/
Текст
АКАДЕМИЯ НАУК УКРАИНСКОЙ ССР
ИНСТИТУТ АРХЕОЛОГИИ
Ю. В. ПАВЛЕНКО
РАННЕКЛАССОВЫЕ
ОБЩЕСТВА
генезис
и пути
развития
КИЕВ НАУКОВА ДУМКА 1989
ББК 63.3(0)
П12
Ответственный редактор Е. П. Бунятян
Утверждено к печати ученым советом
Института археологии АН УССР
Редакция литературы по социальным проблемам
зарубежных стран, археологии и документалистике
Редактор Л. Л. Ващенко
Павленко Ю. В.
П12 Раннеклассовые общества (генезис и пути развития)/
АН УССР. Ин-т археологии; Отв. ред. Е. П. Бунятян.—
Киев : Наук, думка, 1989.— 288 с.
ISBN 5-12-000691-4 (в пер.) : 3 р. 90 к., 1000 экз.
В монографии обобщаются закономерности и пути становления
раннеклассовых обществ.
Впервые раскрываются общие и специфические черты формиро¬
вания этих обществ на территории Украины в различные эпохи.
Для историков, археологов, преподавателей и студентов истори¬
ческих факультетов.
0504000000-157
П 73-89 ББК 63.3(0)
М221(04)-89
ISBN 5-12-000691-4
© Издательство «Наукова думка», 1989
ВВЕДЕНИЕ
Основным вопросом разработки теории развития архаических
обществ является проблема периодизации истории человечества до
эпохи капитализма. В традиционной «пятичленной» схеме этому
периоду отводилось три формации: первобытнообщинная, рабовла¬
дельческая и феодальная. С середины 60-х годов она неоднократ¬
но подвергалась обоснованной критике со стороны советских и за¬
рубежных ученых-марксистов. Выделение первобытнообщинной
формации под сомнение не ставилось, однако о социально-эконо¬
мической сущности докапиталистических эксплуататорских об¬
ществ споры не утихают до сих пор. В последние годы, по мере
оживления научных дискуссий, они даже усиливаются, причем
проблема раннеклассовых обществ, рассматриваемых в контексте
перехода от первобытных общественных отношений к эксплуата¬
торским, становится одной из наиболее актуальных.
Советские философы и историки 30—50-х годов под классовым
понимали такое общество, в системе которого меньшинство, приви¬
легированная социальная прослойка, является собственником
средств производства. Классовыми отношениями считались про¬
изводственные отношения, базирующиеся на частной собственнос¬
ти — основе эксплуатации зависимых, угнетенных масс. В этой
связи государство рассматривалось в качестве аппарата насилия
в руках класса частных собственников. Понятия классовые, эк¬
сплуататорские и частнособственнические отношения фактически
трактовались как синонимы, а сама проблема классообразования
интерпретировалась в аспекте становления частной собственности
на средства производства. Поэтому и первые проявления эксплуа¬
таторских отношений большинство исследователей тех лет пыта¬
лось представить как основывавшиеся на принципах частной соб¬
ственности, что явно противоречило имевшимся фактическим дан¬
ным, особенно по неевропейским регионам.
Работы 60—80-х годов показали необходимость более глубо¬
кого подхода к проблемам истории докапиталистических обществ.
Выяснилось, что рабские формы эксплуатации практически ни в
одном регионе земного шара, за исключением некоторых наиболее
3
развитых центров античного Средиземноморья, в древности не иг¬
рали существенной роли. Ввиду этого многие археологи и этногра¬
фы с конца 60-х годов перестают априорно называть первые эк¬
сплуататорские общества рабовладельческими, избегая в то же
время определять их как феодальные. В сложившейся ситуации
понятие «раннеклассовое общество» получило столь широкое рас¬
пространение именно в силу его «нейтральности» по отношению к
проблеме определения сущности социально-экономических отно¬
шений огромного количества архаических социальных организмов,
которые, с одной стороны, уже явно не могли быть причислены к
первобытнообщинной формации, а с другой — отсутствовали ос¬
нования для трактовки их в качестве рабовладельческих или фео¬
дальных.
К началу 70-х годов общепринятым становится понимание ран¬
неклассовой эпохи как переходного этапа между первобытнооб¬
щинными и собственно развитыми классовыми отношениями, осно¬
ванными на принципе частной собственности на средства производ¬
ства. Как правило, под этим термином подразумевали «период
сочетания классовых и общинных тенденций» [Бутинов.— 1968.—
С. 148] или же эпоху «когда в примитивных формах уже склады¬
вались социальное неравенство и государство, и вместе с тем еще
не завершилось четкое обособление классов, характеризующихся
различным отношением к средствам производства» [Данилова.—
1968.— С. 30]. Наиболее обстоятельно с таких методологических
позиций проблема становления и сущности архаических эксплуа¬
таторских отношений рассматривалась в работах А. М. Хазанова
[1975, 1975 а; 1976; 1979], трактовавшего раннеклассовое общество
как переходное между первобытными и собственно классовыми,
но не давшим им более определенной формационной характерис¬
тики.
Советскими философами было четко показано, что в периодиза¬
ции истории К. Маркса, разрабатывавшейся им в 50—60-е годы
XIX в., отсутствовали понятия «рабовладение» и «феодализм» —
как особые общественно-экономические формации. Антагонисти¬
ческое, эксплуататорское общество, противопоставлявшееся как
предшествующему первобытному доклассовому, так и грядуще¬
му коммунистическому, рассматривалось в его трудах как бы
на трех теоретических уровнях. Наиболее абстрактным является
его понимание как целого, характеризующегося наличием при¬
своения результатов труда эксплуатируемых лиц группой эк¬
сплуататоров, безотносительно к тому, каким образом и на базе
чего осуществляется сама эксплуатация. На следующем уровне
выделяются общественно-экономические формации, основанные
на различных формах собственности как прогрессивной ступени
общественных отношений. В качестве таковых К. Маркс противо¬
поставлял капиталистическое общество докапиталистическим экс¬
4
плуататорским. Третьим, более конкретным уровнем, является
внутриформационная типология, необходимая для перехода от
общей категории формации к реальной истории народов и стран.
Формацию докапиталистических эксплуататорских обществ, на¬
зывавшуюся им иногда первой крупной формой антагонистическо¬
го общества в противоположность второй — капитализму, К. Маркс
подразделял не стадиально, а типологически, по характеру орга¬
низации производства и формам землевладения на «азиатский»,
«античный» и «германский» способы производства [Бородай, Кел¬
ле, Плимак.— 1974].
В современной литературе по историческому материализму об¬
щепринятым является понимание жесткой взаимосвязи определен¬
ного способа производства и формации: первый является сущнос¬
тью второй и определяет ее специфику. Поэтому одна формация
не может быть представлена тремя способами производства, а зна¬
чит, и говорить об «азиатском», «античном» и «германском» спо¬
собах производства в собственно философском значении данной
категории не приходится. Вместе с тем различия в характере ор¬
ганизации производства и распределения, в специфике форм соб¬
ственности в древневосточных, античных, европейских средневеко¬
вых, а также кочевнических и, возможно, некоторых других типов
докапиталистических эксплуататорских обществ не вызывают сом¬
нений. В сущности они являются возможными для определенного
уровня развития производительных сил типами организации со¬
циально-экономической жизни, детерминированными специфичес¬
кими природными и историческими условиями. Иными словами, их
можно рассматривать в качестве особых систем производства,
предполагающими приблизительно одинаковый уровень развития
производительных сил, и, следовательно, объем производимого
прибавочного продукта.
Опираясь на исследование В. П. Илюшечкина [1986], вышеиз¬
ложенную интерпретацию периодизации всемирной истории мож¬
но несколько уточнить. Основополагающим критерием выделения
отдельных стадий общественно-экономического развития для
К. Маркса были не формы собственности, а (естественно, связан¬
ные с ними и определяющие их) ступени развития производитель¬
ных сил. В этом смысле докапиталистические эксплуататорские
общества следует рассматривать как соответствующие определен¬
ной ступени развития производительных сил, обеспечивающих в
отличие от первобытности, производство регулярного прибавочного
продукта, но основанных, в противоположность капитализму, на
ручном труде и натуральной системе хозяйства. Этому соответ¬
ствует рентный способ отчуждения прибавочного продукта у не¬
посредственного производителя.
Однако для осмысления истории человечества явно недостаточ¬
но одной лишь констатации причастности всех докапиталистиче¬
5
ских эксплуататорских обществ одной формационной ступени.
Важно показать, выявить и объяснить пути и стадии развития в
рамках данной ступени эволюции производительных сил. Объеди¬
нение в рамках единой формационной ступени общества, которые,
с одной стороны, определяются сторонниками «пятичленной схе¬
мы» в качестве «рабовладельческих» и «феодальных», а с другой,
особенно в последние годы, все более четко подразделяются на
«западный» и «восточный» типы развития, требует постановки
вопроса о ее «горизонтальном» и «вертикальном» членении.
Опираясь на исторические исследования последних десятиле¬
тий, в частности на работы Л. С. Васильева [1982; 1983; 1984;
1985], В. П. Илюшечкина [1984; 1986], Г. А. Меликишвили [1984;
1985], в истории докапиталистических эксплуататорских обществ
можно выделить два последовательно сменяющих друг друга ка¬
чественных состояния.
На первых порах появляющийся общественный прибавочный
продукт за счет действия централизованной системы перераспре¬
деления едва ли не полностью концентрируется в руках социаль¬
ной знати, монополизирующей общественные должности и распо¬
ряжающейся по праву «власти-собственности» (как определяет
этот феномен Л. С. Васильев [1982]) природными и трудовыми ре¬
сурсами возглавляемого ею социального организма. По мере раз¬
вития производительных сил, благодаря широкому внедрению
металлических орудий труда во все сферы производства, усили¬
ваются тенденции экономического обособления от контроля со
стороны раннегосударственной администрации отдельных домо¬
хозяйств, установивших друг с другом частные формы обмена ма¬
териальными благами и услугами. Последнее усиливает заинтере¬
сованность производителей в увеличении продуктивности хозяйств,
что, при наличии благоприятных условий, стимулирует привлече¬
ние ими дополнительной рабочей силы — лично зависимых или
свободных, но не имеющих собственных средств производства,
людей.
Все вышеизложенное приводит нас к констатации несовпадения
понятий «эксплуататорское общество» и «общество, основывающе¬
еся на принципах частной собственности на средства производ¬
ства»: первое заведомо шире второго.
Проблемная ситуация в вопросе о соотношении категорий
«классовое общество», «частная собственность» и «эксплуатация»
очевидна. С одной стороны, по мнению ряда специалистов, клас¬
совые отношения должны коррелироваться с наличием отноше¬
ний частнособственнических и, в конечном итоге, основываться на
них. Однако при таком подходе целый пласт архаических цивили¬
заций, в системе которых наличие эксплуатации рядового насе¬
ления не вызывает сомнений, а частная собственность на средства
производства фактически отсутствовала, мы должны будем при¬
6
знать «бесклассовыми», и, будучи логически последовательными,
«первобытными». В таком случае само понятие «первобытность»
потеряет смысл, поскольку его сущностью является именно от¬
сутствие эксплуатации при коллективизме производства и распре¬
делении материальных благ.
Выходом из создавшейся ситуации предствляется четкое раз¬
граничение применения понятия «классовое общество» в узком и
широком смысле слова. В первом случае оно обозначает общество,
основанное на частнособственнических отношениях и соответст¬
вующих им методах эксплуатации человека человеком. Во втором,
если вслед за В. И. Лениным под классами понимать «большие
группы людей, различающиеся по их месту в исторически опреде¬
ленной системе общественного производства, по их отношению
(большей частью закрепленному и оформленному в законах) к
средствам производства, по их роли в общественной организации
труда, а, следовательно, по способам и размерам той доли общест¬
венного богатства, которой они располагают», обращая внимание
на то, что «классы, это такие группы людей, из которых одна мо¬
жет себе присваивать труд другой, благодаря различию их места
в определенном укладе общественного хозяйства» [Ленин.— Поли,
собр. соч.— Т. 39—С. 15], то должны будем согласиться, что в
широком понимании классовое общество является синонимом об¬
щества эксплуататорского, безотносительно к тому, основывается
ли угнетение на праве частной собственности или же на феномене
«власти-собственности» в различных модификациях.
В рамках противопоставляемого первобытному классового об¬
щества в широком смысле слова целесообразно, как отмечалось
выше, разграничивать капиталистические, развитые классовые и
докапиталистические, неразвитые классовые или, как их называет
В. П. Илюшечкин, сословно-классовые общества. Однако, согласно
его мнению, сословно-классовыми обществами являются лишь те,
в системе которых уже явно прослеживаются элементы частнособ¬
ственнической эксплуатации, не являющиеся в то же время систе¬
мообразующими. По этой логике признаваемые им в качестве
раннегосударственных цивилизаций доколумбовой Америки, Шан-
Иньского Китая, а также типологически сходные с ними Передне-
азиатского-Восточносредиземноморские общества III — первой по¬
ловины II тыс. до н. э. сословно-классовыми не являются. Однако,
считая их эксплуататорскими (причем именно здесь, в Египте
Древнего царства, Шумере эпохи Саргонидов и третьей династии
Ура, инкскому Перу и т. д. эксплуатация выступает в наиболее
жесткой и неприкрытой форме), необходимо подвести их под по¬
нятие «классовое общество» в широком смысле слова.
Поэтому в рамках неразвитых, докапиталистических классо¬
вых обществ представляется правомерным выделять две стадии
развития. Вторую из них можно определить как сословно-классо¬
7
вую, а первую, всецело связанную с корпоративными формами
централизованного отчуждения прибавочного продукта,— ранне¬
классовой (для того чтобы не вводить более строгий, но чрезмер¬
но громоздкий термин «ранне-неразвито-классовое» или «ранне-
докапиталистически-классовое»).
Раннеклассовым является всякое общество, где мы находим
эксплуатацию, осуществляющуюся путем присвоения основной
массы общественного прибавочного продукта правящей знатью,
организованной в структуре раннегосударственного аппарата, бла¬
годаря ее власти-собственности на общественные ресурсы и за
счет выполнения редистрибутивных функций. Частнособственни¬
ческая эксплуатация при этом либо отсутствует полностью, либо
не играет существенной роли.
Предлагаемое понимание раннеклассового общества в целом
соответствует тому, что Л. С. Васильева определяет как раннепо¬
литические структуры, а В. П. Илюшечкин называет раннегосудар¬
ственными сословными обществами, завершающими переход от
первобытности к цивилизации. Поэтому коротко рассмотрим воп¬
рос о выделении особого переходного периода от первобытного об¬
щества к эксплуататорскому.
Судя по результатам работ советских и зарубежных специа¬
листов, система организации производства и перераспределения
материальных благ, структура административно-политических от¬
ношений, характер власти-собственности и многое другое на позд¬
них ступенях первобытности и стадии раннеклассовых обществ
по форме и принципам функционирования весьма сходны. Однако
если на уровне позднепервобытных обществ объем производимо¬
го прибавочного продукта еще не обеспечивал сколько-нибудь ши¬
роких возможностей для престижного потребления знати, то в
раннеклассовых обществах последнее уже являлось нормой. Иначе
говоря, основным критерием разграничения позднепервобытных
(или предклассовых, что в данном контексте более точно) и ран¬
неклассовых обществ является наличие или отсутствие эксплуа¬
тации социальной знатью рядового населения. Поэтому, объединяя
те и другие в рамках переходного периода от доклассового об¬
щества к классовому и в целом соглашаясь с их общей характе¬
ристикой как сословных или раннеполитических, нам представля¬
ется, что на более высоком, формационном уровне их следует раз¬
граничивать.
Таким образом, раннеклассовое общество является, с одной
стороны, второй, завершающей фазой становления эксплуататор¬
ских отношений (если подходить к его пониманию с точки зрения
выделения переходного периода), а с другой — первой стадией не¬
развитых (докапиталистических) классовых обществ (рассматри¬
вая блок эксплуататорских обществ как таковых). Схематически
сказанное выглядит следующим образом:
8
Доэксплуататорские
бесклассовые первобытные
общества
Эксплуататорские, классовые в широком
смысле слова, цивилизованные общества
Позднепервобытные общества
Неразвитые (докапиталисти¬
ческие) классовые общества
Развитые (ка¬
питалистиче¬
ские) классо¬
вые общества
Предклассовые
общества
Раннеклассо¬
вые общества
Сословно-клас¬
совые общества
Формирующиеся эксплуататор¬
ские общества
Наряду с осознанием необходимости разработки новой, отлич¬
ной от традиционной «пятичленной», формационной периодизации
истории, в современной науке поставлен вопрос и о необходимости
разграничения путей развития архаических обществ, среди кото¬
рых основными на стадии докапиталистических эксплуататорских
отношений являются «восточный» и «западный», связанные с раз¬
личной ролью государственной власти и частнособственнических
отношений в общественно-экономической жизни [Васильев.—1982;
Павленко.—1984; 1987; Алаев.—1987; Седов.—1987; Фурсов.—1987
и др.]. По образному выражению Л. А. Седова, «следует полагать,
что в системе экономических отношений роль государства — то
есть является ли оно или не является субъектом собственности,
возникают ли отношения «власть-собственность», имеет столь же
основополагающее значение, как наличие или отсутствие позвоноч¬
ника в системе биологических организмов и в представлении об
их эволюции, дающей две совершенно самостоятельные ветви»
[1987.— С. 54].
Перед нами два пути, две линии развития добуржуазных об¬
ществ, одна из которых, восточная, явно оказывается тупиковой,
не способной самостоятельно, в рамках собственных структур
породить систему развитых частнособственнических отношений.
Чем же это было вызвано? Почему на Востоке, как констатирует
Л. С. Васильев, «сила сопротивления старых отношений, за кото¬
рыми стояла уже сложившаяся система государственных институ¬
тов, оказалась достаточной для того, чтобы ввести систему новых
частнособственнических отношений в ограниченные и строго кон¬
тролируемые сверху рамки» [1985.— С. 34], тогда как на Западе
и в античную эпоху и, тем более, со времен Возрождения и Ре¬
формации новые, частнособственнические отношения выходят на
передний план и становятся системообразующими? Данный вопрос
не может быть решен без специального рассмотрения специфики
становления и развития социально-экономических отношений ран¬
неклассовых обществ различных типов.
9
Целью предлагаемой работы и является рассмотрение основных
условий, закономерностей и путей формирования классовых в ши¬
роком смысле слова общественных отношений, происходившего,
как правило, при непосредственном переходе от позднепервобыт¬
ных форм общественных отношений к раннеклассовым, но в неко¬
торых, достаточно редких случаях, осуществлявшегося в результа¬
те повторного классообразования на базе элементов погибшей ци¬
вилизации.
Этой же цели подчинены три основные задачи исследования: ис¬
ториографическая, общетеоретическая и собственно историко-ар¬
хеологическая. Вначале мы рассмотрим основные концепции ста¬
новления классового общества и цивилизации, представленные в
литературе последних десятилетий, на основании чего во второй
главе будут выявлены условия и факторы, определяющие основ¬
ные пути становления раннеклассовых социальных организмов.
Затем, исходя из разработанных общетеоретических моделей, мы
попытаемся на основании конкретно-исторического анализа рас¬
крыть процессы генезиса отдельных раннеклассовых обществ, из¬
вестных нам главным образом по археологическим данным, в част¬
ности — предыстории сложившегося во второй половине I тыс. н. э.
в Среднем Поднепровье ядра Древнерусского государства с цен¬
тром в Киеве.
Автор выражает глубокую благодарность ответственному ре¬
дактору книги Е. П. Бунятян, рецензентам — С. Б. Крымскому,
Н. М. Кравченко, В. М. Зубарю, а также В. Ф. Генингу и всем
сотрудникам Отдела теории и методики археологических исследо¬
ваний Института археологии АН УССР за существенную помощь,
оказанную ими при подготовке работы к печати. Кроме того, он
считает своим приятным долгом поблагодарить М. Ю. Брай¬
левского, Л. С. Васильева, В. И. Гуляева, В. П. Илюшечкина,
М. В. Поповича, И. А. Стучевского и П. П. Толочко за ценные
советы и замечания, сыгравшие свою роль при разработке общей
концепции и отдельных положений предлагаемой вниманию чита¬
телей монографии.
