Н ТИХАНОВ

шли

РАССКАЗ СОЛДАТА

КУЙБЫШЕВСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
i9 60

/

I

По словам матушки родился я в сильную
бурю. Деревья в нашем лесу выворачивало
с корнем. Со многих домов крыши снесло.
А наша уцелела: отец вожжами к березе ее
привязал. Земли и усадьбы такой, как у Ба-
грова внука, про которую занятно в одной
книжке написано, у нас не было — и мель-
ницы тоже. Когда ребята в дому хворали,
мать не плакала, а, наоборот, молилась бо-
гу, чтобы он кого-нибудь из нас прибрал и
определил в ангелы, которые не едят, не
пьют и одежды не рвут.

После военной службы отец поступил на
завод в контору. Пьяный он разругался с хо-
зяином и поколотил пристава. А «селедку»
его, сабельку, согнул, в узел скатал и выки-
нул на улицу. Отца прогнали с работы и в
кутузку посадили. Потом в помощники к во-
лостному писарю приняли. Один богатый му-
жик принес отцу масла, муки, меду и просил
бумагу не по правилу написать. Отец про-
гнал богатея и разругался с писарем за то, что
тот взятки брал. Отца уволили. Тогда он на-
лился пьяный и поехал с матерью к воро-
жейке узнать, скоро ли его смерть придет.
Ворожейка велела снять крест и смотреть в
наговорную воду. Отец рассердился и сказал,
что скорее он с нее голову снимет, чем крест
с себя. Ворожейка обиделась и не стала ему
казать смерть. А когда они ехали к ворожей-
ке, им заяц дорогу перебежал. Так ничего и
не вышло.

Отец, когда не был пьяным, играл с нами
в кулюкушки и хорошо мычал бычком. А
пьяный он бегал за матерью и кричал, чтобы
подали ему лупленых пельменей.

Мать крепко любила отца. Но когда отец
напивался, она плакала и спасалась от него
у бабушки. А бабушка защищалась поле-
ном. Иногда бабушка одерживала победу над
отцом. Тогда отец переставал пить, просил
прощения и начинал искать работу. Но рабо-
ты по душе не находил.

Когда он умер, дед выделил нам старую
гнедую кобылу, копну хлеба и три овцы. Одна
овца была блудня. Она зубами дергала вере-
вочку, открывала в сени дверь и лезла в ко-
роб с мукой. Ягнят блудня приносила завсегда
двойню, и каждый ягненок с сережками. За
это мать не продавала блудню и резать не
решалась.

Мать часто плакала за шитьем и ругала
покойного отца за то, что он ее обидел: на-
родил детей да умер, а она одна теперь вот
с ними майся. Тетка Татьяна пожалела мать
и взяла меня к себе в Сергиевск. Здесь на-
чали меня обучать шорному рукомеслу и
драть дохлых собак. В праздники я уходил на
болото, ловил лягушек и рыбу. За это меня
больно стегали плеткой. А когда я приехал
обратно домой, все были живы и здоровы,
только меня недоставало. Братья были мне
очень рады, а мать с бабушкой стали искать
добавочной работы, чтобы прокормить всю
ораву.

Скоро мы начали все учиться. В школе
мне понравилось: дали книжку с картинками
и грифельную доску. Мы жили то в Кармал-
ке, то в Куваке, то с бабушкой, то с матерью.
Когда я кончил школу, меня тоже направили
по писарской части — отдали в волостное
правление.

Тут ко мне тоже мужик приходил, только
бедный, и просил написать царю такую бу-
магу, чтобы ему земли дали и сына со служ-
бы вернули. Я долго не соглашался. Думал,
без меня обойдутся, и сказал, чтобы он к
писарю шел. Бедняк сказал, что к писарю он
после пойдет, когда я бумагу напишу. Он
обещал мне купить кренделей. Я хотел было
его прогнать, а потом подумал: «Раз человек
просит, значит никто ему не помогает». Сел я,
написал бумагу царю, как мужик мне гово-
рил, и приложил печать. «А кренделей,—
сказал, — не надо». Когда мужик показал бу-
магу писарю, тот ее разорвал и пригрозил ме-
ня домой отослать. Скоро так и случилось.
Мать меня возила к одному земскому на-
чальнику, потом к другому, но нигде не бра-
ли. Тогда она оставила меня дома и посыла-
ла то к дьякону метрики писать, то к лесни-
чему списки составлять, то самовар для при-
езжих татар ставить, то курей щупать. Потом
отдала меня в ремесленную школу, где я
учился делать столы, комоды, табуретки. В
ремесленной мне понравилось. Товарищи бы-
ли хорошие, а заведующий злой. Раз он меня
вздумал жарить на плите. У меня прогорели
штаны, и я заплакал. Когда я приехал домой,
брат уговорил меня поступить учиться на
учителя. Не знаю— к худу иль к добру — я
так и сделал. Здесь встретил я Алексея Песен-
никова — друга моей жизни. Я уж больно
богу молиться любил и веру православную
уважал. Любил службу вечернюю, а пас-
хальную ночь так никогда не забуду. Я вста-
вал по ночам, запирался в классе и со слеза-
ми падал перед иконой: «Господи, дай мне,
дураку, разума и спаси мать с братишками».
А Песенников мне и говорит:

— Зря ты по ночам стукаешься лбом, ни-
какого бога и нету давно.

— Как,— говорю,— нет, кто тебе сказал?
— Все ученые, — говорит, — так пишут.

— Подлецы, — говорю, — твои ученые, и
ты с ними такой же...

— Эх, ты, — говорит, — лампадкина душа,
сам ни уха ни рыла не понимаешь, а тоже —
науку ругать.

Слово за слово — разругались. Потом по-
мирились. Сошлись на том: бог-то, мол, бог,
да и сам не будь плох. Я все молился, а он
6
надо мной подшучивал. Я ему прощал мно-
гое: хороший был человек. Но одну насмеш-
ку я ему не простил.

Была в школе одна девочка Саша, учи-
телева сестра. Я ее полюбил, да так полю-
бил, что все забыл на свете. Тогда Песенни-
ков сказал Саше, что я над ней насмехаюсь
и совсем не люблю. Саша гордая была и
сильно обиделась, пришла домой да чего-то
хлебнула. Едва отходили.

Нас с другом за это исключили, а ее
увезли в Москву. Мы поехали на юг зарабо-
ток искать. Проработали в шахтах коногона-
ми год, два, три, и нас с Алексеем забрали на
войну, отечество защищать. И началось тут
наше мучение. Чего только мы ни делали: хо-
дили гусиным шагом, в трубу кричали, под
винтовкой стояли и морду под кулак подстав-
ляли. Я все переносил легко. Но Алексею
приходилось туго: гордый он был, начитан-
ный, умный и много понимал. Здорово сер-
чал он на фельдфебеля.

А ефрейтор Ерошкин все говаривал:

— На военной службе надо забыть себя,
тогда легко будет.

Я мог себя забывать, Алексей не мог. За
это на него все шишки валились, из нарядов
он не выходил: то на кухню картошку чис-
тить отправят, то уборную убирать. Вижу —
тяжело ему, мается человек. Пробовал было
я его утешать:

— Терпи пока, Христос терпел и нам ве-
лел.

— Иди ты, — говорит, — от меня к казан-
ской божьей матери.
— Дурной, тебе же тяжелее, что разорять
ся-то зря?

— Терпеть, — говорит, — я больше не бу-
ду, а давай-ка вместе подумаем, как бы сво-
лочу-фельдфебелю башку проломить. Я уже
заготовил, — говорит, — две пульки.

Фельдфебель один раз отпустил его в ба-
ню, а потом велел на маневрах в снег лечь —
воображать «секрет», два часа продержал его
в снегу. У Алексея кровь горлом пошла. Одна -
ко потом отлежался, поправился. И он бы
проломил фельдфебелю башку, это я знаю.
Но тут приказ пришел отправить нас на фронт.

Я не очень радовался. В казарме хоть и
бьют по морде и заставляют в трубу кри-
чать, но все-таки из пушек в тебя не стреля-
ют. Но Алексей прямо, можно сказать, пове-
селел.

— Дурной, — говорю, — чему ты раду-
ешься? Из тебя герман котлету в два счета
сделает.

— Нет, — говорит, — на фронте лучше.
Там трусам только плохо. А я,— говорит,—
завсегда дорогу себе найду.

Алексей смеется, песни поет. А я матушке
и братьям письмо пишу прощальное:

«Не поминайте лихом, иду исполнять свой
солдатский долг. Благослови, матушка, горь-
кую солдатскую чашу мою испить, а если вер-
нусь живой, невесту мне не ищите, я уже сам
нашел. Зовут ее Сашей, учится она разным
наукам в Москве. Женюсь на ней и приеду к
вам».

Только поехали, слышим, царя с трона
спихнули. Вот тут и началось. Кто кричит:
8
надо назад вернуться — свободу защищать»
а кто говорит: свободу защищают на фронте,
а не в тылу... Шум, крик. Офицеры в стороне
держатся, растерялись, не знают, как без
царя быть. День едем, неделю, на станции
разговоры разговариваем, митинги устраи-
ваем.

Однако через месяц на фронт приехали,
в Белгород. Городишко так себе, немудря-
щий, вроде нашей Кармалки, только избы
побелее да зелени побольше. Разместились
по халупам — так избы у них называются.
Все говорят: фронт, фронт, а его и нет нигде.
То грузовик проедет, то аэроплан прилетит.
Ну и война! Где же она?

— Подожди радоваться, — говорит Алек-
сей,— это еще не фронт, а прифронтовая по-
лоса. Здесь ловкие люди сладкую жизнь себе
находят, не придется здесь долго отдыхать.

И правильно сказал. Прошел день, другой,
третий, наш ротный получил приказ: погру-
зиться на поезд и ехать в румынский город
Рени.

Ночь. Тишина. Месяц высоко на небе сто-
ит. Светло как днем. Погрузились в теплуш-
ки и поехали. Смотрим в окошки: направо —
вода, налево — вода- Прямо по морю поезд
идет, да и только.

— Это, — говорит Алексей, — Дунай раз-
лился.—И почему-то всем стало невесело.
Вдруг в углу кто-то песню запел и балалайка
затренькала.

А послушайте, ребята, что струна-то говорит,
Эх, Дунай, мой Дунай, развеселый мой Дунай!
Развеселый мой Дунай, нас, братишка, привечай.
Мы к тебе идем не с горя, не на радость мы идем.

Эх, Дунай, мой Дунай, развеселый мой Дунай!
Было дело здесь лихое — мы дралися со врагом,
Мы дралися со врагом, с турком нехристем!

Эх, Дунай, мой Дунай, развеселый мой Дунай!

Бились мы отважно, храбро. А за что — никто
не знал,

Знал про то лишь император да Скобелев генерал.
Эх, Дунай, мой Дунай, развеселый мой Дунай...

Взводный запретил петь эту песню. Во-
первых, сказал, на панихиду похоже, во-вто-
рых, турки могут услышать, тогда туго нам
придется. Что сухопутный солдат на воде мо-
жет сделать? Пузыри только пускать.

Так доехали до Рени. Там пересели на ру-
мынский поезд. Утром прибыли в большой
город Галац. Смотрим, улицы большие и до-
ма высокие. Вывески разные на домах пона-
вешены, а народу совсем нет — угнали, зна-
чит, всех жителей подальше от греха.

Здесь разместили нас за городом в мор-
ских казармах, на самом берегу Дуная. Бе-
рег высокий, крутой. Тут рядом и другая
немалая река, в Дунай впадает, Серетом на-
зывается. Вот тут, в углу, на горке, меж Ду-
наем и Серетом, мы и примостились.

Ну что же! Если это фронт, то тоже не-
плохо. Посмотришь на юг —верст на десять
Дунай разлился, на другом берегу горы вы-
сокие виднеются — Добруджей называются.
Там «братушки» прячутся, болгары. Посмо-
тришь на запад— долина широкая, верст на
тридцать раскинулась. На горе город видне-
ется — Браилов зовут. Над ним штук пять
воздушных шаров по ветру болтаются, кол-
басами прозвали их. Это наблюдательные
10
пункты. На том берегу герман окопался. И на
нашем берегу окопы.

Мы живем пока в белых чистых казармах.
Занятия совсем нетрудные. Правду Алексей
говорил — на фронте куда вольготнее. На-
чальство не ругается и по мордам не бьет.
Да что ни говори — и свобода пришла, это
многое значит. На учении повернешься напра-
во, налево, на плечо ружье возьмешь, на из-
готовку, зарядишь, разрядишь — и все. Ни-
чего ведь нового не придумаешь.

Скучновато немного, зато безопасно. Ред-
ко-редко немецкий аэроплан пролетит, да так
высоко, что не больше вшененка кажется.
Никакой пушкой его не достать. И он нам
вреда не делал. Покрутит, покрутит над на-
ми да улетит в Браилов.

— И зачем только здесь окопов наделали?

— Совсем ни к чему,— говорят мне това-
рищи,—так, для модели, фронт, мол, у нас.

Жалели мы румынских солдат. Какие,
мол, они вояки: днем еще посидят в окопах,
а ночью домой спать к бабе идут. Артиллерию
на волах возят, а прожекторов боятся. Вот
и проспали свое государство, — все герман
забрал, и нам приходится их выручать.

После недолгих занятий ходим купаться,
на солнышке брюхо греем. Рыбу бомбами
глушим в Серете. Бросишь бутылочку в воду,
она там взорвется и оглушит рыбу — на уху
целому отделению. А если гранату Новицкого
раздобудешь, так и взводу на обед хватит.

По Дунаю давным-давно перестали паро-
ходы ходить, и живности всякой на приволье
расплодилось видимо-невидимо: и птиц, и
рыб, и насекомых разных. Берега цветами и
ягодой заросли. Выйдешь на берег и смот-
ришь-не насмотришься, слушаешь-не наслу-
шаешься. Вся живая тварь песни поет, кто
как может. Вот и кажется все время, будто
над Дунаем пасхальные колокола трезвонят.

— Ах, какая красота пропадает! — гово-
рит Горохов, тот самый, который про Дунай
хорошие песни пел.

— Кто тебе мешает? Любуйся.

— Нет, — говорит, — не могу, душа не
спокойна.

Привезли румыны на волах большую мор-
скую пушку. Поставили на лафет. И нача-
ли наши артиллеристы палить в Добруджу.

Первые два снаряда не долетели, упали
в воду, чуть не до облаков столб воды под-
нялся. И сразу перестали над Дунаем коло-
кола трезвонить.

Другие снаряды на горах взорвались, а
потом и разрывов не стало видно: снаряды
за горой падали.

Целый день стреляли пушки. Гуси и утки
стаями поднимались и улетали на дальние
острова.

Все как будто повеселели, как будто воз-
гордились немного- Как же! Каждый стал
считать себя настоящим фронтовиком. А то
домой начнешь писать, а о войне сказать не-
чего. Теперь другое дело: мы из пушки
палим.

Утром я проснулся от страшного гула. Со-
скочил с нар и никак не пойму, в чем дело.
Все бежали на плац, брюки и гимнастерки
на ходу надевали. Я схватил из пирамиды
12
винтовку и тоже к двери. Там свалка — не
пролезть.

Вдруг перед самым входом как грохнет
снаряд — стекол как не бывало. Мы в поме-
щение, обратно.

— В окопы бегите, в окопы! — кричит
взводный.

Начали прыгать из окошек. Кое-как до-
брались до окопов.

«Братушки» за вчерашнюю стрельбу нам
отплатили здорово. Разгромив казармы, они
начали бить по вокзалу и порту.

После полудня «братушки» перенесли
огонь на Галац, а когда мы вылезли из око-
пов и подошли к пушке, Зинченко, наш от-
деленный, и говорит:

— Дывись, хлопцы, як ее братушка отде-
лав. Зараз повернулась до горы ногами.

— Да. Вот и окопы пригодились, — ска-
зал Алексей.

— Пригодились, браток, пригодились.
Счастливо отделались.

«Братушки» не давали нам покоя. Часто по
ночам, когда начинался обстрел, мы опять
спасались в окопах. Плохая настала жизнь.
Каждый ложился спать и думал, не завалит
ли его ночью кирпичом. Лучше в самом де-
ле в настоящий бой идти, а то здесь ни фронт,
ни тыл, а черт знает что.

Простояли мы в Галаце больше месяца-
Войны нет и мира нет, а беспокойства много.
Приезжали разные делегаты из штабов с ге-
нералами и господами, речи говорили, уго-
варивали воевать до победного конца.
— Кто это? — спрашиваю я Алексея.

— Есеры, — говорит, — и меньшевики. Они
за войну, за капиталистов.

— А капиталисты, — спрашиваю, — кто?

— Это, — говорит, — те, которые войну
ведут.

— А ты, — говорю, — за кого?

— Я,— говорит,— сам за себя, за тебя и
вот за них, — указал на солдат.

«Ладно, — думаю, — и я буду сам за
себя...»

Прошел слух, что солдат скоро будут до-
мой распускать, потом кто-то сказал, что нас
на другой участок перебросят, на смену ста-
рым фронтовикам.

Прошла еще неделя. Нас перевели из мор-
ских казарм в город. Собирали на митинги
и просили высказываться. А мы всё молчали.

У хозяйки, где мы остановились, были три
дочки и сынок. Они нас учили говорить по-
румынски, а мы их по-русски. Но из этого ни-
чего не вышло. Трудный язык у них, и все
шиворот-навыворот: по-нашему лапти, по-
ихнему молоко, по-нашему щи, по-ихнему
говори. Вот тут и понимай. И все-таки гово-
рили. Говорили и понимали друг друга.

Сынок хозяйский Альберт спрашивает
Алексея, как, мол, по-русски: «Я хочу есть»?

— Кишка кишке кукиш кажет, — говорит
Алексей.

И все довольны. Смеются.

Сидим мы раз на лавочке у ворот компани-
ей: дочки, Альберт, я, Алексей, Горохов. Сме-
емся и песни поем. Горохов на балалайке иг-
рает и подпевает:
Эх, Дунай, мой Дунай, развеселый мой Дунай!

Бились мы отважно, храбро, а за что — никто не
знал.

Знал про то лишь император, да и тот теперь
пропал.

Проходил мимо ротный, прапорщик Боро-
дин, прислушался.

— Хороша, — говорит, — песня.

— Так точно, — говорю.

— А кто же, — говорит, — это у вас сочи-
няет так ловко?

— Да все, — говорю, — понемногу.

— Ишь ты, — говорит, — значит всем ми-
ром?

— Так точно!

— Ну раз миром, это хорошо, — говорит.

Через день нам объявили, что мы здесь
простоим еще с месяц. Офицеры младшие все
в отпуск уехали, остались одни ротные коман-
диры с солдатами. Солдаты просятся в отпуск,
а их не отпускают. И стали солдат группами
отсылать в разные части. Вызывает и нас с
Алексеем ротный.

— Вы, — говорит, — что за люди, откуда
будете?

— Мы коногоны, а родом из-под Симбир-
ска.

— Мне, — говорит, — тоже кажется, что
вы хорошие ребята, коногоны, а не конокра-
ды. В отпуск,— говорит,— хотите?

— Ну что же, — говорим, — пожалуй,
можно.

И дал он нам отпускные бумаги. Только
просил заехать к нему на родину и отдать
письмо одной учительнице, которая работала
сестрой где-то там.

На станциях останавливаемся, с солдата-
ми говорим, слушаем. А послушать тогда бы-
ло чего. Народ побогаче, почище, как сговори-
лись, — в одно говорят: погибла Россия, фронт
разваливается; офицеры и разные штабные
комитетчики — о войне до победного конца,
а солдаты свое: мир, конец войне, и все тут.

Нашли мы по указанному адресу учитель-
ницу, которой Бородин просил письмо отдать
в собственные руки. Смотрю я и глазам не
верю. Что такое? Ведь это же Саша моя. Од-
нако решил проверить. Пока она Алексея рас-
спрашивала, как доехали да что дорогой ви-
дали, слыхали да где стоите, я решил сло-
вечко ввернуть:

— Что же вы здесь делаете, — говорю,—
Александра Леонтьевна?

