились, у них свои дела, заботы... И по-
том, когда друг женится, первое время у тебя такое ощу-
щение, что ты его навсегда потерял. Он вроде бы тот
и вместе с тем уже не тот. И думает по-другому, и заботы
у него теперь совсем иные. Рядом с женатым приятелем
и себя-то ощущаешь каким-то лишним, ненужным. С та-
ким настроением и ушел от них в последний раз Сорока.
Это было месяц назад.
472
Они пили кофе в просторной комнате, которую родители
Нины отвели молодоженам. Нина была в домашнем платье,
поверх — кокетливый передник с кружевной отделкой. Под-
нос с кофе она прикатила из кухни на столике с нике-
лированными колесиками. Маленькие фарфоровые чашечки
на крошечных блюдцах. Маленькие затейливые бутерброды
на тарелочках... В общем, не ужин, а японская чайная
церемония...
Видно было, что Нине нравится роль молодой хозяйки
дома: она с удовольствием бегала из комнаты на кухню
и обратно, радушно угощала гостя бутербродами, подливала
кипяток в чашки с растворимым кофе. В общем, не без
успеха создавала домашний уют.
Гарик с умиротворенным видом следил за' хлопотами
своей миловидной жены, однако сам и пальцем не поше-
велил, чтобы помочь ей. Иногда он быстро взглядывал
на ’ Сороку, будто приглашая его вместе с ним порадо-
ваться его новой беззаботной жизни, но в глазах его нет-
нет и появлялось беспокойство или легкая тревога. У Со-
роки мелькнула мысль, что его друг не чувствует себя
мужем в этой чужой обстановке, а старательно разыгрывает
роль мужа. Причем не только для Сороки, но и для
себя самого...
И что-то вдруг грустно стало Сороке. Он видел, как
они обменивались влюбленными взглядами, как Гарик
с видом собственника похлопывал Нину по спине, а когда
она, смеясь, вырывалась от него, грубовато шутил: мол,
сейчас он обидится и вместе с Сорокой уйдет к неким
мифическим девочкам...
Позабыв про Сороку, они мирно обсуждали свои дела:
надо купить плотную гардину на окно (Нина деловито
заметила, что мать обещала дать денег), Гарику необходим
новый вечерний костюм (это Нина тоже берет на себя,
достанет фирменный в комиссионке), в ванной надо бы
поставить щеколду (это должен сделать Гарик).
А когда они завели разговор о том, кого следует при-
гласить на день рождения Нины, стали называть незна-
комые Сороке фамилии, он совсем заскучал и, допив из
маленькой чашечки ароматный черный кофе, как говорится,
низко откланялся...
Возвращаясь на Кондратьевский к Татариновым, он раз-
мышлял о прошедшем вечере.
Вроде бы все, что они говорили, правильно, естест-
венно, даже эта самая щеколда в ванной... но почему так
стало тоскливо ему? Он видел, что они счастливы, им
хорошо вдвоем, потому, наверное, они так часто забывали
473
о нем. И даже с серьезным ,видом толкуя о пустяках,
они искренне верили, что это не пустяки, а чрезвы-
чайно важные и неотложные дела в их новой жизни.
Неужели и он, Сорока, женившись, станет точно так
же рассуждать, думать? Нет, он не осуждал Гарика и
Нину, да их и не за что было осуждать, он просто не
мог сейчас понять их. Такое ощущение, будто кто-то
поставил между ними большое матовое стекло: вроде бы
по-прежнему рядом, а на самом деле едва различают друг
друга. Когда Гарик был один, без Нины, это ощущение
разделенности исчезало, он снова становился прежним, по-
нятным. Разговор о хоккее, работе, даже о ссоре с масте-
ром был более приятен для слуха Сороки, чем — о гар-
динах, гостях, щеколдах в ванной... Он даже мысленно
ругнул себя за то, что привязался к этой дурацкой
щеколде...
Может быть, когда Гарик рядом с Ниной, он как бы
отражает ее? Или, если так можно сказать, растворяется
в ней, а она в нем? И Сорока их таких не понимает?
Вернее, не воспринимает, потому что они ему просто-
напросто скучны?..
Он даже подумал: а не завидует ли он им? Но нет,
чего-чего, а зависти в себе он не почувствовал...
Вот о чем думал Сорока, сидя в машине рядом с Га-
риком и Ниной. И вот почему он не мог прямо отве-
тить,- казалось бы, на такой простой вопрос Нины: «По-
чему ты к нам не приходишь?» Он на самом деле не
знал почему.
Впрочем, Нина и не ждала от него ответа, она тут же
стала рассказывать, как весело прошел ее день рождения,
сокрушалась, что не было его, поблагодарила Сороку за
подарок (он через Алену передал ей редкую пластинку
популярного эстрадного певца). Сам он никак прийти не
мог: у них было отчетно-выборное комсомольское собрание,
на котором его избрали комсоргом станции.
Видя, что Нина поеживается в своей дубленке, Гарик
включил обогреватель. Тоненько запел маленький мотор, в
салон поплыл теплый воздух.
— Ты скоро кончаешь? — спросил Гарик.
— В девять,— ответил Сорока.
— А мы -хотели тебя пригласить к нам на ужин,—
разочарованно произнесла Нина.
— Брось ты, старик, гореть на работе! — сказал Га-
рик.— Оставь кого-нибудь за себя и — к нам! Нина достала
бутылку настоящего португальского портвейна... Ты знаешь,
474
что Португалия — родина портвейна?.. Да, ты ведь не
пьешь...— рассмеялся он.
— У нас жареная утка с картофелем,— уговаривала и
Нина.
Сорока решительно отказался: с какой стати он уйдет
с работы? Конечно, жареная утка с картошкой*— это соблаз-
нительно, но только не в рабочее время.
— Яс завода ухожу,— беспечно заметил Гарик.
— В комиссионку? — не удержался, съязвил Сорока.
. Но Гарик и ухом не повел. Достал пачку «Кента»,
протянул Нине, чиркнул красивой зажигалкой. Раньше та-
кой у него не было.
— Мой старик...— фамильярно начал он, но, взглянув
на Нину, поправился: — Мой дорогой тесть работает за-
местителем директора одного научно-исследовательского
института. У них там прекрасная механическая мастер-
ская, много новых станков... В общем, есть для меня хо-
рошая работенка. Ну что я там, на Кировском, два года
вкалываю токарем! Правда, разряд мне присвоили вы-
сокий...
— Главное, ты сможешь учиться,— мягко заметила Ни-
на.— Этой весной тебе сдавать экзамены.
— Куда поступать-то собираешься? — полюбопытствовал
Сорока.
— Только кораблестроительный,— убежденно ответил
Гарик.
И Сорока подумал, что хоть тут-то он остался верен
себе: Гарик мечтал поступить только в этот институт и
больше никуда.
Они снова стали уговаривать приехать к ним сегодня,
пусть даже поздно, после девяти, но Сорока отказался,
пообещав обязательно прийти к ним в ближайшую субботу.
Он уже взялся за ручку дверцы, чтобы вылезти из ма-
ленькой тесной машины, в которой стало жарко и душно,
но тут заметил, как Нина толкнула Гарика в бок и при-
стально посмотрела ему в глаза. У них было какое-то
дело к нему, но они не решались начать.