Глава I
ПРОБЛЕМЫ ИЗУЧЕНИЯ
РАННЕКЛАССОВЫХ ОБЩЕСТВ
§ 1. Вопросы становления эксплуататорских отношений
в трудах К. Маркса и Ф. Энгельса
Сущностью становления раннеклассовых социальных организ¬
мов является процесс классообразования, состоящий в утвержде¬
нии такой системы общественных отношений, при которой произ¬
водимый прибавочный продукт присваивается лицами, имеющими
привилегированный социальный статус. Подобные отношения яв¬
ляются эксплуататорскими. Поэтому основной вопрос проблемы
состоит в том, как возникают эксплуататорские отношения, как
складывается система общественных отношений, обеспечивающая
отчуждение прибавочного продукта у его непосредственных про¬
изводителей. Рассмотрим под этим углом зрения работы К. Марк¬
са и Ф. Энгельса.
Основоположники исторического материализма уже в «Немец¬
кой идеологии» показали, что развитие производительных сил на
определенном этапе приводит к разделению общественного труда,
что, в свою очередь, обусловливает неравное распределение меж¬
ду людьми как самого труда, так и его продуктов. Появляются
собственность и социально-экономическое неравенство, классы и
классовые отношения. Аспектами процесса утверждения классово¬
го общества выступают возникновение государственного аппарата
принуждения и отделение города от деревни, отражающие «разде¬
ление населения на два больших класса, непосредственно основан¬
ное на разделении труда» [Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 3.— С. 50].
Отметим, что в данной работе К. Маркс и Ф. Энгельс, рассмат¬
ривая разделение труда, прежде всего, противополагают труд
умственный физическому. Именно отделение первого от второго
определяет распад общества на антагонистические классы. «Наи¬
большее разделение материального и духовного труда» влечет за
собой отделение города от деревни, «которое начинается вместе
с переходом от варварства к цивилизации, от племенного строя к
государству» [Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 3.— С. 49]. При этом
государство становится в руках господствующего класса орудием
угнетения эксплуатируемых масс. В итоге разделения труда обус¬
ловливает появление собственности, социально-экономического
неравенства, общественных классов, эксплуатации, государствен¬
11
ного аппарата и города, что, в единстве, и означает переход от
бесклассового общества к классовому. В этом смысле цивилиза¬
ция рассматривается как ступень развития культуры, соответству¬
ющая стадии классового общества.
Такое понимание общественного развития, во многом опираю¬
щееся на философско-исторические воззрения Ж.-Ж. Руссо и
А. Сен-Симона [Илюшечкин.—1986.— С. 121], раскрывая общие,
универсальные закономерности, не нацелено на объяснение кон¬
кретных исторических форм реализации процесса становления
классовых обществ. Данная модель применима к человеческой ис¬
тории в целом, т. е. является собственно философским осмысле¬
нием истории человечества. Для ее использования в историческом
исследовании необходимо было перейти в плоскость более кон¬
кретного рассмотрения древних, в том числе и восточных обществ.
Идея об особой, азиатской системе экономических и полити¬
ческих отношений разрабатывалась К. Марксом и Ф. Энгельсом
с начала 50-х годов. Изучая историю Востока, Ф. Энгельс в пись¬
ме К. Марксу от 26 мая 1853 г. отмечал особенности развития
азиатских стран. В ответном письме К. Маркс вскрывает причину
специфики восточных порядков. Он пишет, что «в основе всех яв¬
лений на Востоке... лежит отсутствие частной собст¬
венности на землю. Вот настоящий ключ даже к восточно¬
му небу» [Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 28.— С. 215]. Ф. Энгельс
полностью согласен с таким выводом: «Отсутствие частной собст¬
венности на землю,— писал он К. Марксу,— действительно являет¬
ся ключем к пониманию всего Востока. В этом основа всей его
политической и религиозной истории. Но почему восточные народы
не пришли к частной собственности на землю, даже к феодальной
собственности?» [Там же.— С. 229].
Для ответа на поставленный вопрос необходимо было рассмот¬
реть специфику производственного процесса в восточных странах.
В одном из писем К. Марксу Ф. Энгельс констатирует, что в об¬
ластях с засушливым климатом необходимым условием земледе¬
лия является коллективный труд при постройке и поддержании
ирригационных сооружений, что, в свою очередь, предполагает ру¬
ководство хозяйственными делами со стороны деспотической цен¬
тральной власти, объединяющей общины для производства работ
в масштабах всей страны. Аналогичные мысли высказаны и в на¬
писанной К. Марксом тогда же статье «Британское владычество
в Индии»: поскольку основой восточного земледелия является
«система искусственного орошения при помощи каналов и иррига¬
ционных сооружений», производственная необходимость «повели¬
тельно требовала вмешательства централизующей власти прави¬
тельства» [Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 9.— С. 132], что и обеспе¬
чивало жизнеспособность господствующих над замкнутыми общи¬
нами деспотических форм власти.
12
Развитие и уточнение этих идей, объясняющих специфику стран
Востока, содержатся в работе К. Маркса «Формы, предшествую¬
щие капиталистическому производству». К. Маркс отмечал, что
при ирригационном земледелии производство обеспечивается в
первую очередь коллективным трудом. Поэтому и не существует
экономических предпосылок для развития частной собственности
на землю. В условиях «азиатской формы собственности» каждый
человек пользуется землей постольку, поскольку является членом
общины, а единство всего общества персонифицируется в «деспо¬
те как отце множества общин» [Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 46,
ч. 1.— С. 463]. «Деспот» осуществляет верховную власть над зем¬
лей и контролирует общественные работы, организуемые подвласт¬
ными ему чиновниками. В результате ему принадлежит и основная
масса прибавочного продукта, отчуждаемого у общин в виде рен¬
ты-налога.
Концентрация в руках правителя основной массы прибавочно¬
го продукта обеспечивает не только деспотическую форму госу¬
дарственной власти, но и специфический путь градообразования.
По словам К. Маркса, при «патриархальной связи между земле¬
дельческим и ремесленным трудом» в рамках замкнутых сельских
общин [Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 9.— С. 134] городские центры
формируются, прежде всего, вокруг ставки правителя, главным
образом там, где места наиболее благоприятны для внешней тор¬
говли [Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 46, ч. 1.— С. 464], из чего сле¬
дует, что и последняя является в сущности монополией государст¬
ва. Поэтому делается вывод о том, что «крупные города могут
рассматриваться здесь просто как государевы страны, как нарост
на экономическом строе» [Там же.— С. 470].
Итак, для азиатской формы собственности характерна полная
растворенность отдельного человека в общине: здесь он еще «не
становится самостоятельным по отношению» к ней, и не существу¬
ет никакой собственности отдельного лица, а всего лишь его «лич¬
ное владение», тогда как действительными собственниками явля¬
ются общины и возвышающееся над ними государство [Там же.—
С. 486]. Естественно, что при такой форме собственности и харак¬
тере организации производственного процесса основная линия эк¬
сплуататорских отношений проходит между сельскими общинами
и деспотическим государством. Объектом эксплуатации выступает
община в целом, а не отдельный общинник.
В силу специфики организации производства дальнейшее са¬
мостоятельное развитие такого общества невозможно: при центра¬
лизованной государственной организации сельскохозяйственных
работ отсутствуют условия для победы частнособственнических
отношений, а потому неосуществим переход на следующую сту¬
пень общественного развития. Именно этим К. Маркс объяснял тот
факт, что «как ни значительны были политические перемены в
13
прошлом Индии, ее социальные условия оставались неизменными
с самой отдаленной древности до первого десятилетия XIX века»
[Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 9.— С. 133]. Вторжение британского
капитализма «произвело величайшую и, надо сказать правду,
единственную социальную революцию, пережитую когда-ли¬
бо Азией» [Там же —С. 135]. Аналогичным образом К. Маркс
высказывался через несколько лет и по поводу событий в Китае:
«В восточных государствах мы постоянно наблюдаем неподвиж¬
ность социальной базы при неустанной смене лиц и племен, зах¬
ватывающих в свои руки политическую надстройку» [Маркс, Эн¬
гельс.— Соч.— Т. 15.— С. 529].
Совершенно иначе К. Маркс характеризует общества антично¬
го и германского «способов производства», отмечая, что в обоих
этих случаях мы уже имеем дело с общиной, состоящей из эконо¬
мически самостоятельных домохозяйств. В Средиземноморье и уме-
ренной зоне Европы природные условия позволяли вести земледе*
лие силами отдельных семей, однако конкретные исторические и
экологические обстоятельства определяли различия между антич¬
ной и германской формами общин.
Античная община «предполагает в качестве своего базиса не
земельную площадь как таковую, а город как уже созданное по¬
селение (центр) земледельцев (земельных собственников)», где
каждый человек, как член общины, является частным собственни¬
ком. Античная форма собственности «в качестве первой предпо¬
сылки» предполагает общину, но последняя не выступает в ка¬
честве самодовлеющей субстанции. Общинная (государственная)
собственность здесь строго отделена от частной, так что «собст¬
венность отдельного человека сама непосредственно не является
здесь общинной собственностью» [Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 46,
ч. 1.— С. 465]. Далее К. Маркс отмечал, что в условиях антич¬
ного способа производства, несмотря на то что «предпосылкой
для присвоения земель здесь продолжает оставаться членство в
общине», «как член общины, каждый отдельный человек является
частным собственником» [Там же.— С. 466].
Другую форму собственности и, соответственно, характер свя¬
зи между индивидом и общиной К. Маркс выявил, опираясь на
труды Цезаря и Тацита, у древних германцев, селившихся в ле¬
сах отдельными семьями на значительном расстоянии друг от дру¬
га. В таких условиях «даже чисто внешне» община существует
лишь в форме периодических сходок для решения общезначимых
вопросов глав семей, самостоятельно владеющих средствами про¬
изводства и экономически независимыми друг от друга. Каждая
семья выступает самостоятельной экономической единицей, а «об¬
щина существует только во взаимных отношениях друг к другу
этих индивидуальных земельных собственников как таковых»
[Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 46, ч. 1.— С. 472]. В такой ситуации
14
вся общинная собственность является общей собственностью ин¬
дивидуальных собственников, а не собственностью союза этих соб¬
ственников; «община выступает, следовательно, как объеди¬
нение, а не как союз, как единение» [Там же.— С. 470].
Как видим, К. Маркс исходил из того, что изначальный ха¬
рактер общинной организации во многом и определял формы со¬
циально-экономических отношений того или иного пути развития
докапиталистических обществ. Он подчеркивал, что «не все перво¬
бытные общины построены по одному и тому же образцу. Наобо¬
рот, они представляют собой ряд социальных образований, отли¬
чающихся друг от друга и по типу, и по давности своего существо¬
вания» [Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 19.-—С. 417], что на их
развитие воздействуют многочисленные факторы, определяющие
в своей совокупности конкретную форму общинной организации.
При этом, если исходить из положения, что сущностью производ¬
ственных отношений являются отношения собственности на сред¬
ства производства, то наиболее существенным в типологии общин
«последнего периода архаической формации» [Там же.— С. 403]
будет вопрос: в какой мере в их среде могут сложиться частнособ¬
ственнические отношения в сфере землепользования?
К. Маркс отмечал, что на финальных стадиях первобытности
имеются тенденции дальнейшего развития двух форм землевладе¬
ния: государственного и частного [Архив Маркса и Энгельса.—
Т. 9.— С. 50]. Реализация той или другой тенденции и определяет
характер формирующегося эксплуататорского общества.
Основоположники исторического материализма подчеркивали
дуалистический характер земледельческой общины, состоящий в
двойственности между частными хозяйствами и семейным при¬
своением, с одной стороны, и общей собственностью на основное
средство производства (землю) —с другой. Там, где условия бла¬
гоприятствовали ведению отдельного семейного хозяйства, част¬
нособственнические тенденции в исторической перспективе по¬
беждали.
Выделяющееся парцеллярное хозяйство составляло основу
для «сосредоточения движимого имущества, например скота»,
которое, не находясь под контролем общины, способствовало ее
разложению [Архив Маркса и Энгельса.— Т. 1.— С. 284]. На этой
основе, в дальнейшем, развивалась частная собственность на
землю.
Победа принципа частной собственности на землю (сперва,
безусловно, в форме частного землепользования и землевладения)
обеспечивает возможность эксплуатации человека человеком
либо в личном хозяйстве собственника (рабство и наемный
труд, а также отработочная рента — барщина), либо путем взи¬
мания натуральной или денежной ренты (арендаторство, коло¬
нат и пр.).
15
Однако если в силу каких-то причин отдельное домохозяйство
не может стать самостоятельной экономической ячейкой общества,
«если,— как писал К. Маркс,— не частные земельные собственни¬
ки, а государство непосредственно противостоит непосредственным
производителям, как это наблюдается в Азии, в качестве земель¬
ного собственника и вместе с тем суверена, то рента и налог сов¬
падают... Государство здесь — верховный собственник земли. Суве¬
ренитет здесь — земельная собственность, сконцентрированная в
национальном масштабе. Но зато в этом случае не существует ни¬
какой частной земельной собственности, хотя существует как част¬
ное, так и общинное владение и пользование землей» [Маркс, Эн¬
гельс.— Соч.— Т. 25, ч. 11.— С. 354]. В этом случае эксплуататор¬
ские отношения строятся не столько между отдельными людьми,
сколько между сословиями: государственный аппарат через рен¬
ту-налог эксплуатирует податное сословие, прежде всего, непо¬
средственных производителей-земледельцев, объединенных в ту
или иную форму общинной организации.
Сказанное соответствует двум путям формирования классовых
отношений, отмеченных Ф. Энгельсом.
Первый путь определяется тем, что по мере усложнения про¬
изводственного процесса, в частности, развития поливного земле¬
делия, возростания численности и плотности населения, объедине¬
ния общин, усиливающегося разделения труда и т. п. формируются
новые органы для «охраны общих и для подавления противооб¬
щественных интересов». Такие надобщинные органы власти и уп¬
равления «становятся вскоре еще более самостоятельными, отчас¬
ти благодаря наследственности общественных должностей..., от¬
части же благодаря растущей необходимости в таких органах при
учащающихся конфликтах с другими группами». В итоге, облечен¬
ные властью и выполняющие общественно необходимые организа¬
ционно-регулятивные функции «отдельные господствующие лица
сплотились в господствующий класс» [Маркс, Энгельс.— Соч.—
Т. 20.— С. 184]. Таким образом, первым путем классообразования
является монополизация общественных должностей группой лиц,
распоряжающихся общественным достоянием. Естественно, что
именно так возникает охарактеризованная К. Марксом для азиат¬
ских стран государственная земельная собственность как основа
эксплуатации непосредственных производителей военно-бюрокра¬
тическим аппаратом.
Второй путь становления классовых отношений определяется
тем, что «сложившееся разделение труда внутри земледельческой
семьи давало на известной ступени благосостояния возможность
присоединить к семье одну или несколько рабочих сил со стороны».
Такое развитие наблюдается в странах, «где прежнее общее вла¬
дение землей уже распалось, или где, по крайней мере, прежняя
совместная обработка земли уступила место обработке земельных
16
наделов отдельными семьями» [Там же.— С. 185]. Данное уточ¬
нение весьма существенно, поскольку подчеркивает зависимость
такого пути становления классовых отношений от исходной сте¬
пени обособленности индивидуального домохозяйства, предпола¬
гающей, в свою очередь, возможность хозяина свободно распоря¬
жаться производимым им и его работниками прибавочным про¬
дуктом.
В целом разработанную Ф. Энгельсом в начале 80-х годов
прошлого века модель перехода от первобытности к цивилизации,
во многом опирающуюся на выводы Л. Моргана и ориентирован¬
ную на условия Европы, можно представить следующим образом.
Решающим условием успешного завершения процесса классообра-
зования является широкое освоение железа и массовое примене¬
ние более совершенных орудий труда и оружия. Это приводит ко
второму крупному разделению труда: ремесло отделяется от зем¬
леделия, что органически связано с ростом производительности
труда в обеих сферах. Последнее повышает ценность рабочей си¬
лы и стимулирует развитие рабских форм эксплуатации. Возрас¬
тает значение политических институтов, а монополизация руко¬
водящих должностей главами влиятельных родов обусловливает
социально-экономическое расслоение внутри данного конкретного
общества. Появляющееся противоречие между богатеющими и
беднеющими членами коллектива при наличии избыточного на¬
селения ведет к учащению войн, главным образом обогащающих
знать. В результате органы племенного самоуправления превра¬
щаются в государственные институты, а племенные центры — в ук¬
репленные города-столицы, центры концентрации производитель¬
ных сил, прибавочного продукта, органов публичной власти и
культурного потенциала [Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 21.— С. 163—
165 и др.].
Концепция происхождения цивилизации Ф. Энгельса ориенти¬
рована на вариант европейского пути развития, связанного с рос¬
том производительности труда за счет освоения металлургии же¬
леза и внедрения новых орудий труда. Она предполагает естест¬
венный процесс выделения парцеллярного хозяйства и совместную
реализацию и первого, и второго пути классообразования. При
этом отмечается, что в Греции (Афины) рабовладение становится
основной формой эксплуататорских отношений. Следовательно, и
классообразование шло преимущественно в соответствии со вто¬
рым путем. У германцев же явно преобладал первый путь ста¬
новления эксплуататорских отношений, выраставших из власти ко¬
роля-военачальника над общинниками-воинами и, тем более, над
завоеванным населением имперских провинций.
Сказанное позволяет нам соотнести рассмотренные Ф. Энгель¬
сом пути становления эксплуататорских отношений с выделенны¬
ми К. Марксом системами производства.
2 - 8-589
17
Первый путь классообразования реализуется в двух системах
производства — азиатской и германской, но по-разному. Если в
условиях азиатской системы производства распоряжающаяся об¬
щественным прибавочным продуктом правящая знать выделяется
благодаря выполнению ею организационно-хозяйственных функ¬
ций, то при германской форме собственности ее обособление выз¬
вано военно-политической необходимостью. Античная же система
производства демонстрирует возможности второго пути становле¬
ния классовых отношений. Почему же в последнем случае не про¬
изошла монополизация родовой знатью общественных функций и
не утвердилась та система эксплуатации, при которой властьиму-
щие концентрируют в своих руках общественный прибавочный про¬
дукт? Иными словами, почему в условиях античности смог воз¬
обладать второй путь классообразования?
Этот вопрос в дальнейшем будет специально рассмотрен. Сей¬
час нам важно констатировать тот факт, что, как вытекает из
анализа работ К. Маркса и Ф. Энгельса, в условиях докапиталис¬
тических обществ возможны два пути становления классовых в
широком смысле слова отношений, связанных с развитием корпо¬
ративных (государственных) и частнособственнических форм экс¬
плуатации.
§ 2. Развитие взглядов советских историков
1. Концепции 30-х годов. Дореволюционные русские исследова¬
тели специально не рассматривали проблему определения социаль¬
но-экономических отношений раннеклассовых обществ, однако, в
целом, характеризовали их как феодально-крепостнические. Опи¬
раясь на факт преобладания крестьянского труда на протяжении
всей истории стран Востока, где, как известно, впервые возникают
эксплуататорские отношения и исходя из роли ирригационного
земледелия, отсутствия, в строгом смысле слова, частной собствен¬
ности на землю и крепостнического характера эксплуатации об¬
щинников, советские историки-марксисты 20-х — начала 30-х го¬
дов рассматривали восточные общества либо как феодальные [Ни¬
кольский.—1923; Сафаров.—1933; Пригожин.—1934; 1934а], либо
как относящиеся к понимаемому в качестве особой формации
азиатскому способу производства [Мадьяр.—1928, 1931; Кокин,
Папаян.—1930].
Впервые с идеей о рабовладельческом характере древневос¬
точных обществ выступил В. В. Струве [1934]. Принявшие учас¬
тие в прениях по его докладу И. М. Лурье, Б. А. Богаевский,
А. А. Аджан, А. С. Поляков, А. И. Тюменев и другие выступили
с критикой, отстаивая мысль о том, что общественный строй Древ¬
него Востока гораздо ближе к феодально-крепостнической систе¬
ме, чем к античному рабовладению [Струве.—1934.— С. 112—148].
18
В последующие годы Н. М. Никольский [1938; 1939; 1941] в своих
работах обосновал что: 1) основную массу работников государст¬
венных хозяйств древнего Двуречья (материалами которого глав¬
ным образом оперировал В. В. Струве) нельзя считать рабами;
2) собственно рабов даже при храмах и дворцах в Месопотамии
было сравнительно немного; 3) основной формой эксплуатации,
как и повсюду на Востоке, было принуждение рядового земле¬
дельческого населения к выполнению отработочной и выплате
продуктовой рент в пользу государства.