Она смотрит на меня и улыбочку строит.

— Да работаю, — говорит.

— Будьте здоровы, — говорю, — Але-
ксандра Леонтьевна. Работайте на здо-
ровье. — И ушел.

Смотрю, и Алексей бежит за мной.

— Что же, — говорит, — ты, оглашенный,
делаешь? Она очень встревожена твоим ди-
ким поступком и просит тебя зайти погово-
рить. Пойдешь, что ли?

— Нет, — говорю, — не пойду. И тебе не
советую. Хватит, — говорю, — и того, что мы
ей от жениха любовное письмо принесли.

Алексей, друг жизни, понял тоску души
моей и говорит:

— Коли так, скатертью ей дорога- Шут с
2 л. Тиханов

17
ней, с ученой невестой, мы с тобой попро-
ще найдем.

И затосковал я. Так затосковал, что хоть
руки на себя накладывай. Алексей меня и
уговаривал, и стыдил, и смеялся, и ругать
принимался... Ничего на меня не действова-
ло. Потом очухался я немного и говорю се-
бе: «Ну погоди, Александра Леонтьевна, я
свое возьму». Затаил я в сердце одну думу
и стал помаленьку обдумывать.

Домой не поехали, — что зря родных рас-
страивать! Надо мир добывать.

Встречали дорогой и таких, которые с
фронта бежали без всяких документов.

— И нам,— говорит Алексей,— нужно бы
куда-нибудь в большой город податься.

— Что ты, — говорю, — мы с тобой еще и
фронта-то не видали.

Приехали обратно, а в роте нет никого.
Один ротный да Горохов с Зинченко оста-
лись. Всех отправили на фронт.

Вечером и мы пошли на вокзал, да в чай-
нушке замешкались. И уехали ротный, Го-
рохов и Зинченко без нас.

Тогда мы вскочили на первый товарный
поезд, забрались на открытую платформу с
досками на самый верх и поехали. Вдруг смот-
рим— гора, и паровоз нырнул прямо в ка-
кую-то дыру.

— Тоннель, — говорит Алексей.

Дым пахнул на нас, и мы упали вниз ли-
цом. Мрак, копоть, огненные искры посыпа-
лись за шиворот, дышать стало нечем.

— Закройся шинелью с головой! — кри-
чит Алексей.
Запахло паленым. Грохот, шум и звон в
ушах. Открою глаза на миг — темень. Я стал
задыхаться. В легких саднит, а в ушах звон
поднялся. Сейчас упаду под колеса.

— Пропали, Алексей. Не могу' я больше.

— Лежи! — кричит он и обнял меня креп-
ко рукой.

Не помню, что я тогда думал. Еще бы не-
много, и я бы задохнулся. Вдруг пахнуло
ветром. Поезд вышел из тоннеля. Я взглянул
на Алексея, он был черный, как головешка.

— Так нам, дуракам, и надо, — сказал
он, — вперед умнее будем. Не зная броду, не
суйся в воду.

Потом пришли немного в себя и приня-
лись смеяться.

Утром нас разбудил крик:

— Станция Филешти — волки съешти.
Слезай, кому в тридцать четвертый полк,
приехали.

Я открыл глаза и увидел солдата в рас-
стегнутой шинели, с ружьем за плечом.

— Чего орешь?

— А ты чего дрыхнешь, гусь копченый?

— А кто ты такой?

— Бригадный командир третьей сибир-
ской стрелковой дивизии, возьми под козы-
рек!

Оказался это связной от штаба полка. Он
встречал новоприбывающих.

— А не знаешь ли, землячок, где остано-
вился наш ротный?

— Идите в штаб, там ротных много бы-
вает.

И верно. В штабе мы нашли Бородина,
2 *
Зинченко, Горохова. Напились кипятку, заку-
сили хлебом и пошли в окопы.

— Вы хоть умойтесь у водокачки, — гово-
рит ротный, — а то скажут, французы зулу-
сов прислали.

Холодная вода освежила нас, но сажа не
смылась. Мы оттирали ее песком.

Утро было погожее, теплое. Дорога в зе-
лени, пахло цветами. Господи, какая бла-
годать! Цветы, ароматы, пчелки летают, птич-
ки поют. Неужели здесь люди воюют? Впе-
реди густой лес, в лесу наши окопы. Там
фронт.

Не прошли мы и двух верст, как над на-
ми что-то хлопнуло. Вверху закудрявилось
маленькое облачко. В стороне появилось дру-
гое, третье, и опять два раза хлопнуло.
Над головой послышался свист и шипение.
Я остановился.

— Что это?

— Шрапнель, — говорит Алексей.

«A-а, вот где фронт-то. Нас заметили, в нас
стреляют», — думал я.

При каждом взрыве я останавливался и
оглядывался. Мне казалось, что все пушки
фронта палят в нас. Я боялся.

Ротный шел впереди как ни в чем не бы-
вало. Он остановился и, улыбаясь, сказал:

— Ничего, ничего... Сначала всегда так
бывает. Потом привыкнешь.

Да, хорошо ему. Он всю войну пробыл на
фронте, небось давно привык, а новичку-то
каково? Страшно.

Зачислили нас с Алексеем в первый взвод
третьей роты 34-го стрелкового сибирского
20
полка, а прапорщик Бородин стал яашим
взводным офицером. 34-й сибирский полк до
войны стоял на Русском острове, где ни неба,
ни земли, а одна скала на вольном океане.
Народ испытанный и тертый был, однако за
четыре года сильно поредел. Там на острове
люди ожесточились. Начальству того и надо
было — зверем сделать солдата, чтобы не
смотрел, кто перед ним — мать, отец или
дите. Раз приказано, коли штыком, и ника-
ких. Но дисциплинка расшаталась. Всякий
стал про себя кумекать, «что, зачем, по-
чему?»

Сначала сибиряки нас приняли неласко-
во. «Ишь, — говорят, — мамины сынки вое-
вать приехали. А с которого, — говорят, —
конца трехлинейка заряжается?»

Алексей, друг моей жизни, и говорит:

— Если по внешнему врагу палить, то
патрон кладут в магазинную коробку, а из
магазинной коробки досылают в патронник. А
если по внутреннему врагу, то тут еще надо
подумать.

Смеются сибиряки: «Грамотные, образо-
вались скорее нас». Закуривать дают, а у нас
еще свой табак не перевелся.

— Чего ржете-то, как жеребцы стоялые,—
говорит взводный Самолетов. — Прикажут
вот завтра наступать, и пойдете через речку
за милую душу.

— Ничего мудреного, — говорят сибиря-
ки, — рыбу в Серете покормим.

Окопы наши на этом берегу, а неприятель-
ские — на другом. И оба берега в лесу. А
что там за неприятель, никто толком не знает.
Кто говорит — герман, кто — турки, а кто гово-
рит— арабы, черные люди.

— А что,— спрашивают сибиряки,— в Рос-
сии не слышно, когда замирение будет?

— Война до победного конца, — отвечает
за нас взводный.

— А может быть, победный конец, —гово-
рят сибиряки, — давно уже и пришел, только
нам не показывают?

Я слушаю спор о войне и не знаю, что ду-
мать. Не мил мне божий свет, как узнал
тогда, что Саша моя с офицером связалась,
прапорщику Бородину письма пишет, и такая
меня тут тоска взяла, хоть в Серет бросайся.
Изменила, продалась за золотые погоны. И
задумал я тут черное дело — убить прапор-
щика Бородина при первой атаке.

Наступления нет и нет. Сидим в окопах,
как крысы в норах. С того берега то бомба
прилетит, то мина оглушит и песком засып-
лет.

Подул раз ветер с болотных лугов, и
столько комарья налетело, что дышать нечем.
Разложили мы в землянках костры из гни-
лой травы. Дыму напустили. Заметили с того
берега и давай садить по окопам из бомбо-
метов. Нам и податься некуда: в землянке от
дыма задыхаемся, а на воздухе бомбы рвут-
ся. Не выдержали сибиряки, и которые
выползли из нор, головой поплатились. За
ночь четверых убило, девять поранило.

Вдруг на рассвете слышим: «ура» кри-
чат не по-нашему на том берегу. Что бы это
значило?
Утром смотрим из кустов, плакат большой
вывешен, по-нашему написано: «Мы взяли
Перемышль». А ниже по реке в кустах дру-
гой плакат, только мелко написано, не раз-
берешь что.

Прапорщик Бородин в бинокль взглянул.
«Хороший, — говорит, — плакат, только не
все ясно».

— Ночью, Рыжов, ты пойди и достань
его, — говорит мне Бородин.

«Ну, — думаю, — отделаться от меня хо-
чет, на смерть посылает. Ладно, пойду, но и
тебе, ваше благородие, не жить».

— Слушаюсь, — говорю, — ваше благо-
родие. Только в случае тревоги вы мне сиг-
нал подайте, куда мне пристать, а то в тем-
ноте заблудиться можно.

— Ладно, — говорит, — я ракету пущу.

Ночью я скинул сапоги, шинель и вплавь
через реку пустился. Плыву тихой водой.
Темно. Тишина. Только комары над ухом по-
пискивают да рыба кое-где плещется. Вот и
плакат белеется. Еще немного, и я — у бере-
га. Вылазить боюсь. «Выйду, — думаю, — на
берег — тут мне и конец: или живьем секрет
неприятельский захватит, или пулей шлеп-
нет».

Смотрю, — мать ты моя! — плакат на ме-
ня движется. Я было собрался нырнуть.

— Бери, бери скорей, братушка. Я,— го-
ворит,— булгар, не бойся. Да приходи еще.
А гранату береги, она пригодится.

«Вот тебе, — думаю, — неприятель!»

— Да как же так, — говорю, — ведь тут
герман стоит?
— Герман,— говорит,— во второй линии
спит. Иди скорее,— говорит,— обратно, а то
офицер скоро придет. А завтра приходи еще.

Плыву я обратно и не знаю, что делать.
Бросать мне на ракету гранату или не надо?
«Подожду,—думаю, — Бородин от меня не
уйдет, да и не на смерть он меня посылал,
выходит».

Смотрю, и ракета взвилась с нашего бе-
рега. Как раз бы теперь пустить туда грана-
ту, и началась бы пальба, и не было бы боль-
ше прапорщика Бородина. Кто узнал бы в
суматохе, как погиб офицер? Нет, не кинул
я гранату. Вышел на берег, Алексей меня с
плакатом наверх втянул.

Зашли в землянку, стали читать. Черниль-
ный карандаш от воды размылся, однако
разобрали: «Дураки вы, что ли? Воюете до
сих пор. У вас революция, а вы все стреля-
ете. Кончайте войну, не слушайте офицеров,
по всему фронту идет братание. Ваш Ленин
давно велел солдатам брататься, приходите и
вы к нам».

— Вот это дельное письмо,—сказал Алек-
сей.— Только я не знаю, нужно ли его Боро-
дину показывать?

А он тут как тут.

— Принес, Рыжов, плакат? — спрашивает.

— Так точно, — говорю.

— А ну, подай сюда.

Прочитал и говорит:

— А теперь идите по местам. Ты, Рыжов,
иди переоденься.

Ни слова о плакате. Еще бы! Офицеров
ведь слушаться не советуют.
На другой день нас отвели в батальонный
резерв на отдых.

Резерв был на третьей линии, версты за две
от первой. Сюда пули не долетали. А снаряд
если залетит, так мы его головку из земли
выкапывали и ложки алюминиевые из нее
делали. Зинченко был мастер отливать раз-
ные штучки: он до войны литейщиком был.
Расческами, колечками, стаканчиками он весь
взвод одаривал, а ему за это хлеб давали,
галеты, мамалыгу: не хватало ему своего
обеда. Сколько ни ёл, никогда сыт не был.

— Червяк, — говорит, — в мене знутри
живе и богато пищи треба.

В батальонном резерве занятий никаких.
Только вшей над костром жарили да игру
выдумали: на газете чертили круг углем, а
на середину пускал каждый свою вошь: ко-
торая до линии скорее добежит, тот и выиг-
рал, а чья после всех, тот проиграл. Ему да-
вали в лоб три щелчка или заставляли пля-
сать, либо сказку рассказывать.

О плакате болгар говорили разное. Взвод-
ный Самолетов говорил, что это немец нароч-
но подстроил, чтобы нашу армию смутить.
Зинченко и Горохов смеялись над ним и го-
ворили, что большевики скоро с него лычки
сдерут. Самолетов сердился и посылал их
вне очереди ночью на первую линию прово-
лочные рогатки ставить, а меня за старшого
назначал.

Рогатки ставить ночью невесело. По око-
пу рогатки не пронесешь. Поверху ходили.
Чуть звякнет где проволока, секреты неприя-
тельские стрелять начинают. Ни курить нель-
Зя, ни разговаривать. Темно. Куда идешь, и
сам не знаешь. Споткнется кто, упадет в во-
ронку — обдерется весь, выругается. Ракеты
вверх летят, и видно все сразу, как на ла-
доньке.

Без команды все падали в траву, а пуле-
мет по нас начинал поливать и «строчить
гимнастерки». Многие так и оставались на-
веки лежать там в траве. Раненых приносили
на закорках.

Ротный с офицерами играли в карты и
румынский ром пили. Бородин почему-то дер-
жался в стороне, больше книжки читал. Его
тоже часто в наряд с нами посылали окопы
исправлять или новые ходы рыть. И не по-
нять было, что за человек. Днем всем солда-
там велит по ходам идти, а сам с палочкой
поверху идет. Когда приходили на отдых,
каждый пользовался той землянкой, которую
находил, а он землянки досками обшивал.

— Зачем? — спрашивали его. — Ведь все
равно через три дня уйдем.

— А вам в какой лучше отдыхать, — го-
ворил он, — в обшитой или грязной? Вот при-
дут люди после нас, спасибо скажут.

О плакате он тоже не вспоминал. Солда-
ты спрашивать боялись.

У меня с Алексеем спор из-за Бородина
вышел.

Я говорю: он барин, белоручка, поэтому
чистоту любит, а Алексей говорит: он людей
любит. Я говорю: он бахвалится, ходит по-
верху под пулями, а тот уверяет, что он ни-
чего не боится и это хороший человек.

— А чего в письме братушки писали? —

спрашиваю я. — Он тоже за войну до побед-
ного конца. Будь уверен, — говорю, — он нас
и увел от братания.

Алексей сердился. Молчал.

— А почему, скажи мне, он воюет с на-
чала войны, а чинов ему не дают? — начинал
он опять.

— Я бы его и ефрейтором не сделал, — от-
вечал я.

— Дурак, — кричит мне Алексей, — ты из-
за девки башку свою потеряешь.

А я думал: «Саша моя, неужели вправду
она его невеста?»

Она меня не совсем забыла, присылала
письма.

«Милый, хороший, я жива и здорова, обо
мне не беспокойся. Мне бы очень хотелось
встретиться с тобой и все тебе рассказать.
Великие события надвигаются, я бы хотела,
чтобы ты не заплутался, но в письме всего не
расскажешь. Одно только скажу: у тебя есть
хороший командир, можешь на него поло-
житься».

Только не сказала: «слушайся офицера».

Нас перевели на другой участок, за реку.
Здесь река делала петлю. Все говорили, что
это страшное место. Неприятель в ста шагах.
Справа и слева река. Все говорили, что пой-
дем в наступление. Видно было, что жаркое
дело будет: на остров возили гаубицы, мор-
тиры, саперы делали мосты. Больше появи-
лось неприятельских аэропланов. Над линией
врага замаячили десятка полтора «колбас» —
воздушных наблюдательных шаров. Везли
28
снаряды, кухни. Всем было невесело. И с го-
ря орали во все горло песни.

— Эх, Дунай, мой Дунай, развеселый мой Дунай...—

заливался Горохов.

Нам пополнение прислали, казанских мо-
лодых татар. Они ходили по поляне и жалоб-
но пели:

Гап, мой грисяниский,

Гап, мой билый,

От сего зе, грисяниский,
Не скоро поспилий.

Привезли жирной рисовой каши с мясом,
дали галет, вареного мяса в банках. Но, кро-
ме Зинченко, никто не ел. Все писали
письма домой, прощались с родными. Пи-
сал и я:

«Саша, если меня убьют, то не поминай
меня лихом. Я тебя любил пуще всего на
свете».

Написал и матушке:

«Помолись, матушка, о твоем сыне, а я
сам здесь разучился молиться. Иду в атаку».

Приезжал корпусный командир с коми-
тетом. Все говорили речи о войне до по-
бедного конца, солдаты сердито смотрели
в землю.

На ночь подвели нас к свежевырытым око-
пам. Они были как могилы — холодные, уз-
кие, сырые. Никому не хотелось в них зале-
зать: начнется ночью канонада, засыплет
заживо землей. Все расположились за бруст-
вером на траве, молча завернулись в шинели и
полегли спать. Вдруг в тишине раздался ди-
кий крик.

— Что случилось? — вскочил Бородин.

Оказалось, что татарин влез на бруствер
оправиться и пуля пробила ему ухо.

Стали смотреть его рану. Ранка была
маленькая, как шилом проткнули, и неопас-
ная.

Татарин кричал от страха, а когда поднял-
ся народ, он стал смеяться, и солдаты смея-
лись тоже.

— Вот тебе и «грисяниский не скоро по-
спилий», — шутил Горохов.

— Ничего, теперь не пропадет, меченый
стал.

Опять полегли спать. Но сон не приходил,
все сидели и разговаривали о женах, о де-
тях, о доме. На рассвете я было задремал, но
опять проснулся от страшного гула. Немец-
кие аэропланы закружились над лесом. Один,
другой, третий — целая стая. Они летели над
нами и выпускали ленточки—голубые, крас-
ные, белые... Ударила наша пушка, ответили
неприятельские, и лес загудел. Больно ушам
стало от шума.

Давно взошло солнышко. А пушки стре-
ляли и стреляли. Неприятель бил по первой
и второй линии окопов. В ушах отдавался
только стук, как будто тысячи кровельщиков
чинили железные крыши. Изредка сильно
грохало, будто с неба падали платформы
с досками. Где падал такой снаряд, там, в
яме, можно было спрятать целую избу с
коньком и скворечником. Мы сидели и жда-
ли: «сейчас пойдем».
Появились с первой линий раненые. Кого
вели под руки, кого несли на носилках, а кто
покрепче — сам ковылял, опираясь на вин-
товку.

— Братцы, братцы, товарищи! — радост-
но кричал один. — Ранили!

— Ну и чего же ты кричишь?

— Домой поеду!

— Это верно. Счастливый, — говорили ему
солдаты. — Ну, кланяйся там жене, дет-
кам.

— Всему народу...

— Ленину передай, скажи пропадаем! —
крикнул кто-то из-за кустов.

Я посмотрел на Бородина. А он улыб-
нулся.

Нашел место веселью.

«Ну, сейчас пойдем», — думаем.

Пушки били весь день. Ночью ракеты ло-
пались в вышине и было светло, как днем.

— Вот это люменация, — сказал кто-то
из стариков. — При Николашке никогда та-
кого не было. А Временное правительство
вон как заботится.

— Да, заботу большую устроили началь-
ству.

Пушки били и второй день и третий, а мы
все сидели в кустах и ждали: «сейчас пой-
дем». Вот выйдет ротный и крикнет: «Рота,
вперед, за мной!» И побегут солдаты, не
знай куда, не знай зачем. Тяжело воевать
так-то. Ой, тяжело...

Но прошел день, второй и третий, а нас
никто не звал, никто не выходил и не кри-
чал.
Тяжелый снаряд упал в блиндаж и зада-
вил пулеметную команду. Осколком снаря-
да ударило в грудь капитана Нуромского.
Санитары раздели его и положили на траву.

Все устали от ожидания. Когда же пой-
дем?

Невеселы минуты перед атакой, но когда
эти минуты на три дня растянулись, то тут
уже опять привыкнешь.

— Почему же нет атаки? — спрашивали
солдаты.

— Еще подготовка артиллерийская не
кончилась.

— А долго она будет?