— Выкладывайте,— пришел им на помощь Сорока,—
без этой... дипломатии.
Гарик кивнул: дескать, выйдем...
Сорока попрощался с Ниной и первым выбрался из
«Запорожца^. Он заметил, что в крупных Нининых глазах
тревога, словно она боялась, что ее милый муж сейчас
все дело испортит...
Они уже подошли к дверям цеха, а Гарик все молчал,
напряженно морща лоб.
475
Иногда он сбоку коротко взглядывал на Сороку и тут
же отводил глаза в сторону. Один раз даже беспомощно
оглянулся на машину, в которой осталась Нина, будто
собирался позвать ее на подмогу.
— Какая вас муха укусила? — рассердился Сорока, не
любивший игру втемную.— Денег в долг, что ли, хочешь
попросить?
— Наоборот,— обрадовался Гарик.— Хочу тебе деньги
отдать...
— Разве ты мне должен? — удивился Сорока.
— Когда я был как ты... то есть не женат,— путано
стал объяснять Гарик.— Мы были... ну как это?.. Рав-
ными компаньонами.
— Компаньонами? — вытаращился на него Сорока.
— Не перебивай ты меня! — вдруг рассердился Гарик.—
Короче говоря, я один на машине езжу, а ты с лета и
за руль не садился... Ну вот, мы с Ниной и решили, что
лучше тебе вернуть деньги, которые ты дал на покупку...—
Гарик поспешно вытащил из кармана пачку денег и про-
тянул Сороке.— Тут половина,— пояснил он.— Весной вер-
ну остальные.
— Дурак, спрячь деньги,— негромко, но внушительно
произнес Сорока.— Они тебе сейчас нужнее.
— Все равно когда-то отдавать,— пробормотал Гарик.
Он действительно чувствовал себя Дураком.— Нина гово-
рит...
— Ну, раз Нина говорит, тогда давай,— улыбнулся
Сорока, принимая деньги.— Это хорошо, что ты жену слу-
шаешься...
— Ну чего ты издеваешься? — укоризненно взглянул на
него Гарик.— Нина тебя так хорошо не знает, как я...
Ты ведь такой, можешь и оскорбиться...
— За что?
— Ну мало ли,— замялся Гарик.— Я ведь считаю, что
эта машина наша общая...
— А Нина думает по-другому,— сказал Сорока.—
И правильно думает. Это машина ваша, и нечего, дорогой
мой, терзаться... Все правильно.
— Когда тебе понадобится телега, только скажи,—
повеселел Гарик.
— Скажу-скажу...— рассмеялся Сорока, подумав, что
вряд ли ему когда-нибудь потребуется «Запорожец». Он
тогда еще не подозревал, как эта маленькая юркая
машинка очень скоро крепко выручит его...
— Так придешь в субботу? — недоверчиво посмотрел на
него Гарик.
476
— На жареную утку-то с картошкой? — улыбнулся Со-
рока.— Обязательно приду! Твоя Нина отличная хозяйка.
— Ты еще не знаешь, какие она пельмени делает...—
расплылся в улыбке'Гарик.— Обалдеть можно!
— Я уже обалдел,— пошутил Сорока, но Гарик не понял
шутки. Он уставился на друга.
— Тебе не понравилось у нас?
— С чего ты взял? — Сорока крепко стиснул его ладонь,
повернулся, чтобы уйти, но Гарик задержал.
— Послушай, у меня такое ощущение, будто я поглупел
после женитьбы...— начал он.
— Не поглупел, а опупел, как говорили у нас в дет-
доме...— рассмеялся Сорока.
— Честно говоря, иногда себя чувствую дураком... Вро-
де бы все так и вместе с тем не так...
— Ты еще не почувствовал себя по-настоящему женатым
человеком,— стараясь его не обидеть, сказал Сорока.—
Ничего, скоро почувствуешь...
— Чужой я там,— сказал Гарик, не отпуская его руки.
Сорока уже несколько раз пытался вытащить ладонь, но
тот не давал.— Да и они для меня чужие... Нина го-
ворит: «Называй их папа и мама...» Я этих слов-то никогда
не произносил...
— Ну и не произноси!
— Им не понять, что мы с тобой не умеем произно-
сить эти слова... Папа... мама... А если я их забыл? С тех
самых пор, как у меня не стало папы и... мамы?
— Вот еще проблема! — стал сердиться Сорока.— По-
ступай так, как находишь нужным. И слушай себя, а не
Нину.
— Я очень люблю ее, и родители хорошие люди, но
что-то меня, понимаешь, мучает.
— Не понимаю,— сказал Сорока, на этот раз покривив
душой. Он наконец понял, что происходит с его другом,
но объяснить ему этого сейчас не смог бы. Да этого
и не надо было делать: Гарик не дурак и сам во всем
разберется. Они детдомовцы и, казалось бы, в такие
простые слова, как «папа» и «мама», вкладывают свой
особый, глубокий смысл...
— Может, зря я переехал к ним? — делился своими
сомнениями Гарик.— Надо было начинать новую жизнь
самостоятельно.
— Это верно,— скупо обронил Сорока.
— Так ведь еще не поздно! — обрадовался Гарик.—
Снимем с Нинкой комнату — и./.
В этот момент раздался длительный визгливый сигнал.
477
— Иди,— улыбнулся Сорока,— она тебя ждет.
'— Ас другой стороны, какого черта платить бешеные
деньги за комнату, когда нам ее родители предоставили
бесплатную, со всеми удобствами? — растерянно смотрел
на него Гарик.
— Ты постой, добрый молодец, на перепутье: налево пой-
дешь — направо пойдешь... А я побежал! Работа стоит!
— Так куда мне идти-то: налево или направо? — крик-
нул ему вслед Гарик, на лице его не было даже улыбки.
— А ты подумай! — уже в дверях цеха обернулся Со-
рока.— Есть ведь и еще одна дорога — это прямо!
«Прямо...— пробормотал Гарик.— А прямых дорог, друг
Сорока, не бывает!..» Засунув руки в карманы куртки,
он, хмуря брови, зашагал к машине, которая снова ис-
пустила продолжительный вопль.
— Ну, что ты такой грустный? — улыбнулась Нина.—
Твой гордый друг, конечно, деньги не взял.
— Взял,— ответил Гарик, усаживаясь за руль.
— Что он хоть сказал-то?
— Говорит, что после женитьбы я поглупел... Вернее —
опупел.
— Опупел? — удивилась Нина.— Что он имел в виду?
— Именно то, что сказал. Сорока никогда не темнит.
— Холостые друзья всегда плохо влияют на женатых,—
заметила Нина.
Нина откинулась на спинку сиденья и задумалась. Га-
рик старательно объехал большую лужу, разлившуюся по-
середине дороги, и выехал на прямую. У трамвайных
путей им пришлось остановиться и пропустить трамвай.
— Сорока, Сорока...— сказала Нина.— А своя голова
у тебя есть на плечах?
— Он мой единственный и настоящий друг! — разозлил-
ся Гарик и резко затормозил перед выездом на При-
морское шоссе.
— А я? — совсем тихо произнесла Нина.