В настоящее время можно считать доказанным, что в странах
Древнего Востока «рабство никогда не достигало такой ступени
развития, что можно было бы говорить о господствующей роли
труда рабов в экономике. Рабский труд являлся только одним из
типов производительного труда, и при том далеко не самым значи¬
тельным по своей роли» [Дандамаев.—1984.— С. 15]. Установле¬
но, что «рабский труд не играл преобладающей роли в ведущих
отраслях производства Древнего Востока, а именно в земледелии
и ремесле, независимо от того, идет ли речь о царском, храмовом
или частновладельческих хозяйствах». Гораздо большее значение
повсеместно имел труд различных групп зависимого населения,
работавшего в силу внеэкономического принуждения, однако со¬
хранявшего юридическую правоспособность и не являвшегося
чьей-то собственностью [Проблемы социальных отношений...—
1984.— С. 3]. Сказанное подтверждает правоту Н. М. Никольско¬
го. Однако в предвоенные годы в советской науке возобладала
концепция В. В. Струве. Чем же это было обусловлено?
В начале 30-х годов группа историков-марксистов, главным
образом на основании изучения работы Ф. Энгельса «Происхожде¬
ние семьи, частной собственности и государства», разработала до¬
статочно стройную и логичную, хотя и, с современной точки зре¬
ния, весьма прямолинейную, концепцию перехода от первобытнос¬
ти к классовому обществу. Весь процесс становления классов и
государства фактически рассматривался только в аспекте второго
из выделенных Ф. Энгельсом [Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 20.—
С. 184—185] путей классообразования, связанного с появлением
частных собственников и созданием ими государственного аппара¬
та как орудия угнетения и подавления сопротивления эксплуати¬
руемых рабов. По их концепции получалось, что выделяющиеся
из общины богатые рабовладельцы закрепляли за собой власть в
племенах и тем самым создавали государство как аппарат наси¬
лия, направленного, главным образом, против рабов и обеспечи¬
вающего их господство над рядовыми общинниками.
Типичным примером такого понимания перехода от первобыт¬
ности к цивилизации является работа В. И. Равдоникаса, где он
утверждает, что «обычный, наиболее естественный ход развития
приводит доклассовое общество к расслоению на рабовладельцев
2
19
и рабов. Рабовладение — первая классическая форма эксплуата¬
ции, рабство — первая форма классового общества». При этом
допускалось, что иногда, под влиянием соседних феодальных го¬
сударств «общество не задерживается в своем развитии надолго
на этапе рабства, проходит его в форме патриархального рабства
и переходит к феодальной формации», как это было, к примеру, у
восточных славян [Равдоникас.—1934.— С. 84]. На этих же по¬
зициях стояли и некоторые специалисты по античности [Ковалев.—
1934.— С. 90—91] и европейскому средневековью [Смирнов.—
1934.—С. 103^-106].
Данное понимание механизма происхождения классов и госу¬
дарства определяло ход мысли ученых. И. И. Смирнов писал:
«Сущность возникновения феодализма состоит в узурпации общин¬
ной земельной собственности господствующим классом, накопив¬
шим свою экономическую мощь на основе эксплуатации рабского
труда — классом рабовладельцев, превращающим одновременно с
узурпацией общинных земель свободное крестьянство в крепост¬
ных» [1934.— С. 106].
Иных концепций становления классового общества среди марк¬
систских историков 30-х годов не существовало. А так как изло¬
женная выше система взглядов как бы отражала поступательное
развитие общества, то ее и попытались применить к осмыслению
становления древнейших эксплуататорских обществ на Востоке.
Только учитывая подобного рода общее состояние историчес¬
кой науки 30-х годов, можно понять причину широкого распрост¬
ранения концепции В. В. Струве о рабовладельческом характере
древневосточных обществ. Его мысли были близки взглядам
В. И. Равдоникаса, И. И. Смирнова и многих других: если госу¬
дарство возникает как аппарат насилия в руках частных собствен¬
ников, а последние в условиях поздней первобытности могут уси¬
литься лишь за счет эксплуатации рабов, то, следовательно, и
древневосточные общества по своей сути изначально не могут не
быть рабовладельческими. Не имея веских данных, подтверждаю¬
щих развитие частного рабовладения в Шумере или Египте,
В. В. Струве предположил вариант своего рода «обобществления»
рабов при образовании государства, что, по его мнению, стимули¬
ровалось и возрастающими потребностями в коллективном труде
по мере развития ирригационного земледелия. Рабов, по его мне¬
нию, объединяли в рабочие отряды, подчиненные непосредственно
храмовому административно-хозяйственному персоналу [Струве.—
1934.— С. 35—38].
Таким образом, древневосточные города-государства были под¬
ведены под модель античных полисов, а храмы с угодьями, раба¬
ми и скотом определены как «своего рода «агер публикус», кото¬
рым члены территориальных общин владели совместно и который
они сообща обрабатывали» [Там же.— С. 39]. В конечном ито¬
20
ге все эти умозаключения были направлены на обоснование цен¬
трального тезиса исследователя, согласно которому «расширение
понятия рабовладельческих обществ должно быть проведено пу¬
тем включения в него наряду с греко-римским обществом и об¬
ществ Древнего Востока» [Там же.— С. 34].
Концепцию В. В. Струве, конкретизированную им на протя¬
жении 30-х годов применительно к различным обществам Перед¬
ней Азии и Ближнего Востока [1934а; 19346; 1941], поддержал
B. И. Авдиев [1940; 1948]. Затем она гипотетически была приме¬
нена к древним Индии и Китаю, став базовой для вузовских и
школьных курсов древней истории [ВДИ.—1940.— № 3—4].
Характерно, что при обсуждении доклада В. В. Струве в 1933 г.
в Ленинграде его концепцию поддержал только С. И. Ковалев
[см.: Никифоров.—1975.— С. 179], в работах которого мы стал¬
киваемся с одним интересным фактом. Исследуя причины перехо¬
да к рабовладельческим отношениям в древней Греции, исследо¬
ватель приходит к выводу о том, что «античное рабство развилось
благодаря особым условиям древнего Средиземноморья» [1934.—
C. 97], среди которых он считает важнейшими торговлю и широкое
развитие товарных отношений: «Растет спрос на товары, что за¬
ставляет расширять производство. Труд рабов начинают приме¬
нять не только в домашнем хозяйстве, но все шире используют его
в ремесленных мастерских для производства товаров», а также в
горном деле, в транспорте и, отчасти, уже главным образом в Ри¬
ме, в сельском хозяйстве» [Там же.— С. 90, 93]. Таким образом,
С. И. Ковалев (на наш взгляд совершенно справедливо) связыва¬
ет утверждение рабовладельческих отношений с развитием товар¬
ного производства. Однако на стадии формирования и утверждения
эксплуататорских отношений на Востоке товарное производство,
бесспорно, не играло практически никакой роли. Его существова¬
ние на том этапе никто и не пытался доказывать.
В итоге сложилась парадоксальная ситуация: с одной стороны,
единственный бесспорный случай широкого производственного
применения рабского труда в истории народов Древнего мира
объясняется развитием товарно-денежных отношений, а с другой —
в широких научных кругах получает распространение мысль о
том, что рабовладельческий строй является показателем наиболее
примитивного уровня развития производственных отношений в ус¬
ловиях классового общества.
В те же годы специалисты по истории феодализма [Смирнов.1—
1934; Греков.—1934; Некрасова.—1934], опираясь на разработан¬
ную К. Марксом концепцию трех этапов развития феодальной
ренты, доказывают, что сколько-нибудь серьезное значение в эко¬
номической жизни средневековой Европы товарное производство
получает только в эпоху разложения феодализма. Но если победа
рабовладельческого способа производства определяется переходом
21
от натурального хозяйства к товарному, то, следовательно, уровень
развития рабовладельческого общества может быть соотнесен как
минимум с уровнем экономического развития позднего феодализ¬
ма, но ни в коем случае не должен рассматриваться в качестве
стадиально предшествующего этапа.
Если античное рабовладение по самой своей сути связано с
товарно-рыночной экономикой, а классический феодализм зиждит-
ся на натуральном хозяйстве и разлагается по мере развития то¬
варного производства, то на каком основании рабовладельческое
общество по уровню своего социально-экономического развития
должно считаться ниже феодального? Далее, если на Востоке то¬
варное производство ни в древности, ни в средние века не играло
ведущей роли в экономической жизни общества, то почему мы
должны говорить о рабовладельческом характере соответствую¬
щих обществ? Наконец, если переход от первобытности к классо¬
вым отношениям в целом не был связан с переходом к товарно-ры¬
ночной системе экономики, а натуральное хозяйство вплоть до
эпохи капитализма господствовало как на Востоке, так и в Евро¬
пе, то появление и развитие античного рабовладельческого общес¬
тва представляется исключением, а следовательно, оно не должно
рассматриваться в качестве основ для объяснения древневосточ¬
ных цивилизаций.
Этот клубок противоречий, вызванный постулированием пере¬
хода от первобытных отношений к рабовладельческим, был изна¬
чально присущ утвердившейся к концу 30-х годов «пятичленной»
формационной схеме.
Кроме того, многие из классовых, в широком смысле слова,
обществ, возникавших в процессе становления эксплуататорских
отношений и относительно хорошо освещенных в письменных
источниках, не могли быть идентифицированы как рабовладельче¬
ские. В первую очередь сказанное относилось к Киевской Руси.
Если И. И. Смирнов, исходя из сложившегося стереотипа мышле¬
ния, настаивал на рабовладельческом характере первого восточ¬
нославянского государства, то Б. Д. Греков убедительно дока¬
зывал, что Киевская Русь изначально развивалась по феодальному
пути [1934а; 1939]. Концепция В. Д. Грекова получила широкое
признание, однако исследователь не смог объяснить причину, по¬
чему древнерусское общество «миновало» рабовладельческую фор¬
мацию. Поэтому он, как и В. И. Равдоникас, ссылался на влия¬
ние соседних развитых феодальных государств, отмечая, что к мо¬
менту становления классового общества у славян рабовладение,
как стадия развития, человечеством уже было пройдено.
Как видим, на протяжении 30-х годов в советской науке офор¬
милась и утвердилась концепция, согласно которой естественным
и закономерным путем формирования классовых обществ явля¬
лось развитие рабовладельческих отношений. Киевская Русь и
22
некоторые другие общества, определявшиеся как феодальные, рас¬
сматривались как исключения, а специфика Востока в большинст¬
ве работ игнорировалась. В послевоенные годы, как нечто само
собой разумеющееся, считалось, что общества древности были
рабовладельческими, а средневековья — феодальными.
2. Дискуссия 60-х годов. С конца 50-х годов слабые стороны
«пятичленной схемы» начали проявляться все более отчетливо.
В 60-е годы она подвергалась критике не только из-за слабости
фактологической базы, но и несоответствия взглядам К. Маркса
на ход и характер исторического процесса до эпохи капитализма
[Варга.—1964; Тер-Акопян.—1965; Годалье.—1965; Сюре-Каналь.—
1965].
В. В. Струве выступил с новой концепцией становления клас¬
совых обществ, согласно которой реальность азиатского способа
производства признавалась им в тех случаях, когда земледелие
основывалось на проведении коллективных ирригационных работ,
прежде всего в Нижней Месопотамии и Египте. По мнению уче¬
ного, только при наличии потребности в совместном труде усили¬
валась «еще не захиревшая власть племенного вождя», высту¬
пающая в роли исходной точки развития восточного деспотизма
[Струве.—1965.— С. 106].
Однако В. В. Струве категорически возражал против того, что
и в раннеклассовых обществах неирригационного земледелия ос¬
новная линия эксплуататорских отношений устанавливается меж¬
ду выделяющейся племенной аристократией и общинниками,
поскольку разложение первобытных отношений он связывал с де¬
струкцией и самих племенных органов власти и управления. По его
мнению, «остается непонятной причина, способствовавшая в об¬
ществе разрушавшегося первобытно-коммунистического строя, не
объединенном крупными общественными работами, достижения
племенной аристократией государственной власти и возможности
эксплуатировать остальных членов общества» [Там же.— С. 107].
Отметим, что «причина непонятна» лишь в том случае, если ста¬
новление эксплуататорских отношений рассматривается только в
аспекте угнетения человека человеком в рамках отдельного домо¬
хозяйства, как это понималось в 30-е годы.
Новая точка зрения В. В. Струве предполагала два варианта
перехода от первобытных отношений к классовым: азиатский и
рабовладельческий. Феодализм рассматривался как естественное
развитие рабовладельческих отношений. Общая схема историчес¬
кого развития представлялась В. В. Струве следующим образом:
древнейшие цивилизации Востока возникают в форме азиатского
способа производства, в недрах которого зарождаются рабовла¬
дельческие отношения. Затем в орбиту воздействия восточных об¬
ществ попадают страны античного Средиземноморья, дающие об¬
разец максимального развития рабовладения, перерождающегося
23
в феодализм в Римской империи, откуда феодальные отношения
воспринимаются германцами [1965.— С. 108—109]. Не трудно за¬
метить, что данная концепция не объясняет самостоятельное раз¬
витие феодальных отношений у многих народов, в том числе и у
славян.
В. В. Струве в последние годы жизни вплотную подошел к
идее о двух вариантах формирования классовых обществ в Древ¬
нем мире. Однако, как справедливо отметил И. А. Стучевский
[1966а.— С. 122—123], идею о принципиальном различии ста¬
новления и развития древневосточных ирригационных и античных
обществ обосновал еще в середине 50-х годов А. И. Тюменев
[1957]: изучив государственное хозяйство древнего Шумера [1954;
1956], он сопоставил его с социальным строем древневосточных
обществ и Микенской Греции [1959]. Исследователь считал, что в
древности существовали две основные возможности утверждения
эксплуататорских отношений. Первая состояла в постепенном эко¬
номическом и социально-политическом закабалении рядовых об¬
щинников представителями знати. Особенно это проявлялось в тех
условиях, когда сама система ведения хозяйства предполагала
организацию коллективного труда. Наиболее ярко такой путь ре¬
ализовался в древнем Шумере, где в результате многовекового
развития к концу III тыс. до н. э. сложилась гигантская система
государственного хозяйства, в рамках которой не имеющие соб¬
ственных средств производства работники («гурушу») в экономи¬
ческом отношении мало чем отличались от настоящих рабов, одна¬
ко собственно рабы (в основном пленницы-рабыни) юридически
и терминологически были от них строго отграничены. Вторая воз¬
можность развития классовых отношений состояла в возрастании
значения эксплуатации чужаков-военнопленных в частных домо¬
хозяйствах при законодательном запрещении закабаления общин¬
ников. Последний путь наиболее полно реализовался в древних
Греции и Риме. В итоге А. И. Тюменевым был сделан вывод,
что древневосточное и античное общества представляли собой не
две последовательные стадии развития рабовладения, а два раз¬
личных пути общественной эволюции [1957.— С. 70].
Параллельно проблема перехода от первобытных отношений к
классовым разрабатывалась французскими историками-марксис¬
тами, выдвинувшими новую концепцию. Изучая общественные от¬
ношения в странах тропической Африки, Ж. Сюре-Каналь обос¬
новал, что их нельзя определять ни как рабовладельческие (не¬
смотря на наличие патриархального рабства), ни как феодальные.
Здесь государственная власть непосредственно господствовала над
экономически самостоятельными общинами, осуществляя их эк¬
сплуатацию через налоговый аппарат. По мнению французского
исследователя, такая структура, определяемая им как азиатский
способ производства, «имеет общеисторическое значение и сущест¬
24
вовала повсюду как переходная стадия от первобытного комму¬
низма (от которого она и сохраняет отсутствие частной собствен¬
ности на землю) к классовому обществу» [1965.— С. 101 —102].
Аналогичные взгляды развивал и М. Годелье, который впервые
в марксистской науке вплотную подошел к вопросу о переходе от
первобытных отношений к эксплуататорским с позиций выделен¬
ных Ф. Энгельсом двух путей классообразования. По его мнению,
разделяемому в настоящее время большинством исследователей,
ведущим являлся именно первый путь, при котором права лиц,
возглавлявших общественные органы власти и управления, прев¬
ращались постепенно в право на господство и эксплуатацию. Та¬
кая раннеклассовая система, содержащая внутреннее противоречие
между сохраняющейся общинной структурой и утверждающейся
государственной властью, осуществляющей налоговую эксплуата¬
цию рядового населения, определялась им как азиатский способ
производства. При этом М. Годелье выделил два его типа (фак¬
тически— два типа раннеклассовых обществ): первый связан с
наличием, а второй — с отсутствием купных общественных работ.
Ставя вопрос о возможных путях развития обществ азиатско¬
го способа производства, М. Годелье называет два основных: ра¬
бовладельческий, связанный с утверждением частнособственни¬
ческих отношений при интенсивном развитии товарно-рыночной
системы хозяйства, и феодальный — «без развития рабовладель¬
ческой стадии... без развития товарного производства» [1965.—
С. 103]. Из сказанного вытекает, что если при становлении ран¬
неклассовых обществ (азиатского способа производства) реша¬
ющую роль играет первый путь классообразования, то на стадии
перехода к зрелым формам докапиталистических классовых от¬
ношений реализуется уже второй, путь, приводящий либо к ра¬
бовладению, либо к феодализму. Такая точка зрения, по-сущест-
ву, означала отказ от рассмотрения рабовладельческих и фео¬
дальных обществ как стадиально сменяющих друг друга. Те и
другие интерпретировались уже не как этапы, а как пути раз¬
вития, тогда как азиатский способ производства определялся в
качестве предшествующей им общей стадии. В этом смысле он
соответствует тому, что мы определили как раннеклассовое об¬
щество.
По-иному рассматривали проблему становления эксплуататор¬
ских отношений Л. С. Васильев и И. А. Стучевский [1966], опи¬
равшиеся в первую очередь на идею К. Маркса о трех типах об¬
щин и трех формах собственности докапиталистических обществ.
Исследователи пришли к выводу, что: 1) переход от первобыт¬
ности к цивилизации определялся не просто улучшением орудий
труда, но, в первую очередь, объемом производимого прибавоч¬
ного продукта, который мог быть получен при их помощи в кон¬
кретных экологических условиях; .2) рабовладельческие и фео-
25
дальние формы эксплуатации существовали на протяжении всей
эпохи докапиталистических классовых обществ, причем на Восто¬
ке рабовладение, не преобладая в древности, было распростране¬
но в средние века, а крепостнические формы эксплуатации
широко практиковались и до эпохи средневековья; 3) поскольку
рабовладение и феодализм не соответствуют древности и
средневековью, социально-экономическая идентификация каж¬
дого отдельного общества требует конкретно-исторического
исследования.
Согласно Л. С. Васильеву и И. А. Стучевскому, при переходе
от первобытности к цивилизации в одних общинах эксплуатации
подвергались, прежде всего, попавшие в плен иноплеменники,
превращавшиеся в рабов, тогда как в других — классовые отно¬
шения развивались в рамках самих общин. В большинстве слу¬
чаев эти две формы угнетения сосуществовали, так что можно
говорить лишь о преобладании той или иной тенденции.
В условиях античной общины закабаление бедных сограждан
богатыми, едва лишь начав развиваться, было запрещено зако¬
нодательством, так как подрывало саму основу общинной орга¬
низации данного типа. Напротив, рабовладельческая тенденция
не сталкивалась с какими-либо препятствиями и по мере разви¬
тия товарно-денежных отношений в полной мере реализовалась
в форме античного рабства.
В средней же полосе Европы, у древних германцев и славян,
при отсутствии острой военно-политической необходимости в
сплочении, большие патриархальные семьи могли селиться от¬
дельно друг от друга, что, по мнению исследователей, не позво¬
ляло превратить общину германского типа в организацию, кото¬
рая могла бы обеспечить эффективную эксплуатацию военноплен¬
ных в каждом из домохозяйств. Поэтому здесь элементы рабства
не развились дальше его патриархальных форм, а разобщенность
отдельных домохозяйств создавала объективные предпосылки для
их феодального закрепощения.
Азиатский путь развития в целом определялся специфически¬
ми условиями земледелия на Востоке, требующими постоянного
совместного труда всех общинников. При этом сохраняющаяся
монолитность азиатской формы общины препятствовала родовой
верхушке осуществить индивидуальное закабаление ее членов,
однако сама община легко могла стать объектом эксплуатации
для подчиняющих ее внешних сил. Главная линия эксплуататор¬
ских отношений проходит между общинами и государственным
аппаратом, но, по мере развития общественных отношений, неко¬
торые из них могут выводиться из ведения казны и передаваться
во владение отдельным представителям господствующего класса.
Последнее и определяет тенденцию развития обществ азиатского
способа производства в сторону феодального строя.