— Да на сколько снарядов хватит.

Стали солдаты говорить: потому в атак>
не идем, что комитет с корпусным не пола-
дили.

Корпусной говорит:

— Поведете солдат в атаку?

— Поведем,. — говорит комитет, — толь-
ко чтобы артиллерия все заграждения и око-
пы с землей сравняла...

— Комитет, брат, это от революции.

— А корпусной?

— А корпусной от старого прижима.

— Да его уже нет, шут ты гороховый.

— Ну нет, так от аглицкого короля, не
иначе.

И никто толком не знал, почему атаки нет.
Но все почувствовали, не будет больше ата-
ки. Ходили из-за любопытства смотреть на
неприятельские окопы, там давно проволоч-
ные заграждения перемотались клубком и
32
места окопов не найдешь. Говорили, что на
соседнем участке у монастыря солдаты про-
шли все три линии, не сделали ни одного
выстрела, не снимали винтовки с плеча, —
ни одного немца не было, все убежали.

На четвертый день приехал бригадный
(корпусной уже не являлся) и сказал, что
наступление отложили, потому что началь-
ство заботится о солдатах, а они разложи-
лись, поверили разным агитаторам и отказа-
лись наступать.

Ну, конечно, мы обрадовались, хоть и не
понимали толком, почему нет наступления.

Ротный разъяснил, что агитаторы — это
большевики. Ленин ими верховодит. А Ле-
нина подослали немцы.

Алексей сказал солдатам, что он читал
в листке совсем не так. Большевики за мир
стоят, за власть Советов. Они дают землю
крестьянам, а заводы рабочим. Все поверили
Алексею и просили листок почитать.

Кончилась пушечная стрельба. Нас посла-
ли исправлять окопы. В окопах, как в аду,
пахнет серой и трупным духом. Людей за-
сыпанных откапывали и передавали санита-
рам.

Заметил герман, как мы бросали землю, и
начал по нас тяжелыми снарядами крыть.
Когда снаряды ухали мимо ходов, мы толь-
ко охали да приседали, а когда один попал
по ходу сообщения, у нас фуражки ветром
сорвало, мы и присесть не успели. Все очу-
мели. Открыл я глаза, а против меня взвод-
ный Самолетов стоит — губы белые, глаза
выкатил страшно.

Н. Тиханов	33
— Ничего, господин взводный, — говори!
ему Зинченко. — До победного конца еще
далеко. Пойдем обедать. Окопы в другой раз
поправим.

Обеда на всех хватило да еще осталось.
Пятеро татар не вернулись с работы.

Наша рота сменила часть на первой ли-
нии. И мы по ночам чинили окопы. Три дня
герман молчал, а мы, отдежурив ночью в
окопах, днем шли во вторую линию в лес.
Здесь отдыхали. После обеда все принима-
лись за свои дела: кто приколыши строгал,
кто вшей бил, а Вишняков, веселый парень,
в карты со своими друзьями под деревом иг-
рал. Я лег около них письмо писать.

«Разлюбезная Саша, в атаку мы не ходи-
ли, солдаты отказались, но лупят нас снаря-
дами почем зря...»

Вдруг «тра-та-та». Пулемет. Над головой
моей как прутиком кто взмахнул. Вжить!
И еще — вжить, вжить! Я нагнулся пониже,
уцепился за траву. И больше нет. Смотрю
на играющих, они тоже полегли. А Вишня-
ков, как сидел под деревом, так и остался
с картами в руках сидеть, только голову на-
бок склонил.

Закопали Вишнякова. Не дождался он
замирения. Не дождались и многие другие.
Герман как с цепи сорвался. Три ночи под-
ряд засыпал нас бомбами из бомбометов.
От бомбы никакой силой не спастись: ни
крестом, ни постом, ни молитвой. Ни выстре-
ла не слышно, ни огня, ни звука. Тихо, тихо,
и вдруг над самой головой трах! — и нет че-
ловека...
— Три года не боялся на фронте, — гово-
рит старый сибиряк Мазин. — А теперь бо-
юсь. Отчего это?

— Устал ты, — говорит Горохов, — да и
не хочется воевать, мир скоро будет.

— Верно, — говорит Мазин, — домой хо-
чется, вот как хочется!

А в последнюю ночь и Мазина убило и
Горохова ранило.

Эх, Дунай, мой Дунай, развеселый мой Дунай...

На следующий день нас сменили. Но и
тут нам не повезло. Герман заметил смену и
начал провожать нас шрапнелью. Участи-
лась ружейная и пулеметная стрельба. Ах-
мета меченого ранило в живот, и мы несли
его на ружьях.

— Ой, алла, ой, алл а, — стонал. Ахмет,—
брюха балит, брюха балит...

На перевязочном пункте врач говорит:

— Не выживет, зря трудились.

— Наше дело помочь, а ваше дело на тот
свет проводить, — говорит Зинченко.

Еще долго мы ходили то на первую ли-
нию, то в батальонный резерв. Война зати-
хала на нашем фронте. Часто по утрам к нам
скатывались в окопы грязные, оборванные,
худые арабы. Их направляли в штаб. Там от
них узнавали, что турки им житья не дают,
бьют, ругают, смеются, а они не хотят вое-
вать. «Урус Ленин сказал: кончай война».

Началось братание.

Теперь мы стояли на новой позиции. Око-
пы неприятеля были далеко, больше версты.
.Между окопами — луга и болота. Встанешь ут-
3*	35
ром на бруствер, и видно, кай турки умы-
ваются, кипятят чай наверху.

Взводный Самолетов призвал меня и
Алексея к себе и сказал, что ночью мы пой-
дем в секрет.

— Что вы, господин взводный, — говорит
Алексей, — какие секреты, и войны-то уже
нет!

— Кто же ее кончил?

— Да по всему фронту идет братание.

— Что? Братание? А ты знаешь, что смерт-
ную казнь ввели на фронте за братание? Как
стоите? С кем разговариваете? Возьми под
козырек!

— Да мы же с винтовкой.

— Молчать! Я у вас вышибу большевист-
ский дух. Кругом марш!

На шум прибежали ребята из нашего
взвода.

— Ну-ну, ты смирненько, — говорит Зин-
ченко, —- обрадовался раненько. Не забувай,
де ты бродишь...

— Да пусть потешится. Жалко, что ли, —
говорит Алексей. — Собака лает — ветер но-
сит.

Самолетов побежал жаловаться офице-
рам, но они ушли все в штаб. В роте оста-
вался один Бородин.

Бородин призвал нас к себе в землянку.

— Вы что, товарищи, не хотите идти в
секрет? — спросил Бородин.

Мы молчим.

— Ну вот что я вам скажу, — говорит
Бородин, — в секрет идти нужно. Это распр*
36

ряжение командира роты. Идти нужно, но со
смыслом. Приказ о смертной казни есть и
на рожон пока лезть не надо. Положение
после неудавшегося наступления серьезное.
Нужно осмотреться, собрать надежных лю-
дей.

Он встал, вышел из землянки, потом
опять вернулся.

— Ты, Рыжов, — говорит он мне, — вый-
де|шь за дверь. И если увидишь Самолетова,
задержи его. А мы здесь потолкуем.

Я вышел и стал прохаживаться по окопу.
А Самолетов тут и есть.

— Господин взводный, — начал я, — вы-
ходит, дело серьезное, под суд грозит Боро-
дин отдать нас.

— А ты думал, все уговаривать будут.
Помитинговали, хватит.

— Ия думаю, что пора за ум браться.
Только ведь где же секрет-то выставлять?
Я смотрел с бруствера и места подходяще-
го найти не умею.

— То-то, не умею. А ты больше за Песен-
никовым ходи да его слушай, он тебя приве-
дет к братской могиле.

— Я думал, вон у той осоки за болотом
укрыться.

— Там тебя комары заедят. Совсем к бо-
лоту не надо. Идем покажу.

— Ну что, — говорит взводный доро-
гой, — здорово попало, напугался, поди?

— Беда, — говорю я. — «Я, — говорит
Бородин, — вас без суда и следствия, как со-
бак, застрелю».

— То-то вот, смотри в другой раз.
И долго я еще ему всякую ахинею нес,
пока он выбирал нам место для секрета.

А когда вернулись в землянку, Алексей и
Зинченко на ящиках патронных сидели и рас-
певали:

Де ты бродишь, моя доля,
Не докличусь я тебе...

Ночью в секрете Алексей и говорит:

— Завтра будет офицерское собрание.
Ударные батальоны будут формировать. Са-
молетов возьмет отпуск, в обоз пойдет, свое
имущество наведать. А мы с болгарами бра-
таться будем. Надо бы их предупредить.
Я уже ходил к ним. У них есть хорошие ре-
бята. Скоро они сюда придут.

И верно, на рассвете пришли три братуш-
ки и сказали, что завтра они выйдут сено
убирать, версты за две ниже по Серету, где
уж и окопов нет.

— А как ваши офицеры? — говорю я.

— Они в Браилов уехали.

Так и получилось. Часов в десять смот-
рим — воз сена появился вдали. Мы к нему.
Болгаре принесли табаку, сигарет, сыру. Мы
им хлеба, ложки алюминиевые. И пошла бе-
седа.

— Ваши большевики, — говорят братуш-
ки, — хороший народ.

— И ваши, — говорим, — не плохие.

— Ты кто? — спрашиваю я одного.

— Крестьянин, — говорит, — из Тополу-
ла, а мой товарищ вот из Ботагула, а ты?

— А я херсонский помещик.

Все смеются.
— Что же вы, — говорим, — на нас вое-
вать пошли? Мы вас от турка спасли, а вы
теперь с турками да и на нас. А?

— А вы что на нас пошли? Вам что за
нужда за англичан заступаться, а?

— Ну-ну, — говорит мне Алексей, — от-
вечай, выкручивайся.

— Да мы, что же, — говорю, — мы ниче-
го. Мы бы не пошли, да сами понимаете...

— А-а-а! Теперь понимаем, — смеются
все.

— Понимаем, как не понять, за три года
ума прибавилось. Да вот как кончать войну
будем?

— А кончайте так, — говорит Алексей,—
как мы, не в одиночку, а скопом. А то вас
самих будут кончать.

Вдруг в воздухе над головами взвизгнул
снаряд и разорвался недалеко за кустами.
Другой ударил у задних колес воза с сеном.
Лошадь испуганно рванулась и понеслась
по дороге к нашим окопам.

Мы бросились врассыпную, скорее к во-
ронкам. Снаряды начали настигать воз с се-
ном. Лошадь прибавила ходу и мигом очу-
тилась на участке нашей роты. Огонь пре-
кратился. Лошадь стала между нашими и
неприятельскими окопами и зычно заржала,
будто жаловалась: «Идолы, мол, не нашего
бога, куда меня загнали?»

И с той и с другой стороны выскочили на
бруствер солдаты и кричали:

— Тпро! Тпро! — а подходить к возу боя-
лись: опять начнут стрелять.
Так и гуляла лошадь до темноты между
окопов. Ночью ее увели болгаре.

Взводный Самолетов не пошел в обоз. Ко-
гда начался артиллерийский обстрел, коман-
дир роты послал его обратно в окопы. Само-
летов вернулся в землянку и учинил нам до-
прос:

— Где были?

Мы сказали, что нас Бородин послал за-
хватить воз с сеном. Самолетов не поверил.

— Что вы арапа заправляете? Как мож-
но лошадь через линию окопов провести!

— Господин взводный, видно, не знает,—
смеялись солдаты, — чтр эта лошадь не про-
стая, фронтовая. Она может и по воздуху
летать.

Взводный побежал докладывать началь-
ству. Бородин его успокоил, сказал, что мы
действительно по его приказанию ходили.

В штабе полка узнали про братание. Бо-
родина вызвали в штаб полка, оттуда на-
правили в штаб дивизии. Ротный комитет
встревожился. Послали Алексея в полковой
комитет. Председатель комитета Коркин ска-
зал, что никуда Бородин не денется, с него
только показание снимут. Солдаты волнова-
лись, требовали освободить Бородина.

Послали делегацию в штаб дивизии. Пред-
седатель комитета дивизии поручик Закр-
жицкий говорит: «Бородина отпустят сейчас
же, если он и делегаты запишутся в ударный
батальон».

Командир дивизии, чтобы успокоить сол-
дат, велел полк отвести на отдых в Рома-
нешти, за двадцать верст от срронта. Вот тут
и заварилась каша.

Сначала все обрадовались отдыху. И на
учение начали ходить.

Вывели раз за село роту. Командир роты
вышел перед строем с офицерами и говорит:

— Сегодня нам господин прапорщик За-
водов покажет метание ручных гранат япон-
ского образца.

Заводов был на каких-то там корпусных
курсах. Три месяца пропадал. Кто гово-
рил — он в отпуску, кто— в командировке,
а доподлинно никто не знал, куда его на-
чальство отправило. Теперь оказалось, что он
обучался гранатному делу. Ну что же, по-
смотрим, как обращаются с новой гранатой,
мы еще такой гранаты не видали. У нее не-
большой чугунный шарик и парашютик,
больно похожа на репку с травой.

Составили ружья, подошли к оврагу. За-
водов сказал, как взять гранату, как взмах-
нуть и как выпустить парашютик.

Подошел Заводов к оврагу и сам себе
скомандовал:

— Раз, два, три! — и бросил гранатку
к оврагу.

Мы стоим, смотрим, разинули рот. Взви-
лась гранатка выше колокольни... Мать чест-
ная, прямо обратно на нас летит. Все врас-
сыпную, но поздно. Трахнула гранатка пря-
мо в гущу солдатскую. Стон, крики, ругань.

Девятнадцать человек гранатка вывела из
строя. И командиру роты два осколка в зад
влепила. По счастью, ни одного не убила.
Всем раненым подписал ротный отпуск. И
42
сам уехал. На этом наше обучение и кон-
чилось. За ротного остался прапорщик Топ-
чиев. На Заводова солдаты не сердились:
при таком обороте разве плохо в отпуске по-
бывать? Но Заводов так перепугался, что и
в роту больше не показывался. Это зря. Ска-
зывали, опять начальство отправило его на
курсы — доучиваться.

Принес мне денщик Бородина Николай
Петров письмо из штаба от Саши.

— А ему, — говорю, — тоже есть?

— Тоже есть, — смеется холуй.

— От нее же?

— От нее самой, Александры Леонтьевны.

Эх, ты, морда холуйская, что ты травишь
солдатскую душу? Почему японская граната
мне голову не оторвала? Почему германский
миномет не вытряхнул из меня потроха? Ес-
ли я ей не нужен, кому же теперь я нужен?
Стоит ли читать письмо такой двуличной
женщины? Я знаю, что там написано: «Ты хо-
роший человек, а он еще лучше». Ну и кати-
тесь от меня ко всем чертям. Ах, холуйская
морда, зачем ты травишь солдатскую душу?

Стали солдаты Петрова спрашивать:

— Где же теперь Бородин?

— Заарестован сидит.

— А за какие такие дела его посадили?

— А за вас, серую кобылку, заступался...

Ой, холуй ты, холуй, противная морда, за-
чем ты сердце солдатское травишь? Разве
волк жалел кобылу? Разве богатый понимал
горе бедного? Разве офицер заступался за
солдата?
— Врет он, товарищи! Опутывает нас.

— Ты околесину-то, товарищ Рыжов, не
мели, — говорит мне Алексей Песенников —
друг моей жизни. — Я говорил ему, товари-
щи, что из-за девки он голову потеряет. Так
оно и вышло. Все мы знаем, что офицеры —
сволочи, нас продают. Прапорщик Заводов
третий месяц ездит по штабам связным от
офицеров. Он и у Корнилова был, и у Ду-
хонина, и у Дроздова. Они все примерива-
ются да прицеливаются, как бы больнее
укусить солдата революции. Но это мы дав-
но раскусили. Надо раскусить и то, что Бо-
родин — наш командир, а мы, серая кобыл-
ка, продали его за отдых!.. Его не нынче-
завтра на расстрел из-за нас поведут, а мы
здесь отдыхать завалились.

Убил нас Алексей такими словами. Сидят
солдаты как пришибленные. А старый сиби-
ряк Доронов встал и говорит:

— Вот что, товарищ Песенников, я тебе
скажу, я, старый солдат. Ты человек грамот-
ный и толковый, за это мы тебя и в комитет
выбрали, брось ты солдата донимать жалоб-
ными словами. Толком скажи, что теперь нам
делать?

И порешили мы тут, пока офицеры в по-
повском саду праздник полковой празднова-
ли да георгиевских кавалеров качали, наря-
дить две роты в штаб дивизии — Бородина
освободить с арестованными товарищами, а
чтобы не было лишнего кровопролития, сво-
их офицеров с командиром полка да с бри-
гадными и дивизионными генералами зааре-
стовать.
Так и сделали.

Привезли ночью Бородина с арестованны-
ми товарищами. Один боевой парень из
другого полка, товарищ Чертищев, и го-
ворит:

— Отныне мы сами будем управлять ди-
визией.

А товарищ Бородин сделал доклад о меж-
дународной империалистической акуле и
контрреволюционной российской гидре, кото-
рые собирались задушить революцию, а мы
поклялись генералам и офицерам позвонки
пересчитать.

Пока допрашивали арестованных офице-
ров, судили да рядили, куда их деть, корпус-
ной два ударных батальона прислал — офи-
церов выручать и нас уму-разуму научить.

Товарищ Бородин послал к одному ба-
тальону делегацию с товарищем Чертище-
вым. Делегация ударникам глаза протерла:

— Куда же вы, — говорит, — пришли?
Может быть, — говорит, — вы заблудились,
мы ведь не турки, не арабы и не немцы. Что
вам от нас надо? Хлеба, оружия? У вас свое
есть. Может быть, вы, — говорит, — с конт-
рой биться хотите? Так она не у нас, а у вас,
потому сами бы вы сюда ни за что не при-
шли. Она вас сюда и пригнала.

Посмотрели они — и вправду офицеры их
пригнали.

— Ну, ладно, — говорят ударники, —
черт с вами, отдыхайте, только офицеров от-
пустите.

— Да куда, — говорим, — они нужны,
знамо отпустим, целуйтесь с ними.
Постояли, постояли ударники, да и ре-
шили:

— Ведите нас, господа офицеры, в окопы,
нас родину защищать записывали, а не со
своими воевать.

С другим ударным батальоном канитель
получилась.

Послал Бородин к ним делегатами Але-
ксея, меня и Зинченко. Начали было и мы их
урезонивать: «Вы солдаты, мы солдаты, вы
крестьяне да мы крестьяне, и делить нам не-
чего». Вдруг отколь ни возьмись взводный
наш, шалопутный Самолетов: он в ударники
тоже записался.

— Что вы, — говорит, — их слушаете?
Они самые большевистские заводилы и есть,
свободу немцам продали. Пристрелить их, и
разговор короткий. Бей, — говорит, — я их
знаю.

Офицеры обрадовались. Схватили нас,
связали и повели к овражку расстреливать.

«Ну, — думаю, — и письма не дадут Са-
ше написать».

— Не горюй, — говорит нам Алексей, —
наша смерть почетна.

— Стойте! — кричит полковник с георги-
евским белым крестом, командир их. — Де-
легатов не надо расстреливать. Обменяем их
лучше на офицеров.

Стали рядиться. Полковник говорит —
всех офицеров давайте, — Алексей говорит —
много всех, — марку держит, цену нам и се-
бе набивает. Запросили товарища Бородина.

— Черт с ними, — говорит, — пусть полу-
чают своих генералов и полковников.

Обменялись, а ударники не уходят, вое-
вать с нами хотят.

— Ну что же, — говорит Бородин, — да-
вайте воевать.

А пулеметчики наши еще до боя забра-
лись к ударникам во фланг. Вот мы и начали
их перекрестным огнем жарить. Офицеры ви-
дят— дело проиграно, повскакали на ло-
шадей да деру. А ударники белый флаг вы-
кинули. Отобрали мы у них оружие и пусти-
ли домой. Просились было опять на фронт.