— Ты? — бросил он косой взгляд на нее.— Ты — жена.
— Я обижусь, Гарик,— сказала Нина.— Плохи наши
с тобой дела, если я не друг тебе.
— Друг, друг,— уступил Гарик и даже улыбнулся.
— Ты был один,— продолжала Нина.— А теперь нас
двое...— И, сделав паузу, со значением прибавила: —
А когда-нибудь будет и трое... Кого ты хочешь: мальчика
или девочку?
Гарик вертел головой, выглядывая, свободно ли шоссе,
наконец дал газ и вывернул на правую сторону. Их
тут же обогнал грохочущий самосвал.
478
— И мальчика и девочку,— беспечно откликнулся он.—
А лучше всего тройню!
— Какой ты еще дурачок! — улыбнулась Нина и, по-
серьезнев, потребовала: — А теперь извинись! И постарайся
впредь держать себя в руках. Кричать на любимую жен-
щину...
Он нагнулся к ней, поцеловал в щеку и резко от-
странился, вглядываясь вперед. Навстречу приближалась
желтая «Волга» с двумя динамиками на крыше. В кабине
какие-то блестящие приборы, чующие за версту наруши-
телей правил уличного движения.
— Куда теперь? — спросил Гарик и усмехнулся про себя:
он уже спрашивает Нину, куда ему ехать...
— На Садовую, милый,— распорядилась она.— Я по-
просила ребят с приемки подобрать тебе хороший
костюм.
— Сдается мне, Нинка, что мы с тобой становимся
мещанами,— покачал головой Гарик.
— Хорошо, милый, поехали домой,— спокойно сказала
Нина.
— В субботний день торчать дома...— заколебался Га-
рик.— Вообще-то стоит взглянуть на костюм... В театр не
в чем пойти. А деньги? У нас до получки остался чет:
верта к...
— Пусть тебя это не беспокоит,— сказала Нина.
— Опять у родителей? — поморщился Гарик.— В долг
без отдачи?
— И это пусть тебя не волнует,— улыбнулась Нина.
— А меня это волнует,— сдерживаясь, чтобы снова не
накричать на жену, заявил Гарик.— Не могу я, Нинка,
быть бедным родственником и жить за чужой счет! Я дей-
ствительно опупел, что согласился жить у вас. Хотим мы
этого или нет, но мы зависимы, понимаешь, за-ви-си-мы!
Вот что, к черту твою комиссионку! Поехали искать
комнату. Сейчас же, немедленно!..
Пока он все это говорил, Нина с любопытством
смотрела на него; сначала лицо ее было серьезным, затем
на губах появилась улыбка.
— Но за комнату нужно каждый месяц платить,— на-
помнила она.
— Мы с хтобой не так уж мало зарабатываем,—
ответил он.— А с костюмом можно подождать. Я в театре
раз в год бываю.
— Ты не спросил, сколько раз я бываю в театре...
— Едем на площадь Мира, там сдают комнаты,— твердо
сказал Гарик.
479
— Ты мой повелитель, тебе видней,— сказала Нина, про-
должая улыбаться: Апраксин двор, где комиссионка, совсем
рядом с площадью Мира...
Глава 28
Неделю спустя Гарик снова объявился на станции. На
этот раз один, без Нины.
— Еле доехал до тебя,— сообщил он.— Тормоза совсем
не держат. Вчера на Литейном чуть не поцеловался с
таксером... Жму-жму, а тормоз не срабатывает. Посмотри:
что за чертовщина?
Наверное, на лице Сороки отразилось все то, что он
в эту минуту подумал, потому что Гарик, вздохнув, сказал:
— Я понимаю, у тебя очередь и все такое... Поеду
на другую станцию, может, повезет, до вечера проскочу...
— Загоняй в цех,— сказал Сорока, повернулся и пошел
открывать ворота.
В первый раз он нарушил свое правило и поставил
на подъемник машину приятеля. И хотя никто из слесарей
не обратил внимания на старшего смены, у него даже уши
горели от стыда. Но и прогнать Гарика он не мог, это
было выше его сил. И потом нынче Гарик сам на себя
не похож, какой-то вид у него пришибленный...
Они вдвоем проверили тормозную систему и обнаружили,
что почти вся гидротормозная жидкость вытекла: полетел
шток главного тормозного цилиндра. Сорока сбегал на склад
и, к счастью, нашел у запасливого кладовщика чудом со-
хранившуюся редкую деталь.
Помогая Сороке устанавливать новый цилиндр и про-
качивать тормозную систему, Гарик рассказал, как он по-
ссорился со своими «чудными стариками». Дело в том, что
Гарик все же снял комнату и два дня назад перебрался
туда вместе с Ниной... Кстати, сегодня приглашает Сороку
с Аленой на новоселье... Никакие возражения не принимают-
ся!.. Нинины родители отнеслись к переезду с неодобре-
нием, но ссора произошла по другому поводу: Гарик решил
не уходить с Кировского завода. Его избрали в цехком, да
и вообще отношение к нему очень хорошее. Тот деляга-
мастер ушел на пенсию, а Славка Шорохов, назначенный
на его место, отличный парень, так что никакого резона
уходить с завода не было. И потом два года, привык...
Тут тесть и пошел метать икру! Мол, я такое место для
тебя нашел, с нужными людьми договорился, а ты — задний
ход! Глядя на него, и теща завелась...
— А Нина? — поинтересовался Сорока.
480
— Нинка меня удивила! — Впервые на сумрачном лице
Гарика появилась улыбка.— Она встала на мою сторону,
хотя я и видел, что ей все это не по нутру. Еще бы:
со всего-то готовенького в коммуналку, где сортир и ванна
общие, а на кухне три плиты и одна раковина...
— Прямо княгиня Трубецкая! — заметил Сорока, вклю-
чая подъемник.
— Трубецкая? — недоуменно взглянул на него Гарик.
— Садись за руль и по моей команде нажимай на
тормозной рычаг,— скомандовал Сорока.
Гарик поспешно забрался в кабину медленно поднимаю-
щейся вверх машины. По команде Сороки он то нажимал,
то отпускал тормозную педаль.
— Держит? — спросил Сорока, задирая вверх голову.
Гарик кивнул, а когда «Запорожец» вместе с ним стал
опускаться под аккомпанемент гудящего подъемника, высу-
нувшись из кабины, спросил:
— К чему ты княгиню приплел?
— Героическая женщина, которая вслед за своим мужем-
декабристом, бросив богатство и дворцы, поехала на пере-
кладных к нему на каторгу в Сибирь.
— Ну, у тебя и сравнения! — покачал головой Гарик.
— С милым рай и в шалаше,— рассмеялся Сорока.—
Радуйся, чудак,— значит, жена тебя любит!..
В цех прибежала Наташа Ольгина и позвала его к
телефону.
Сорока удивился: ему еще никто не звонил на работу,
он и телефона-то своего никому не давал.
— Приятный девичий голос,— сообщила Наташа.
Звонила Алена. Приглушенным голосом, в котором про-
рывалась взволнованность, она попросила, чтобы он срочно
приехал в институт; объяснять, к чему такая поспешность,
не стала. В трубку слышались голоса, скрип дверей и еще
какие-то непонятные звуки. Очевидно, она звонила из про-
ходной института.