26
Разрабатывая данную систему взглядов, И. А. Стучевский
предложил рассматривать в качестве феодально-крепостнических
любые отношения, основанные на праве государства или частно¬
го лица на производимый крестьянами прибавочный продукт.
В данном случае существенным является не наличие частной соб¬
ственности на землю (обычно на Востоке слабо развитой), а при-
крепленность производителя к земле. Поэтому такой тип отноше¬
ний и определяется И. А. Стучевским как крепостничество, при¬
чем подчеркивается, что на Востоке «в большинстве случаев вер¬
ховным собственником земли крестьян-общинников и получателем
с них части произведенного ими продукта — в отличие от
условий европейских стран — был не помещик-феодал, а го¬
сударство, лишь передоверяющее кому-либо право на сбор
(полностью или частично в свою пользу) этого продукта»
[1966.—С. 149].
К выводам, в той или иной степени сходным со взглядами
Л. С. Васильева и И. А. Стучевского, в середине 60-х годов приш¬
ли и многие другие исследователи. Ими отмечалось, во-первых,
необходимость рассмотрения докапиталистических классовых
обществ в рамках единой формации [Семенов.— 1965; Мелики-
швили.— 1966; Кобищанов.— 1966; Тюрин.— 1966]; во-вторых,
господство в рамках этой формации внеэкономических форм экс¬
плуатации, в том числе и, особенно, на Востоке, со стороны дес¬
потического государства [Семенов.— 1965; Меликишвили.— 1966;
Кобищанов.— 1966; Седов.— 1966]; в-третьих, существенность
противопоставления в рамках этой формации рабовладельческих
и феодально-крепостнических отношений, что особенно подчерки¬
валось Э. О. Берзиным [1966] при констатации и не менее явст¬
венных различий, наиболее четко отмеченных К. В. Хвостовой
[1966], между «западными», связанными с частнособственничес¬
кими отношениями, и «восточными», опирающимися на государ¬
ственную собственность на землю формами эксплуататорских от¬
ношений.
В рамках дискуссии 60-х годов «рабовладельческая форма¬
ция» в глазах многих ученых потеряла статус обязательной сту¬
пени развития классовых отношений. Выяснилось, что рабовла¬
дельческая форма эксплуатации может стать ведущей лишь в
обществах античного типа. Причины этого в значительной степе¬
ни выяснены Э. О. Берзиным [1966].
Э. О. Берзин писал, что при переходе от первобытных отно¬
шений к эксплуататорским возникает либо азиатский способ
производства, либо феодализм. В том и в другом случае объек¬
том эксплуатации выступают крестьянские общины. Сам господ¬
ствующий класс организован по-разному: в виде собирающего на¬
логи государственного аппарата в первом варианте, и по принци¬
пу иерархии условных держателей земли — во втором.
27
Особым вопросом для Э. О. Берзина является проблема оп¬
ределения условий, при которых возможна победа рабовладель¬
ческих отношений. По его мнению, экономические возможности
развития рабовладельческих отношений зависят от нескольких
параметров. Прежде всего, среди типов хозяйства он выделяет
такие, в которых использование рабочей силы применяется се¬
зонно (земледелие в большинстве стран), и хозяйства, связан¬
ные с повседневным трудом — ремесла. В первом случае содер¬
жать рабов и надсмотрщиков в нерабочие сезоны явно нерента¬
бельно и гораздо более эффективным является эксплуатация
крестьян. Широкое применение рабского труда допускает лишь
второй тип, однако в этом случае рентабельность хозяйства пря¬
мо зависит от уровня развития товарно-рыночцых отношений.
Иными словами, по мнению Э. О. Берзина, разделяемому нами,
на рабовладельческой основе может развиваться лишь высокото¬
варное ремесло и земледелие, причем последнее —только в тех
районах, где содержание рабов и надсмотрщиков сравнительно
не дорого, а работы ведутся практически круглый год.
Э. О. Берзин приходит к выводу, что рабовладельческая фор¬
ма эксплуатации не может быть изначальной, поскольку для ее
победы необходимы полное отделение ремесла от земледелия и
переход от натурального хозяйства к товарному. При этом отме¬
чается, что во многих странах средневекового Востока развитие
товарного производства почти автоматически влекло за собой и
увеличение удельного веса рабовладельческого уклада. «Этот ук¬
лад, как и в древности, подчиняет себе здесь ремесленное произ¬
водство или специализированное (товарное) сельское хозяйство,
оставляя совершенно в стороне производителей, занятых в нату¬
ральном хозяйстве» [Берзин.—1966.— С. 73]. Отметим, что к вы¬
воду о независимости удельного веса рабства от того, является ли
данное общество «древним» или «средневековым» пришли и дру¬
гие исследователи [Васильев.—1966.— С. 116—117; Стучевский.—
1966.—С. 5].
Добавим, что величайшее в истории человечества развитие
рабовладельческой эксплуатации в латифундиях Бразилии, Вест-
Индии и южных штатов США в XVII — первой половине XIX в.
было детерминировано высокой товарностью их производства.
Учитывая эту закономерность и появление рабовладельческих то¬
варных вилл вокруг Карфагена и Рима в эпоху экономического
подъема, можно сказать, что рабовладение как ведущий уклад
является показателем высокого в условиях докапиталистических
обществ уровня экономического развития. По степени развития
частнособственнических отношений классическое античное рабо¬
владение, не говоря уже о колониальном рабстве Нового времени,
не многим уступает ранним фазам капитализма. Этим объясняется
тот факт, что юридические формы римского права, в отличие от
28
-феодальных законоположений, были эффективно использованы
буржуазным обществом, на что указывал К. Маркс.
Возвращаясь к работе Э. О. Берзина и принимая ее основ¬
ные выводы, отметим, что данная концепция не решает в полной
мере проблемы появления античного рабовладельческого общест¬
ва. Действительно, экологические условия европейского побе¬
режья Средиземного моря допускают почти круглогодичное ис¬
пользование в хозяйстве подневольного труда, а историческая си¬
туация I тыс. до н. э. в данном регионе стимулировала развитие
товарного производства и широкой внешней торговли. Однако все
эти благоприятные обстоятельства в полной мере могли проявить¬
ся лишь, во-первых, при наличии самостоятельных домохозяйств,
полностью распоряжавшихся собственным прибавочным продук¬
том, и, во-вторых, при отсутствии типичного для раннеклассовых
обществ военно-административного аппарата, экспроприирующего
у непосредственных производителей прибавочный продукт. Ка¬
ким же образом в условиях Эллады начала I тыс. до и. э. склады¬
вается уникальная в мировой истории форма полисной общины
как гражданского (и военного) союза частных собственников?
Ответ на этот вопрос мы видим в том, что античная система
производства складывалась не в процессе естественной эволюции
позднепервобытных общественных отношений, а в результате пов¬
торного становления классовых отношений на базе элементов
распавшихся к концу II тыс. до н. э. раннеклассовых социаль¬
ных организмов Ахейской Греции. Здесь мы наблюдаем совер¬
шенно особый от типичных ситуаций путь становления классовых
отношений, при котором в начальном моменте уже существуют
экономически и социально самостоятельные домохозяйства как
продукт развития населения Эгеиды эпохи Крито-Микенской ци¬
вилизации при отсутствии центральных органов военно-бюрокра¬
тической власти, погибших в процессе движения «народов моря»
и дорийского нашествия [Павленко.—1984]. Лишь в такой ситуа¬
ции возможно преобладание тенденции второго пути классообра-
зования, а следовательно, и утверждение рабовладельческих
отношений при наличии прочих, отмеченных Э. О. Берзиным,
условий.
Сказанное позволяет нам при рассмотрении процессов станов¬
ления раннеклассовых социальных организмов абстрагироваться
от античного материала.
3. Современное состояние проблемы. Начиная с 60-х годов в
советской исторической науке прослеживается стремление к ре¬
конструкции закономерностей сложения и развития социально-
экономических структур древних обществ на основании теорети¬
ческого осмысления сопоставляемых археологических данных по
различным регионам. Такой подход, учитывающий опыт зарубеж¬
ных археологов, прежде всего Г. Чайлда, и разработки совет¬
29
ских специалистов по истории Передней Азии (И. М. Дьяконова),,
впервые проявился в работах В. М. Массона [1964; 1967; 1970].
Последним была предложена концепция становления древнезем¬
ледельческих обществ, в значительной степени дополненная и
конкретизированная в исследованиях последующих лет [Массон.—
1971; 1976; 1980; 1980а; 1981; 1984; 1984а].
В качестве основных социально-экономических факторов, оп¬
ределяющих становление раннеклассовых обществ, В. М. Массон
отмечает, во-первых, наличие регулярного прибавочного продук¬
та, что обеспечивалось способом хозяйственной деятельности, и
во-вторых, существование возможности перераспределения этого
продукта, что обеспечивалось характером социальной системы
[1984]. Другие факторы (рост плотности населения, развитие об¬
мена и торговли, учащение военных столкновений и т. д.) рас¬
сматривались как вторичные, которые могут способствовать ус¬
корению или замедлению темпов развития. При этом важная
роль отводилась изменениям в культурной сфере, в частности ши¬
рокому внедрению инноваций во все ее аспекты.
В. М. Массон показал, что древнейшие цивилизации возника¬
ют на базе многообразных типов поливного и неполивного зем¬
леделия, связанных с различными формами организации труда.
Выделяя цивилизации тропического подсечно-огневого земледелия
(майя), неполивного земледелия средиземноморского типа (Ми-
нойский Крит) и поливного земледелия сухих субтропиков, иссле¬
дователь, в рамках последнего, разграничивает два подтипа: ир¬
ригационное земледелие в бассейнах великих рек (Египет, Ниж¬
няя Месопотамия, Хараппская цивилизация в долине Инда и
Шан-Иньская цивилизация на берегах Хуанхэ и ее притоков) и
орошаемое земледелие на базе ограниченных водных ресурсов
(Северная Месопотамия, Сирия, Восточная Анатолия, цивилиза¬
ция Мочика на побережье Перу).
Концепция становления древнеземледельческих цивилизаций
В. М. Массона главным образом основывается на идее формиро¬
вания раннеклассовых отношений в процессе отделения умствен¬
ного, организационно-управленческого труда от физического по
мере создания сложных централизованно управляемых хозяйст¬
венных систем. Не трудно заметить, что исследователь исходит
из признания определяющей роли первого пути классообразова-
ния в процессе становления древнеземледельческих цивилиза¬
ций. Храмово-государственные хозяйства рассматриваются как
органически вырастающие в ходе развития сложной системы зем¬
леделия, появление ремесла и расширения внешней торговли.
Опираясь на эту концепцию, базирующуюся на опыте мировой
археологии, можно перейти от представлений 60-х годов о причи¬
нах и условиях формирования обществ древневосточного типа к
конкретному анализу исторического развития Передней Азии или
30
доколумбовой Америки. Это и было сделано В. М. Массоном при¬
менительно к изучению истории древнейшего населения Южной
Туркмении на этапе неолитической революции [1971] и станов¬
ления раннеклассового общества [1981].
Рассмотренная выше концепция, ориентированная на историю
становления древнеземледельческих цивилизаций, не объясняет,
в то же время, всех случаев классообразования, в частности свя¬
занных с увеличением производительности труда за счет перехода
к использованию железных орудий труда. Она является одним
из вариантов разрабатываемой в настоящее время общей теории
становления раннеклассовых обществ. Кроме того, если данная
система взглядов вполне объясняет механизм роста производи¬
тельности труда в условиях позднепервобытных обществ полив¬
ного земледелия, то не совсем ясным остается вопрос о способах
концентрации и последующих перераспределения и трансформа¬
ции натурального прибавочного продукта. И наконец, что отме¬
чено В. И. Гуляевым [1979.— С. 16], дискуссионной остается
трактовка роли выделяющегося ремесла в структуре производи¬
тельных сил раннеклассовых обществ и его значения в жизни
древнейших городских центров.
Параллельно вопросы становления и развития раннеклассо¬
вых обществ древневосточного типа и на мезоамериканских ма¬
териалах рассматривались и в работах В. И. Гуляева [1976; 1977;
1979; 1982; 1984], уделившего основное внимание проблеме струк¬
туры и функций города в системе древнеземледельческих цивили¬
заций. Опираясь, как и В. М. Массон, на посвященные древней¬
шей истории Передней Азии работы И. М. Дьяконова и ряда
зарубежных археологов, в первую очередь Р. Адамса, В. И. Гу¬
ляев показал, что в первых очагах цивилизации наиболее ранней
формой территориальной организации раннеклассовых обществ
являлись города-государства, состоящие из столичных центров и
ряда зависимых от них селений. Важным вкладом в понимание
специфики экономической жизни древнеземледельческих цивили¬
заций стало обоснованное исследователем на материалах древних
майя положение о том, что ремесло здесь не играло системообра¬
зующей функции ни в производстве материальных благ, ни в
становлении и функционировании городских центров, противопо¬
ложных деревне не столько экономически, сколько политически.
Ниже мы остановимся на обсуждении этого вопроса более под¬
робно.
В последние два десятилетия существенный вклад в изучение
проблемы становления раннеклассовых обществ внесли и теоре¬
тические разработки советских этнографов, в частности Л. Е. Куб-
беля [1974; 1976; 1986], исследовавшего специфику классообра¬
зования в обществах Тропической Африки, развивавшихся при
контактах с цивилизациями Средиземноморья. Подобно другим
31
исследователям раннеклассовых обществ, он подчеркивал, что
становление эксплуататорских отношений на финальных стадиях
первобытности осуществлялось в соответствии с первым из вы¬
деленных Ф. Энгельсом путей, за счет монополизации знатью по¬
литической власти и права распоряжаться ресурсами коллектива.
Во многом близкие вышеизложенным идеям взгляды развивал
и Л. С. Васильев, выдвинувший в начале 80-х годов концепцию
становления раннеполитических структур [1980; 1981; 1982] и
проведенный на основании ее анализ становления и развития ки¬
тайского государства (1983).
При рассмотрении экономического развития позднепервобыт¬
ных и раннеклассовых обществ Л. С. Васильев особое внимание
уделяет изменениям в системе распределения материальных благ,
опираясь на введенные в научный оборот К. Поланьи понятия
реципрокции и редистрибуции. Суть реципрокции сводится к то¬
му, что «основываясь на генеральном принципе эквивалентной
коммуникации, каждый стремится внести в общий котел макси¬
мум с тем, чтобы получить за это тоже максимум, но на сей раз
в виде престижа и связанных с ним социальных привилегий»
[Васильев.—1982.— С. 66]. По мере того как в обществе накап¬
ливается прибавочный продукт, те, в чьих руках он оказывается,
за счет его раздач достигают высокого социального положения,
что, на более поздних этапах развития первобытности, прямо свя¬
зано с правом на власть в рамках общины или племени. Пред¬
ставители общественной власти и управления осуществляют кон¬
троль над ресурсами.
Суть редистрибуции сводится к тому, что «лидер коллектива
оказывается в положении верховного регулятора и контролера,
распорядителя значительной части общественного достояния,
прежде всего, естественно, прибавочного продукта коллектива,
то есть той части совокупного продукта, которая... изымается из
фонда потребления и накапливается на иные нужды» [Васильев.—
1982.— С. 70]. Обладающий властью и правом редистрибуции
лидер не является собственником общественных богатств, но вы¬
ступает в роли их распорядителя и в этом смысле их хозяина —
«генерального администратора». В его функции входят регуля¬
ция межобщинных отношений, контактов с соседними племенами
и «административно-экономическая, смысл которой в том, чтобы
наладить и организовать эффективное производство, более полное
использование рабочих рук с целью максимального экономичес¬
кого эффекта, то есть повышения выхода избыточного продукта»
[Там же.—С. 72]. С этой целью организуются коллективные хо¬
зяйственные и строительные работы при ставке правителя за
счет использования общественных фондов, возникает ремеслен¬
ное производство, развивается централизованная внешняя тор¬
говля и т. д.
32
Одно из основных положений концепции Л. С, Васильева со¬
стоит в том, что «представления о сооственности как об особой
сфере отношений в обществах, о которых идет речь, фактиче¬
ски не существовало» [Там же.— С. 78], однако реально собст¬
венность на ресурсы коллектива сосредоточивалась в руках
власть-имущих, имевших право распоряжаться имуществом кол¬
лектива. Ее верховным носителем выступает правитель, переда¬
ющий часть своих прав нижестоящим, зависимым от него лиде¬
рам отдельных коллективов. При этом традиционные подношения
и участие в общественных работах превращаются в обязательные
ренту-налог и отработочную повинность, обеспечивающие «регу¬
лярное присвоение правящей элитой фиксированной доли труда
и доходов населения» [Там же.— С. 82].
Параллельно в сфере землевладения складывается ситуация,
при которой обрабатываемые участки принадлежат самим про¬
изводителям, их общинам во главе со старейшинами, региональ¬
ным вождям и, в конечном итоге, санкционирующих власть по¬
следних верховному правителю. Таким образом, производимый
общинниками прибавочный продукт остается в руках предста¬
вителей органов власти различных уровней. Как видим, власть
порождает собственность, что на уровне раннеполитических струк¬
тур выражается в фактическом совпадении прав власти и соб¬
ственности, в феномене «власти-собственности», являющимся
структурообразующим элементом древних обществ.
На основании соотношения удельного веса государственного и
частного секторов Л. Е. Васильев противопоставляет западные
и восточные общества [Васильев.—1982; 1986]. Если на Западе
в древности и в последующие века в основе экономики лежали
частнособственнические отношения, государство было инструмен¬
том в руках господствующего класса и редистрибутивные отно¬
шения являлись второстепенными, то на Востоке последние, «оли¬
цетворенные рентой-налогом», играли структурообразующую
роль, что определяло и специфику прочих сфер общественной
жизни восточных обществ. Основой социальной стратификации
на Востоке была не частная собственность, а функция человека
в общественно-политической структуре, тогда как основная линия
эксплуатации проходила между государством и плательщиками
ренты-налога (среди которых в свою очередь появляются собст¬
венники-эксплуататоры) .
Итак, из концепции Л. С. Васильева вытекает, что раннеклас¬
совые общества (по его терминологии, раннеполитические струк¬
туры) возникают в процессе реализации первого пути классооб-
разования при отсутствии частной собственности на основное
средство производства — землю. Отчуждение прибавочного про¬
дукта осуществляется на основе редистрибутивной системы. Вто¬
рой путь классообразования начинает реализовываться уже при
33
з — 8-589
наличии сложившихся раннеполитических структур. Не трудно
заметить, что данная концепция по всем основным вопросам рас¬
ходится со взглядами исследователей 30-х годов, полагавших, что
классовое общество и эксплуатация возникают в результате раз¬
вития частнособственнических отношений в рамках позднеперво¬
бытных структур.
§ 3. Основные концепции происхождения государства
и цивилизации, представленные в англо-американской
археологии и этнологии
1. Эволюционистско-позитивистские и социал-дарвинистские
направления конца XIX — начала XX в. Концепция Г. Чайлда.
В социальной и культурологической философии с середины XIX в.
ведущую роль начинает играть эволюционистское направление,
в значительной степени развивающее идеи об историческом про¬
грессе мыслителей предшествующего столетия (Юма, Фергюссо-
на, Тюрго, Кондорсе и др.). Видными представителями эволюцио¬
нистской науки являлись: в США Л. Морган, в Великобритании
Э. Тейлор, в Австро-Венгрии Ю. Липперт; а также корифей фи¬
лософии эволюционизма, крупнейший английский представитель
позитивизма Г. Спенсер.
Известна высокая оценка труда Л. Моргана «Древнее общест¬
во», данная основоположниками исторического материализма.
Ф. Энгельс писал, что «Морган был первый, кто со знанием де¬
ла попытался внести в предысторию человечества определенную
систему» [Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 21.— С. 28], подчеркивая,
что американский ученый по-своему осветил материалистическое
понимание истории, открытое К. Марксом сорока годами ранее
[Там же.— С. 25]. Сама по себе концепция Л. Моргана не оказа¬
ла прямого воздействия на развитие академической науки на За¬
паде [Service.— 1975.— Р. 37]. Но ее переосмысление К. Марксом
и Ф. Энгельсом сыграло важную роль в формировании идей круп¬
нейшего археолога середины XX в. Г. Чайлда.
Работы Э. Тейлора и прежде всего его основное произведение
«Первобытная культура», как явствует из самого названия, по¬
священо эволюции культуры, а не собственно социально-экономи¬
ческому развитию первобытного общества. То же можно сказать
и об обобщающем достижения эволюционистской этнографии ис¬
следовании Ю. Липперта «История культуры». Поэтому мы не
будем останавливаться на этих работах.