— Нет уж, — говорим, — как-нибудь без
вас войну кончать станем. Теперь уж нам
никто не будет мешать. Поезжайте с богом.

Вернулся из лазарета Горохов и привел
с собой взводного Самолетова. Взводный во
время боя убежал было. А Горохов ехал
в полк на двуколке и попал как раз к концу
боя. На дороге встретил взводного, стал
расспрашивать его: уж не турки ли пере-
шли в наступление? Взводный от него бе-
жать. Он его нагнал и доставил в роту.

— Что же нам с ним делать? — говорю
я Алексею.

Алексей плюется:

— Ну и Горохов, задал нам задачу.

Спросили Бородина.

— Пускай, — говорит, — Самолетова и
офицеров судит товарищеский солдатский
суд.

А пока собирался суд, Самолетов вместе
с караульным сбежал. Судили одних офи-
церов. Они ссылались на присягу и на дис-
циплину. Посмотрели Мы на них, какие они
стали тихие да смирные. Правда, бойкие
48
да матерые давно разбежались. И решили —
пусть идут, куда сами захотят. А они все до-
мой захотели.

И отпустили их. А потом, гады, они кто
к Корнилову, кто к Дроздову подались.
Волк — так он волк и есть. Сколько ни кор-
ми, все в лес глядит.

Прислал корпусной еще каких-то удар-
ников с нами воевать. Те и до Романешти не
дошли, сами рассыпались. А потом, как
ставку Духонина разгромили, так из всех
штабов офицеры разбежались. Остались на
фронте солдаты одни.

Начались дожди, слякоть, обозы все
вдруг исчезли, стали и солдаты домой разъ-
езжаться. Возьмет винтовку, вещевой ме-
шок да на поезд.

Видит Бородин — без миру война кон-
чается. Послал запрос в штаб армии. Отту-
да какая-то комиссия по ликвидации фронта
отвечает: «Везите, мол, все военное снаря-
жение, какое у вас имеется, из Румынии в
пограничный городок».

Собрал нас Бородин в какие-то Брунешти
и говорит:

— Поздравляю вас с победой пролетар-
ской революции.

Как это понимать, не знаем. Только серд-
цем чуем, что это хорошо.

— Это как так? — спрашиваем. — Бур-
жуев, что ли, прогнали?

— Это самое, — говорит Бородин, — ра-
бочий класс и солдаты свергнули буржуазное
временное правительство, и Керенский бе-
жал. Теперь у нас будет свое, рабоче-кресть-

4 ц. Тиханов	49
янское правительство. Советская власть с
Лениным во главе. Теперь, — говорит Бо-
родин, — война окончена и будет заключен
с Германией мир.

— Вот это, — говорим, — хорошо, а то
все как-то неловко без мира домой ехать.

Собрали мы пушки, пулеметы, ружья,
снаряды, какие еще годные были, собрали
лошадей и двинулись обозом к границе.
Все шло гладко. Днем ехали, из грязи
повозки и пушки вытаскивали, а ночью ка-
раул ставили и отдыхали. Перед самой гра-
ницей, как Прут перейти, — оказия. Союз-
нички-то наши, румыны, не хотят нас
пропускать. То есть нас-то пропускают, а сна-
ряжение не дают увозить. Заспорил фран-
цузский генерал с нами, пришел и гово-
рит:

— Россия — союзница Франции. А Фран-
ция еще не кончила войну, а потому отдайте
оружие румынам, они будут с немцами вое-
вать.

Солдаты смеются:

— Куда им воевать! Видели мы, как ру-
мынские бояре воюют, всю свою «Великую
Романию» проспали.

Однако дело всерьез обернулось. Только
мы вытянулись по дороге обозом, они и да-
вай по нас пулять. Пришлось бой принимать.
Ну, не на тех напали. Городишко взяли,
установили свою власть на три дня, а когда
обоз через Прут переправили, тут и наша
Российская советская земля. Потом за под-
лость боярскую англичане и французы нашу
Бессарабию румынам подарили.
50
Приехали мы в пограничный городок.
Встали по квартирам, а обоз и пушки на пло-
щади поставили.

— Отдыхайте денек, — говорит Боро-
дин.— Помойтесь, побрейтесь, а послезавт-
ра парад сделаем. Будет, комиссия от нас
принимать военное имущество.

Мы так и сделали. Почистились, побри-
лись, в баню сходили, а утром выстроились
у пушек.

Смотрим, из каменного дома с колонками
выходят четыре человека: трое мужчин в сол-
датских шинелях и одна женщина в кожаной
тужурочке и в шапке. Подошли к нам, здоро-
ваются.

— Здравствуйте, товарищи!

— Здравствуйте, — говорим.

А Бородин чему-то улыбается. Алексей
меня в бок толкает. Чую я, что-то затевает-
ся, а чего, и сам не пойму.

— Спасибо вам за верную службу рево-
люции, — говорит один из комиссии.

— Да чего там, — говорим, — свое ведь
берегли.

— Это верно, — говорит женщина в ту-
журке, — служим трудовому народу.

Алексей опять в бок толкает.

— Да чего ты?

— Смотри-ка, — говорит, — аль не уз-
наешь?

Свет ты мой ласковый, да ведь это же
Саша моя и есть! Так я и обомлел. Встал
столбом и слова сказать не умею. А она по-
дошла ко мне да и говорит:

— Ну здравствуй, герой мой.

4»

51
И при всех обняла да прямо в губы и по-
целовала.

— Да как же, — говорю, — так... А он-то
как же?

— Это кто? — спрашивает она: — Геор-
гий Петрович-то, что ли? А он, — говорит, —
двоюродный брат и тоже герой... Идемте, —
говорит, — скорее к нам чай пить, его там
жена дожидается.

Тут уж я совсем дураком стал. Взяли ме-
ня Саша с Бородиным под руки и потащили,
а Алексей по горбу наколачивает:

— Иди, — говорит, — иди скорее, а то
у нас ноги озябли.

Сидим у Бородина, пьем, закусываем, же-
на его, Софья Николаевна, нас угощает:

— Кушайте, — говорит,— не стесняйтесь,
теперь вы дома, у нас, в России.

Тут мы отпраздновали все праздники: и
победу советской власти, и конец войны,
и встречу друзей.

Горохов отогрелся, напился, наелся и за-
тянул любимую:

Эх, Дунай, мой Дунай, развеселый мой Дунай..>

А товарищ Ершов, это который из комис-
сии, встал и говорит:

— Еще раз спосибо, товарищи, за то, что
сохранили и пушки, и пулеметы, и снаряды.
Генералы,— говорит, — Краснов, Каледин
и Корнилов собираются с казаками на нас
войной идти. Так нам эти пушки вот как
пригодятся. Мы покажем всем генералам,
как может воевать свободный народ. Особо
поблагодарим Георгия Петровича Бородина.
52
Он хорошо выполнил задание комитета пар-
тии большевиков.

Вот и все. А про войну с генералами рас-
скажу в другой уж раз.

П

Так оно и случилось. Пришлось воевать
и с белыми генералами. Поехал я домой.
Шура не захотела со мной ехать. Она от-
правилась в Москву. Перед отъездом у нас
спор вышел. Я говорю, давай поедем домой,
ко мне, и сыграем свадьбу, а она говорит — не
до свадьбы сейчас, надо государственную
машину налаживать. Ну, говорю, налаживай.
А я свою уже давно сладил. Алексей и Боро-
дин ее поддерживают. Едем, говорят, и ты с
нами — мы тебя комиссаром сделаем и заво-
дом управлять заставим. А я решил учиться.
Будет, повоевал, чего болтаться в чужих краях.

Хорошо, думаю, им управлять государст-
венной машиной, когда они в университетах
обучались, а я на задворках учился и ничего
не знаю. И на душе обида страшная. Оттого,
думаю, она не едет со мной домой, что сты-
дится меня, корявого. Недаром говорится:
на красивой не женись — друзей заведет,
ученая — смеяться будет. Так погоди, Алек-
сандра Леонтьевна, буду и я ученым, —•
тогда посмотрим, кто смеяться будет. И та-
кая тут меня страсть к учению обуяла, что я
слышать ни о чем не хочу.

Распростился я с друзьями и поехал в
родной город. Дорогой со студентом одним
познакомился^
— Хорошо сделал, — говорит студент, —
что в Москву не поехал. Теперь, — гово-
рит, — все ученые по губерниям разъеха-
лись. Везде теперь в уездах академии будут.
Я тоже, — говорит, — еду с фронта учиться.
Я, — говорит, — энергетику изучаю, а меня
на фронт послали. Какой я вояка? Зачем
это мне?

Ладно, смекаю себе, буду теперь крепко
держаться за этого студента, видать, парень
подходящий.

Приехали в наш город. Студент комна-
тушку у какой-то вдовы снял, а я при шко-
ле в поселке устроился, — детский клуб
здесь тогда работал. Так я у ребят вроде
дядьки стал: декорации с ними рисую, книж-
ки переплетаю, игры там разные придумал,
а больше про войну рассказываю.

А утром уходил в университет.

И верно сказал Иван Иванович, академи-
ей в городе обзавестись еще не успели, а
университет открыли. Ученых всяких к нам
понаехало немало. И все такие чудные, бе-
гают по городу, как настеганные. У каждого
мешочек с ремешками за спиной. В мешоч-
ке книги и всякое довольствие. Как будто он
куда бежать собрался.

Пришли мы раз к такому профессору,
который с мешочком, а он как закричит на
меня:

— Снять шапку! Не в конюшню пришли.

А потом видит, больно громко получи-
лось, и сбавил немного голосу:

— Здесь, — говорит, — товарищи, храм
науки, а вы, как в теплушку, в малахаях вва-
54
лились. А лекция интересная — происхожде-
ние людей от человекообразной обезьяны.

— Самое первое и верное доказательст-
во, — говорит сердитый профессор, — что
человек произошел от зверя, — это зверство,
на которое человек способен.

«Эге, — думаю, — здорово закручивает,
видно, больно обидели чем-нибудь старич-
ка». А после лекции я подошел к нему и по-
благодарил за хорошую лекцию. Профессор
даже закашлялся и сказать не знает что,
только фыркает в клетчатый платок. А ког-
да я извинился за шапку и храм науки, так
он чуть не заплакал.

— Ну чего там, — говорит, — пустяки...
Привыкнете...

И правда, начал я привыкать понемногу
к научным людям. Вечером с ребятами в
саду нянчаюсь, а утром на лекции хожу и
шапку снимаю и слушаю прилежно науки
разные. В перерывы с Иван Ивановичем бе-
седую. Его так сразу взяли на третий курс,
а меня чуть на первый приняли — всю гра-
моту перезабыл.

— Вам бы, — говорит профессор, — гим-
назию надо сначала окончить.

А Иван Иванович заступается:

— Ничего, теперь можно и без гимназии.
Наука для народа. Я его подготовлю.

И стал я разные ученые книжки читать
и лекции слушать. Чего не пойму, Иван Ива-
нович мне растолкует. Человек он был до-
тошный и науку любил больше жизни. Пер-
вый раз встретил я такого студента, а рань-
ше все какие-то обормоты попадались. Зовет
себя студентом другой, а в голове у него
галки ночевали; шуточки о женщинах да
анекдоты о профессорах — вот и весь разго-
вор с ними. Этот не такой: все растолкует,
чего ни спросишь, да еще и от себя столько
добавит, что в голове круженье .начинается.
Трудно было сначала, и слова разные пу-
гали— апперцепции там разные да конъюнк-
туры с ситуациями покою не давали.

Иван Иванович подарил мне словарик.

— Тут,— говорит,— все слова обозначены.
Читай и запоминай. Эх, жаль только, — гово-
рит,— что ты иностранных языков не учил, а
то бы все эти слова для тебя — плевое дело.
Все слова, — говорит, — иностранные можно
по-русски сказать, да еще и больше. Наш рус-
ский язык, — говорит, — самый богатый.
Только вот иностранцы раньше нас начали
заниматься наукой; нам некогда было — с
Мамаем воевали, — так книжки-то наши и
засорились нерусскими словами. — Иван
Иванович велел мне не бояться разных слов,
а больше думать и самому разбираться.

Да уж и не так много оказалось этих
слов. Память у меня добрая была, и все
пошло как по маслу.

Теперь и я мог любое словечко к месту в
разговоре ввернуть, да не люблю их, эти не-
русские слова. И начал я уже во многих во-
просах разбираться и до классификации
наук добрался.

— Какая же наука самая главная? —
спрашиваю я Ивана Ивановича.

— Философия, — говорит Иван Ивано-
вич. — Всем наукам она наука.
— Хочу, — говорю, — изучать науку всем
наукам.

Принес мне Иван Иванович толстенную
книгу. Читаю я книгу и вижу: зашел фило-
соф в темные дебри, каждое дерево, каждый
листик опишет, а леса не видно. Не понра-
вилась мне она.

— Давай, — говорю, — другую!

Принес Иван Иванович мне другую кни-
гу. Вот эта книга подходящая. И деревья
есть, и лес видно: все на месте. Больно она
мне по душе пришлась, да жалко вот, забыл
название...

И стал я разные вопросы задавать сту-
денту— хочу все знать, да и только! Откуда
жизнь и мысль появились и долго ли зем-
ля будет вертеться под солнцем?

Иван Иванович давал на все ответы. О
происхождении мысли велел речи и статьи
доктора физиологических наук прочитать.
Здесь у меня заминка вышла — не пойму я,
что причиной было сознания.

Иван Иванович говорит:

•— Причины нет. Каждое явление —
сумма всех условий.

— Как же так, — говорю, — нет причины,
без причины и труда не вытащишь и рыбы
из пруда.

— А так, — говорит, — порох загорается
столько же от огня, сколько и оттого, что
порох приблизился к огню. Сумма, — гово-
рит, — условий, и все тут. Мы плачем не от-
того, что нам грустно, но грустно нам оттого,
что мы плачем.
— Стало быть, во всем надо свою линию
иметь?

— Стало быть, свою. Никакой другой
причины, одна только обусловленность.

— Жизнь, — говорит Иван Иванович,—
борьба. Кто кого сильней, тот того и гни в
бараний рог.

— А как тебя согнут, — говорю я ему,—
тогда что?

— Нет, — говорит, — меня трудно согнуть.
Я буду ученым, а ученому везде до-
рога.

Начал он меня и дарвинизму обучать.
Принес книгу о дарвинизме.

Я говорю:

— Ты принеси мне самого Дарвина сочи-
нения.

— Эта, — говорит, — лучше. Уоллес боль-
ше Дарвина знает, потому первый открыл
законы борьбы за существование. И очень
скромный человек: он уступил сам пальму
первенства Дарвину.

Читаю я книгу и вижу: все умно и гладко
прописано. Появилась сперва клеточка, а из
нее разные там амебы и инфузории, а потом
всякие животные, а также обезьяна, а чело-
века... бог сотворил из обезьяны.

«А чем же, — думаю, — это лучше биб-
лии? Там хоть из глины бог сделал человека.
Нет, — думаю, — тут что-то неладно. Вернул
книгу обратно. Что-нибудь уж одно: либо
бог сотворил человека, либо- человек бога».

Устроил Иван Иванович какие-то курсы.
Снял квартиру и стал там с курсантами за-
ниматься. «Вот, — думаю, — что значит на-
58
учный человек: он все может. А почему же
и не так, раз способности имеются».

— А чего же ты на курсах делаешь? —
спрашиваю я Ивана Ивановича. — Тоже
энергетику преподаешь?

— Нет, — говорит, — я курсантов матема-
тике обучаю.

А математику он и вправду знал здорово.
Какую задачу не решу сам, так он ее мигом:
эн минус единица и — готово дело.

Прошла зима, и я все учусь, хожу на
лекции и дома читаю. И хочется мне все
сразу узнать, какая-то одержимость напала.
Сколько ни учусь, все мне кажется — я ни-
чего не знаю. День и ночь сижу за книгами,
конспекты пишу, выписки делаю, рефераты
разные готовлю. Сам читаю, других слушаю.
И такая во мне тут сила духа объявилась,
что сам дивлюсь. Ночи не сплю и вижу —
двадцати четырех часов мне не хватает. Ду-
мал, нельзя ли как сорок восемь часов в
сутках сделать? Ведь тогда в два раза мож-
но бы больше сработать.

Иван Иванович мою мысль одобрил.

— Время, — говорит, — понятие относи-
тельное. Это давно доказано. Давай, — гово-
рит, — нажимай крепче. Мы свою линию
найдем...

— А нет ли, — спрашиваю я, — науки о
том, как людям на свете жить?

— Есть, — говорит Иван Иванович, —
такая наука, социологией называется. Толь-
ко она мало разработана: законов не хва-
тает, без них наука не идет.

Наступила весна. Как люди жили, я не
видел и видеть не хотел; только заметишь
бывало — то крестный ход по улице пройдет,
то орава какая-то с черными флагами по ули-
цам промчится. Орут, стреляют; жители по
домам прячутся, кричат: «Анархисты
идут!» Один раз ночью проснулся от гула
страшенного. Сторожиха говорит — утром
губернаторский дом взорвали. А в нем наш
Совет рабочих и солдатских депутатов засе-
дал. Хоронили убитых, жалко было товари-
щей, а учиться надо.

Получил я от Саши письмо.

«Двигаются, — пишет она, — на нас с
разных сторон генералы царские. Смотри, —
Говорит, — кабы ты им не попался в лапы,
заставят они тебя каштаны из огня для себя
таскать. Не прозевай, смотри! Мы собираем
по приказу товарища Ленина рабочий полк.
Приезжай к нам, мы тебе роту дадим».

«Нет, — думаю себе, — генералы эти нас
теперь не проведут, Иван Иванович сам
смотрит, как бы генералов на себя заставить
работать».

Однако говорю Ивану Ивановичу:

— Войной генералы на нас идут, как бы
они нам нашу науку не попортили.

— Ничего, — говорит, — они нам не сде-
лают, мы их перехитрим. Пускай их воюют.
Есть, — говорит, — такие люди, которые без
войны никак жить не могут. Эти люди через
войну как бы из себя дурную кровь спуска-
ют. Как уничтожат они друг друга, так и
перейдет вся власть ученым. Самым умным
и самым культурным людям. И великое тог-
да будет на земле счастье-

60
И так поверил я в это счастье, что и ска-
зать невозможно. Сплю и вижу, как люди на
Марс летают и дождичек по желанию своему
с неба сводят. Нет границ у мира, нет гра-
ниц у науки. Будет такое счастье на земле,
непременно будет, и прославится тогда наша
рабочая, крестьянская земля на всю вселен-
ную.

Но человек предполагает, а жизнь по-
своему располагает. Только было я взялся
социологию изучать, как слышу ночью тара-
рам в городе поднялся: пушки палят, бомбы
рвутся, и пулеметы трещат как на фронте.
Что за оказия случилась? Казаки в город
вошли, а контры им помогали.

Побежал я к Ивану Ивановичу.

— Беда, — говорю, — случилась: конт-
ры нашу власть рабоче-крестьянскую изни-
чтожили, как теперь учиться будем?

— Ничего, — говорит, — пускай их вою-
ют, а мы в другой город уедем и там учиться
будем.

— Как же, — говорю, —уедем, когда
всех на учет взяли и комендант подписку о
невыезде берет, а большевиков всех в тюрь-
му попрятали да по ночам за городом рас-
стреливают.

— Кто, — говорит, — тебе это сказал?

— Да и говорить об этом нечего, весь на-
род знает.

— Ну, народ, — говорит, — ничего никог-
да не знает. Такой народ со страху чего хо-
чешь наболтает. Один раз, — говорит, — из
пушки выстрелили, и все в норы попрятались,
а потом, — говорит, — другие придут и тоже
из пушки пальнут, тогда и казаки побегут,
попрячутся. Пусть их воюют, а мы будем за
науку держаться. А что по городу приказы
разные наклеили да объявления коменданта,
так начхать нам на них! Все это неумные
люди придумали, а умный человек, науке
преданный, и думать о них не будет. Мы
свои приказы себе напишем и выполнять са-
ми будем. Никаких комендантов не слу-
шай — вот тебе первый приказ, подальше
ходи от солдатских казарм — вот тебе вто-
рой.