— Я буду через полчаса,— коротко ответил Сорока, тоже
не вдаваясь в подробности. Он понял: если уж Алена
узнала телефон и позвонила сюда,— значит, случилось что-
то из ряда вон выходящее.
Сказав мастеру, что ему нужно срочно в город, Сорока
велел Гарику выезжать из цеха и ждать его во дворе.
Быстро переоделся в раздевалке и, не умываясь, выско-
чил из проходной. На улице еще было светло. Мелкий
сухой снежок не спеша падал с неба. Большая лужа , по-
середине дороги покрылась пузырчатой коричневой коркой
льда. По краям образовалась многослойная белая наледь.
31 Вильям Козлов 481
По льду не спеша разгуливали голуби. Тонкие кривоватые
лапки у них были красные, будто обмороженные.
— Дай ключи,— подойдя к Гарику, протянул руку Со-
рока.
Взглянув на его озабоченное лицо, тот без звука отдал
ключи. И лишь когда уселись в машину, предупредил:
— Иногда заедает вторая скорость. Прямо с первой
перескакивает на третью.
— Что же раньше не сказал? — спросил Сорока.
— Ты и так... героический поступок совершил: пропустил
меня в цех без очереди...
Пожалуй, и лучше, что он не полез в коробку передач,
тогда бы машина провисела на подъемнике еще с час, не
меньше.
— Куда мы едем? — поинтересовался Гарик:
— Пока к Марсову полю...— ответил Сорока.
— Заберем Алену — и к нам, на Литейный? — оживил-
ся Гарик.
Сорока промолчал: что будет дальше, он пока не знал...
А дальше события стали развиваться .так стремительно,
что было не до разговоров...
Спустившись с Кировского моста и объехав вокруг па-
мятника Суворову у Марсова поля, Сорока подкатил к
парадной института. Его первая ошибка была, что он, не
осмотревшись, выскочил из машины и влетел в вестибюль.
Студентки удивленно оглядывались на него, уступая до-
рогу. В вестибюле Алены не было. Он снова выбежал
на улицу и только сейчас заметил впереди «Запорожца»
знакомые «Жигули», принадлежащие Глебу. У распахнутой
дверцы стояли Борис и Алена. По тому, как он яростно
жестикулировал сразу обеими руками, а она ему от-
вечала, видно было, что у них происходит серьезный раз-
говор на повышенных тонах. И здесь Сорока допустил
вторую ошибку: вместо того, чтобы сразу броситься к ма-
шине, он стоял на тротуаре и смотрел на них. Падал
снег, и меховая шапочка на голове Алены побелела.
Вздернув вверх голову, девушка что-то говорила Борису,
опершемуся на капот. Гарик не видел их, он смотрел
на задумавшегося Сороку и ничего не понимал. Где же
Алена? И лишь проследив за взглядом приятеля, заметил
«Жигули» и стоявших рядом Алену и Бориса. ‘Гарик
присвистнул и стал ожидать дальнейших событий. Больше
ему ничего не оставалось делать.
Со стороны в этой картине ничего угрожающего не было,
и Сорока пока тоже не знал, что ему делать: подойти к ним
или дождаться, когда Длинный Боб уедет? Может быть,
482
у них сейчас такой разговор, что его присутствие совсем
нежелательно.
И третья ошибка Сороки — это то, что он смотрел
только на них и ни разу не взглянул на машину...
Борис что-то сказал девушке, потом махнул рукой и с
силой захлопнул дверцу, но тут же снова открыл, явно
приглашая ее занять место рядом с водителем. Алена от-
рицательно покачала головой. И в тот момент, когда Борис,
согнувшись, нырнул в кабину, стремительно распахнулась
двеца салона и оттуда высунулась чья-то рука. Эта рука
бесцеремонно обхватила Алену за талию и силой втащила
в машину. Почти одновременно сухо выстрелили обе двер-
цы — передняя и задняя. «Жигули» рванули с места и
понеслись по набережной.
Чертыхнувшись, Сорока вскочил в машину, включил дви-
гатель и резко тронул с места. На второй скорости в ко-
робке передач угрожающе заскрежетало — и мотор заглох.
Сорока готов был завыть от досады: он совсем забыл,
что Гарик предупреждал его насчет второй передачи...
— Давай я сяду за руль? — предложил Гарик.
— Можно сразу с первой на третью? — спросил Сорока.
— А что же делать? — усмехнулся Гарик.— Врубай хоть
четвертую, а мы их все равно не догоним... Это же «Жи-
гули».
Сорока ничего не ответил. С этого момента он будто
окаменел: не мигая, смотрел прямо перед собой, маши-
нально включал и переключал скорости, не допуская боль-
ше ошибок. «Жигули» цвета слоновой кости мелькали да-
леко впереди. Интересно, Садовский свернет направо на
Литейный проспект или нырнет под мост?
«Жигули» скрылись под мостом. На набережной Боб
развернется и снова поедет к Кировскому мосту, а оттуда,
очевидно, попытается ближайшим путем выбраться на При-
морское шоссе. Главное, не потерять его из виду.
— Мало ты ему подкинул на озере,— сказал Гарик.—
Нина рассказывала, что он ходит за Аленой по пятам,
беспрерывно звонит ей... Он было сунулся и к Нине, но
та его быстро отшила!
— Бензина хватит? — взглянув на отклонившуюся в сто-
рону нуля стрелку, спросил Сороку.
— У меня полная канистра в багажнике,— успокоил
Гарик.
Сорока не ошибся: «Жигули» влились в поток машин,
двигающихся в сторону Выборга. Он больше не старался
их нагнать, наоборот, держался на расстоянии метров две-
сти. Теперь любой их маневр ему будет заранее известен,
483
а это главное в погоне. И еще у него преимущество: они
не подозревают, что он у них висит на хвосте, как
говорят в детективных фильмах...
На Приморском шоссе Длинный Боб сразу развил боль-
шую скорость и легко обогнал одну за другой впереди
идущие машины. Сорока тоже прибавил газу, но догонять
не стал. В этот день на шоссе не так уж много машин —
дачный сезон давно кончился — и особенно мозолить им гла-
за не стоило. Обычно на первом же перекрестке после
поворота с Каменного моста дежурила машина ГАИ, на
этот раз ее на месте не оказалось. Иначе нарушителя
обязательно бы остановили. Он гнал на сто — сто десять ки-
лометров.
Сухой снег летел навстречу, бесшумно ударялся в перед-
нее стекло и отскакивал, не прилипал, так что двор-
ники можно было не включать. Шоссе плавно огибало
берег Невы. На обочинах стояли толстые деревья. Кое-
где в гуще голых ветвей можно было заметить просве-
чивающие насквозь ржавые листья, которые почему-то не
упали на землю. Видно, собрались перезимовать на деревьях.
Среди ветвей чернели прутяные грачиные гнезда.
— Повезли на дачу Глеба,— сказал Гарик.— Они там
частенько устраивают свои гулянки... Когда там, на шоссе,
подшибли тебя с Сашей, они тоже ехали на дачу.
— Где она?
— Я там не был,— помолчав, ответил Гарик.— Нина
говорила, не доезжая Зеленогорска.