Среди классиков эволюционизма специальное внимание проб¬
леме трансформации социальной системы при переходе от пер¬
вобытности к цивилизации уделял Г. Спенсер. Общественное раз¬
витие он понимал по аналогии с развитием организма, состоя¬
щем, как он полагал вслед за натуралистом К. Брэмом, в единст¬
34
ве процессов интеграции и дифференциации. С его точки зрения,
уровень общественного развития определялся степенью развитос¬
ти регулятивных институтов и разделения общественного труда
в рамках отдельного общества — социального организма. При та¬
ком подходе (являющимся в целом развитием идей Д. Юма) по¬
явление государства осмысливалось как естественный и законо¬
мерный этап развития человеческого общества, достигающий той
степени дифференциации своих частей, при которой требуется
институциональное оформление системы власти и управления.
В советской литературе дана определенная оценка общество¬
ведческих теорий Г. Спенсера [Богомолов.—1962; Кон.—1964].
Наиболее четко она сформулирована И. С. Коном. Отмечая прин¬
ципиальные недостатки позитивистской интерпретации обществен¬
ных явлений, исследователь отметил, что несомненной заслугой
английского философа является попытка сочетания историко-эво¬
люционного подхода со структурно-функциональным. Пониманием
общества как саморегулирующейся системы и анализом взаимо¬
связи функции и структуры общества Г. Спенсер предвосхитил
многие положения структурного функционализма в социологии и
этнологии [Кон.— 1979.— С. 49].
По мнению Г. Спенсера [1876; 1882], всякое конкретное об¬
щество как социальный организм может быть представлено как
структурное единство трех систем: 1) поддерживающей, обеспе¬
чивающей производство необходимых продуктов; 2) распредели¬
тельной, осуществляющей связь различных частей социального
организма на основе разделения труда; и 3) регулятивной, основ¬
ной функцией которой является обеспечение внутренней целост¬
ности данной структуры. Их скоординированное взаимодействие
и обеспечивает нормальное саморазвитие отдельного общества«
При непосредственном рассмотрении механизма становления
государственной власти Г. Спенсер следует за Д. Юмом, разви¬
вавшим аристотелевские идеи о становлении публичной власти
на базе патриархальной власти отца над членами его семьи.
Вместе с тем Г. Спенсер большую роль отводит военным кон¬
фликтам. По его мнению, учащающиеся вооруженные столкнове¬
ния при неуклонном росте народонаселения и общественного бо¬
гатства стимулировали институционализацию военного лидерства.
Развивающаяся в эпоху поздней первобытности система общест¬
венной власти и управления ориентируется в первую очередь на
обеспечение военно-политического сплочения и необходимого для
успешной борьбы с врагами экономического потенциала.
Первичные формы государственной организации Г. Спенсер
трактует как военные, связывая их появление с завоеваниями
одних племен и народов другими. Господство вождя-завоевателя
дополняет и ускоряет естественные процессы социально-экономи¬
ческой интеграции и кристаллизации системы власти и управления,
3
35
основанной на четком разделении функций между завоевателя¬
ми-управляющими и завоеванными-управляемыми. Сильные со¬
циальные организмы поглощают слабые, что в эпоху широчайшей
популярности эволюционной теории Ч. Дарвина рассматривалось
по аналогии с естественным отбором. Как видим, комплекс идей
«социального дарвинизма» содержится и в философии Г. Спенсера,
хотя в целом его взгляды являются более глубокими.
Классическими представителями социального дарвинизма в те
годы выступали У. Беджгот в Англии и Л. Гумплович в Австро-
Венгрии.
Согласно У. Беджготу, в истории действует своего рода со¬
циальный вариант закона естественного отбора: более сильные
и наилучшим образом организованные коллективы побеждают и
подчиняют слабых. Однако господство победителей предполага¬
ет создание более сложных организационно-управленческих струк¬
тур, то есть — государственного аппарата. На аналогичных пози¬
циях стоял и Л. Гумплович, объявивший основным законом со¬
циального развития «стремление каждой социальной группы под¬
чинить себе каждую другую социальную группу, встречающуюся
на ее пути, стремление к порабощению, к господству» [1895.—
С. 159]. Не трудно заметить, что эти взгляды ориентируются на
ницшеанскую идею воли к власти как детерминанту индивидуаль¬
ного и социального поведения. По мнению Л. Гумпловича, созда¬
ние государственных институтов определяется потребностями орга¬
низации эксплуатации победителями побежденных, что, в свою
очередь, переносит межгрупповую борьбу внутрь складывающегося
политического целого: «что на примитивной ступени было борь¬
бой антропологически различных орд..., то на высшей ступени
развития, достигнутой нами, обращается в борьбу социальных
групп, классов, сословий и политических партий» [Гумплович.—
1899.— С. 194]. Сходные взгляды, под воздействием европейских
концепций, развивались и американскими социологами кон¬
ца XIX — начала XX в.— Л. Уордом, А. Смоллом и Ф. Гуд-
дингсом.
Нельзя не отметить, что по сравнению с теориями общест¬
венного развития Д. Локка, Д. Юма и Г. Спенсера или А. Тюр¬
го, М. Кондорсе и А. Сен-Симона такое понимание движущих
сил общественного развития являлось шагом назад. Названные
мыслители, а до них — Платон, Аристотель, Ибн-Халдун и мно¬
гие другие, подчеркивали связь между ростом общественного раз¬
деления труда, развитием социально-экономического неравенства
и усложнением социально-политической организации общества,
вплоть до возникновения государственных органов власти и уп¬
равления. Завоевание могло играть роль ускоряющего или, на¬
против, тормозящего общественное развитие фактора, но не ве¬
дущего, как полагали социал-дарвинисты.
36
Наряду с широким распространением социал-дарвинистских
воззрений в первые десятилетия XX в. на Западе происходило
развитие эволюционистских взглядов, приближающихся к исто¬
рико-материалистическому мировоззрению. В первую очередь
сказанное относится к трудам выдающегося английского археоло¬
га Г. Чайлда. В основе его концепции лежали эволюционистские
идеи Г. Моргана, получившие логическое завершение и переос¬
мысление в работе Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной
собственности и государства». Г. Чайлд рассматривал движение
истории как смену трех основных общественно-культурных со¬
стояний— дикости, варварства и цивилизации, соотносимых с
эпохами присваивающей экономики, производящего хозяйства и
периодом развития ремесел, городов, торговли и государственности.
В отличие от классических эволюционистов, вслед за Ф. Эн¬
гельсом, Г. Чайлд, во-первых, определял переход от одной ста¬
дии к другой как своего рода «революцию» (концепция неолити¬
ческой и городской революций), а не просто как медленное на¬
копление позитивных знаний и навыков; во-вторых, подчеркивал
органическую взаимосвязь экономического, социально-политичес¬
кого и культурного развития общества; и, в-третьих, связывал
становление цивилизации с утверждением классовых отношений,
характеризуя государство как аппарат господства эксплуатато¬
ров. Как видим, в перечисленных положениях заметно влияние
марксистских идей.
Концепцию происхождения цивилизации Г. Чайлда, отдельные
аспекты которой изложены им в ряде работ [1949; 1956; СЫ1бе,
1936; 1950; 1952], суммарно можно представить следующим об¬
разом. Нарушение баланса между все более возраставшей чис¬
ленностью людей и сокращающимся количеством промысловых
животных при усовершенствовании орудий труда и расширении
знаний об окружающем мире в эпоху финального палеолита —
мезолита и на стадии неолита определяло качественную транс¬
формацию всей системы хозяйственной, социальной и культурной
жизни. В ряде областей земного шара и прежде всего в Перед-
неазиатско-Восточносредиземноморском регионе начинается пос¬
тепенный переход от присваивающих форм деятельности к про¬
изводящим. Это органически связано с началом прочной оседлос^-
ти, ростом численности населения и появлением регулярных из¬
лишков в сфере пищевого производства. Поскольку во всемирно-
историческом масштабе переход от присваивающей экономики к
производящей происходил в эпоху неолита (по археологической
периодизации), то само явление было названо Г. Чайдлом «нео¬
литической революцией».
На базе достижений неолитической революции, при росте из¬
быточного пищевого продукта, становящегося по мере достиже¬
ния регулярности его производства прибавочным, создаются
37
условия для дальнейшего разделения общественного труда, уже не
только между отдельными племенами, но и внутри них, где из
массы земледельцев выделяются ремесленники, а впоследствии
торговцы. С другой стороны, организация сложного ирригационного
хозяйства на Ближнем и Переднем Востоке предполагала появление
штата руководящих коллективными работами чиновников-писцов.
Общий экономический подъем выражался всего в качествен¬
ном увеличении производства прибавочного пищевого продукта,
что создавало условия как для роста профессионализма в каждой
из сфер трудовой деятельности, так и обеспечивало возможность
для сосредоточения значительных материальных средств в руках
богатых и влиятельных семей. Развитие частнособственнических
отношений приводит к появлению эксплуататоров и эксплуати¬
руемых. Располагающая общественным прибавочным продуктом
знать окружает себя административно-управленческим аппаратом
и вооруженными формированиями. Однако Г. Чайлд не дал оп¬
ределений характера эксплуатации, форм собственности и струк¬
туры экономических укладов древневосточных обществ.
Важнейшим моментом в процессе перехода от первобытности
к цивилизации Г. Чайлд считал появление городских центров в
качестве средоточия торгово-ресмесленной, социально-политичес¬
кой и культурно-религиозной жизни общества. Формирующиеся
города, по его мнению, концентрируют в себе все основные от¬
личительные черты цивилизации. Поэтому он счел правомерным
назвать переход от бесклассового общества к классовому «город¬
ской революцией». В его понимании понятия «цивилизация» и
«городское общество» являются синонимами. Археологически
фиксируемое появление городов рассматривалось им как главный
критерий перехода от первобытности к цивилизации, к классо¬
вому обществу.
Цивилизацию Г. Чайлд характеризовал через перечисление ря¬
да наиболее с его точки зрения существенных функционально
взаимосвязанных признаков, важнейшими среди которых он счи¬
тал: наличие городских центров; появление класса людей, пол¬
ностью занятых вне сферы пищевого производства (ремесленни¬
ки, торговцы, чиновники, военные, жрецы и т. д.) и проживаю¬
щих в городах; наличие общественного прибавочного продукта в
сфере пищевого производства, изымаемого у производителей пра¬
вящим слоем; появление монументальных общественных зданий
культового и гражданского характера; обособление правящего
класса (высшего жречества, гражданских и военных лидеров),
а также подчиненного им управленческого аппарата; появление
письменности и зачатков математики в объеме, необходимом для
ведения сложного хозяйства; развитие изысканного художествен¬
ного стиля; установление торговли на дальние расстояния; учреж¬
дение государства [СЬПбе.— 1950].
38
По мнению Г. Чайлда, причиной возникновения государства
являлся «резкий конфликт между экономическими интересами
правящего класса, захватившего большую часть избыточного про¬
дукта, и огромного большинства, которому было оставлено едва
достаточно для влачения существования и которое было эффек¬
тивно отстранено от духовных благ цивилизации» [Там же.—
Р. 4].
Концепция Г. Чайлда в основном заимствована из работы Ф. Эн¬
гельса «Происхождение семьи, частной собственности и государ¬
ства», однако заслуга британского исследователя, искренне стре¬
мившегося стоять на идейной платформе исторического материа¬
лизма, заключалась в удачной попытке осмысления с этих позиций
обширных археологических данных, освещающих древнейшие эта¬
пы развития населения Европы, Западной Азии и Северной Афри¬
ки. Принципиальное значение имеет тот факт, что первая теорети¬
ческая историко-археологическая концепция происхождения
цивилизации, ориентированная на интерпретацию конкретных
памятников в контексте всемирно-исторического процесса,
создана исследователем, который если не был последовательным
марксистом, то по крайней мере стремился к осмыслению
развития человечества на базе принципов исторического ма¬
териализма.
Несмотря на искреннюю приверженность Г. Чайдла историко¬
материалистическим идеям, его концепцию нельзя считать пол¬
ностью марксистской главным образом потому, что ее основными
категориями являются не социально-экономические (обществен¬
но-экономическая формация и способ производства, производитель¬
ные силы и производственные отношения и т.п.), а традиционно¬
эволюционистские. Для Г. Чайлда, как и для А. Фергюссона и
Л. Моргана, история представляется не в виде поступательно
сменяющих друг друга общественно-экономических формаций,
а этапами хозяйственно-культурного развития. Этим и объясняет¬
ся тот факт, что в его работах вообще не ставится проблема фор¬
мационной идентификации древних обществ. Кроме того, Г. Чайлд,
не учитывая неоднократно подчеркивавшегося основоположника¬
ми исторического материализма положения о качественных отли¬
чиях в развитии обществ Запада и Востока, без существенных
изменений перенес энгельсовскую модель формирования древне¬
европейских раннеклассовых обществ железного века на станов¬
ление энеолитических древневосточных цивилизаций, не раскрыв
специфики их собственного пути развития.
Все это привело к тому, что следующее поколение англо-аме¬
риканских исследователей, с одной стороны, получило из рук
Г. Чайлда марксистские идеи в несколько искаженном виде, а с
другой — нередко справедливо возражая против отдельных по¬
ложений самого Г. Чайлда (в частности, против преувеличения им
39
роли частнособственнических отношений и репрессивных функций
государства в древнейших цивилизациях) считало, что критику¬
ет собственно марксистское понимание данного вопроса. Иначе
говоря, кроме непонимания сущности формационной теории, сла¬
бым звеном в концепции Г. Чайлда было невнимание к многооб¬
разию путей исторического развития, в частности на этапе ста¬
новления раннеклассовых обществ. Этим же, как отмечалось вы¬
ше, страдали и концепции советских историков и археологов 30—
50-х годов.
Взгляды Г. Чайлда правомерно рассматривать в аспекте по¬
пытки преодоления передовой наукой англоязычных стран огра¬
ниченности эволюционистского подхода и движения в сторону
усвоения принципов материалистического понимания истории. Ос¬
новной идеей, вынесенной британским археологом из его знаком¬
ства с марксизмом, явилось то, что в основе общественного раз¬
вития, в частности при переходе от первобытности к цивилиза¬
ции, лежат в первую очередь не политические факторы, как это
было принято считать в начале XX в., а экономические. Это мне¬
ние в той или иной форме было усвоено многими археологами
Запада 60-х годов.
2. Объяснительные модели англо-американских исследовате¬
лей 60-х годов. Работы Г. Чайлда оказали влияние на форми¬
рование так называемой «новой археологии», становление и раз¬
витие которой связано с широким использованием принципов си¬
стемного подхода при упоре на определяющую роль материаль¬
ных факторов и акцентации внимания на значение гипотетико-де-
дуктивных построений в процессе интерпретации археологических
источников. Лидер данного направления Л. Бинфорд отмечал, что
именно Г. Чайлд первым начал использовать объяснительные ги¬
потезы для осмысления глобальных палеоисторических явлений,
и сам придерживался этого метода [ВтГогсЬ—1968.— Р. 319—
320].
Концепция Г. Чайлда о роли интенсификации сельскохозяй¬
ственного производства и обеспечения получения регулярного пи¬
щевого прибавочного продукта как одного из важнейших усло¬
вий перехода от первобытности к цивилизации получила призна¬
ние исследователей. Однако в 60-е годы многие ученые не без
основания начали говорить, что это далеко не единственный фак¬
тор генезиса классовых, или, по их терминологии, сильно стра¬
тифицированных обществ. Р. Карнейро [1961] писал, что рост
производительности сельскохозяйственного труда, являющийся
необходимым условием появления цивилизации, в то же время
нельзя рассматривать в качестве причины ее возникновения. На
рубеже 50—60-х годов появились первые попытки объяснения
происхождения цивилизации как результата взаимодействия нес¬
кольких основных факторов при выделении некоего ведущего,
40
системообразующего. Одна из них была предпринята тесно свя¬
занным с кругом идей «новой археологии» Р. Адамсом.
Р. Адамс разработал концепцию взаимодействия нескольких
факторов в процессе становления цивилизации, придавая перво¬
степенное значение демографическому и социальному, но призна¬
вая необходимым условием протекания такого развития рост про¬
изводства продуктов питания [Adams.— 1956; 1960; 1962]. После¬
дующее сопоставление древнейшей истории Месопотамии и Ме¬
зоамерики позволило автору прийти к обоснованному выводу о
принципиальном сходстве путей становления цивилизации в древ¬
неземледельческих обществах Старого и Нового Света. Сущность
общественных изменений, связанных с «городской революцией»,
по мнению Р. Адамса, главным образом «лежит в сфере социаль¬
ной организации» [1966.— Р. 12].
Акцентируя внимание на огромной роли общественных работ
в названных цивилизациях [Adams.—1966.— Р. 121—126], иссле¬
дователь подчеркивает, что развитие производства и распределе¬
ния материальных благ при усложнении задач по регуляции от¬
ношений между все возрастающим числом людей на ограничен¬
ной территории приводит к усилению социального расслоения
на основании выполнения различными группами определенных
общественных функций, что в конце концов и приводит к офор¬
млению общественных классов. Подобного рода «классовое рас¬
слоение» являлось главной движущей силой становления «поли¬
тического общества». Однако данная система отношений не ос¬
новывалась на правах собственности, а, напротив, сама обуслов¬
ливала неравный доступ представителей различных классов к
потреблению излишков материального производства [Ibid.—
Р. 80]. Под классами Р. Адамс понимает общественные группы,
«объективно дифференцированные» по степени доступа к средст¬
вам общественного производства к продуктам потребления, без
обязательного снижения социальной мобильности, а также «клас¬
сового сознания и открытой борьбы между классами» [Ibid.—
Р. 79]. В этом смысле, по мнению исследователя, «древние горо¬
да были типично классовыми обществами».
Р. Адамс фиксирует различия в степени доступа к средствам
производства и предметам потребления между отдельными со¬
циальными слоями древнеземледельческих цивилизаций, убеди¬
тельно показывает разделение труда и социально-имущественную
дифференциацию. Однако методологический уровень осмысления
этих феноменов полностью соответствует эволюционистско-пози¬
тивистскому подходу Г. Спенсера. На уровне фиксации социаль¬
но-экономических изменений при переходе от первобытности к
раннеклассовым обществам, а также применительно к древневос¬
точным и древнеамериканским обществам такая модель вполне
правомочна. Однако при историко-материалистическом осмысле¬
41
нии сущности древнеземледельческих цивилизаций на формацион¬
ном уровне необходим более глубокий подход, возможный бла¬
годаря применению категориального аппарата марксистской по¬
литэкономии.
Англо-американские археологи 60-х годов широко использо¬
вали идею о значении централизованного контроля органов об¬
щественной власти и управления над материальными ресурсами
в процессе становления государственности. Наиболее полно этот
вопрос разработан американскими археологами, изучавшими ста¬
новление цивилизаций доколумбовой Америки [Flannery and
Сое.— 1966; Sanders and Price.— 1968]. В общетеоретическом пла¬
не они опирались на идеи видного историка-экономиста К. По-
ланьи [Polany.— 1957] о роли централизованного перераспреде¬
ления (редистрибуции) в процессе экономического роста архаи¬
ческих обществ, и на разрабатываемую этнологами [см.: Sah-
lins.—1958; Service.—1962] концепцию вождества (чифдома) как
универсальной для поздней первобытности формы социально-по¬
литической организации. Вождество-чифдом представляет собой
организованное социальное целое, основанное на дифференциа¬
ции общественных функций при централизованной координации
действий всей системы со стороны вождя-жреца и подчиненного
ему административного аппарата, не выполняющего еще репрес¬
сивных акций.
По мнению этой группы ученых, в регионах, отличающихся
разнообразием экологических ниш и природных ресурсов (клас¬
сические примеры долина Мехико и Перуанские Анды), эконо¬
мическое развитие древних обществ обусловливалось в первую
очередь специализацией отдельных общин на выполнении доста¬
точно узких производственных функций, наиболее продуктивных
в условиях занимаемых ими экологических ниш. Такая специали¬
зация, естественно, предполагала налаженное перераспределение
производимых отдельными общинами продуктов с целью равно¬
мерного обеспечения каждой из них всем необходимым. Это сти¬
мулировало развитие централизованной системы перераспределе¬
ния материальных благ (редистрибутивной системы) в масштабе
некоего складывающегося социального целого способного к обес¬
печению себя всем необходимым. Его редистрибутивным центром
становится центр власти и управления, резиденция верховного ли¬
дера-вождя, в руках которого оказываются важнейшие рычаги
экономического воздействия и давления на зависимых от него в
той или иной степени региональных вождей, возглавляющих пе¬
риферийные племена-вождества.