«Вот, — думаю, — это настоящий уче-
ный... Но где же теперь мы жить будем?
Ведь сторож сказал, меня в воинское при-
сутствие повесткой вызывают. Да и Иван
Иванович домой перестал ходить, все на
курсах ночует, а курсанты — кто разбежал-
ся, а кого «в народную армию» забрали.
Остались какие-то два солдата, да и те в
деревню собираются.

— Тут еще, — говорят они, — большеви-
ками нас казаки объявят да в тюрьму поса-
дят, а у нас в деревне хозяйство и бабы со-
скучились, домой зовут.

Нет, видно, наука наукой, а жить-то все-
таки надо. Что бы такое придумать? Если в
другой город поедем, и там может то же слу-
читься... Все равно учиться не дадут. И на-
думал я к другу жизни, Алексею Песеннико-
ву, в Москву бежать. Только перед отъез-
дом захотелось дома побывать, старуху мать
с братьями повидать. Закинул и я, как сер-
дитый профессор, мешочек за спину и пошел
проститься со своим учителем Иваном Ива-
62
новичем, а его дома нет. Говорят, в армию
забрали. «Не может быть, — думаю, — не
такой Иван Иванович человек, чтобы его ге-
нералы провели!» Стал я его искать и найти
никак не могу. Потом сам от него письмиш-
ко получил. «Лежу, — пишет, — в лазарете,
приходи, все расскажу». И вправду оказа-
лось— забрали его в солдаты. Стал он
ящики со снарядами таскать. Уронили
солдаты ящик, и раздробило ему ногу.
«Вот тебе, — думаю, — и наука не помогла.
Будет теперь Иван Иванович на деревяшках
прыгать, да и больно ему, наверно». А он
бодрится.

— Ничего, — говорит, — боль есть толь-
ко представление о боли, так еще Марк Ав-
релий говорил. Все равно наука верх возь-
мет. Учиться можно и в солдатах. Я те-
перь, — говорит, — читаю «Итоги науки», а
потом за границу поеду. Наука, — говорит, —
космополитична.

Как он сказал это слово, так у меня и
защемило под сердцем. Друг моей жизни
Алексей Песенников с Сашей будут кровь
на земле родной проливать, а мы станем по
заграницам ездить.

— Нет, — говорю, — поезжай уж ты
один, а я дома останусь. У меня своя есть
линия и науку буду искать свою.

— Пропадешь, — говорит Иван Ивано-
вич, — ты здесь, как осенняя муха, и ника-
кой науки не найдешь.

— Нет, — говорю — не пропаду. А и
пропаду, так дома, на своей земле, значит,
Так мы с ним и расстались.
Пошел я от него к солдатам-курсантам,
которые домой в деревню собирались. Один
меня своим братом назвал и через заставу
вывез из города. Трое суток шел я до дому.
Ночью по полям прямиком иду, а днем в ле-
су сплю или в стоге зароюсь, боюсь на ка-
заков нарваться. Пришел домой рано утром.
Поздоровался.

Матушка и спрашивает сестренку:

— Это он или не он?

— Я, — говорю, — самый и есть, сын
твой, Павел Кузьмич Рыжов.

— Смотри, — удивляется, — какой боль-
шой стал, и борода как у Кузьмы Лукича
выросла.

— Как же вы живете? — спрашиваю.

— Не живем, а мучаемся. Андрюшу вче-
ра казаки в город увезли, тоже воевать за-
ставляют. На то ли я вас растила, поила...—
И заплакала матушка.

— Не плачь, — говорю, — война скоро
кончится. Германскую войну мы закончили,
капиталистов прогнали, стали сами хозяева.
Начал я было в городе большим наукам
учиться, да не дают черти-генералы новую
жизнь строить, хотят снова власть забрать,
войной на нас идут. Но мы им охоту ото-
бьем! Ленин и партия полки рабочие соби-
рают. Прогоним генералов, стану опять учить-
ся, буду ученым, тебя к себе возьму, а
Дуню за самого бравого народного героя за-
муж отдадим.

— Нет, — говорит Дуня, — и я учить-
ся хочу.
Стала и меня матушка спрашивать: где
моя невеста? Почему я не привез ее с собой,
покорна ли она, любит ли работу и молит-
ся ли богу?

Сказал я ей, что невеста моя жива, здо-
рова. Большой наукой заправляет. Хочет,
чтобы и я от нее не отставал, а о боге
умолчал. Чего старушку расстраивать!...

Матушка повеселела, стала чайник на
шестке прилаживать, Дуню топить баню по-
слала, а сама приговаривает:

— А я все боялась, не попалась бы те-
бе какая безбожница в жены. Как такую
благословлять? Рука не поднимается!

— Нет, — говорю, — не беспокойся. Не-
веста мря хорошая. Живет по твердым за-
поведям. Души своей не пожалеет за про-
стой народ и тебя будет уважать и любить,
как мать родную.

— А тут, — говорит, — Настя, попова
дочка, все о тебе справляется. Тоже хоро-
шая девушка. Чай, помнишь, в школе вме-
сте учились. Тоже крепко любит тебя, а ба-
тюшка на нее за это сердится. Боится он те-
бя, не любит, да и жених к ней богатый сва<
тается, а она не хочет.

Прибежала в избу Дуня за ведрами, а са-
ма смеется.

— Мы, — говорит, — вместе с Настей ба-
ню топим. Она в избу не хочет идти! — а са-
ма к порогу и тащит за рукав Настю.

— Здравствуйте, Павел Кузьмич, — гово-
рит Настя.

Вошла и села напротив меня на скамейку.

Какая же красавица стала Настя! И вспо-

5 Н. Тиханов	65
мнил я, как в школе мы с ней учились, как
дергал я ее за косичку. Теперь косички спу-
стились ниже пояса. Настя глядит на меня,
смеется и плачет.

— Вот вы какая, Настя, большая да
красивая стали, — говорю я. — Что же, вы
давно подружились с Дуней?

— А я, — говорит, — не помню. Мы все-
гда с нею вместе.

— Что же, вы, поди, гимназию кончили
теперь?

— Нет, — говорит, — мы с Дуней учи-
лись здесь, в селе, в двухклассном училище.
Хотела было в гимназию перейти, да, ви-
дите, время-то какое.

— Что же, — говорю, — время не пло-
хое. Все скоро начнут в гимназиях учиться.

Смотрю, Настя закрыла лицо и заплака-
ла. Потом вскочила и убежала в сени.

— Замуж, — говорит мне Дуня, — ее на-
сильно хотят отдать. За какого-то сибиряка-
богача. Она с тобой хочет посоветоваться.

— Что ж, — говорю, — я могу ей ска-
зать. Не хочет — пускай не идет. Нет теперь
такого закона, чтобы насильно отдавать.

— Дурной, — говорит, — ты человек, она
же тебя любит!

— Ну, вот тут ничего не могу поделать.
У меня есть невеста.

Однако сказал Дуне: пусть Настя вече-
ром придет, мы с ней потолкуем о жизни.

Еще Дуня поведала мне тайну, что Андрю
ша, брат мой, очень тоскует по Насте.

Только что я вымылся в бане и прилег
было отдохнуть, как отворилась дверь.
— Здравствуйте, люди добрые, — при-
шел староста с двумя солдатами.

— Здравствуйте, если не шутите.

— Зачем шутить? Пришли по серьезному
делу. Видать, хозяин молодой явился?

— Как видите.

— Вот-вот, об этом и речь. Пришли по-
смотреть, какой вы теперь вид имеете.

— Вид самый обыкновенный, смотрите.

— А воинский билет как? Покажите, ка-
кой есть.

Кончился наш разговор тем, что матушка
собрала мне котомку с хлебом и бельем, и по-
везли меня солдаты в город к воинскому на-
чальнику. Так и не пришлось мне вечером по-
говорить с Настей.

Воинский направил меня в казармы.

«Ну, — думаю себе, — не на того напали.
Все равно в Москву убегу!»

Выбрал я денек, пошел в лазарет к Ивану
Ивановичу, а его и всех больных позавчера
эвакуировали; а из казармы солдат в вагоны
загоняют. «Поедем, — говорят,— в другой го-
род».

«Пускай, — думаю, — едут, а я свою линию
буду держать».

Приехали на одну станцию. Стоим час,
стоим два, не едет наш эшелон. Все встречные
воинские поезда с пушками да снарядами про-
пускают. Офицеры в вагонах песню затеяли.
Пьют, гуляют, «Шарабан» распевают:

Ах, шарабан мой, американка,
А я девчонка-шарлатанка...

Думаю, стоит ли еще ждать? Завезут еще
5*	67
куда-нибудь на Камчатку, оттуда в три года
не доедешь до Москвы. Я лучше здесь оста-
новлюсь. Взял свою котомку с книгами и по-
шел в сторону от дороги. «Куда идти?» — ду-
маю. Все-таки мне с Настей надо поговорить.
Нехорошо обманывать. Ведь я слово дал. По-
шел к своему Куваку. Однако завезли уж да-
леко.

Пришлось идти через уездный город. Си-
жу днем на лавочке в саду, смотрю, Горохов
идет.

— Ба! Дунай мой развеселый, здравствуй,
чего ты, друг, здесь делаешь?

— Народным образованием заправляю.

— А какая же у вас здесь власть?

— Да с утра была наша, советская, а ты
откуда?

— Я от казаков сбежал, а теперь вот до-
мой иду.

Так и так, и рассказал ему всю свою на-
учную историю.

Смеется Горохов.

— Здорово, — говорит, — тебя студент об-
лапошил. Туману напустил и сам смылся. Ну
хорошо, что ты остался. Давай линию выправ-
лять.

Заготовил он мне бумаги, дал назначение
работать в своем селе учителем и сказал:

— Иди Настю утешай, из нее, видать, хо-
рошая учительница будет, а О' друзьях на-
ших— Сашей Песенникове — не беспокойся,
я с ними связь крепкую держу. Они скоро
в наших краях будут.

Посмотрел я на бумаги, а на них наш герб
советский.
— Бумаги-то,—говорю, — твои хороши, да
казаки их не любят.

— Ах, черт возьми, а ведь верно, надо,—
говорит, — выправлять тебе бумаги обоюдные.
Зайди через часок, я тебе и для казаков бу-
маги сделаю.

Получил я от него бумаги и отправился
домой. Для пущей важности нанял он мне
подводу. Ямщик веселый попался, Никитой
зовут. Всю дорогу над казаками Никита сме-
ялся:

— Красивый народ, бравый, но против на-
шего мужика им не устоять.

— Чем наш мужик взял?

— Да наш мужик, — говорит, — вот как в
землю врос, никак его оттуда не выковырить.
Казаки, генералы—народ дутый, легкий: кри-
ку много, а силы нет. У них так один генерал
и прозывается — Дутов, говорят.

— А я, — говорю, — ведь у казаков служу.

Никита покосился.

— Я что же, — говорит, — я могу и мужи-
ка похаять. Мужик дурак, разиня. Куда ему
укажут, туда и двинет.

— Вот что я тебе, мил душа, скажу. Ты
возить людей вози, а язычок на привязи дер-
жи, а то ведь разный народ-то бывает.

— Это, — говорит, — тоже верно. Я лучше
песни буду петь, а молчать я никак не умею.

И всю дорогу он меня потешал прибаутка-
ми да песнями.

Из-за леса, из-за гор
Вышел дедушка Егор.

Дорога знакомая — поля, увалы, лесочки.
Смотрю, ямщик сворачивает в сторону.
— Куда ты меня везешь?

— Ты уж на меня не сердись, я повезу те-
бя по другой дороге. А то всякий ведь народ)
говоришь, встречается, а мне Егор Петрович
Горохов дал наказ держаться нам с тобой сво-
ей линии, чтобы не было в дороге ни с кем
крупных разговоров.

Так и довез Никита меня до села, а по се-
лу с шиком покатил мимо Старостиной избы.
Тут-то радости дома было! И староста меня
не забыл, опять пришел. Я ему показал воин-
ский вид и назначение работать учителем.

— Вот теперь все исправно, — говорит
староста, — и сердиться нам друг на друга
нет резону. Служба — она ведь требует поря-
дка.

— Будьте здоровы, — говорю, — Силаптий
Евграфович! Серчать нам нет резону. Присы-
лайте детишек учиться.

С Настей у нас был разговор. Она мне о
любви ничего не говорила, а все спрашивала
совета насчет жизни.

— Поживем, увидим, — сказал я Насте,—
а сейчас станем ребят учить. Жизнь будет у
нас хорошая.

Настя сияла, Дуня смеялась, а матушка все
удивлялась, как это меня домой отпустили да
еще должность предоставили; а я опять сел за
книги, поджидая, когда прибудут Саша с
Алексеем в наши края. Днем мы учили ребят,
а вечером я либо читал, либо беседовал с На-
стей. Чтение плохо подвигалось. Скучно мне
было это. Беседовать с Настей было интерес-
ней. Жизнь пришла мудрее всех книг. Как
будто Иван Иванович уехал и увез с собой
70
всю старую науку, а новая наука еще ни в ка-
кие книги не влезала. Настя говорит, что нау-
ка новая будет и лучше и добрее к людям; при
ней всем честным людям будет хорошо и ши-
рокая дорога откроется. Потом она просила
рассказать о невесте моей: «Наверное, она
очень умная, смелая и красивая?» Я говорил,
что словами не расскажешь, а когда вот при-
едет, тогда сама увидит.

Настя шла домой, вздыхала.

И вот приходит ко мне раз поп, ее отец, и
говорит, — зря я смущаю Настю, у ней своя
линия, она выходит замуж за хорошего чело-
века.

— Что ж, — говорю, — если так, веселым
пирком да за свадебку. Но сдается мне, что
невесте не больно охота выходить замуж.

— Это, — говорит, — ты ее смущаешь. Вот
она и противится. — И начал он меня поно-
сить: — Рано хозяйничать вздумали. Жив еще
господь бог и не оскудела русская земля. Ско-
ро господь пошлет России нового избранника,
а вам, смутьянам, окорот тогда будет! — кри-
чит поп, сердится.

Я сказал, чтобы он не шумел и шел бы к
своей попадье.

— Прошу не выражаться,—говорит поп,—
я на тебя управу найду! — Пригрозил мне су-
дом божиим и генеральским, красный и злой
убежал из избы.

«Вот, — думаю себе, — уж подлинно в чу-
жом пиру похмелье. Да женитесь вы и замуж
выходите за кого хотите! Что я, сваха, что ли,
чтобы сговаривать жениха с невестой!» Одна-
ко Настю мне жалко. Просватает ее поп
за какого-нибудь офицера-поповича. «Ну,—
думаю, — скоро Алексей с Сашей приедут, к
мы это дело обмозгуем».

Вдруг по селу крики: казаки приехали, ка-
заки!

Вечером пришел есаул с казаками и велел
мне собираться.

— Куда? — спрашиваю.

— Это тебя не касается.

— Как раз, — говорю, — про меня речь
идет.

— Не разговаривать, — кричит, — комис-
сарское отродье! — и хлоп меня нагайкой пс
лицу.

— Вот сразу, — говорю, — видно благо-
родных людей, когда разума не хватает, так
нагайкой растолкуют. — Офицер опять на ме-
ня бросился.

Упала матушка в ноги офицеру и стала
плакать. Прибежали Дуня с Настей и тоже
подняли вой. Казаки связали мне руки и пове-
ли. А дорогой все нагайками подстеги-
вали.

«Вот тебе, — думаю, — дурья голова, и со-
циология— наука об обществе. Теперь и без
книг видно, что нет в ней никаких законов».
Бьют меня казаки и приговаривают:

— Вишь какой злой, даже не охнет, аль не
чуешь?

— А вы не читали разве, — спрашиваю я
у казаков, — Марка Аврелия?

— Вот ужо, — говорят, — тебе будет и
март и апрель.

И верно, привели к полковнику, и, не го-
воря худого слова, начал он меня бить, а когда
72

Я свалился, в чулан бросили. Наутро в го-
род уездный повели и там опять били.

«Эх, Дунай, мой Дунай! — вспомнил я
Горохова. — Не дождались мы с тобой крас-
ных полков, повстречали серых волков».

Когда наши подступили к уездному горо-
ду, повели меня дальше. Неделю целую гнали
по грязным дорогам. Мои мучители верхом на
лошадях, а я по лужам босым шагаю. Как
только начнут меня бить, я думаю, плохи,
знать, дела у казаков, раз зло на мне срыва-
ют. Сколько раз конвойным моим темные лю-
дишки кричали, чтобы пристрелили меня.

— Нельзя, — говорят конвоиры, — он боль-
шевистский чин имеет. Тайны ихние хранит.
Ему допрос от нашего* начальства будет.

Порой, то ли они колотить меня устанут, то
ли на фронте дела их поправятся, начнут они
меня как будто жалеть. Курить дают и руки
развяжут.

— Эх ты, — говорят, — комиссарик не-
счастный, передохни немного, авось скоро от-
мучаешься.

А мне от жалости ихней тошнее становится.

«Ничего, — думаю про себя, — мы народ
рабочий, крепкий, дай только срок, мы вас
пожалеем не так».

Привели меня в город большой, на хол-
мах расположенный, от Урала совсем неда-
леко, заперли в подвал, бить перестали и до-
прос не снимают. Отлежался я в подвале, стал
поправляться. От казацких побоев ногти на
руках и ногах все слезли, новые начали нара-
стать, а я все лежу.

Но вот вызвали и на допрос.
— Сознавайся, комиссар, — говорит сле-
дователь, — а то плохо будет.

— Поп, — говорю, — меня комиссаром ок-
рестил, а я, — говорю, — даже, может, лучше
комиссара буду: я наукой люблю заниматься.

— С ученым человеком приятно, — гово-
рит, — покалякать. Отвечай, кто немцам Рос-
сию продал?

— Спросите, — говорю, — об этом у Але-
ксандры Федоровны.

— Это, — говорит, — у какой же Алексан-
дры Федоровны? У Керенского, что ли?

— У этой самой, — говорю, — которая
Россией торговала оптом и в розницу и загра-
ничным господам продалась.

Смеется щупленький следователь, в кон я
угодил: Керенского, вижу, не любит больше
меня.

— Ну ладно, — говорит, — иди пока, а
после еще поговорим, а то сейчас мне неког-
да. — И больше не вызывал.

Неделю еще пролежал я в подвале. Потом
принесли мне котомку с книгами и говорят:

— Вот тебе твоя наука, иди домой, дочи-
тывай.

«Да, — думаю, — пустили бы вы меня до-
читывать, если бы знали мою линию».

Вышел я на улицу. Куда идти? Брожу пс
базарам, по толкучкам, на постоялые дворы
заглядываю, народ везде напуганный, много
не разговаривает. Однако кое-что прослышал.

Партизаны, говорят, орудуют в горах. Ду-
маю себе: «Не все попрятались, есть, ви-
дать, люди смелые. Буду искать их».

На постоялом дворе заприметил одного
веселого парня. Смотрю, будто знакомый, а где
видел, не помню. Стал я к нему прилаживаться.
Вижу, торгует он на базаре у казака седло.

— Продай, — говорю казаку, — лучше
мне. Конек-горбунок у меня есть рысистый;
весной собираюсь в Верхотурье мощам святьш
поклониться, а седельца-то нету.

— Не по барину, — говорит парень, —
говядина, не по Сеньке шапка.

А ты, — говорю, — что за барин? — поз-
вольте спросить. — Не приваловскими ли уж
миллионами ворочаешь?

—Много будешь знать—перестанешь спать.

— Уж больно, — говорю, — ты спесив не
в меру. Иль любишь труса праздновать?