— Только бы хватило бензина,— сквозь стиснутые зубы
пробормотал Сорока.
— Я же говорил: у меня канистра...
— Нам нельзя останавливаться, мы их тогда упустим,—
покосился на него Сорока.— Неужели не соображаешь?
— Ты тоже хорош! — не остался в долгу Гарик.—
Вместо того чтобы выручать из лап этого подонка Алену,
стоишь на тротуаре, разинув рот!
— Тут я дал маху,— согласился Сорока и надолго
замолчал.
Впереди идущая «Волга» включила подфарники. Здесь,
за городом, все окрест было белым. Лишь желтели на
болоте холмы песка, намытого земснарядом. Снежинки, бе-
шено вращаясь, трассирующими очередями неслись на-
встречу. Казалось, они должны были залепить все лобовое
стекло, но оно было чистым. Справа широким желтым
столбом выстлался на рельсах яркий луч. С нарастающим
шумом поравнялась с машиной электричка. Какое-то время
«Запорожец» и она шли бок о бок, потом электричка
484
стала медленно обгонять. Один за другим не спеша про-
плывали зеленые, припущенные снегом вагоны с желтыми
квадратами окон. Здесь была кривая, и электричка изо-
гнулась наподобие гигантской многочленистой гусеницы.
Выйдя на прямую, электричка быстро ушла вперед.
«Жигули» мчались далеко впереди. Сигнальные огни все
еще не были включены. Так они миновали Лисий Нос,
Разлив, Солнечное. За городом совсем стало мало машин.
Иногда с протяжным шумом, окруженные снежным вихрем,
проносились красные сверкающие разноцветными огнями
туристские автобусы.
Между «Жигулями» и «Запорожцем» ехала черная «Вол-
га». Она свернула в Репино. Теперь их никто не разделял.
Гарик достал сигареты, закурил.
— Дай мне одну,— коротко бросил Сорока.
Гарик удивленно посмотрел на него; потом улыбнулся,
сам прикурил ему сигарету и неловко сунул в рот.
— Ты же не куришь,— заметил Гарик.
— Если мотор заглохнет...— сказал Сорока.— Нам их бу-
дет не достать.
Гарик взглянул на дрожащую почти на нуле стрелку и
промолчал. Сорока выжимал из «Запорожца» все возмож-
ное. А как известно, при быстрой езде двигатель жрет
больше бензина. Но «Запорожец» их не подвел.
Миновав Комарове, или, как Алена называла дачный
поселок, «Комары», «Жигули» неожиданно свернули к зали-
ву. Узкая неровная дорожка была припорошена снегом.
Высокие сосны и ели, соприкасаясь заснеженными ветвями,
стояли на обочинах. На берегу виднелись крашеные стан-
дартные дачи с неряшливыми пристройками. Возле одной
безобразно громоздилась куча древесного угля. Снег лишь
сверху прикрыл ее. Все это они рассмотрели потом. Как
только «Жигули» свернули на дорожку, Сорока приткнул
«Запорожец» вплотную к обочине и, сказав Гарику, чтобы
не вылезал, осторожно закрыл дверцу; вглядываясь в сгу-
щающиеся сумерки, торопливо зашагал по дороге, на ко-
торой отчетливо отпечатались ребристые следы протекторов.
«Жигули» остановились у невысокой зеленой ограды при-
земистой дачи. Сорока видел, как Длинный Боб, торопясь
и оглядываясь на свою машину, ключом открывал замок
на воротах. Оставив его болтаться в петле запора, он
распахнул створы и почти бегом кинулся к «Жигулям».
Въехав на территорию дачи, он снова закрыл ворота.
Правда, не на замок. На секунду замер, вглядываясь в
ту сторону, . где за сосной укрылся Сорока, затем по-
вернулся и побежал к машине. Открыл дверцу — и оттуда
485
вылезла Алена, а вслед за ней Глеб. Он не спеша обо-
шел машину, открыл багажник и достал оттуда вмести-
тельную сумку. Слышно было, как звякнули бутылки.
У машины происходил какой-то спор, слышался взволно-
ванный голос Алены, глуховатое бормотание Боба. Глеб
демонстративно отошел в сторону и, прислонившись к не-
большому сарайчику, крытому зеленым шифером, закурил.
Весь вид его говорил, что он тут ни при чем, ничего не
знает, ничего не слышит...
Сорока, стоя' за толстой сосной, с трудом сдерживал
себя: ему не терпелось перескочить через невысокий шта-
кетник и броситься к ним. Но девушка совсем не казалась
испуганной, наоборот, она сама, судя по отдельным словам,
которые сюда доносились, что-то сердито выговаривала Са-
довскому, а тот, нагнув лобастую голову, оправдывался...
Ну, выскочит он из-за укрытия, подбежит к ним, а
дальше? Возьмет Алену за ручку и уведет от этого по-
донка? И потом, еще неизвестно, как она на все это
посмотрит. Не хотелось бы Сороке увидеть в ее глазах
насмешку... Вот он, мой верный рыцарь, снова явился спасать
свою возлюбленную...
Сорока был в нерешительности. Он бы знал, как по-
ступить, если бы они силком потащили девушку в дом, если
бы она позвала на помощь...
Борис что-то отрывисто сказал, потом достал из кармана
куртки ключи и швырнул Глебу. Тот ловко поймал их
и, взяв сумку, направился к даче. Поднялся на низенькое
крыльцо и, ссутулившись, стал просовывать ключ в скважи-
ну. Борис кивал Алене на дачу, что-то быстро говорил,
как обычно жестикулируя длинными руками. Алена вдруг
отвернулась от него и пристально посмотрела на ту самую
сосну, за которой прятался Сорока, затем кивнула Борису
и первой пошла по белой тропинке к даче. Глеб уже открыл
парадную и скрылся внутри. Вспыхнули сразу три окна в
доме. Видно было, как Глеб одну за другой задернул
плотные зеленоватые, шторы. Теперь неяркий свет с трудом
пробивался в узенькие щели между шторой и окном.
Алена скрылась в коридоре, Длинный Боб, прежде чем
закрыть дверь, снова бросил беспокойный взгляд на дорогу.
Сороке даже показалось, что он заметил его, потому что
в лице его что-то дрогнуло, он отбросил желтую прядь
со лба, еще раз внимательно посмотрел на дорогу и лишь
после этого закрыл за собой дверь. Слышно было, как
в замке скрежетнул ключ.
Больше не таясь, Сорока одним прыжком перемахнул
через зеленый штакетник, подбежал к окну, но в этот мо-
486
мент, словно нарочно, кто-то изнутри плотно сомкнул две
гардины. Сорока внимательно осмотрелся: в дом можно по-
пасть только через окно. Причем его сначала нужно
выбить, так что будет шум, треск, звон — и они успеют
принять какие-то меры. На всякий случай он осторожно
потянул за железную ручку, дверь заперта. Приложился
ухом1 к холодным доскам, но не услышал ни звука. Если
бы дверь открывалась вовнутрь, он с размаху навалился
бы на нее и выломал, а так ничего не получится. Ото-
рвется ручка, и все.