Постепенно создавалась такая структура экономических свя¬
зей, при которой в выделившийся центр стекались производст¬
венные излишки отдельных общин, а последние, в свою очередь,
получали все необходимое из центра. Это усиливало власть «ре¬
42
дистрибутора», от деятельности которого зависело благополучие
как возглавляемого им социального организма в целом, так и
каждой из его частей.
Очевидна и положительная обратная связь: чем лучше функ¬
ционирует центральный аппарат власти и управления, тем эф¬
фективнее осуществляется редистрибуция материальных благ.
Следовательно, создаются дополнительные условия для более
глубокого разделения труда и производственной специализации
отдельных общин, обеспечивающих до определенного уровня рост
производительности труда в каждой из отраслей хозяйства. Вза-
имообусловливающие специализация, редистрибуция и усовер¬
шенствование организационно-управленческого аппарата цент¬
ральной власти обеспечивали не только экономический рост, но и
углубление социальной стратификации, что в конечном счете ве¬
ло к появлению государственности.
Подобного рода объяснительная модель происхождения ци¬
вилизации представляется важным вкладом в углубление наших
знаний о развитии древних обществ и в усовершенствование ме¬
тодов изучения конкретно-исторического процесса по археологи¬
ческим данным. Вместе с тем необходимо отметить, что, рассмат¬
ривая процесс перехода от первобытности к цивилизации, амери¬
канские археологи обходят его важнейший, с точки зрения марк¬
систского мировоззрения, аспект — становление эксплуататорских
отношений.
Несколько иначе рассматривали генезис политических струк¬
тур американские этнологи — Э. Босеруп, Р. Карнейро, М. Хар¬
нер и М. Фрайд. В качестве объяснительного момента при интер¬
претации глобальных изменений в общественной жизни они из¬
брали демографический фактор.
Э. Босеруп выдвинула идею определяющей роли роста чис¬
ленности и плотности населения по отношению к увеличению
производства пищевых продуктов и, соответственно, последующе¬
го выхода общества на уровень цивилизации. По ее мнению,
земля интенсивно не используется до тех пор, пока существует
возможность расширения возделываемой территории. Рост насе¬
ления при ограниченности пригодных для обработки площадей
стимулирует интенсификацию сельскохозяйственного труда, что
значительно повышает роль органов общественной власти и уп¬
равления, обусловливая их трансформацию в государственные
институты. Однако Э. Босеруп признает, что методами истори¬
ческих и этнографических исследований невозможно определить
«были ли демографические изменения причиной или следствием
изменения способов ведения сельского хозяйства» [Возегир.—
1965.— Р. 117]. Отметим при этом, что рост народонаселения воз¬
можен лишь при увеличении объема сельскохозяйственного произ¬
водства, тогда как последнее определяется не только демографи¬
43
ческими, но и многими не менее существенными факторами (успе¬
хами в селекции, развитием редистрибутивной системы, ирригаци¬
ей в засушливых областях, внедрением более совершенных орудий
труда и т. д.). Демографическому фактору отводит решающую
роль также и Р. Карнейро. По его мнению, «выработка социальных
структур является ответной реакцией на напряжение, которое
возникает внутри них (обществ.— Ю. 77.), в результате умно¬
жения соответствующих единиц». Рост населения на определен¬
ном этапе «превышает «предел упругости» старой «эгалитарной»
социальной системы и «она в ответ порождает новый порядок и
институты, одним словом, развивается» [Сагпеко.—1967.—
Р. 240—241]. Так возникают первые институционализированные
органы власти и управления. Дальнейший рост населения при¬
водит к усилению борьбы за землю, сопровождающуюся разделе¬
нием обществ на победителей и побежденных, судьбы которых в
конечном итоге определяются системой хозяйства и их окруже¬
нием. Если потерпевшие поражение склонны к подвижному обра¬
зу жизни, а соседние земли пригодны для обитания, то происхо¬
дит отток населения. Но если из-за непригодности для жизни ок¬
ружающих пространств (например, в зажатой между пустынями
долине Нила) или же сильных соседей, людям некуда отступать,
то между победителями и побежденными складываются отноше¬
ния господства-подчинения, что при повышении плотности насе¬
ления предполагает создание государственных органов власти и
управления.
Как видим, такая концепция является современной модифика¬
цией традиционной для буржуазной науки «завоевательной» тео¬
рии происхождения государства с той, правда, поправкой, что
причиной завоеваний назван вполне материальный фактор — рост
численности населения, а не врожденное превосходство «высших
рас» или ницшеанская «воля к власти». Вместе с тем Р. Карней-
ро вполне справедливо отмечает значение необходимых для по¬
явления раннеполитических структур «первичных условий», среди
которых выделяются три основных: 1) экологический оптимум,
обеспечивающий саму возможность эффективного ведения хозяй¬
ства; 2) демографический оптимум, состоящий в наличии доста¬
точного количества населения для разработки ресурсов региона;
3) определенный уровень производства, способный обеспечить ре¬
гулярное производство избытка пищевых продуктов. При нали¬
чии перечисленных условий и по мере демографического роста
увеличивается роль лидерства, развивается система управления
и подчинения более сильными вождествами более слабых сосе¬
дей [Сагпеко.—1970].
Не отрицая важности процессов завоевания и подчинения одних
племен другими в процессе становления государственности, отме¬
тим, что, во-первых, появление далеко не всех раннеклассовых
44
обществ связано с фактом завоевания; во-вторых, там, где это
событие имело место, угнетение победителями побежденных мог¬
ло осуществляться лишь в том случае, когда уровень экономи¬
ческого развития последних был достаточно высок и обеспечивал
производство прибавочного продукта. Только при таком условии
могли возникнуть отношения господства и подчинения между по¬
бедителями и побежденными. В противном случае более слабые
общины и племена изгонялись, истреблялись или же частично ин¬
корпорировались в состав занимавших их земли социальных ор¬
ганизмов. Поэтому решающая роль в процессе становления го¬
сударства принадлежит именно росту производительных сил, вы¬
ражающемуся в увеличении производительности труда и объема
регулярного прибавочного продукта.
Близок к позиции Р. Карнейро и М. Харнер [Harner.—1970],
согласно которому возникающая из-за давления избыточного на¬
селения нехватка ресурсов приводит к усилению соперничества
кланов, общин и племен за их обладание, что, естественно, пред¬
полагает «неравную степень успеха», выпадающего на долю раз¬
личных социумов. Одни из них, контролирующие ресурсы, ста¬
новятся богатыми и влиятельными, другие — попадают в ту или
иную форму зависимости от них. По мере роста населения не¬
равенство усиливается, порождая «наследственное классовое рас¬
слоение», а в перспективе — государственную власть. Здесь мы
видим также смещение акцентов: решающим в процессе социаль¬
но-экономического развития является не просто обладание терри¬
торией, богатой природными ресурсами, а рост производительных
сил, способных извлечь и использовать эти богатства, что, в свою
очередь, органически связано с развитием системы разделения и
организации общественного труда. При таком подходе можно
признать, что больше шансов (при прочих равных условиях)
стать лидирующими центрами у тех общин и племен, которые
контролируют месторождения природных богатств.
Концепция «давления избыточного населения» играет решаю¬
щую роль в объяснении процесса становления социально-эконо¬
мического неравенства и в работе М. Фрайда [Fried.—1967]. Он
акцентировал внимание главным образом на внутреннюю стра¬
тификацию в рамках отдельных слабо структурированных («сег¬
ментных») обществ. По его мнению, в условиях возрастающей
нехватки ресурсов право на обладание ими имеют преимущест¬
венно старшие генеалогические линии кланов, «центральные ро¬
довые группы». Побочные ветви оказываются в зависимом поло¬
жении, что неизбежно стимулирует зарождение эксплуататорских
отношений между «имущими» и «неимущими» и приводит к росту
социальной напряженности. Последнее требует усиления органи¬
зационно-регулятивного аппарата власти и управления. Таким об¬
разом, «дифференцированный доступ к основным ресурсам»
45
порождает неравенство, иерархию и, в конечном счете, государ¬
ственную власть.
Подобно Р. Адамсу и М. Харнеру, М. Фрайд говорит об оп¬
ределяющем значении в процессе сложения первых государств,
появления «классов». Однако классы определяются им не через
отношение к средствам производства, но в аспекте доступа к «ка¬
питальным товарам», не являющимися предметами первой необ¬
ходимости. Как только между родовыми группами появляется
подобного рода «классовое» расслоение, явно выступает государ¬
ственность и начинается действительное образование государст¬
ва» [Fried.— 1967.— Р. 185]. На этом основании М. Фрайд от¬
вергает идею, что война как средство подчинения завоеванных
обществ при сохранении их на исконной территории или же при
обращении пленных в рабство играет главную роль в процессе
генезиса древнейших государств.
3. Основные концепции 70-х годов (по работам Э. Сервиса
и К. Ренфрю). Среди обобщающих трудов 70-х годов привле¬
кают внимание две работы, получившие широкое международное
признание и существенно отличающиеся друг от друга по мето¬
дологическому подходу в рамках общего для современной англо-
американской науки стиля мышления. Имеются в виду концепции
Э. Сервиса и К. Ренфрю. Обоим в равной мере присуща пози¬
тивистская ориентация исследования, направленная на выяснение
взаимодействия различных факторов без стремления к выявле¬
нию конечной социально-экономической обусловленности истори¬
ческого процесса.
При рассмотрении генезиса государственности и цивилизации
Э. Сервис и К. Ренфрю абстрагируются от проблемы (точнее,
не замечают ее) появления эксплуататорских отношений, явля¬
ющихся сущностью нового, классово-антагонистического этапа в
развитии общественных отношений. Вместе с тем многие конкрет¬
но-научные выводы о характере генезиса цивилизации не только
в отдельных регионах, но и в общем представляются (при усло¬
вии материалистического переосмысления) заслуживающими вни¬
мания, так как они могут быть продуктивно использованы в прак¬
тике конкретных историко-археологических исследований.
Работа Э. Сервиса [1975] является своего рода попыткой син¬
теза редистрибутивно-политической и социально-демографической
моделей становления ранних государств. Исследователь не сог¬
ласен с концепцией возникновения государства в результате «клас¬
сового конфликта». По его мнению, «истоки правления лежат в
основном в установлении институтов централизованного руковод¬
ства, которые при дальнейшем развитии своих функций управле¬
ния» породили наследственную аристократию. Руководящий ап¬
парат древних цивилизаций функционировал «с целью защиты не
другого класса или прослойки общества, а самого себя», утвержда¬
46
ясь в роли «хранителя» всего общества. Поэтому основными со¬
циальными слоями были «управляющие» и «управляемые». При¬
чем первые «скорее создавали себя сами, чем были созданием
других, например «имущего» или экономически привелигирован-
ного класса» [Service.— 1975.— Р. XIII].
При изучении как древнейших цивилизаций, так и «примитив¬
ных» государств недавнего прошлого (африканских, полинезийских
и т. д.) ученые имеют дело прежде всего с эволюцией «бюрокра¬
тии теократической власти», бюрократии, которая являлась так¬
же организатором и распорядителем «важнейшей части экономи¬
ческой системы». «Даже в самых ранних, наиболее простых си¬
стемах,— подчеркивает исследователь,— эта политическая сила
организовывала экономику, а не наоборот, и носила характер си¬
стемы редистрибуции» [Ibid.— Р. XIII].
В целом концепция Э. Сервиса сводится к следующему. Основ¬
ную роль в процессе становления институционализированной систе¬
мы власти и управления на базе «эгалитарных» и «сегментных»
структур исследователь отводит организации редистрибутивной си¬
стемы при углублении хозяйственной специализации отдельных,
входящих в структуру племени-вождества, общин. Концентрируя в
своих руках излишки общественного производства, вождь органи¬
зует и внешний товарообмен, распределяя доходы между подчинен¬
ными ему вождями-старейшинами, а те через своих доверенных
лиц далее вниз по социальной (в основе своей — еще клановой)
лестнице. При этом «вождь, осуществляющий функцию редистри¬
буции, приобретает некоторую власть для поощрения или наказа¬
ния лиц благодаря тому, что он может передавать или удерживать
различное количество товаров» [Service.—1975.— Р. 292].
При этом постепенно укрепляется традиция наследственной пе¬
редачи общественных должностей, что фактически приводит к сло¬
жению строго сословного общества. До определенного времени
властьимущие справляются с задачами руководства силой своего
авторитета и идеологического воздействия на массы, однако на
каком-то этапе (который исследователь конкретно не характеризу¬
ет) возникает потребность в появлении специального аппарата на¬
силия и принуждения: вождество переростает в государство.
Из приведенной цепи рассуждений (и, на наш взгляд, вопреки
ей) ученый делает парадоксальный вывод: «Пока мы рассматри¬
ваем ситуацию, в которой претендующий на положение лидера мо¬
жет укреплять свое политическое положение благодаря экономи¬
ческим обстоятельствам. Но следует отметить, что из обладания
богатством или из непосредственного контроля над ним следует не
экономическая власть: скорее результат проявляется в виде за¬
висимости, которая в первобытном обществе возникает как следст¬
вие проявления щедрости, благодеяния» [Service.—1975.— Р. 293].
В позднепервобытных, раннеклассовых и сословно-классовых
47
обществах формы экономической и политической зависимости едва
ли различались самими людьми. Однако на основании данных, при¬
водимых Э. Сервисом, отчетливо видно, что вождь-редистрибутор
в первую очередь экономическими санкциями обеспечивает свое
ведущее социально-экономическое положение в масштабах скла¬
дывающегося раннеклассового общества.
При этом следует подчеркнуть: решающая роль в самом по¬
явлении редистрибутивной системы в конечном счете обусловлива¬
ется ростом производительных сил, началом общественного разде¬
ления труда и усилением специализации деятельности, что и при¬
водит к появлению попадающего в систему централизованного пе¬
рераспределения прибавочного продукта. Присвоение вождем-ре¬
дистрибутором определенной части общественного прибавочного
продукта, реализуемого им на нужды личного престижного потреб¬
ления (как и престижного потребления его родственников и при¬
ближенных), означает появление эксплуататорских отношений,
о которых американский ученый не упоминает. При такой системе
органы общественной власти и управления, наряду с прочими
функциями, начинают играть роль средства эксплуатации знатью
непосредственных производителей, а следовательно, могут опреде¬
ляться как раннегосударственные.
Именно развитие экономики создает возможность для выдви¬
жения лидеров ранее «эгалитарных» обществ на роль организато¬
ров общественного производства и редистрибуторов производимой
коллективом продукции. Контроль над общественным достоянием
обеспечивает их возвышение над остальными соплеменниками,
позволяет окружать себя слугами, телохпанителями, работаю¬
щими на них ремесленниками и пр. В конечном итоге все это обес¬
печивает установление наследственной передачи власти и транс¬
формации позднеплеменных институтов в раннегосударственные.
Благодаря многочисленным этнологическим и историко-архео¬
логическим исследованиям на протяжении 50—60-х годов все
более отчетливо вырисовывается роль взаимодействия разнооб¬
разнейших факторов в процессе общественного развития. Осо¬
бенно в узловых моментах, к числу которых относится и пере¬
ход от первобытной системы отношений к эксплуататорской. Из
рассмотрения соответствующих фактов в системе позитивистского
мировоззрения не вытекало, что какой-либо один из факторов
играет в этом трансформационном процессе определяющую роль.
У многих создавалось впечатление, что говорить о решающей
роли в историческом процессе какой-либо одной сферы жизнедея¬
тельности (в том числе и экономической, как на этом настаивал
Г. Чайлд) нет никаких оснований. Вызревала идея о необходи¬
мости отказа от рассмотрения общественного развития с позиций
некоего «ведущего» фактора, что обусловливало стремление раз¬
работать альтернативную концепцию, представляющую истори¬
48
ческое движение как результат взаимодействия автономных, рав¬
ноценных друг другу субсистем в рамках целостной системы. Не¬
малую роль в оформлении такой установки сыграло и впечатле¬
ние от успехов применения системного подхода в естественных
науках.
Опираясь на опыт применения системных методов исследова¬
ния в биологии, К. Фланнери исходил из положения о том, что
изменения в одной из субсистем (экономической, политическом
устройстве и т. д.) могут привести к трансформации других, а
значит, и всего общества как системы. Изучая под таким углом
зрения становление и развитие земледельческого хозяйства в Ме¬
зоамерике, он писал: «Использование кибернетической модели
для объяснения доисторических культурных изменений, будучи
терминологически неуклюжим, имеет определенные преимущест¬
ва. А именно, оно не приписывает культурную эволюцию «про¬
тиворечиям», «изобретениям», «экспериментам» или «гениям», но
вместо этого дает нам возможность обращаться с доисторичес¬
кими культурами как с системами. Оно стимулирует исследова¬
ние механизмов, которые противодействуют изменениям или уси¬
ливают их, что в конце концов говорит нам нечто о природе
адаптации. Особенно важно, что оно позволяет нам рассматри¬
вать изменения не как нечто, возникающее de novo, но с точки
зрения совершенно незначительных отклонений в одной из частей
системы в ее начальном положении, которая будучи однажды
приведенной в движение, может сильно расширяться благодаря
положительной обратной связи» [Flannery.—1968.— Р. 80].
С этим полностью согласен К. Ренфрю, по мнению которого
«изменения или нововведения, происходящие в одной области че¬
ловеческой деятельности (одной субсистеме культуры) со време¬
нем приводят к соответствующим изменениям в других областях
(в других субсистемах). Мультипликационным эффектом назы¬
вается операция, когда эти побуждающие изменения в одной
или более субсистемах действуют так, чтобы изменить первона¬
чальное изменение в первой субсистеме» [Renfrew.— 1972.— Р. 37].
Иными словами, мультипликационный эффект — это такая поло¬
жительная обратная связь между субсистемами внутри системы,
когда изменения в одной из них (или в численности населения),
побуждая перемены в соседних, опосредованно воздействуют и
на давшую первоначальный импульс субсистему, что приводит к
изменению в последней и, в итоге, коренной модификации систе¬
мы как таковой.
Данный подход позволяет учесть значение самых разнообраз¬
ных факторов, нередко игнорируемых исследователями, стремя¬
щимися обосновать ведущую роль одной из субсистем. Однако,
признавая значение «мультипликационного эффекта», все же
нельзя согласиться с априорно принимаемой К. Фланнери и
4 — 8-589
49
Р. Ренфрю посылкой о принципиальной равноценности всех фак¬
торов, воздействующих на общественное развитие. Можно ли го¬
ворить об идентичности роли «роста эффективности пищевого
производства» и «появлении новых игр и ритуалов», например иг¬
ры с быком, как это следует из «Матрицы взаимодействия меж¬
ду субсистемами в системе культуры (и с населением)», суммар¬
но выражающей те сдвиги в общественной жизнедеятельности,
которые, по мнению К. Ренфрю, определили становление Эгей¬
ской цивилизации? [Renfrew.— 1972.— Р. 488]. В другой своей ра¬
боте, посвященной изучению общественной организации вождеств
неолитического периода на юге Великобритании [Renfrew.—1973],
английский археолог в качестве равнозначных отмечает наличие¬
социальной стратификации и особые знаки отличия у высокопо¬
ставленных особ, не замечая, что второе есть выражением перво¬
го и относится к нему, как форма к содержанию.
К. Ренфрю, по-видимому, явно смешивает две проблемы:
1) изображение общей картины социокультурного развития об¬
щества, для чего действительно необходим максимально полный
учет всех деталей, и 2) выявление конечных причин, движущих
сил этого развития, что предполагает определение детерминиру¬
ющий исторический процесс фактора при абстрагировании от
остальных. В этом смысле позиция Г. Чайлда, выделившего до¬
минанту производственной сферы, представляется более глубокой.
Несмотря на постулирование тезиса о принципиальной рав¬
ноценности всех факторов в процессе перехода от первобытности
к цивилизации (и даже вопреки ему), в собственно историко¬
археологической части исследования К. Ренфрю достаточно близ¬
ко подходит к материалистическому пониманию социально-эко¬
номической детерминации общественного развития. Убедительно
опровергнув попытки миграционистских и диффузионистских
объяснений происхождения Крито-Микенской цивилизации, он
разрабатывает две «альтернативные модели подъема Эгейской
цивилизации»: «питательно-редистрибутивную» и «ремесленно¬
имущественную» [Renfrew.— 1972.— Р. 480—484].