Слово за слово — поругались. Чуть не по-
дрались, так я и не добился от него толку. Креп-
кий мужик попался. Спрятал он седло в мешок
и пошел по торговкам лясы с ними точить, а
сам озирается. Сделал я вид, что плевать мне
на него, стал торговать рукавицы. Обрадовался
парень, что развязался со мной, и нырнул в
толпу, а я за ним издали посматриваю. Он с
базара, и я сторонкой за ним по улицам. За-
шел он в один двор, я жду напротив, смотрю, вы-
шел без мешка, по улице пошел, я иду за ним.
еще зашел во двор какой-то. Я жду — не выхо-
дит. Стало совсем темно. Слушаю, вышел кто
то с другого двора, думаю — он прячется от ме-
ня. Опять нагнал. Стал он меня водить по
переулкам, закоулкам, по пустырям, устал я,
хотел было плюнуть. «Э, — думаю, все равно,—
куда мне идти? Самый нужный человек по-
пался, не отстану». Стою так это за поленницей
дров и жду своего приятеля. Вдруг слышу,
76
Дрова сверху посыпались и по голове
меня чем-то шарахнуло и провалился
я куда-то, словно в дыру, а дальше ни-
чего уж и не помню.

Очнулся, глазам не верю. Лежу на посте-
ли, а надо мной склонился Горохов.

— Дунай мой развеселый, — шепотом го-
ворю ему. — Ты ли, друг, это?

— Я, — говорит, — я, лежи спокойно. Мы
думали, у тебя кровяное излияние в мозгу.

Когда я немножко отлежался, рассказали
мне о том, что со мной случилось.

Парень, Сергеем его звать, родной брат
ямщика Никиты, который меня в Кувак возил,
решил, что его контрразведка выследила, за-
шел к Горохову и предупредил его. Когда Го-
рохов вышел на улицу, я за ним увязался, а
Сергей за мной следом. У поленницы он
меня и настиг.

— Ну что ж, — говорю, — ошибка в
фальшь не ставится. Я знал, на что иду. Мог-
ло бы быть и хуже. Все бы мои мозговые и
нервные клеточки изничтожились.

Сергей сокрушается.

— Ах, — говорит, — какая горькая при-
чина приключилась!

— Никакой,— говорю, — товарищ, при-
чины тут нет, одна только обусловленность эта
самая: голова моя проломилась столько же
от полена, сколько от моей погони за
тобой.

Горохов улыбается:

— Где ты такой чепухе научился?

— У доктора физиологических наук,—
говорю, — у самого Ферворна.
— Ну вот, — говорит Горохов, — доктор
этот самый нарошно так учит, чтобы пациен-
тов у него больше было. Ладно уж, лежи. Вы-
лечим без доктора физиологических наук. Как
повязку снимем, пойдем в гости к Александре
Леонтьевне.

Я даже привскочил на постели. Слова не
могу выговорить.

— Как, — говорю, — разве она здесь?

— Здесь, и Песенников Алексей здесь.

— Вот это здорово! Да пусть мне еще три
раза проломят голову. Только бы мне друзей
моих повидать.

Не захотел я больше лежать в постели,
стал просить Горохова, чтобы он меня к друзь-
ям повел. Горохов не соглашается.

— Нельзя, — говорит, — тут нужна боль-
шая осторожность, а то опять в какую-нибудь
обусловленность с тобой попадешь.

Я слышать ничего не хочу:

— Веди, мои науки тут ни при чем, а то
я сам пойду искать.

Видит Горохов — ничего нельзя со мной
поделать.

— Ладно уж, — говорит, — я скажу им,
чтобы сами они к тебе пришли, только лежи,
пожалуйста, тихо.

Верно. Сдержал Горохов слово.

Лежу я вечером один в постели и думаю,
как я с Шурой встречусь: какие ей слова ска-
жу, что она мне скажет... Бранить меня будет
или смеяться?

Она тут и есть. В дверь постучала.

— Войдите, — кричу. — Свет мой ласко-
вый! Александра Леонтьевна! Вы ли?
— Ага, вот, — говорит, — где ты Ыне ло-
пался!— И давай меня целовать. Лицо мое
гладит, руки гладит, сама смеется. — Ле-
жи, — говорит, — лежи, а то привяжу куша-
ком к кровати. — Опустилась на колени пе-
редо мной. То прижмется головой к моей гру-
ди, то в глаза посмотрит, и такие у нее стали
хорошие глаза, такие глаза, что никогда их не
забуду, и мне стало хорошо, слова сказать
не могу:

— Саша, Сашенька, — говорю, — да за
что же ты меня любишь?

Прошлась она по комнате, придвинула
стул и села напротив.

— Что, — говорит, — дурной, доигрался?
Свои же ребята-партизаны голову ему чуть
не снесли. Стыд какой, позор, а все виноват
твой дикий нрав. Мелкобуржуазный анар-
хизм. Ну что мне с тобой делать, что де-
лать? Видите ли, ему учиться захотелось!

И начала она меня тут подсевать, и на-
чала подсевать.

— Пожар, — говорит, — во всем мире по-
лыхает, а он книжечки себе читает. Какое ему
дело, что страна в огне, как он будет страной
управлять, неученый да необразованный?..
Как можно! Смеяться над ним будут... Вижу,
вижу, не гримасничай! Насквозь вижу твой
меньшевистский петушиный гребешок.

Тут уж я не вытерпел. Вскочил с постели
и давай кричать:

— Как ты смеешь меня меньшевиком на-
зывать! Я их на фронте как горох лущил.

— Ты, — говорит, — потише, не кричи
больного, а то родимчик приключится. Лезь
в постель, тебе говорят, а то сейчас уйду!

Загнала она меня в постель и говорит:

— Я тебе правду скажу, конечно, ты не
знаешь, винить тебя за это не приходится, но
это же соглашатели проповедовали: сначала,
мол, культурную революцию надо сделать, а
потом уж социальную, а тогда, мол,
можно и страной управлять.

Я опять вскочил с койки.

— Никогда я, — кричу ей, — соглашате-
лей не слушал! Я учиться захотел, и все.

Пришли Горохов с Алексеем.

— Мир вашей беседе, — смеется Алек-
сей. — Ну, здравствуй, чертушка, — говорит
он мне.

— В постель, в постель доктор физиологи-
ческих наук велел, — наступал на меня Горо-
хов. — Александра Леонтьевна, нельзя же
так!

Опять меня уложили на койку.

— А ну, рассказывай, каким наукам обу-
чился? — спрашивает Алексей.

Начал я рассказывать. Саша до слез сме-
ялась над Иваном Ивановичем.

— Это, — говорит, — какой-то новый Ар-
химед: неприятель в город ворвался, а он си-
дит себе, чертежики делает да задачки решает.

— Каждому свое, — говорит Алексей. —
Очень жаль, что не встретился ему хороший
марксист, из него можно было бы неплохо-
го ученого сделать. Главное — науке предан.
Мы бы с ним быстро договорились.

Обрадовался я, что Ивана Ивановича
хвалят.

80
— А куда, — говорю,— он денется? Не
больно-то далеко на одной ноге упрыгаешь!

— Вот тут-то и беда, — говорит Алек-
сей. — Будь у него две ноги, он непременно бы
к нам прибежал, а на одной ноге и в науке
далеко не уйдешь. Теперь здоровые ноги и ру-
ки много помогают.

Потом стали говорить о деле.

Алексей сказал, в то время как красные
войска будут нажимать на фронте, мы долж-
ны нажать в тылу у белых. Мы с Алексеем
пойдем к партизанам в горы, а Саша с Горо-
ховым останутся в городе.

Саша мне советы давала:

— Первая директива такая — смотри в
оба и зри в три; вторая—обуздывай дикий свой
характер, не ломай через коленку. Попал в
беду, не теряйся, жди подмоги и помни: бере-
женого революция тоже бережет; на рожон
зря не лезь.

— Ученого учить — только портить.

Скоро и обстоятельства представились.
Подпольный комитет постановил — отпра-
виться нам с Алексеем к партизану Доронову
с точным планом, где и какой переполох под-
нимать.

— Это какой же, — спрашиваю, — Доро-
нов? Уже не тот ли, который на румынском
фронте офицеров заарестовал?

— Он самый. Удалой партизан и здесь
покою белым не дает.

— Это, — говорю, — дельно. Очень прият-
но даже с Дороновым повидаться.

Пошел я на явочную квартиру о ямщике
договориться. Алексей стал снаряжение го-
6 Н. Тиханов	81
товить и к собачьей дохе рукава пришивать.
На улице снег выпал, под валенками похру-
стывает. Договорился я о ямщике и подводе —
старый знакомый Никита повезет. Обратно
иду, вижу, у витрины народ собрался, сним-
ки рассматривают с надписью: «Зверство
большевиков».

«Ах, — думаю, — сволочи, в своих подва-
лах мучеников за народное дело засняли да
надпись подлую сделали». Гляжу на людей и
думаю: «Неужели верят?»

— Вот, — говорит один унтер, — что ко-
миссары-то с провославными делают.

«Мать честная, да это же взводный Само-
летов! Неужели меня заметил?»

Выбрался из толпы, да и пошел тихонько
своей дорогой. Оглядываться боюсь. Однако
нужно проверить. Остановился у другой витри-
ны, гребенки разглядываю будто, сам смотрю
назад, а Самолетов ко мне идет. Я скорее даль-
ше. Смотрю, на углу извозчик.

— Мне,— говорю,— на вокзал. Через двад-
цать минут поезд уходит, не опоздаем — рас-
считаюсь, не пожалеешь!

Ударил ямщик коня, и полетелц мы сломя
голову. Позади кто-то закричал, засвистали,
а я тоже кричу:

— А ну, давай жару! На водку прибав-
лю!

Смотрю назад — квартала за два Самоле-
тов на другом извозчике за мной мчится. Что
делать? Налево базар, толкучка.

«Стой, — говорю, — здесь, дожидайся, ту-
луп мой карауль, а я мигом за чемоданом сбе-
гаю», — ив толпу нырнул. Выбрался на дру-
33

гой конец и давай бог ноги. Прибежал домой
и говорю Алексею:

— Самолетов за мной гнался.

— Да ну? Это не совсем ладно: я его дав-
но здесь заприметил.

— Вот бы кому, — говорю, — башку-то
проломить давно бы пора.

— Ладно, — говорит Алексей, — ты оста-
вайся здесь и жди на перекрестке ямщика,
а я сбегаю предупредить Горохова с Сашей.

Вышел я на перекресток и стою на углу.
Вот и Никита приехал на паре, а Алексея
нет.

Ходит народ мимо и смотрит на пару лихих
коней. Тот спросит, другой спросит: чьи кони-
то? И не придумаешь, что сказать.

Начали мы с Никитой по улице, как на
масленице, кататься. Однако от перекрестка
далеко не едем. К лавкам подъезжаем, то
табаку, то спичек купим. Алексея все
нет...

— А ну ее к черту, — говорю Никите, —
с этой игрой. Поедем на перекресток! —
Алексей-то тут и вышел. Сели мы и помча-
лись за город вдоль гор.

Только из-за города выехали, глядим, дру-
гая пара за нами несется, а за нею казаки
верхами.

— Ну, — говорим Никите, — поддавай
пару коням.

Ударил Никита по лошадям, и понесли
нас кони. Сзади не отстают и стрельбу по нас
подняли. Вытащил Алексей из-под сена пуле-
мет и пустил очередь в наседавшую пару.
Лошади попадали, а казаки всё скачут. Мо
84
лодой офицер казачий впереди всех с гиком
несется и шашкой машет. Наскочил на пав-
ших лошадей — лошадь его распласталась в
воздухе: хотела перескочить, да задела но-
гами за дугу и грохнулась оземь, кубарем
покатился офицер в обрыв. Замялись было
казаки, а потом прорвались через груду упав-
ших и опять помчались за нами. Мы мчим-
ся, и казаки летят. Дух захватывает. Еще
Алексей пустил очередь по казакам, опять
сзади кутерьма: крики, ругань, стрельба, а
мы уж за уступ свернули. «Ну, — думаю, —
если на поворотах не сорвемся в яр, — уйдем
от казаков». И стало мне вдруг весело.
И жить хорошо и любить хорошо! Только бы
коней не подстрелили казаки. Уйдем!.. А ка-
заки опять появились за выступом.

— Подпускай, — кричу Алексею, — бли-
же и бей в упор!

Не слышит Алексей, — только из-за вы-
ступа показалась погоня, припал к пу-
лемету.

— Ах, будь ты неладная, не стреляет пу-
лемет, задержка.

— А ну, звери-птицы, — кричит Никита,—
на коней, — выносите, родные!

А казаки ближе да ближе. Все чаще и
чаще мелькают из-за выступов синие око-
лыши.

Алексей нагнулся ко мне:

— За тем выступом прыгай в снег и беги
прямиком по лесу в горы.

— Ну нет, — говорю, — я еще никогда в
несчастье друзей не бросал, пропадать, так
вместе!

— Дурной, — кричит Алексей, — мы то-
же самое сделаем, только надо казару обма-
нуть, пускай они пропадают!

— Это другое дело.

Завернули мы за выступ, я и шмыгнул в
сосенки. Притаился за чапыжником и жду.
Проскакали казаки мимо меня, за нашей па-
рой. Слышу, опять пулемет заработал. Чей
только, не знаю вот. Ну, гадать некогда,
подобрал полы да по снегу вверх, забрался
на самую вершину и гляжу с полянки, что
внизу делается. Никого не видно. Ни коней
наших, ни казаков, только один вестовой
проехал с обратной стороны. Меня не видит,
высоко я над ним. Далеко за рекой ничего не
видно, там фронт, куда же мне идти теперь?

Вспомнил я карту и пошел прямо целиной
по снегу, на Полярную звезду. Иду, озира-
юсь, от дерева к дереву перебегаю, и вспо-
мнилось мне, где-то в кино я видел: вот так
же человек прятался. Смешно стало. Надо
подальше как можно за ночь уйти, тогда не
найдут. Бегу и бегу, сколько силы хватит.

Смотрю, впереди лес и гора выше преж-
ней. Полез я на ту гору, однако посредине
уставать стал, отдохнул маленько и опять
полез, насилу доверху добрался, а наверху
голо, чисто, только березки кое-где стоят.
Прилег под одной березкой дух перевести и
страшно спать захотелось. Чую — засыпаю,
а встать не могу. «Замерзнешь ведь, — гово-
рю себе, — иди!» Представил я себе, как
весной девки по ягоды пойдут и набредут
на мой скелет. «Ну пусть, — думаю, — бу-
дет так, не страшно...» Хорошо, тихо, и такая
чистота кругом и на душе ясно.
Не знаю долго ли я спал, вдруг как вско-
чу и сильнее прежнего побежал. Продрог,
зуб на зуб не попаду, как ни бегу, согреться
не могу. Вижу, клуня стоит загороженная.
Подошел к ней. «Вот тут, — думаю, — и пе-
реночую». Разворочал снопы, забрался в
середину, дыру опять снопами заложил. Рас-
стегнул полушубок, на грудь дышу, руки в
рукава засунул, согреться не могу — проду-
вает ветер насквозь; еще холоднее стало,
надо идти. Намял я в руках зерен пшеницы,
насыпал в карман, побежал дальше. Тут на
глубокий снег попал; куда ни двинусь, ни-
как выбраться из него не могу — все по
пояс. Ну уж зато я здесь нагрелся, аж пить
захотелось и пар от меня пошел.

Смотрю, опять лес, а если звери нападут,
что тогда делать? Огня разводить боюсь, еще
недалеко ушел, казаки увидят. Щупаю наган
в валенке — отстреляюсь. Стал спускаться ку-
да-то, снег опять по пояс. «Внизу должна
быть речка», — думаю, и такая чушь в голо-
ву лезет, прямо смешно: «Обязательно меня
в речке волки с медведями встретят, придут
на водопой и встретят». Шагаю по мягкому
снегу сыпучему без шума и посматриваю на
тот берег. Гляжу — черная куча, ну, ясно,
волки ходят. Шевелятся, друг к другу подхо-
дят, игру затеяли, а вон и медведь за ухом
лапой чешет.

— Балда ты такая, — говорю я себе, —
медведи зимой в берлогу заваливаются, ку-
сты это. Но почему они шевелятся, окаян-
ные, ходят?

Еще шагнул и ухнул в какую-то пропасть.
Летел долго и приятно и упал неплохо. По-
пал на пушистый сугроб... Как хорошо идти
по дороге! Но она назад поворачивает, как
раз к казакам приведет. «Нет уж, пойду по-
прежнему на свою звезду!» — и полез я опять
в гору.

Как взобрался на нее, уж не помню.
Только чувствую, горит у меня все нутро, ем
снег и никак жажду утолить не могу. То на
меня нападает страх, что я недалеко ушел
и утром меня найдут казаки, то отчаяние
возьмет — не выбраться мне из этих снегов
сыпучих. И вдруг чудится: Алексей рядом со
мной и все уговаривает: «Не раскисай, иди
сколько можешь!»

Тогда я вскакивал и опять шел.

Семь хребтов я перевалил за ночь, можно
было бы загнать, замучить семь лошадей, а
человек вот выдержал. У последнего перева-
ла повстречалась мне в овраге заимка. Я так
устал за ночь, что у меня все страхи прошли,
одного желал: кого-нибудь встретить. У во-
рот смотрю — никакого следа, пустая заим-
ка. Однако подошел и кричу:

— Эй, хозяин, хозяин!

Нет, пусто! Пошел я вдоль забора, смот-
рю, след и бурые пятна. «Что же это такое?
Ведь человек шел!..» Перелез через забор по
следам и в баню. Захожу — на полке чело-
век стонет. По фигуре вижу в сумерках и серд-
цем чую — это Алексей. Спит или без памяти.
«Ну, — думаю, — спасать надо друга!» Раз-
вел огонь, сварил в ковше зерна со снегом,
чугун воды вскипятил, начал я у него вален-
ки снимать. Он проснулся.
— Ничего, — говорит, — нс надо. Беги
скорее к Доропову, предупреди, что казаки
к нему идут.

— А ты, что же, — заболел или раненый?
— Нет, — говорю, — я теперь тебя не брошу.
— А я, — говорит, — тебе приказываю
идти.

— Ладно, пойду и без приказа, раз надо.
А если долго не вернусь, вон я кашу тебе
сварил и спички вот.

— У меня есть спички, беги скорее. Ни-
кита убит, казаки идут на Доронова.

Рассказал он мне, что он ночью плутал
так же, как и я.

Взял я немного кашки из ковша и тро-
нулся в путь. Думал, и сил у меня больше
нет, а ноги бегут и бегут... Шел еще день и
ночь по снегу, по лесам да оврагам, дороги
обходил. Перед рассветом стали ноги подка-
шиваться, а до Доронова еще далеко. Прой-
ду десяток шагов и лягу. Устал, запалился.
Пить хочется так, что за один глоток воды
жизнь готов отдать. Сколько ни ем из наста
леденистого снега, пить еше больше хочу.
Закрою глаза, Сашу с Гороховым вижу — за
столом сидят и чай пьют. Э-эх, мне бы ста-
канчик чаю. Вскочу и опять бегу, а ноги
подкашиваются. Теперь сам себя подбадри-
ваю:

— Ну какой же ты солдат революции,
когда до партизан дойти не можешь? Ползи,
если ноги не идут!

То ползком, то шагом выбрался на доро-
гу. Смотрю, моя дорога на север идет, нику-
да теперь не сворочу, сначала обрадовался,
больно уж легко идти по дороге, а потом я
стал останавливаться — не слушаются ноги.

«Ну-ка, — думаю, — чего бы стали Иван
Иванович, ученые да философы разные тут
делать, на моем-то месте? Подохли бы они
давно, как мокрые вороны».

Смотрю, в овражке стог сена, а около
мужик на санях остановился, сена хочет на-
кладывать, я к нему. Увидал он меня, прыг-
нул в дровни, ударил по лошади и покатил
под гору.

— Стой, стой! — кричу. Куда там! Скрыл-
ся за сугробами.

— «Ах ты, — думаю, — вот незадача, при-
дется опять пешком идти».

Поднялся на горку, дубнячок молодой
стоит. Слышу, топором тяпает кто-то, иду на
шум — мужик рубит дрова.