Стоять столбом на крыльце и прислушиваться было глу-
по, надо что-то немедленно предпринимать. Тревога все
больше овладевала им.
Сорока обошел небольшой зеленоватый дом кругом. С за-
лива доносился глухой шум. Финский залив давно был
скован льдом, но недавняя оттепель растопила береговую
кромку, и темно-свинцовая вода с ледяной шугой набегала
на голубоватые торосы, разъедая их будто ржавчина.
Здесь, у самого залива, тянул холодный ветер, поскрипы-
вали на ветру высокие деревья. Снежная крупа зло колола
лицо.
Увидев прислоненную к веранде лестницу, Сорока взгля-
нул на крышу: кажется, квадратное чердачное окошко
чуть-чуть приотворено. Не раздумывая,’он забрался наверх
и, осторожно ступая по заснеженной железной крыше, по-
добрался к окну. Отворил его и с трудом протиснулся
на чердак. Здесь темно и сыро, пахнет старым/ тряпьем
и кошками. Под ногами доски, поверх которых толстый
слой опилок. Поэтому шагов почти не слышно. Налетев
в кромешной тьме на опрокинутое цинковое корыто, Со-
рока остановился и замер. Ему показалось, что бабахнул
колокол. И действительно, внизу послышались шаги, скрип-
нула дверь, вспыхнул свет, и Сорока совсем близко увидел
квадратное отверстие, через которое можно спуститься с
чердака в коридор. Он не видел, кто вышел из дома, но
слышал, как человек, скрипя половицами,. ходил по кори-
дору, останавливался, прислушиваясь. Пробормотав: «Про-
клятые кошки!» — человек ушел в дом, и снова стало темно,
но Сорока уже безошибочно знал, где чердачное отвер-
стие.
Сидя на чердаке, слушая свист ветра и тревожный шум
деревьев, он задумался... Догадается, интересно, Гарик за-
править машину? Отсюда ничего не видно, кроме раска-'
чив^ющихся вершин деревьев. Алене не нравится, что он
дерется, но как в данном случае лучше всего было бы
поступить? Вызвать милицию? Но никакого состава пре-
487
ступления нет. Сидят люди за столом и мирно беседуют.
Алену никто волоком в дом не тащил, она сама вошла.
Но раз она позвонила ему, Сороке, на работу, причем
впервые,— значит, она почувствовала опасность. И вот он
здесь. А она этого не знает.
Не знает и он, зачем Длинный Боб привез ее сюда,
хотя догадаться можно... В таком случае и Алена могла
бы сообразить, но она все-таки вошла в дом, хотя и после
некоторых колебаний. Могла бы и не войти, позвать на
помощь. Нет, она гордая, караул никогда не закричит.
Будь бы Садовский чужой, незнакомый ей человек, Со-
рока, и секунды не колеблясь, бросился бы ей на выруч-
ку, но Алена была в Бориса влюблена, и они не раз
встречались.
Нет, он сам не будет ломиться в дом, устраивать
скандал. И там, у института, он только потому сразу не
бросился к ним, что хорошо знал характер Алены. Она
слишком была независимой и не любила опеку. Даже отец
избегал вмешиваться в ее дела. Насмешки в ее глазах —
вот чего боялся Сорока.
И сейчас, сидя на холодном темном чердаке и слушая
сухой треск обламывающегося, подмытого водой льда на
заливе, он ждал, когда Алена его позовет.
А она не звала.
С пушечным ' выстрелом распахнулась дверь, в глаза
ударил яркий свет, и Сорока, весь напрягшись, отшатнулся
от отверстия. Краем глаза он успел заметить, что в ко-
ридор вышел Глеб. На плечи небрежно наброшена куртка,
шапка на затылке, в зубах сигарета. Длинный Боб, при-
открыв дверь, так что в коридоре, осталась лишь узкая
полоска света, негромко сказал:
— Погуляй, старик, понадобишься, я тебя позову...
' — Не забудь, ты обещал...— хихикнул Глеб.
— В машине, где запаска, бутылка...
— Найду.
— Прошвырнись вокруг — нет ли тут кого поблизости...
— По-моему, тихо,— ответил Глеб.— На соседних да-
чах — ни огонька.
— У института она все время озиралась, будто ждала
кого-то...
— Ловко я ее сцапал? — негромко хохотнул Глеб.—
Она и пикнуть не успела.
— Зато потом, когда опомнилась, у меня клок волос
вырвала...
— А может, зря мы все это? — взглянул на него Глеб.—
Поднимет шум...
488
— Ладно, отваливай,— сказал Боб.
Глеб вышел, а Боб закрыл за ним дверь. Тот
сразу же застучал кулаками.
— Э-э, зачем закрываешь?
— Я потом открою, болван!..— прошипел Борис.
Дверь в комнату затворилась, и стало тихо. Так тихо,
что Сорока услышал стук своего сердца, потом пришел
откуда-то ровный шум. Это раскачивались на ветру сосны.
Сорока с трудом удержался: ему хотелось немедля спрыг-
нуть вниз и ворваться в комнату. Хорошо, что Боб не
догадался эту дверь запереть. Воображение рисовало самые
ужасные картины, он даже скрипнул зубами. Ненависть к
этому человеку переполняла его. Мало того, что он убил
Сашу Дружинина, потом зарубил ручную косулю, теперь
Алена... От нечеловеческого напряжения заныли скулы,
сердце гулко бухало у самого горла. Он знал, что пора
вмешаться, но чего-то ждал. И дождался! Из комнаты
послышался шум борьбы, приглушенный крик Алены...
Спрыгнув вниз, он плечом зацепил настенную полку,
и на пол с грохотом посыпалась всякая всячина. Хруст-
нуло под ботинком стекло. Он рванул на себя дверь и
ворвался в комнату. Яркий свет ударил в глаза, и он,
моргая, в замешательстве остановился. Когда глаза при-
выкли к свету, он увидел стол с . бутылками, рюмками
и раскрытыми консервными банками. Бросился в глаза
засохший осыпавшийся букетик цветов в высокой зеленой
вазе, стоявшей на подоконнике.
Одним прыжком он покрыл расстояние от порога до
дверей второй комнаты, где слышался шум борьбы, при-
глушенные крики Алены. На широкой тахте, мягко освещен-
ной торшером, боролись Алена и Длинный Боб. Задыхаясь
от внезапно нахлынувшего бешенства, он оторвал распален-
ного Бориса от девушки и, подняв до уровня своей груди,
с силой швырнул на пол. Алена, взлохмаченная, растре-
панная, со слезами на глазах, скорчилась на тахте, подо-
брав под себя ноги.
Вскочив на ноги и округлив бешеные глаза, Боб бро-
сился на Сороку, но тут же снова со стоном покатился
по полу. Держась за стену, поднялся, секунду с лютой
ненавистью смотрел на Сороку, потом неожиданно прыгнул
в сторону и, схватив с книжной полки глиняную ста-
туэтку собаки, швырнул в Сороку. Тот едва успел при^
гнуться, фигурка вдребезги разбилась о стену, разбрызгав
коричневые осколки по полу. В следующее мгновение в
Сороку полетел причудливо изогнутый бронзовый подсвеч-
ник. Ударившись о книжный шкаф, с мелодичным звоном
489
отлетел в сторону. Подвернувшаяся Борису под руку боль-
шая, цветного стекла пепельница угодила в массивный тор-
шер, и тот, несколько раз испуганно мигнув, погас. Стало
темно, лишь из соседней комнаты через распахнутую дверь
падала на пол, застланный старым ковром, широкая
полоса света.