Согласно первой модели, решающим фактором становления
цивилизации явилось развитие системы редистрибуции пищевых
продуктов, количество и ассортимент которых возрастали по ме¬
ре освоения новых источников питания, более эффективной экс¬
плуатации традиционных ресурсов и усиления производственной
специализации между частями и в рамках социального организ¬
ма, что предполагало развитие редистрибутивной системы, а зна¬
чит, и появление «иерархии власти и богатства» при неуклонном
демографическом росте.
Определяющим моментом второй модели является усиливаю¬
щаяся по мере развития политических институтов социальная
стратификация, в пределах которой высокий социальный статус
50
коррелируется с материальным благосостоянием и военным мо¬
гуществом. Вслед за Г. Чайлдом, К- Ренфрю считает условие внут¬
ренней дифференциации всякого общества рост производства пи¬
щевых продуктов. Распоряжаясь по праву редистрибутора излиш¬
ками, вождь-князь может, с одной стороны, приобретать на них
престижные товары, способствующие «возвышению его статуса»,
а с другой — ориентировать подчиненных ему ремесленников на
производство престижных предметов, также подчеркивающих его
особое положение. Общее увеличение богатства и усиление стрем¬
ления к обладанию им обусловливает учащение войн, способст¬
вующих обогащению удачливых военачальников за счет трофеев,
что еще более усугубляет возрастающее общественное нера¬
венство.
Сравнивая между собой эти две модели, К. Ренфрю приходит
к правильному выводу, что они, взаимодополняя друг друга, в
общих чертах дают представление о процессе становления циви¬
лизации в Эгеиде. При этом он констатирует, что предложенные
им схемы относятся лишь к «некоторым элементам системы» и
не воссоздают картины в целом [Renfrew.—1972.— Р. 485]. Фак¬
тически, К. Ренфрю показал социально-экономическую обуслов¬
ленность общественного развития при акцентации внимания на
росте пищевого производства, становлении редистрибутивной си¬
стемы и появлении металлургии. Такая модель легко и естествен¬
но интерпретируется в системе марксистского понимания станов¬
ления эксплуататорских отношений и на конкретно-научном уров¬
не уточняет многие существенные вопросы. Однако сам исследо¬
ватель, осмысливая рассматриваемый им переходный период в
понятиях культурно-эволюционного направления, а не при помо¬
щи социально-экономического категориального аппарата истори¬
ческого материализма, сознательно остается на плюралистических
позициях, продолжая традиции британского позитивизма.
Создается впечатление, что на протяжении 60—70-х годов
некоторые видные зарубежные археологи и этнологи в своих
конкретно-научных исследованиях вплотную подошли к призна¬
нию социально-экономической обусловленности общественного
развития. Важнейшую роль в этом сыграли работы Г. Чайлда, от¬
крывшего новую страницу в историко-археологических исследо¬
ваниях ученых англоязычных стран. Вместе с тем западные ис¬
следователи в большинстве своем стремятся отмежеваться от
материалистических выводов, пытаясь, как это делает Э. Сервис,
представить социально-экономические отношения либо как поли¬
тические, либо, что характерно для работ К. Фланнери и К. Рен¬
фрю, декларируя принципиальную равнозначность всех элементов
системы. Все это приводит к противоречию между исходными,
в основе своей позитивистскими, мировоззренческими установка¬
ми ученых и их конкретными научными выводами.
4
51
§ 4. Раннеклассовые общества
и их археологические признаки
1. Социальные организмы раннеклассовых обществ. Всякое
историко-археологическое исследование ориентировано на изуче¬
ние конкретно-исторического процесса, протекавшего в виде ста¬
новления, развития и трансформации или гибели отдельных об¬
ществ. В последние два десятилетия в этнографических и архео¬
логических работах [Семенов.—1966, 1978; Козлов.—1967, 1969;
Генинг.— 1970, 1976; Бромлей.— 1972, 1973, 1983; Куббель.— 1982;
1986; Павленко.— 1982а, 1985; и др.] они обычно называются со¬
циальными организмами.
Эта категория была введена в советскую науку Ю. И. Семе¬
новым, охарактеризовавшим ее в качестве центрального понятия
исторического исследования и теоретически обосновавшим поло¬
жение, что история по существу «и есть наука о развитии со¬
циальных организмов» [1966.— С. 105]. Последние понимались
им как автономные жизнеспособные социально-политические
объединения типа древневосточных номовых городов-государств,
античных полисов, древнерусских княжеств или, возникающих на
их основе, более крупных государственных образований, которые
характеризуются в качестве «отдельного, единичного общества»,
«самостоятельной единицы социального развития» [Там же.—
С. 94].
Использование категории социальный организм способствует
разработке более четкой и дискретной картины развития чело¬
вечества. Как отмечает Ю. И. Семенов, при таком подходе исто¬
рия представляется процессом «возникновения, развития и гибе¬
ли множества социальных организмов», находящихся между
собой в постоянном взаимодействии [1978.— С. 68]. Особенно важ¬
ное значение данная категория приобретает в системе археологи¬
ческого знания. Если мы согласимся, что археология — это нау¬
ка, изучающая историческое развитие «отдельных древних об¬
ществ по закономерностям выражения этого развития в предмет¬
ном мире данных обществ и сохранившихся от него остатков в
археологических памятниках» [Генинг.— 1983.— С. 219], то уви¬
дим, что ее первоочередной задачей является выделение комплек¬
сов археологических памятников, соответствующих этим «отдель¬
ным древним обществам» — социальным организмам. Для этого
необходимо представить себе, какими же были социальные орга¬
низмы на той или иной стадии исторического развития в тех или
иных исторических и экологических условиях.
Успешное применение методов системного исследования в раз¬
личных сферах общественных и естественных наук поставило воп¬
рос о перспективности рассмотрения с этих позиций и социаль¬
ных организмов [Павленко.—1981, 1982а; 1985].
52
Основными принципами системного подхода принято считать:
1) представление о целостности изучаемой системы, противостоя¬
щей окружающей среде и состоящей из элементов — единиц,
свойства и функции которых определяются их местом в рамках
целого; 2) представление о целостности системы конкретизирует¬
ся через понятие о связях, среди которых выделяются системо¬
образующие и производные; 3) совокупность связей определяет
структуру и организацию, свойственные всякой системе; 4) струк¬
тура всякой системы может характеризоваться как по «горизон¬
тали» (когда имеются в виду связи между однопорядковыми
компонентами), так и по «вертикали» (что приводит к приятию
уровней и их иерархии); 5) многоуровневая иерархия предпола¬
гает определенный механизм регулирования (управления); 6) по¬
следний должен обеспечивать целесообразное поведение как от¬
дельных элементов, так и всей системы в целом, а для этого
необходимо, чтобы она обладала 7) свойством самоорганизации,
обеспечивающим ее 8) функционирование [Блауберг, Юдин.—
1973.— С. 61—63; Афанасьев.—1980.— С. 21—37].
Рассматривая с этих позиций социальный организм, мы мо¬
жем, повторяя слова К. Маркса, сказать, что он не является
простой совокупностью индивидов, а «выражает сумму тех свя¬
зей и отношений, в которых эти индивиды находятся друг к дру¬
гу» [Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 46, ч. 1.— С. 214]. В этом смысле
всякий социальный организм представляет собой, прежде всего,
определенную структуру общественных отношений, объединяющих
его элементы в органическое целое, противостоящее окружаю¬
щей среде.
В рамках социальной системы любого уровня элементы, то
есть элементарные носители ее качества, есть ничто иное как
люди. В этом смысле «существование живых человеческих инди¬
видов» представляется не только «основной предпосылкой исто¬
рии» [Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 3.— С. 19], но и необходимым
условием для появления любого социального организма, само на¬
личие которого призвано обеспечить нормальное самовоспроиз-
водство человеческой жизни.
Поэтому, мы можем констатировать, что существование вся¬
кого социального организма предполагает «двоякое воспроизвод¬
ство жизни»: как собственной, посредством производства необхо¬
димого объема материальных благ, так и чужой — благодаря
рождению и воспитанию нового поколения [Там же.1—С. 28;
Т. 21.— С. 25—26]. Эти две сферы порождают и два вида отно¬
шений: производственные, составляющие экономическую основу
и определяющие оптимальный размер социального организма, и
семейно-брачные, характер которых обусловлен прежде всего
спецификой производственных отношений [Маркс, Энгельс.—
Соч.— Т. 21.—С. 34—85].
53
Производственные отношения складываются «как (результат)
форма деятельности человека, направленной на поддержание его
существования» [Ленин.— Поли. собр. соч.— Т. 1.— С 136] и, в
широком смысле слова, будучи тождественными отношениям эко¬
номическим, включают в себя как производство, так и распреде¬
ление продуктов труда. Всякий социальный организм должен
произвести определенный объем материальных благ и распреде¬
лить их таким образом, чтобы обеспечить всех членов. Признавая,
что способ производства материальной жизни обусловливает
социальные, политические и духовные процессы вообще [Маркс,
Энгельс.— Соч.— Т. 13.— С. 6—7], мы можем рассматривать про¬
изводственные отношения в качестве системообразующего нача¬
ла социального организма.
На основании производственных отношений складываются
прочие виды общественных связей и, прежде всего, социальная
структура и социально-политическая организация, характеризую¬
щиеся взаимодействием социальных групп в рамках системы об¬
щественной власти и управления. Социальная структура выра¬
жает в конечном итоге распределение членов данного коллектива
по сферам общественной деятельности, чья взаимосвязь прояв¬
ляется в отношениях между социальными группами. Поэтому по
своей структуре всякий социальный организм представляет оп¬
ределенную совокупность социальных групп, возникающих на ос¬
нове общественного разделения труда, объединенных в системе
единой организации власти и управления и способных совмест¬
ными усилиями обеспечить самовоспроизводство и развитие дан¬
ной системы.
«Вертикальной» структурой социального организма можно
считать взаимоотношения между иерархически соподчиненными
социальными слоями, в то время как доминирующие отношения
в пределах последних определяют «горизонтальные» связи. По¬
требность организации целесообразного поведения как всего со¬
циального организма в целом, так и его отдельных частей и эле¬
ментов предполагает существование механизмов регуляции чело¬
веческого поведения. Их роль, с одной стороны, осуществляют
органы власти и управления, а с другой — присущие данному об¬
ществу общекультурные ценностные ориентиры, принципы мыш¬
ления и стереотипы поведения, специфические для каждого со¬
циального слоя.
Организация власти и управления выполняет функции регу¬
лирования жизнедеятельности данного общества и «является обя¬
зательным звеном в отношениях между личностью и обществом»
[Пригожин.— 1980.— С. 11]. По образному выражению Л. Е. Куб-
беля, она «играет роль арматуры, скрепляющей этносоциальный
организм», и тем самым, кроме всего прочего, выполняет важ¬
ную функцию в ходе этнокультурной консолидации [1982.—
54
С. 127—128 [. Она призвана обеспечить единство и координацию
действий элементов данной системы во имя достижения каких-
либо общих целей.
Всякая производственная и социальная деятельность нуждает¬
ся также в наличии определенных знаний и ценностных ориенти¬
ров. Поэтому, наряду с экономической и социально-политической,
мы можем выделить особую субсистему, связанную с осмыслени¬
ем, символическим выражением, хранением, трансформацией и пе¬
редачей накапливающегося общественного опыта в виде ценнос¬
тей, норм, знаний и навыков. В соответствии с историческим
прошлым и реальной действительностью социального организма
его общественный опыт имеет специфический характер, прояв¬
ляющийся в особенностях этнической культуры (а значит, опо¬
средованно, и в археологическом материале). Данную субсистему
мы можем назвать культурной (этнокультурной), понимая под
культурой некоего этносоциального организма в первую очередь
духовное выражение совокупного опыта исторически сложившей¬
ся общности людей, закрепленное в традициях мировосприятия,
мировоззрения и поведения, и реализуемое через деятельность
людей в материальной и идейной сферах человеческого бытия
[Павленко.—1982а.— С. 47—50].
При этом нельзя забывать о взаимодействии всякого социаль¬
ного организма с соседними сообществами, что предполагает раз¬
нообразные контакты между ними. Однако вряд ли было бы оп¬
равдано выделение коммуникаций в особую субсистему, таксоно¬
мически равную экономической, социально-политической и куль¬
турной. Скорее следует говорить, что каждая из последних в ка¬
честве собственного аспекта включает и взаимодействие с внеш¬
ним миром.
Таким образом, в жизнедеятельности каждого социального
организма можно выделить три основные субсистемы: 1) эконо¬
мическую, функционирование которой основано на воздействии
общества на окружающую его природную среду и направленную
на обеспечение индивидов необходимыми материальными блага¬
ми; 2) социально-политическую, регулирующую взаимоотношения
элементов внутри системы и обеспечивающую безопасность и це¬
лостность последней; 3) культурную, призванную накапливать и
хранить общественный опыт коллектива, выступающий в качестве
идеальной основы всякой деятельности.
Раннеклассовые социальные организмы являются первыми об¬
ществами эксплуататорского типа, сохраняющими, по словам
К. Маркса, многие «родимые пятна» первобытности. Классовый
(в широком смысле) характер общества, знаменующийся экс¬
плуатацией и имущественной дифференциацией, социальной стра¬
тификацией, политическим господством и подчинением, уже при¬
сутствует, однако в его основе еще не лежит принцип частной
55
собственности на средства производства и, в первую очередь, на
землю. Такое состояние обусловливает основное противоречие
раннеклассовых отношений, состоящее в том, что производство
в значительной степени сохраняет прежний, основанный на тра¬
диционной централизованной регуляции социально-экономической
жизни общества, тогда как распределение производимого общест¬
вом прибавочного продукта, монополизированное стоящей во гла¬
ве социального организма знатью, ориентировано на удовлетво¬
рение ее собственных престижных потребностей.
До тех пор, пока прибавочный продукт производился в незна¬
чительном объеме, по каналам редистрибутивной системы пере¬
распределялся необходимый продукт и эксплуатация была невоз¬
можна. По мере роста прибавочного продукта знать получила
возможность присваивать и использовать его часть в собственных
интересах. Не теряя на первых порах своих общественно необ¬
ходимых функций, редистрибутивная система постепенно превра¬
щается в средство скрытой эксплуатации. По мере производст¬
венного обособления отдельных домохозяйств и, соответственно,
развития частного землепользования (в той мере, в какой это
возможно) нарастает противоречие между формирующимися
частнособственническими отношениями и властью-собственнос¬
тью административно-бюрократического аппарата (в лице прави¬
теля) на все виды ресурсов социального организма.
Аналогичное противоречие присуще и самой организации об¬
щественной власти и управления. По мере перехода от поздне¬
племенных к раннегосударственным институтам органы власти и
управления, монополизированные представителями родовой знати
еще в эпоху поздней первобытности, превращаются в орудие экс¬
плуатации, выполняя при этом и прежние общественно необходи¬
мые функции. Развитие и усложнение хозяйственно-редистрибу-
тивных, административно-политических и военных аспектов об¬
щественной власти обусловливают широкое привлечение к работе
в соответствующих органах выходцев из более низких слоев, а
то и вовсе бесправных чужеземцев, включая и рабов. Последнее,
в свою очередь, порождает противоречие между принципами ге¬
неалогического наследования высокого социального статуса и его
достижения благодаря продвижению по должностной лестнице.
В конечном итоге это нередко приводит к конфликту между ро¬
довой аристократией, оберегающей собственные традиционные
привелегии, и служилой, разночинной по своему происхождению,
знатью, составляющей опору правителя.
Соответствующее противоречие прослеживается и в культу¬
ре. С одной стороны, старая система верований и представлений
формально все еще сохраняется, тогда как, с другой — она напол¬
няется новым содержанием, выполняя апологетическую функцию
по отношению к устанавливающемуся общественному строю, и,
56
вместе с тем, выступает с моральным осуждением утверждающей¬
ся системы отношений. Кроме того, она все более отчетливо диф¬
ференцируется на две сословно-классовые субкультуры, придер¬
живающиеся одной традиции, но ориентирующиеся на различные
ценности и идеалы. Не трудно понять, что апологетическая и не¬
гативная оценка нового общественного устройства органически
связана с субкультурами, соответственно преуспевающих или те¬
ряющих свои былые позиции социальных групп.
Разрешение противоречия в экономической сфере состоит в
переходе к частнособственническим отношениям в сфере произ¬
водства и распределения, к товарно-рыночной системе циркуля¬
ции основной массы прибавочного продукта. В социально-поли¬
тической сфере — в переходе от сословной градации общества,
основанной на наследовании социального статуса, к классовому
делению, связанному с частнособственническими отношениями
на средства производства. В системе государственного аппарата
это означало переход от потомственного занятия общественных
постов к должностному продвижению по служебной лестнице;
в культурной сфере — выработке или принятии уже в готовом
виде религиозно-идеологической системы, соответствующей усло¬
виям жизни в классовом обществе, оправдывающей соответству¬
ющий строй и в то же время утешающей обездоленных. Эти про¬
цессы протекают уже на стадии сословно-классовых обществ.
2. Городской центр в системе раннеклассовых обществ. Оп¬
ределив особенности раннеклассовых социальных организмов, рас¬
смотрим вопрос об их отражении в археологическом источнике.
Г. Чайлд один из первых определил археологические при¬
знаки перехода от первобытности к цивилизации. Опираясь на
марксистскую идею связи становления классовых отношений с
формированием городских центров, он разработал концепцию
«городской революции», согласно которой основной отличитель¬
ной чертой цивилизованного общества становится появление горо¬
дов и развитие специфических городских форм жизни. «На Ближ¬
нем Востоке,— писал он,— бронзовый век характеризуется густо¬
населенными городами, где в большом объеме производится раз¬
витие различных отраслей промышленности и внешней торговли.
Постоянный штат ремесленников, купцов, транспортных рабочих,
а также чиновников, солдат и жрецов поддерживается избытком
пищевых продуктов, производимых земледельцами, скотоводами и
охотниками» [1936.— Р. 37].
Эта идея была поддержана многими исследователями. Соглас¬
но Л. Мамфорду, город является существеннейшей чертой циви¬
лизации, поскольку в нем концентрируются все основные виды
деятельности цивилизованной жизни. Он «является средством
трансформации власти и производительности в культуру и пере¬
вода самой культуры в обособленные символические формы,
57
которые можно сохранить и передать» [Mumford.— 1960.—
Р. 338].
В 60-е годы некоторые западные ученые выступили против
такого подхода, пытаясь обосновать возможность существования
«негородских цивилизаций», в частности в зоне тропических ле¬
сов. Так, М. Кое полагал, что «многие ранние культуры, соответ¬
ствующие всем другим критериям цивилизации, по-видимому, бы¬
ли негородскими» [Сое.—1962.— Р. 66]. Основанием для такого
вывода могли, в известной мере, послужить работы самого Г. Чай¬
лда, пытавшегося на материалах Ближнего Востока дать полный
список археологически фиксируемых признаков городского цент¬
ра, среди которых на первый план выдвигались внешние отличи¬
тельные черты (размеры, плотность застройки и т. п.).
Не обнаружив некоторых из названных Г. Чайлдом характе¬
ристик на Юкатане и не полностью учитывая общие социально-
экономические факторы, обусловливающие урбанистические про¬
цессы, М. Кое пришел к заключению об отсутствии городских
центров у древних майя. Такому выводу во многом способство¬
вало и то обстоятельство, что американскими археологами 50—
60-х годов раскапывались, прежде всего, ритуальные центры —
храмы и дворцовые комплексы, тогда как окружающая их тер¬
ритория была изучена весьма слабо. Исследования последних
двух десятилетий показали, что в Мезоамерике, как и во всех
остальных очагах древних цивилизаций, «наиболее ранней фор¬
мой территориально-политической организации раннеклассовых
обществ являлись города-государства..., т. е. крупный городской
центр (столица) и его округа с рядом более мелких зависимых
селений» [Гуляев.—1979.— С. 282].
В западной археологической литературе отсутствует четкое
теоретически обоснованное решение проблемы соотношения фор¬
мирования цивилизации и появления городских центров. Боль¬
шинство исследователей придерживается мнения, что, повторяя
слова К. Ренфрю, «город является наиболее очевидным призна¬
ком цивилизации, но не является ее существеннейшим компонен¬
том» [1972.— Р. 5]. На основании этого он, вслед за М. Кое,
допускает возможность существования негородских цивилизаций.