— Здравствуй, хозяин, — говорю. Он
знай себе рубит. Я еще: — Здоров, — гово-
рю, — хозяин. — Послушал, а голоса-то у
меня нет. Губы, язык ворочаются, а голос
пропал с расслабления. Стал я кашлять,
оглянулся мужик, бросил дрова рубить, я к
нему. Шепчу и руками показываю, ослаб,
мол, и есть хочу. Дал мне мужик сайку пше-
ничную и стал воз увязывать.

— Садись, — говорит, — на воз. Как-ни-
будь довезу, чай, не помрешь.

— Что ты? — шепчу ему. — Мне умирать
нельзя. Делов по горло.

На возу я совсем сомлел. То ли мне хо-
лодно, то ли душа с телом расстается. Когда
приехали во двор, втащил меня мужик в из-
бу и положил на кровать. Хозяйка стала раз-
90
девать, а хозяин пошел выпрягать, а потом
и не помню уж ничего. Только слышу, хозяй-
ка мне ноги, руки растирает да салом гуси-
ным грудь мажет и приговаривает:

— Родимый ты мой, болезный. И что
же это за напасть на тебя такая?

А потом опять все пропадает. И кажется
мне, что я плаваю в топленом масле. Масло
густое, горячее, двигаться в нем трудно, а то
Алексей опять представится мне: «Иди, —
говорит, — не лежи!» Открою глаза, хозяйка
пить подает.

— Пей, родимый, малиновый настой.

— Нет, — говорю, — мне нельзя малины
пить, я еще дальше пойду.

А хозяин, смотрю, лампаду перед иконой
зажег и «Спаси господи люди твоя» затянул.

«Кто же ты? — думаю я про него. — Спа-
ситель наш или души моей губитель?»
Вспомнилась матушка родимая. Она тоже
любила лампадку зажигать и богу молиться
перед спасом о плавающих, о путешествую-
щих. На душе немного отлегло.

Кончил хозяин молитву, подошел ко мне.

— Ты вот что, Васса, — говорит он хозяй-
ке, — ставь-ка самовар, а я гостя сам лечить
буду.

Налил он мне стакан самогону, на крас-
ном перце настоенного, и выпить велел.

— А теперь, — говорит, — вставай. Я ви-
жу, тебе лежать никак нельзя. Я все, — гово-
рит, — слышал, что ты бормотал во сне и
про Доронова и про казаков.

«Ну, — думаю, — пропала моя головуш-
ка!»
— Казаков, — говорит хозяин, — я не
больно люблю, а Лоронов мужик хороший.
Верных мыслей человек. Так и быть, достав-
лю я тебе на рудник к приятелям Доронова.
Там ты сделаешь свое дело и малины по-
пьешь, а теперь айда.

Напоил он меня чаем, в доху собачью за-
вернул и спрятал в возок с сеном. Ночью на
рудник доставил.

Передал я партизанам приказ Алексея и
с ног свалился.

Очнулся я в лесу в землянке, партизаны
рассказывали — жаркое было дело. После
моего уведомления Доронов снарядил отряд
партизан на заимку за Алексеем. Главные
силы перевел в соседнее село. Пришли каза-
ки на старый стан и начали артиллерией гро-
мить деревню, потом собрали стариков да
женщин и начали учинять расправу. Не
стерпели обиды и надругательств партизаны,
ударили на казаков из соседнего села, и уг-
нали они их в поле и били их там и в оди-
ночку и скопом сколько душе угодно. Подоспе-
ли к битве и Доронов с Алексеем, и плохо при-
шлось бы казакам, если бы нс застигла ночь.
Разбежались они ночью кто куда.

А с Алексеем целая история.

На другой день, как я ушел с заимки,
пришли туда казаки, а с ними офицеры и
Самолетов. Затопили они печку в избе, обед
изготовили, а после обеда завалились
спать. Два казака вышли под сарай.

— Становись у ворот часовым, Евтю-
гов, — говорит один. — Пропуск «Шимоза».

Встал часовой у ворот.
t
Алексей думает: «Утром найдут — мучать
станут, уходить надо». Подождал, пока на
дворе, кроме часового, никого не осталось,
отвязал от кормушки две лошади и повел в
ворота.

— Напоить? — спрашивает часовой.

Алексей молчит. Тпру да ну, только с ло-
шадьми разговаривает.

— Пожалуй, пора и поить, — сам себе
часовой отвечает.

Вывел подальше Алексей лошадей, сел
верхом, да и погнал по дороге, а тут Доро-
нов навстречу

— Откуда?

Так и так. С заимки, там казаки.

— Ладно, — говорит Доронов. — Спаси-
бо за коней. Коней у нас не хватает. Мы
больше на лыжах.

Пошли партизаны с Алексеем назад к
заимке, Подвел Доронов своих лыжников
поближе к казакам, уложил в снег и велел
сигнала ждать, а сам с Алексеем на конях
к воротам подъехал.

— Кто идет?

— Первый взвод.

— Пропуск!

— Шимоза!

— Вези добра три воза!

Въехали чин чином во двор, привязали
лошадей под навесом и не торопясь пошли
в избу.

— Руки вверх, господа казаки!

Алексей наган наставил, а Доронов еще
и гранатой грозится.

— Алексей, — говорит Доронов, — отбе-
рй-ка у них оружие, кто шевельнется — стре-
ляй.

Один и вправду попытался выстрелить.
Тут его Доронов и пришиб.

Услыхали партизаны выстрел, бросились
на заицку с криком, смяли часового, вбежа-
ли в избу, а тут уж и делать нечего.

Долго еще мы воевали с казаками. То
они нас загонят в трущобу, то мы их расче-
шем, по-партизански, так что пыль только
от них летит. Туго и нам порой приходилось,
особенно в ту зиму.

Да, памятен нам этот годочек. Навали-
лась несметная сила на родную землю со
всех сторон — ис севера и с юга, с востока
и запада, все соседи бросились на лакомый
кусок, а генералы привечали иноземных не-
прошеных гостей, обещали поделить с ними
Россию. Только бы сохранить власть себе да
шкуру свою барабанную. А, да что об этом
говорить! Расскажу все по порядку...

Стали мы допрашивать пленных офице-
ров казачьих, которых на заимке поймали.

— За что, — спрашиваем, — воюете?

— За единую и неделимую Россию, — гово-
рит один.

И показал ему Доронов «единую и неде-
лимую»: сколько генералов продались ин-
тервентам, столько и пуль подарил ему на
вечную память.

— Не бреши, собака, перед судом народ-
ным.

Другой побашковитее оказался.

— Правда, — говорит, — продались гене-
ралы наши кровожадной Антанте. Сам те-
перь вижу, что хотите, — говорит, — то со
мной и делайте. Виноват перед русским на-
родом, а перед совестью своей чист. Не хо-
чу, — говорит, — больше воевать, да и ни-
когда не думал против народа идти, силом
заставили.

Спрашиваем казаков пленных:

— Правду ли есаул говорит?

— Верно, — отвечают казаки.

— Неплохой человек. Прямо нам за отца
родного был. Малохольный только он какой-
то. Любит песни петь да об леригии не со-
всем ладно рассуждает. «Все, — говорит,—
мы, и белые и красные, все люди, все чело-
веки и один, — говорит, — нам всем угото-
ван суп в станции, жить бы нам в мире со-
гласием».

— Что же так? — спрашиваем. —Может,
он поп расстриженный? Или беглый монах?

— Да нет, — говорят, — он Толстому
графу привержен — мясо не ест, не курит,
не пьет, да и баб остерегается.

И начали тут партизаны смеяться над
офицером.

— Ну, — говорят, — и вояка, как дохлая
собака. Волка драть не умеет, а отстать не
смеет.

Молчит офицер и голову, как Пантелей-
мон-целитель, набок склонил.

— Виноват, — говорит, — перед богом и
людьми. Сам теперь вижу, что не так посту-
пал.

Куда такого девать? Что с ним делать?
И решили партизаны: пускай идет на все че-
тыре стороны. А он головой мотает:
— Нет, — говорит, — у меня никого на
свете, где народ, тут и я. Если не прогони-
те, останусь у вас.

Оставили мы его за ранеными ходить.
Самое дело ему подходящее.

А пока вели суд да дело, Самолетов
опять успел скрыться. И как это случилось,
прямо ума не приложу. Грешным делом я
подумал, уж не нарочно ли малахольный
есаул всю эту историю подстроил, чтобы
дать убежать Самолетову. Да нет, больно уж
все у него по-правдашнему выходило. Значит,
Самолетов просто шкуру спасал в надуваль-
ном порядке. Ну что тут поделаешь? Старые
люди говорят: «Всякое бывает — и у девки
муж умирает». Сколько вору ни воровать, а
тюрьмы не миновать. Придет и Самолетова
час. Никуда ему не спрятаться. А теперь про-
зевали— нечего оправдываться. От Самоле-
това только сумка осталась, а в ней письмо
и Настин портрет с поповской надписью:

«Непреклонному борцу за веру христиан-
скую и страждущее отечество в чаянии вре-
мени мирна и доброответна. Иерей Очков».

Вот, оказывается, за кого прочил наш поп
свою дочку отдать!

А весной и Настю привели на стан. Когда
наши красные войска поднажали на белых,
партизаны эшелон с беженцами остановили
в лесу. Попросили партизаны всех беженцев
выйти из вагонов, а поп с богатством своим
не хотел расстаться. И покатился поп вмес-
те с богатством своим под откос в реку. Бе-
женцев по деревням распустили, а повиднее
которых судили и заплатили каждому, что
V?7 Ji, Трханов	97
заслужил. Настю приспособили в лазарете
работать, вместе с есаулом малахольным.

Она меня все об Андрюше расспрашива-
ла, а я и сам не знаю, где он.

Когда город, на холмах расположенный,
Красная Армия взяла, в прифронтовой по-
лосе мы очутились, белые озверели и решили
партизанский отряд наш уничтожить. Отсту-
пили мы тогда поглубже в тыл. Связь со
штабом потеряли. То на север от железной
дороги перейдем, то на юг. Генералы да пол-
ковники за нами носятся как бешеные, а
поймать не могут и со злости деревни сжига-
ют. Стариков да женщин с детьми мучают.
Надоело нам от них прятаться, собрали мы
три отряда вместе да как ударили по кара-
телям, так и армия их кто куда! Подошли
мы к городу на железной дороге, думаем-
гадаем, забирать город или нет? Кабы в ме-
шок не попасть. Пошли мы тогда с Алексе-
ем, другом моей жизни, в разведку. Ночью
въехали в лес. Едем, советуемся. Алексей и
говорит:

— Еще немного подъедем, я слезу с коня
и пойду в город, а ты здесь дожидайся.

Вдруг по лесу крик звонкий:

— Стой, кто идет?

— А вы что за люди?

— Не разговаривай, руки вверх!
Попались.

Из кустов вышли человек двадцать и
винтовки на нас. Стащили нас с лошадей, ру-
ки связали, в темноте ничего не видно.

— Да что вы за идолы? — кричит Алек-
сей. — Дайте слово сказать.
— В городе скажешь, иди не огляды-
вайся.

Однако у одного разглядел на фуражке:
что-то блестит. Неужели звезда?

— Товарищи, да мы же дороновские пар-
тизаны.

— Чего?

— Партизаны мы, — говорю.

— Теперь все стали партизаны, когда
вам завернули лопатки.

— Кто завернул нам лопатки?

— Мы. Красная Армия завернула вам,
белякам, лопатки. Небось теперь до Омска,
столицы вашей, покатитесь.

— Ну, раз белякам завернули, так это
неплохо. А мы думали, к белякам попали.

— Ладно, шагайте, там разберемся.

Привели нас на заставу. Красный коман-
дир смеется:

— Ничего, товарищи, не обижайтесь. В
Красной Армии строго. Нас беляки не раз
проводили. Говорят, мы партизаны, пове-
ришь, а потом они тебе и всыпят. Начальник
дивизии приказал: всех направлять к комис-
сару. Придется и вам с ним побеседовать.

Повели нас к комиссару.

— Мать честная, Горохов, здравствуй,
друг! Откуда, какими судьбами?

Он нам свое, мы свое. И пошла беседа.

— А где. — спрашиваю, — Саша?

— Сейчас, сейчас, — говорит Горохов, —
все узнаете. — А сам за телефон берется. —
Георгий Петрович, приходи скорее, тут та-
кое дело, такое дело. Очень важное дело.

— Какой Георгий Петрович?

*/»7*	в»
— Фу, черт возьми, разве я сказал Геор-
гий Петрович?

— Ну да. Бородин здесь?

— Здесь, товарищи, здесь.

— Вот ловко, черт возьми. Начальник ди-
визии Бородин!

— А что ему, привыкать, что ли? В Румынии
громил генералов и здесь лупит их почем
зря. Ну, рассказывайте, как вы, как ваши
дела?

Рассказали и мы о своих делах.

— Ловко, замечательно, — говорит Горо-
хов, потом остановился. — Тут есть у нас
одно дело, очень серьезное...

Пришел Бородин. Тоже стал расспраши-
вать. Хвалил и нашу работу, а после гово-
рит печально:

— Все было бы хорошо, да вот с сестрен-
кой Шурой неладно.

— Что случилось? — встревожился Алек-
сей. А у меня сердце оборвалось, слова все
растерял.

— Захватила Шуру и других товарищей
контрразведка. Опасность, конечно, большая.
Есть сведения — они попали в поезд смерти.
Ждать нечего, нужно действовать.

И тут же решили: отправиться нам с
Алексеем обратно к Доронову. Повезли мы
к Доронову приказ из штаба армии: найти
поезд смерти, товарищей выручить.

Пошли мы тогда наперед малой группой:
я да Алексей с товарищами поразведать о
поезде смерти. Отмахали с одним знакомым
машинистом на поезде верст полтысячи. Тут
нам железнодорожники сказали: «Только
100
вчера прошел страшный поезд». Расстрелян-
ных из поезда в лесу показывали: нет Саши.
Проехали дальше. На одной станции видим
страшную картину.

— Хлеба, хлеба! — кричат из теплушек,
а двери закрыты, и в окнах никого не видно.
Беляки гонят прикладами всех прохожих с
путей. Женщины стоят в сторонке и пла-
чут, — как покажется рука в окошке из теп-
лушки, так часовые пальбу открывают по
вагону. Стоны и крики в теплушках.

— Вот этот самый и есть, — говорит нам
машинист.

— Поедем, — говорит Алексей, — даль-
ше.

Я масла в колеса наливаю, а у самого
руки дрожат. Алексей кочергой в топке шу-
рует, того и гляди бока у топки прошибет.

Еще сутки проехали.

— Довольно, — говорю, — Алексей, да-
вай слезем.

Алексей свое ладит:

— Поедем дальше.

Через три дня опять говорю:

— Пора слезать.

Алексей молчит.

На четвертые сутки увидали на перегоне
страшное дело: люди в лохмотьях повешены
на телеграфных столбах — один, другой, тре-
тий... Восемь дорогих товарищей, восемь не-
ведомых героев.

— Алексей, — говорю, — друг моей жиз-
ни, долго ли еще будем ехать? Не может
больше душа терпеть.

— Теперь слезем. Спасибо, — говорит он
машинисту, — за помощь. Мы теперь найдем
дорогу.

Как стали подниматься наизволок к ле-
су, машинист замедлил ход, и слезли мы на
ходу с поезда, подались в лес. Я, Алексей
и еще трое дороновских партизан. Всю ночь
бродили по лесу, к утру выбрались в дере-
вушку. Вошли в нее, а в ней стон стоит. Гля-
дим— изба, дверь не закрыта. Баба сидит
над зыбкой, ребенка качает и плачет:

— А на кого ты нас оставил...

Мужа и его товарищей беляки повесили.
И за подводу, которую партизанам дали, и
за то, что офицерам не сказали, куда парти-
заны уехали.

— Не плачь, голуба душа, — говорит Алек-
сей бабе. — Слезами горю не поможешь, а вот
если ты нам скажешь, где партизаны, то мы
многим сиротам и вдовам кормильцев и по-
ильцев вернем.

Перестала баба плакать. Спрашивает:

— А что вы за люди?

— Мы, — говорит Алексей, — тоже пар-
тизаны. Только с далекой стороны.

— Садитесь, — говорит баба, — за стол,
угощать вас буду чем бог послал.

— Спасибо, хозяюшка. Только нам неког-
да. Дело у нас есть к партизанам спешное.
Скажи, как их найти и далеко ли до них?

— Вот этого, — отвечает, — я уж и не
знаю. И не могу сказать.

— Раз ты нас за своих признала, — го-
ворит Алексей, — укажи нам дорогу.

— И своим ведь не все можно поведать.
Не обессудьте уж меня, бабу глупую.
Начал ей тут Алексей про Ленина й ре-
волюцию слова сокровенные говорить. Баба
опять:

— Не обессудьте меня, глупую.

Стал ей Алексей о борьбе героической ра-
бочих и крестьян рассказывать, о подвиге
трудового народа, о международной контр-
революции и мировой солидарности нашей с
международным пролетариатом. Баба то же
самое:

«Не обессудьте меня, глупую».

А как начал о белых палачах да о поезде
смерти говорить, да как вспомнил неведо-
мых героев, на телеграфных столбах пове-
шенных, да указал на сиротку, которая в
зыбке качалась, и у самого Алексея голос за^
дрожал.

— Не обессудьте, — сказала еще раз ба-
ба, — да как заревет вдруг в голос: —А че-
го мне с вами дела-а-а-ть-то?..

Глядим, вдруг поднялась створка у печки
на полу, из-под пола человек показался.

— Чего, — спрашивает, — зря реветь-то?
Сказать надо товарищам: милости просим до
нашей горькой жизни, будем вместе делить
с вами горе и радость. Кто с именем Ильи-
ча пришел к нам, тому нельзя не верить.
А нуте-ка, — говорит, — помогите-ка, това-
рищи, вылезти. Лестницу-то я нарошно вы-
кинул. Меньше охотников будет в подпол ла-
зать.

Баба кланяется.

— Не обессудьте, это брат убитого мужа.
Шурин у меня скрывается. Зовут его Ники-
фор.
Стали мы Никифора спрашивать: не по-
может ли он нашему делу?

— Ладно, — говорит Никифор, — я слы-
шал все ваши правдивые слова. Что могу, то
сделаю. Наш славный командир, брат Тимо-
фей, уже имеет поручение от штаба парти-
занских войск захватить страшный поезд
смерти и освободить заключенных товари-
щей. Только враг прознал про наше наме-
рение и захватил наших разведчиков.

— С тем и мы к вам пришли, — говорит
Алексей, — медлить нельзя. Поезд стоит в
четырех днях пути.

Повел нас Никифор к командиру. Завел
в подвал, под часовенку вроде. Зажег свечу
и говорит:

— Подождите здесь. Командир сейчас
придет. Он панихиду служит nQ убиенным.

Сидим и смотрим на каменные своды: уж
не попали ли в ловушку?

— Ничего, — говорят товарищи из доро-
новского отряда. — Здесь это бывает. По
старой вере люди живут, а правду крестьян-
скую не теряют.

Пришел и Никифор с братом Тимофеем.
Тимофей как богатырь древний: росту ко-
сая сажень, борода ниже пояса, голос как
гром.

— Мир вам, дорогие товарищи и бра-
тья, — говорит Тимофей. — Излил господь
последнюю чашу бедствий на русскую зем-
лю, поднявший на народ меч от меча и по-
гибнет. Давайте совет держать, как нам обо-
им
роняться от Антанты, блудницы вавилон-
ской.

После прений решили перейти от обороны
к наступлению. Долго Тимофей не согла-
шался. Все от писания говорил:

— Ведь наш хозяин небесный не меч при-
нес, а мир.

Мужики поддакивают:

— Верно слово, мы хрестьяне, а не какие-
либо белократы. Миром надо дело улажи-
вать.

Но мы с Алексеем тоже в карман за тек-
стом не лезем.

— Нет больше той любви, — говорит
Алексей, — кто душу свою положит за дру-
зи своя.

— И вера без дел, — говорю я, — мертва.

Вспомнили в споре Навуходоносора и не-
честивого Ахава, и апостола Петра, который-
урезал слуге архиерееву ухо. Всё вспомнили,
только бы мужики не отказались нам по-
мочь.