Боб вдоль стены продвигался к этой двери. В правой
руке у него было что-то зажато. Спутавшиеся волосы
закрывали ему глаза. Он поминутно дергал головой, от-
брасывая их.
— Не подходи,— цедил он сквозь разбитые губы.—
Убью!
Сорока, настороженно глядя на него, медленно прибли-
жался. И когда Борис, одной рукой держась за косяк
двери, взмахнул второй, Сорока бросился на него.
В следующее мгновение они сцепились и оба с грохо-
том полетели на пол...
Алена слышала частые тяжелые удары, стоны и оханье,
несколько раз с губ Бориса сорвались грязные ругатель-
ства. Потом стало тихо. С пола медленно поднялся Go-
рока, Борис остался лежать распростертым на полу. Свет
из другой комнаты падал на его вытянутую ногу в
крепком коричневом ботинке с толстой подошвой. Нога
была неподвижной.
— Тима, увези меня отсюда поскорее,— шмыгая носом
и всхлипывая, попросила Алена.
В наружную запертую дверь оглушительно бухали. На-
верное, колотили ногами. Перешагнув через длинные ноги
Боба, Сорока прошел на кухню, оттуда в коридор и от-
бросил толстый железный крючок.
В освещенном проеме двери возникла внушительная фи-
гура Глеба. В одной руке у него начатая бутылка вина,
в другой — кусок колбасы. Моргая белесыми ресницами, он
заглядывал в комнату. Сороку, неподвижно стоявшего у рас-
пахнутой двери, он, видно, принял за Длинного Боба.
— Я не помешал? — растягивая большой рот в улыбке,
громко произнес он.
— Да нет, как раз кстати,— выступив из тени, отбра-
сываемой дверью, сказал Сорока и, не размахиваясь, ко-
ротким тычком ударил его в улыбающееся йицо. По-
заячьи заверещав, Глеб выронил бутылку, колбасу, неожи-
данно быстро для его тяжелой фигуры развернулся на
одном месте и опрометью бросился вон.
У крыльца его .встретил Гарик. Он долго не высидел
в машине и пустился на разведку. Глеб налетел на него
и остановился.
490
— A-а, старый знакомый! — Гарик с ходу врезал ему.
Глеб пошатнулся и молча побежал к своей машине,
Гарик за ним.
— Погоди, приятель! — крикнул он.— Куда ты так спе-
шишь? У меня к тебе есть небольшой разговор...
Глеб проворно вскочил в машину, утопил все кнопки,
запирающие двери, и включил мотор. Одно он не успел
сделать — это захлопнуть крышку багажника. Поэтому,
когда резко сдал машину назад, чтобы развернуться и
выехать из ворот, «Жигули» с жалобным треском вреза-
лись задним ^ампером в толстую сосну. Крышка багажника
лязгнула и скособочилась.
— Вот дает! — вырвалось у Гарика, наблюдавшего за
его манипуляциями.
Он бросился к воротам, чтобы закрыть их на задвиж-
ку, но Глеб — его белое лицо смутно маячило за рулем —
ринулся прямо на него, и Гарик вынужден был отскочить
в сторону.
Удар! Ворота с треском распахнулись — и покалечен-
ные «Жигули» выехали на дорогу. Яркий свет фар
стегнул по заснеженным стволам сосен, от которых во все
стороны разбежались длийные тени. Слышно было, как тя-
гуче скрипела помятая крышка багажника.
Гарик еще не знал, что произошло в доме. Он слышал
громкий стук в дверь, видел, как в одной комнате погас
свет, а когда подошел к дому, из него, как пробка из
бутылки, вылетел всклокоченный, без шапки Глеб...
Сорока молча принес Алене из другой комнаты пальто,
шапочку, длинный узкий шарф, пахнущий знакомыми ду-
хами. Стоя возле опрокинутого торшера, она быстро при-
вела себя в порядок, даже причесалась. Сорока подержал
пальто, но она долго не могла просунуть в рукава тонкие
руки. Глаза ее то и дело натыкались на распростертое
на полу тело. Уже одетая, выходя из комнаты, она на
что-то наступила, затем нагнулась и испуганно вскрикнула:
— Ты убил его!
На полу в темной луже рядом с ковром лежал длин-
ный узкий нож с выпуклой костяной рукояткой. Сорока
нагнулся и поднял его. Настоящее бандитское оружие.
Таким ножом ничего не стоит человека зарезать. Повер-
тел в руках, нажал сбоку кнопку и убрал в рукоятку
лезвие.
— Это его нож,— коротко сказал он, пряча оружие в
карман своей куртки.
— А это? — кивнула Алейа на темное поблескивающее
пЯтно на полу.
491
— Вино,— сказал он и подтолкнул ногой^пустую бутылку
с пестрой этикеткой.
— Тима, что с ним? — тихо спросила Алена.
— Очухается,— проворчал Сорока, незаметно ощупывая
левый бок, там все сильнее саднило. Куртка под мышкой
была влажной и распорота. Когда Алена отвернулась, чтобы
идти к выходу, он взглянул на ладонь: кровь!
Сквозь зубы тихонько чертыхнулся: опять зацепили!
Алена тут же повернулась к нему и обеспокоенно загля-
нула в глаза.
— /Ты что-то сказал? — спросила она и,, не удержав-
шись, снова метнула быстрый взгляд на неподвижную
фигуру на полу.
— Я подумал, что могло бы случиться, если бы я опо-
здал,— сказал Сорока и внутренне содрогнулся: он бы себе
этого никогда не простил.
— ,Я не такая уж беззащитная. Я скорее бы умерла,
чем...— ответила она и передернула плечами.— Уйдем от-
сюда, Тима?
— Я так и знал, что у вас все в порядке,— воз-
бужденно сказал Гарик, появляясь перед ними.—А этот
жулик из комиссионки сбежал... Поглядел бы ты, как он
с сосной поцеловался!
— И ты здесь?—удивленно уставилась на него Алена.
— Я-то ладно, а вот ты на чужой даче что делаешь? —
подковырнул Гарик.— Задала нам работку!
— Дай я тебя поцелую! — улыбнулась Алена и, при-
поднявшись на носках, чмокнула его в щеку.
— Ты что делаешь? — с притворным ужасом воскликнул
Гарик.— Погляди на Сороку. Он бледный как смерть...
от ревности!
— Погляди, что с этим...— кивнул тот на затемненную
комнату.
— Без жертв не обошлось? — ухмыльнулся Гарик и про-
шел в комнату. Немного погодя оттуда послышался его го-
лос:— Один изуродованный труп обнаружен на полу... Лич-
ность убитого опознать не удалось... Да вставай ты, гнида! —
ругнулся он. Послышалась возня, раздался стон.
— Окати его из ведра,— посоветовал Сорока и, выти-
рая о брюки руку, вышел вслед за Аленой из этого про-
клятого дома. В левом боку противно саднило. Здесь, на
улице он почувствовал, как теплые капельки медленно ска-
тываются из-под мышки по боку куда-то вниз, к бедру.