Тимофей и мужики стали сдаваться. В од-
ном сомневались: хватит ли оружия? В кон-
це порешили захватить поезд.

— Не в силе бог, а в правде, — заклю-
чил Тимофей. — Ленин и мы за правду.

Стали считать силы и оружие: четыреста
семьдесят три человека, кроме жен и детей,
а они какие вояки, только разве пить под-
носить да за ранеными ходить... Семь сабель
и шестьдесят три винтовки. У остальных
топоры да рогатины.

Послали мы разведать на соседнюю стан-
цию, какая там сила стоит; оказалось, рота
8 И. Тиханов	W5
мобилизованных да взвод из офицерской ро-
ты. Войско не больно страшное, но броне-
поезд, который стоит под парами на стан-
ции, — это большая препона.

Прошло четыре дня, а поезда нет. Про-
шла еще неделя— ни слуху ни духу о поезде.
Начали мужики «на полевые работы расхо-
диться. Начало меня брать сомнение: к при-
ходу поезда все войско Тимофея разбредет-
ся. Говорю Никифору:

— Надежен ли ваш командир, брат Ти-
мофей?

— Самый, — говорит, — подходящий для
нашей жизни. И писание лучше всех знает.
В споре с ним ни попы, ни миссионеры стоять
не могут, и многое ему от ленинской правды
открыто. Он с самим Лениным разговор о
жизни имел. Мы, — говорит, — за ним, как
за каменной стеной. Не сумлевайся, не под-
ведет.

Вспомнили мы с Алексеем попа Гапона,
и жутко нам стало, как бы беды не было.

— Надо, — говорит Алексей, — действо-
вать.

Отобрал он мне лучших перебежчиков из
мобилизованных, хчеловек сорок с винтовка-
ми, и велел на другую станцию отходить,
привлекать на себя бронепоезд, а сам решил
на станцию, где офицеры стоят, напасть.

Двинулся я на станцию другую, что по-
ближе к поезду смерти, и разоружил охрану,
а о поезде смерти ничего не слыхать. Броне-
поезд тут же пришел порядок наводить.
Алексей передает мне, чтобы я шел дальше
о поезде узнавать.
Десять дней пробирался я с отрядом по
тайге со станции на станцию навстречу поез-
ду, а его все нет. Бронепоезд вслед за нами
идет. Пришли на одну станцию, свое дело
сделали, ждем бронепоезда, а его нет и Са-
шиного поезда нет. От Алексея далеко ушли,
связь потеряли. Что делать, не знаю. Надо
свою науку применить. Послал я узнать на
соседнюю станцию, почему бронепоезд оста-
новился. Веселое дело — генералы, говорят,
поссорились. Один говорит: пусть бронепоезд
дальше за партизанами идет, а другой не
желает. Моя, говорит, территория кончилась
и дальше бронепоезд не пойдет. Пока гене-
ралы спорили, офицеры с командой гулянку
на бронепоезде устроили; и решил я с броне-
поездом покончить. Силы у меня подобра-
лось довольно, мобилизованных перебежало
сотни две и все с оружием: бомбы, гранаты,
винтовки и коней достаточно. Даже три пуле-
мета достали. Почему не попытать счастья?
Правда, казаки охраняют станцию, но и они
ведь не в диковинку.

Собрал я людей, разъяснил боевую зада-
чу; ночью напали на станцию. Часовой и вы-
стрелить не успел. Казаки и офицеры спали,
так они и не проснулись. Бронепоезд граната-
ми взорвали и в овраг спихнули: в лес его с
собой не возьмешь.

Оставили на линии дозоры за поездом
смерти следить, сами ушли недалеко в тай-
гу—пусть пока генералы успокоятся.

Слышу, поезд смерти на соседней станции
стоит»
Пошумели, пошумели генералы, да с тем
и остались.

Разведчики сообщили, что собираются ге-
нералы отогнать нас в тайгу, а поезд смер-
ти на линии нашелся. Скоро в наши места
прибудет.

Пока гнералы собирали свои силы, решил
я еще раз науку свою показать. Однако так-
тику пришлось сменить. На станцию раньше
поезда не нападать, чтобы шума лишнего не
делать.

Взял я отборных парней, и в лесу их у ли-
нии попрятал, а сам с Никифором на стан-
цию пошел без оружия, будто по своим
крестьянским делам идем.

Зашел к буфетчику, спрашиваю: не надо
ли ему яичек будет? Разговариваю так с бу-
фетчиком, а сам поглядываю, что за народ
здесь ходит и сила какая на станции. Гляжу,
офицер со взводом солдат пришел и на меня
поглядывает, а я ряжусь с буфетчиком. Офи-
цер поглядел, поглядел и в комнату спря-
тался. Вышел я к Никифору и говорю, чтобы
ухо востро держал, а он мне на окошко по-
казывает, а там за окном офицеры сидят,
спорят о чем-то. И показалось мне вдруг, что
за столом Самолетов сидит и рукой на пер-
рон указывает. И теперь не могу сказать: то
ли померещилось мне, то ли вправду он был.
Пошел я по перрону, чтобы сигналы прове-
рить. Слышу, в колокол зазвонили — поезд
идет какой, не знаю, а самому еще хочется
в окошко взглянуть, еще раз проверить, он
иль не он. Вдруг граната взорвалась у кипя-
тильника. «Ну, — думаю, — на Никифора
108
напали, бомбу бросил». Только я подошел к
окошку, а из-за угла выстрел, ногу, как ки-
пятком, обварило и по голове меня опять
кто-то сзади оглушил. Зеленые, красные ог-
ни замелькали, а дальше ничего не помню.
Упал я и не слышал, как бой продолжался.
То ли белые испугались, что меня товарищи
отобьют, то ли еще что, только бросили меня
в этот самый страшный поезд.

Товарищи из поезда после рассказывали:
пришел поезд на станцию, а тут стрельба
идет. Обрадовались заключенные, к дверям
бросились, раскрылась дверь, и все, кто имел
силу, выскочили из вагонов и в лес, а меня
кто-то в теплушку сунул. Очнулся я, смотрю,
темно и дух тяжелый.

— Где я, что за люди? — спрашиваю.

— А мы, — отвечают, — не люди боль-
ше. Мы обреченные, замученные беляками.

А голос знакомый-знакомый. Нога болит,
и голова болит. А я все хочу вспомнить, где
я слыхал этот голос, и никак не могу. При-
гляделся, и впрямь люди слабые, больные,
как тени, бледные. Бородой заросли, кто с
голоду умирает, кого вши заели, у кого вну-
тренности все попорчены, а который мне от-
кликнулся, в углу с костылями сидит. Голо-
ва и борода седая, а усов почти нет. Моло-
дой еще, а смотрит стариком... И до того
мне стало всех жалко, что и сказать не мо-
гу. И говорит мне молодой старик с косты-
лями:

— На вот, товарищ, чистую бязевую ру-
башку, перевяжи свою рану.

— Иван Иванович, ты ли?
Иван Иванович рот раскрыл.

— Никак товарищ Рыжов?

Вскочил, на клюшки опирается.

— Товарищи, друг мой первейший, Пав-
луша Рыжов!

Обнялись мы с Иваном Ивановичем, он
мне свою историю рассказывает, я свою.
Все перестали стонать и охать. Повернули
головы и слушают.

Когда лазарет стал эвакуироваться,
вздумал было Иван Иванович от партии
больных отколоться, поймали его и допрос
стали снимать. Начал было он по-научному
объяснять положение жизни, да о белом тер-
роре неловко выразился. «Меня, — гово-
рит, — кулаком нельзя убедить. Я, — гово-
рит, — в кулак не верю». Объявили его тог-
да большевиком и в тюрьму отправили. Там
смеялись над ним и хотели было попытать.
Он возьми да и скажи палачам: «Политикой
я никогда не занимался и большевиком не
был, а если пытать будете, непременно стану
большевиком». Его избили и направили из
тюрьмы в поезд смерти. Он и здесь хотел
было по-ученому объяснить положение — с
начальником поезда в спор вступил. «Ес-
ли, — сказал Иван Иванович начальнику, —
вы нас отпустите, то сделаете себе честь, а
нам приятное; а если бросите в эти воню-
чие вагоны и обречете на смерть, то себе сде-
лаете приятно, а нам будет великая честь».

Начальник, конечно, сделал только себе
приятное и загнал узников в поезд. Все они
перетерпели великие пытки, но как ни изо-
бретательны были в мучениях мучители, а
110
нового ничего не выдумали: морили голодом,
томили жаждой и бессонницей, били, поро-
ли, без суда и следствия убивали. Все это
и раньше изверги рода человеческого при-
меняли. Страшны были не пытки, а иное.
Завтра победа, освобождение, и только бы
жить начинать, а тут умирать приходится.

Я сказал товарищам, пусть они не печа-
лятся, — если я не сумел освободить, то ско-
ро Алексей Песенников, друг моей жизни,
всех освободит. Товарищи приободрились и
стали просить пищу у конвоя. Вечером при-
несли бурды в ведре и каравай хлеба. Одно-
го только я боялся, как бы за мной не при-
шли палачи. Но Иван Иванович меня успоко-
ил: конвой, говорит, давно сменился и никто
не знает, в каком я вагоне, а о документах
мне беспокоиться нечего. Здесь судят не по
бумагам, а по случаю. Уже давно никто не
знает, кого везут и за что везут под арестом.
Когда офицеры перепьются и на них нападает
страх, они берут людей из вагонов и уводят
на казнь, а утром иных совесть мучает.

Один пришел пьяный и плачет, плачет
и ругается:

— Разве, — говорит, — мы вас мучаем,
в бога мать? Это, — говорит, — вы мою ду-
шу истерзали. Тоска вы, — говорит, — моя
черная, что мне делать только, не знаю!..

Хотел ему Иван Иванович посоветовать
застрелиться, а он и без совета так
сделал.

Рассказал я Ивану Ивановичу и о своих
приключениях, о Саше — не слыхал ли что
про нее?
— Нет, — говорит, — не слыхал. Надо
в женском вагоне справиться.

Спросили конвойного. Он зубоскалит.

— Вам ли, — говорит, — о бабах ду-
мать? Скоро вас всех в расход пустят.

Так и не узнали мы, где Саша.

Прошла неделя, рана у меня оказалась
легкая и стала подживать. Все думаем об
Алексее, а о нем ничего не слышно. Да и че-
го мы можем слышать? Нас в отхожее даже
не пускают. Подал я мысль товарищам —
расширить дыру в полу вагона и бежать,
здесь Алексей должен быть недалеко.

— Не можем мы,— говорит Иван Ива-
нович, — бежать, все мы калеки, а тебе стоит
попробовать.

И начал он дыру железкой скобяной уве-
личивать, но работа двигалась туго.

Прошла еще неделя, от Алексея помощи
нет. Думаем все, что случилось, видно, нелад-
ное, а вслух говорить боимся. Больно мы на
Алексея надежду возымели...

Посадили к нам еще двоих в теплушку;
один, старик, все охает да богу молится. Дети
у него в партизаны ушли, за это его и поса-
дили к нам. А другой, молодой, веселый, шу-
стрый, со всеми в разговор вступает, а боль-
ше ко мне льнет.

Иван Иванович мне и шепчет:

— Будь осторожен, сажали, —говорит, —
к нам таких-то. Много вреда наделали.

— Не беспокойся, — говорю, — я его за-
гоню в пузырек.

Начал я шустрого сам заговаривать. Он
мне вопрос, я ему два, он мне слово, я ему
112
десять. Шустрый очень жалостливый чело-
век: странника пустил к себе ночевать, а
странник большевиком оказался, вот его и
замели.

— А-яй-яй, как, — говорю, — неосторож-
но! Разве можно теперь верить странникам?..
Ну, как, — говорю, — идут наши дела на
фронте?

— А чьи, — спрашивает, — наши?

— Ну, известно дело, к кому в жизнь
пришел, те и наши.

Замялся шустрый:

— Да воюют...

— Говорят, Красная Армия столицу си-
бирскую взяла?

— Вот это уж не могу сказать...

Думаю себе: «Еще бы ты, гадина, мог
сказать, тогда мы спальный вагон потребу-
ем!» А мы от конвойных слыхали, что столи-
цу сибирскую наши войска давно взяли.

Ничего не добился шустрый. Через два
дня вылез из вагона.

Наступили холода, пошел дождь, снег.
Задрогли мы в вагоне, особенно ночью пло-
хо. Собьемся кучей и друг о друга греемся,
или встанем и прыгать начнем, или доску в
полу железкой перетирать — дыру увеличи-
ваем. Не дождешься, когда и ночь пройдет!..
В соседнем вагоне стон, крики. Одежду про-
сят. Часовые стреляют по вагонам. На мину-
ту стихнет, потом опять шум, и так каждую
ночь. А одну ночь женщины крик подняли,
пьяный офицер к ним забрался. Весь поезд
стал кричать:

— Откройте двери, долой насильников!
Опять стрельба, стоны и крики. Э, да что
вспоминать! Что только было, и разве есть
еще на* свете такие муки, которые люди на -
ши перетерпели? И разве есть такая сила,
которая сломила бы нас?

Однако замечаем, что насильники ослаб-
ли. Конвойные перестали ругаться и драться
и по вагонам стрелять перестали. Хлеб дают
и обед начали приносить каждый день. Ста-
ли выпускать по одному на станциях в отхо-
жее. Почуяли враги конец, а мы все ждем:
вот-вот Алексей придет. Как где выстрелят,
так все и привскочат: «Партизаны пришли!»

А партизанов нет и Кет. А я все справля-
юсь у конвойных о Саше.< Нет Саши в ваго-
не, передают через конвойных женщины.
Говорят, была одна девущка, похожая на
нее, да в одном городе на допрос увели, так
она и не вернулась.

Неужели она? Бедная Саша. Ее не спас
и сам попался. Изболелось мое сердце, стос-
ковалась душа, что я скажу Бородину и Го-
рохову? Стыд, позор, так попался! Начинал
я снова железкой половицу пилить. Дыра
стала большая, но человеку еще не про-
лезть.

На одну станцию прибыли. Смотрим, гла-
зам не верим. Народ толпами ходит, и флаг
красный развевается. Конвойных как ветром
сдуло.

— Выходи на митинг! — кричат из толпы.

— Что же случилось?

— Эсеры, — говорят, — в городе власть
взяли.

Принесли нам масла, пирогов. Одежду
114
дали. По домам жители всех узников разо-
брали. Вымыли, остригли, чаем напоили.

Вечером пошли в театр на митинг. От-
крыл собрание незнакомый офицер.

— Товарищи, — начал офицер, — воен-
ная диктатура насильников свергнута. Да
здравствует народная демократическая рес-
публика! Партия социалистов-революционе-
ров победила! Слово о положении в стране
предоставляется товарищу Егорушкину.

Вышел Егорушкин в очках, с длинными
волосами, не то поп расстриженный, не то
музыкант, и начал нахваливать эсеров. Уж
такие-то они хорошие да пригожие, уж так
они боролись с белогвардейцами, что только
богу одному известно, какие они герои.

Потом ораторы начали высказываться.
Тоже эсеров хвалят.

Иван Иванович сидит и костылями посту-
кивает.

— Дайте, — говорит, — мне слово.

Дали и Ивану Ивановичу слово.

— Товарищи, — говорит Иван Ивано-
вич, — я сроду на митингах не говорил, а те-
перь скажу. Партии такой, о которой здесь
так складно говорили, давно уже нет. Есть
одна партия народная — это партия больше-
виков, коммунистов, она вместе с крестьяна-
ми и рабочими победила злейших врагов на-
рода. Да здравствует всемирная революция!
Да здравствует товарищ Ленин!

В зале кричали «ура», поднялся шум.

— Правильно! — кричу я. — Эсеры с бе-
логвардейцами нас загнали в подполье, в по-
езд смерти. Долой предателей-соглашателей!
В зале опять закричали. Опять поднялся
шум, крики. Председатель насилу восстано-
вил порядок и говорит:

— Товарищи, здесь на собрании у нас
много присутствует мучеников за революцию,
героев из поезда смерти, они потрясены
пережитыми ужасами, и вряд ли нам нужно
возражать им. Они в своем гневе во 'многом
правы.

Как ни хитрил председатель, собрание
проголосовало за Ленина. А вечером получи-
ли известие, что губернский город занят пар-
тизанами.

Мы с Иваном Ивановичем на поезде от-
правились туда в тот же вечер.. Нашли в
штабе партизан Алексея. Он рассказал нам,
что после гибели бронепоезда белые бросили
большую силу из офицерских батальонов на
партизан и отогнали их в тайгу. Тимофея
офицеры поймали и замучили: раздели до-
нага на морозе, облили холодной водой и
живым под лед спустили.

Никифор справил по командире своем по-
минки. Налетел ночью на штаб белогвардей-
цев и изрубил со своим отрядом офицерский
батальон и сам погиб героем.

Алексей сделал большой переход и соеди-
нился с главными партизанскими силами.
Партизаны с Алексеем захватили железную
дорогу и заняли город. Связь установили с
Бородиным.

Начали мы искать Сашу и никак не мо-
жем на след напасть. Зато Алексей нашел
моего брата Андрея. Он перебежал к нему
от белых. Перебежчиков отпустили домой.
116
Андрей поехал к Насте в лазарет, откуда
она писала ему, что ждет его к себе.

Когда прибыли с Красной Армией Боро-
дин и Горохов, я двинулся с ними дальше.
На таежных дорогах мы добивали остатки
белых, а я все о Саше тосковал. Бородин с
Гороховым меня утешали: «Саша найдется!»

— Найдется, — говорю, — обязательно
найдется. Мы с ней вместе будем в Москве
учиться.

Но, видно, не судьба мне была с Сашей
жить в Москве, с ней вместе учиться.

Нашли мы ее за Байкалом — в братской
могиле. Замучили ее в Восточной Сибири се-
меновские офицеры.

Когда судили эту банду, и Самолетов тут
объявился. И получил он по заслугам вместе
со своим атаманом.

А Саша, моя дорогая подруга, лежит те-
перь зарытая на высоком холме под зелены-
ми соснами, на скалистом берегу Байкала.

И когда на глубоком Байкале поднимает-
ся сильная буряхи ветер забушует в горах,
сосны на холме шумят и волны высокие поют
ей вечную славу.

А я... что же мне оставалось делать? Я
вернулся в родные края.

И матушка перед смертью благословила
Андрюшу соединить судьбу свою с Настей.

Хлебнув горюшка, Иван Иванович стал
совсем другим человеком. Теперь он уже не
сторонился жизненной борьбы, а вниматель-
но и с интересом изучал книгу жизни. Толь-
ко изучать мы стали науку по-новому и все
События начали понимать иначе, как научил
нас дорогой наш учитель жизни товарищ
Ленин.

Но это уже совсем другая история, и о
ней, может быть, надо писать целую книгу,
Тиханов Николай Кузьмич
РАЗВЕСЕЛЫЙ ДУНАЙ

*

Редактор В. Е. Козин

Оформление художника В. В. Сушко
Художественный редактор Е. В, Алъбокринов
Технический редактор Е. А. Яшенькина
Корректор О. П. Долганов скал

*

Сдано в набор 28/ХП 1959 г. Подписано к печати 17/Ш
1960 г. ЕО07532. Тираж 15000экз. Формат 70х921/з2-
Физ. печ. л. 3,75. Усл. печ. л. 4,39. Уч.-изд. л. 4,22-
Цена 1 р. 30 к. Переплет 1 рубль.

Куйбышевское книжное издательство, г. Куйбышев,
Молодогвардейская, 59.

9-я типография имени Мяги областного управления
культуры, г. Куйбышев, ул. Вениека, 60. Заказ № 1401.
ТОВАРИЩИ ЧИТАТЕЛИ!

Просим Вас прислать свои
отзывы об этой книге по адре-
су'. г. Куйбышев (обл.), Молодо-
гвардейская, 59, Куйбышевское
книжное издательство.
КУЙЬЫШЕ

КИИгМКН

1Р<И»