Судя по всему, рана неглубокая, поверхностная, иначе бы
кружилась голова и он уже почувствовал бы слабость.
Посадив Алену в машину, он вернулся в дом. Вместе
492
с Гариком втащил Садовского в освещенную комнату, у га-
зовой плиты нашел цинковое ведро с водой и с размаху
вылил ему на голову. Боб зашевелился, с трудом разле-
пил вспухшие веки и застонал. Глаза у него были мут-
ные с поволокой. Он бессмысленно переводил взгляд с Со-
роки на Гарика и с трудом шевелил разбитыми, вздув-
шимися губами. Что он шептал, было не разобрать, да
Сорока и не вслушивался. Перешагнув через его разбро-
санные на полу ноги, он с нескрываемым отвращением
сверху вниз посмотрел на своего врага.
— Здорово ты его отделал...— заметил Гарик, тоже гля-
дя на мокрого, взъерошенного Боба.
— Глеб...— пробормотал Садовский.
— Твой дружок тю-тю! — присвистнул Гарик.— Гарун
бежал быстрее лани...
— Бросать его здесь одного нельзя,— проговорил Со-
рока.
— Что ему будет? — беспечно ответил Гарик.— Проспит-
ся, протрезвеет и как миленький встанет на ноги.
— Надо бы в больницу отвезти,— озабоченно продол-
жал Сорока.— Судя по всему, у него сотрясение мозга.
— Ну уж дудки! — возмутился Гарик.— Чтобы я такого
подонка в больницу повез... Да он и в машину не
влезет... По дороге откуда-нибудь позвоним и вызовем
«скорую». Погляди, какой номер дачи.
Боб зашевелился на полу, снова раскрыл мутные не-
подвижные глаза.
— Я сам...— пробормотал он.'— Не надо никого... Твоя
взяла... Точка! Я ухожу с твоей...— Он сглотнул и,
помолчав, закончил: — Не надо было так... с Аленой.
— Это ты нас тогда... на шоссе? — повинуясь безотчет-
ному внутреннему импульсу, спросил Сорока.
Но Садовский снова закрыл глаза и, с хрипом вздохнув,
замолчал. Желтая прядь прилипла к разбитой скуле, одно
веко мелко-мелко вздрагивало.
— Пойдем,— тронул задумавшегося Сороку за плечо Га-
рик.— Что с ним толковать?
Они вышли из дома. Гарик с сердцем захлопнул дверь,
и она снова открылась. Сорока поднялся на ступеньки
и прикрыл. Тихий он был сейчас, Сорока, и задумчивый.
— Ты слышал, что он сказал? — спросил он Гарика,
который чиркал на ветру зажигалкой, разглядывая на фа-
саде дома номер.
— Не знаю, что он такого сказал,— проговорил Гарик,—
но уверен, что теперь он Алену оставит в покое!..— и,
помолчав, прибавил: — И Нину тоже.
494
— А что, он и...
— Было дело,— усмехнулся Гарик.— Нина рассказывала,
как он недавно опять приставал к ней с этим сводником
Глебом... Жаль, что тому мало досталось!
Гарик забрал у него ключи. Сорока сед на заднее
сиденье рядом с Аленой. Даже в темноте было заметно,
как у нее лихорадочно блестели расширившиеся глаза. Она
придвинулась к Сороке и взяла его холодную руку в свои
ладони.
— Мальчишки, если бы вы знали, как я вас люблю,—
прошептала она.
— Что же ты так поздно мне сказала об этом? — рас-
смеялся Гарик. Ему было почему-то весело и хотелось
все время шутить, смеяться, но Алена и Сорока были ка-
кие-то притихшие, грустные.
— Помолчи, дурачок,— попросила Алена.
— Женщины! — воскликнул Гарик, трогая «Запорожец»
с места.— То приласкают, то обзовут...
Однако больше разговоров не затевал. Когда фары осве-
тили небольшой спрятавшийся среди высоких сосен и елей
курортный поселок, Сорока пошевелился и негромко сказал:
— Останови.
Гарик прижался к обочине, вылез из машины и, остав-
ляя на снегу следы, побежал было к большому освещенно-
му подъезду, но тут же остановился и повернулся к ма-
шине.
— Я не знаю номера телефона «Скорой помощи»,—
приоткрыв дверцу, заявил он.
Порыв холодного ветра с залива яростно ворвался в
тесную кабину, обдал лица колючим снегом. Алена поежи-
лась и еще ближе прижалась к Сороке.
— Закрой дверь,— коротко сказал тот и отвернулся.
Гарик захлопнул дверцу, пожал плечами и снова побе-
жал к большому белому дому. Черт его знает, какой теле-
фон у «Скорой помощи». Он ни разу еще в жизни ее
не вызывал...
— Я люблю тебя, Сорока, люблю...— прошептала Алена
и, обхватив его за шею, поцеловала. Она плакала и смея-
лась. И лицо ее с огромными сияющими глазами было
мокрым от слез.
Над ними с шумом пролетал стремительный ветер, сне-
жинки стучались в стекло, поземка змеилась по обледене-
лому шоссе, а они сидели рядом в теплой машине и
слушали вечность.
495
СОДЕРЖАНИЕ
Повести
ПРЕЗИДЕНТ КАМЕННОГО ОСТРОВА............... 5
ПРЕЗИДЕНТ НЕ УХОДИТ В ОТСТАВКУ . . 189
Литературно-художественное издание
Для среднего и старшего школьного возраста
Козлов Вильям Федорович
ПРЕЗИДЕНТ КАМЕННОГО ОСТРОВА
ПРЕЗИДЕНТ НЕ УХОДИТ В ОТСТАВКУ
Ответственный редактор И. И. Трофимкин
Художественный редактор В. П. Дроздов
Технический редактор Т. С. Тихомирова
Корректоры Т Г Янина и Н. Н. Жукова
ИБ 12169
Сдано в набор 17.10.89. Подписано к печати 29.03.90. Формат 84X 108'132- Шрифт
литературный. Печать высокая. Бумага офсетная № 2. Усл. печ. л. 26,04. Уч.-
изд. л. 31,33. Усл. кр.-отт. 26,69. Тираж 100 000 (И завод 50 001 —100 000) экз. За-
каз 3398. Цена 1 р. 50 к. Ленинградское отделение орденов Трудового Красного
Знамени и Дружбы народов издательства «Детская литература» Государственного
комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли.
191187. Ленинград, наб. Кутузова, 6. Республиканская ордена «Знак Почета»
типография им. П. Ф. Анохина Государственного комитата КАССР по делам
издательств, полиграфии и книжной торговли. 185630. г. Петрозаводск, ул. «Правды», 4.
^ОТД^?
КОНТРОЛЬНЫЙ листок
СРОКОВ ВОЗВРАТА
КНИГА ДОЛЖНА БЫТЬ
ВОЗВРАЩЕНА НЕ ПОЗЖЕ
УКАЗАННОГО ЗДЕСЬ СРОКА
lyz-ж
3 ТМО Т. 2250000 Л. 828—90
1 1
КККККККК