При этом, как уже отмечалось в советской литературе, проблема
становления и развития города рассматривается западными ар¬
хеологами как бы вне системы социально-экономических отно¬
шений конкретного общества и нередко сводится к анализу внут¬
ренней функциональной структуры и взаимодействия отдельных
подсистем городской жизни [Кирчо.—1977].
Развивая взгляды основоположников исторического материа¬
лизма, советские исследователи всегда связывали появление го¬
родских центров с развитием классовых отношений. Как пишет
В. М. Массон, для эпохи ранних цивилизаций города были сре¬
58
доточием тех качественно новых элементов, которые определяли
весь процесс развития в целом, носителями новых идей, эталонов
и образцов. Именно здесь особенно выразительно наблюдается
процесс накопления богатства и усиления социально-экономичес¬
кой стратификации. Поэтому «формирование экономических и
культурных основ цивилизации и раннеклассового общества, как
правило, сопровождается появлением и интенсивным развитием
поселений городского типа» [Массон.— 1981.— С. 123].
В. М. Массоном справедливо подчеркивается полуфункцио-
нальный характер столиц раннеклассовых обществ, рассматри¬
ваемых как крупные укрепленные центры сельскохозяйственной
округи, являющиеся в то же время и центрами ремесла и тор¬
говли [1966.— С. 164]. Древние города определяются им как зна¬
чительные населенные пункты, где концентрируются орудия про¬
изводства и культурный потенциал. Они выполняют также осо¬
бые регулятивные, ремесленные и торговые функции. При этом
«роль города как центра концентрации, выполняющего специфи¬
ческие функции, находит прямое отражение в морфологических
особенностях, характеризуемых, прежде всего, компактной за¬
стройкой и развитием высотной архитектуры» [Массон.—1977.—
С. 5].
Полифункциональный характер раннеклассовых городских
центров отмечается и в работах В. И. Гуляева, выделившего сле¬
дующие характеризующие их археологические признаки: 1) появ¬
ление дворцового комплекса—резиденции правителя и его дво¬
ра; 2) появление монументальных культовых сооружений, хра¬
мов и святилищ; 3) архитектурно-планировочное отделение двор¬
цово-храмовых сооружений — размещение их в престижной, цент¬
ральной части поселения; 4) резкое отличие центральных районов
от жилых кварталов; 5) наличие пышных царских гробниц и за¬
хоронений; 6) монументальное искусство; 7) письменность (эпи¬
графика); 8) «количественные показатели: большая площадь,
значительное число жилых и общественных построек, сравнитель¬
но густое население и т. д.» [1979.— С. 19].
По мнению В. И. Гуляева, некоторые исследователи нередко
преувеличивают роль ремесла и торговли в жизнедеятельности
раннегородских центров [1979.— С. 16], являющихся, в основе
своей, политическими центрами раннеклассовых обществ.
К аналогичному выводу на основании изучения древнерусских
городов пришел и П. П. Толочко, показавший, что «древнейшие
восточнославянские грады не были по преимуществу центрами
ремесла и торговли», а основой их социально-экономического раз¬
вития являлись концентрация и перераспределение сельскохозяй¬
ственного прибавочного продукта округи, «на базе которого раз¬
вивались торговля и ремесло» [1985.— С. 18]. В качестве веду¬
щей функции раннеклассовых городов В. И. Гуляев и П. П. То-
59
лочко рассматривают политическую, подчеркивая при этом су¬
щественное значение и культовой.
Как видим, несмотря на всеобщее признание полифункцио-
нального характера раннегородских центров, советские исследо¬
ватели не единодушны в вопросе о том, какую же из функций
следует признать ведущей. Особые разногласия вызывает воп¬
рос о значении торгово-ремесленной деятельности в жизни древ¬
нейших городов.
У исследователей 50-х годов ведущая роль ремесленно-торго¬
вой функции в становлении и развитии городских центров не вы¬
зывала сомнений. М. Н. Тихомиров писал: «Настоящей силой,
вызвавшей к жизни русские города, было развитие земледелия
и ремесла в области экономики, развитие феодализма — в облас¬
ти общественных отношений» [1956.— С. 64]. Развивая этот
взгляд, А. М. Сахаров определял древнерусский город как «осо¬
бое социально-экономическое явление феодального общества, как
центр ремесла, торговли, товарного производства и товарного об¬
ращения» [1959.— С. 17, 19]. В дальнейшем эту идею поддержал
B. В. Карлов [1976.— С. 34, 37], а Д. А. Авдусин подчеркнул,
что именно ремесло противопоставляет город деревне [19Г.0.—
C. 32].
Тезис об определяющей роли ремесла в процессе градообразо-
вания отстаивает и Э. В. Сайко. По ее мнению, хозяйственные
и политические потребности способствуют обособлению организа¬
ционных, военных и религиозных функций. Однако главным ус¬
ловием возможности формирования городов является отделение
ремесла от земледелия, повлекшее за собою изменение структуры
общественного производства и необходимость новой организации
последнего. Именно наличие ремесла определяет возможность
«становления города, обособления его как определенного типа
поселений» [Сайко.—1977.— С. 15].
Крайнюю позицию в рассматриваемом вопросе занимает
С. М. Стам. Говоря о становлении городских центров в результа¬
те прогрессирующего общественного разделения труда, он выд¬
вигает мысль о том, что выделение в особую функцию обществен¬
ного управления еще не обусловливало урбанизацию, и только
отделение ремесла привело к появлению городов. Даже наличие
дворцово-храмовых ремесленных мастерских в древневосточных
обществах не признается им в качестве достаточного основания
для определения соответствующих центров в качестве городов. По
мнению автора, они не могут быть признаны городами, так как
«некоторая концентрация ремесла» на их территории была обус¬
ловлена «не спонтанным процессом разделения общественного
труда», а потребностью государственной власти [Стам.—1982.—
С. 98]. Исходя из этого, делается вывод, что «рождение первых
зачатков государственности в древнем мире следует связывать
60
не с городами, а с рождением социального неравенства», подчер¬
кивается, что «государство было старше города» [Там же.—
С. 98—99].
Методологическая неправомочность данной системы взглядов
очевидна. С. М. Стам, как и некоторые другие исследователи, на¬
рушая принцип системности, хронологически разрывает и логи¬
чески противопоставляет различные аспекты единого процесса.
Появление государственности, неразрывно связанное с развити¬
ем социального неравенства, естественно, предполагает выделение
некоего поселения в качестве столичного центра. Поэтому ста¬
вить вопрос, что старше, город или государство, не имеет смысла.
Точно также абсурдно противопоставлять процесс разделения об¬
щественного труда и потребности государственной власти. Появ¬
ление государства является, в известном смысле, следствием об¬
щественного разделения труда и, в свою очередь, государствен¬
ное устройство может функционировать лишь в условиях разде¬
ления труда, в том числе и специализированного ремесленного
производства. Поэтому выделение ремесла органически связано
со становлением раннеклассовых отношений, раннегосударствен¬
ных органов власти и раннегородских центров.
Слабым местом концепции определяющего значения ремесла в
жизнедеятельности раннегородского центра является отсутствие
логического обоснования того, что именно ремесло определяет
все остальные функции столичных поселений. Не учитывается ор¬
ганическая связь всякого раннегородского центра с сельскохозяй¬
ственной округой и, шире, возглавляемым им социальным орга¬
низмом в целом. По сути их экономические связи сводятся к ры¬
ночной торговле, что противоречит накопленному наукой факти¬
ческому материалу о реальной жизнедеятельности раннеклассо¬
вых обществ, когда основной прибавочный продукт, за счет ко¬
торого и существовала главная масса горожан, производился не
в городе, а в его округе и затем концентрировался в столице бла¬
годаря деятельности органов государственной власти. В этом ас¬
пекте функции раннегородского центра на материалах Нижней
Месопотамии хорошо проанализированы И. М. Дьяконовым.
Исследователь показал, что «город в рассматриваемое время
является центром тяготеющей к нему округи: город— центр ок¬
руги в хозяйственном отношении...; город — центр округи в по¬
литическом отношении, как средоточие иерархии общинных ор¬
ганов самоуправления и как резиденция государственной адми¬
нистрации; наконец город — ее центр в идеологическом отноше¬
нии» [Дьяконов.—1973.— С. 31].
Опираясь на выводы И. М. Дьяконова, В. И. Гуляев поставил
вопрос о системообразующей функции столицы номового города-
государства и как таковую определил политико-административ¬
ную, обусловливающую регуляцию хозяйственной деятельности и
61
концентрацию ремесла. Предложенное В. И. Гуляевым определе¬
ние гласит, что «город в рассматриваемую эпоху — это крупный
населенный пункт, служивший политико-административным, куль¬
товым и хозяйственным центром тяготеющей к нему округи»
[1977.—С. 22; 1979.— С. 18]. Политический статус столицы обес¬
печивает сосредоточение в ней господствующего класса, управля¬
ющего данным обществом и сосредоточивающего в своих руках
основную массу прибавочного продукта. За счет этого под эгидой
дворца и храма зарождается профессиональное ремесло, обслу¬
живающее нужды высших слоев и представителей культа, а так¬
же централизованная внешняя торговля.
В. И. Гуляев подчеркивает производный характер торгово¬
ремесленных функций раннегородских центров. Отмечая, что ран¬
ний город «был тысячами нитей связан с землей, а большая часть
его жителей непосредственно занималась земледелием» [1979.—
С. 15], он настойчиво проводит мысль, что профессиональные
ремесло и торговля являются производными от концентрации в
городах политической власти и обслуживают «на первых порах
почти исключительно нужды правящей знати и жрецов, не за¬
трагивая экономических основ самодовлеющих сельских общин»
[1977.—С. 22].
Ведущую роль социально-политической функции в процессе ге¬
незиса раннегородских центров отмечают и специалисты по ис¬
тории древней Руси. Так, А. В. Куза констатировал, что «содер¬
жание понятия «древнерусский город» значительно шире, чем
«торгово-ремесленное поселение». Город — центр ремесла и тор¬
говли, но одновременно это и административно-хозяйственный
центр большой округи (волости), очаг культурного развития и
идеологического господства» [1984.— С. 4, 6]. П. П. Толочко
высказывается более определенно: ведущими функциями славян¬
ских «градов» «на первом этапе были политико-административ¬
ная и культовая, что, естественно, не только не исключало, но и
предполагало сравнительно быстрое появление также торгово¬
ремесленной функции» [1981.— С. 58]. На втором этапе разви¬
тия они уже в полной мере становятся центрами ремесла и тор¬
говли, однако, как справедливо подчеркивает исследователь, ре¬
месло и торговля не могли создать необходимого количества
прибавочного продукта «для нормального функционирования пяти¬
десятитысячного города», каким в XII — начале XIII в. был Киев.
Эти ресурсы главным образом следует искать в сфере сель¬
скохозяйственной деятельности земледельческой округи, с которой
город был неразрывно связан [Толочко.—1985.— С. 9—10]. От¬
метим, что П. П. Толочко подчеркивает единство военно-полити¬
ческой функции и функции по концентрации и перераспределению
прибавочного земледельческого продукта, «на базе которого раз¬
вивались торговля и ремесло» [Там же.— С. 18]. В настоящее
62
время эту точку зрения разделяют и другие исследователи, по
мнению которых «главнейшие города Руси выступали в первую
очередь не как центры ремесла и торговли, а как государствен¬
ные средоточия, стоящие во главе земель — городских волостей-
государств» [Фроянов, Дворниченко.—1986.— С. 227].
Мы считаем, что именно концентрация в столице, центре ран¬
негосударственной власти, основной массы производимого в мас¬
штабах социального организма прибавочного продукта определяла
ее раннегородской статус. На этом в первую очередь акценти¬
руют внимание О. Г. Большаков, И. М. Дьяконов и В. Я. Якоб¬
сон, определяющие город в качестве пункта сосредоточения, пе¬
рераспределения и реализации прибавочного продукта. Все
остальные его функции рассматриваются как производные. Сосре¬
доточение в городе-столице прибавочного продукта создает ма¬
териальную базу для его выделения в качестве организационно¬
хозяйственного, административно-политического, культурно-куль¬
тового и ремесленно-торгового центра [Дьяконов, Якобсон.—
1981.—С. 27—28; 1982.—С. 3; Большаков.—1984.—С. 10—11].
В условиях раннеклассовых обществ данная функция неотделима,
от политической, поскольку ее реализация является продуктом
деятельности раннегосударственного аппарата, обеспечивающего
редистрибуцию материальных благ в масштабах социального ор¬
ганизма [Павленко, 1984].
Если при рассмотрении раннегородского центра мы будем ис¬
ходить из его функций, то увидим, что любая цивилизация неиз¬
бежно окажется городской, поскольку ее редистрибутивные, по¬
литические, хозяйственные и культурные центры будут городами
по определению. Как отмечает О. Г. Большаков, «все характер¬
ные проявления цивилизации рождены появлением прибавочно¬
го продукта, концентрацией и трансформацией которого занима¬
ется город» [1984.— С. 11]. Генезис цивилизации и формирование
города — две стороны единого процесса, точнее, второе является
наиболее ярким выражением и свидетельством первого. Появление
раннегородского центра является обязательным археологическим
признаком раннеклассового социального организма. Однако го¬
родской статус поселения определяется в первую очередь не внеш¬
ними признаками, а выполняемыми им функциями в обществен¬
ной системе.
Такой подход автоматически снимает вопрос о приоритете
экономической или социально-политической субсистем в процессе
градообразования. Прибавочный продукт раннеклассового со¬
циального организма сосредоточивается в резиденции централь¬
ных органов власти и управления, а последняя выступает тако¬
вой лишь постольку, поскольку здесь осуществляется концентра¬
ция и редистрибуция прибавочного продукта. Поэтому раннего¬
родской центр возникает и как экономический, прежде всего
63
редистрибутивный, и как политический центр, что определяет его
культурно-идеологическое значение.
Концентрация прибавочного продукта составляет материаль¬
ную основу социального обособления лиц, связанных с политико¬
административной, культурно-культовой и ремесленной деятель¬
ностью. Размеры социального организма определяются тем, как
далеко простирается власть государственного аппарата, а следо¬
вательно, и его право отчуждения части прибавочного продукта.
Объем складывающегося государственного образования задан ра¬
диусом действия редистрибутивной системы, а размеры — коли¬
чеством сконцентрированного прибавочного продукта.
Решая такого рода проблемы относительно средневековых го¬
родов Ближнего Востока, О. Г. Большаков вывел закономерность,
согласно которой количество городов и абсолютная численность
их населения прямо зависят от объема прибавочного продукта
общества, а относительная численность горожан — от норм экс¬
плуатации земледельцев. Чем больше прибавочного продукта при¬
ходится на долю государства, тем больше размеры городов зависят
от их положения в административно-политической иерархии.
Исследователь справедливо полагает, что выявление этих зако¬
номерностей позволяет в значительной степени «восполнить не¬
достаток прямых данных о развитии экономики и социальных от¬
ношений» изучаемых им обществ [Большаков.—1984.— С. 14—15].
Определение этих закономерностей имеет немаловажное зна¬
чение при объяснении специфических особенностей раннегородских
центров, функции и характер которых могут быть поняты лишь
через систему социально-экономических отношений. Не трудно за¬
метить, что особенности раннеклассовых общественных отношений
выявляются в специфике раннегородских центров.
В условиях раннеклассовых обществ концентрация и распре¬
деление прибавочного продукта в решающей степени обеспечива¬
ются за счет действия редистрибутивной системы. Поэтому ранне¬
городской центр всегда складывается на базе поселения, выполня¬
ющего ведущие политико-административные функции в масштабах
соответствующего социального организма. Как правило, такими
поселениями были центры племен и союзов племен. В большинст¬
ве случаев средоточием его хозяйственной, общественной и куль¬
турной жизни будет дворцовый (дворцово-храмовый) комплекс как
центр редистрибутивных связей. Ремесленники, торговые агенты,
обслуживающий персонал, существуя за счет централизованной
редистрибуции материальных благ не только политически, но и
экономически зависят от представителей раннегосударственной
власти [Павленко, 1984].
В столице концентрируется и культурный потенциал. При хра¬
мах и дворцах создаются художественные школы и мастерские,
развиваются прикладные науки, зачатки административных и пра-
64
вовых знаний, начинается литературная деятельность. Разделе¬
ние труда, максимально выраженное именно в городских условиях,
обусловливает и выделение различных сфер знания, носители ко¬
торых могут постоянно общаться, обмениваясь идеями и информа¬
цией. Это создает новую культурную атмосферу, принципиально
отличающуюся от среды сельских общин, где идентичность прак¬
тической деятельности людей определяет аналогичность их знаний.
В симеотическом плане город, по словам И. М. Долгого и
А. Т. Левинсона, можно представить как мощнейший контейнер и
транслятор культурной информации, своего рода «текст», кодиру¬
ющий языком организации материально-пространственной среды
коллективные представления о космическом порядке. С точки зре¬
ния семантики, город — это медиатор и комплекс медиаторов,
место «контакта» общины верующих и ее сакрального патрона, сво¬
его рода центр космоса социального организма. Город выступает
и в качестве центра институционального управления обществом:
это «храмово-дворцово-рыночный центр», являющийся как бы
«узлом институтов регуляции межобщинных (а также и межин-
дивидуальных) отношений» [Долгий, Левинсон.—1971.— С. 97].
Становление сословно-классовых отношений обусловливает и
переход от раннегородских форм к зрелым. Обособляющееся от ре-
дистрибутивно-административной системы ремесло, при появлении
пригородного парцеллярного земледелия, определяет развитие
товарно-рыночной системы распределения материальных благ.
С этим органически связано и появление лиц свободных профес¬
сий, чье существование обеспечивается не выдачами из казны,
а платой за услуги, оказанные частным лицам. Новые отношения,
средоточием которых и выступает городской центр, определяются
свободным обменом товарами и услугами. В полной мере это ха¬
рактерно уже для античных полисов. Вместе с тем на Востоке,
при неизбежном сохранении за государством ведущей роли в со¬
циально-экономической жизни, так и не произошло полного из¬
живания пережитков раннегородской системы отношений до
вторжения европейского капитализма.
3. Археологические признаки раннеклассовых обществ. На¬
ряду с появлением городских центров, в зарубежной археологиче¬
ской литературе важнейшими признаками перехода от первобыт¬
ности к цивилизации называются усложнение социальной органи¬
зации вплоть до появления государственности, наличие ремеслен¬
ной специализации, монументальной храмовой архитектуры и воз¬
никновения письменности.
Отдельными исследователями отмечалось в качестве существен¬
нейшего признака цивилизации наличие письменности [Geld. —
1960]. Другие считали, что некоторые общества, например инкское
Перу, подходящие под определение цивилизации, не имели эффек¬
тивных форм письменности, тогда как найденные в Румынии «тар-
5 — 8-589
65
тарские таблички» энеолитического времени с пиктографическими
знаками относятся заведомо к первобытной эпохе [Renfrew. —
1972. — Р. 5—7]. То же можно сказать и о монументальных куль¬
товых сооружениях. Для некоторых раннеклассовых обществ они
не характерны из-за специфики религиозных представлений (ска¬
жем, индо-арии), тогда как, например, на о. Мальте, монументаль¬
ные храмы воздвигались обществами, не имевшими остальных при¬
знаков цивилизации. Предполагая, что города также не являются
обязательным признаком цивилизации, К. Клакхон в свое время
предложил «многомерный критерий» археологического определе¬
ния последней: цивилизация должна характеризоваться хотя бы
двумя из следующих трех признаков: наличие городских центров,,
письменность и монументальные культовые сооружения [Kluck¬
hohn. — I960. —Р. 400].
Для работ англо-американских археологов 60 —70-хгодов харак¬
терно пристальное внимание к социально-экономическим особен¬
ностям цивилизации, в качестве которых в первую очередь называ¬
ются сложная социальная организация и ремесленная специализа¬
ция. К. Ренфрю подчеркивал, что все цивилизованные общества
имеют четко определенную социальную организацию, в рамках ко¬
торой прослеживается наличие ремесленной специализации. Одна¬
ко тут же он пишет, что «не легко сформулировать универсальные,
критерии, при помощи которых эти черты могут быть распознаны
путем археологической регистрации» [Renfrew. — 1972. —Р. 7].
В результате делается вывод, что никакой отдельный признак
цивилизации, определяемый при помощи методов археологическо¬
го исследования, не может использоваться в качестве основного’
критерия. Выход из создавшегося тупика К. Ренфрю, как и К. Кла¬
кхон, видит в выработке «многомерного критерия», основанного на
учете некоторого числа, но не обязательно всех, основных призна¬
ков цивилизации. К стадии цивилизации следует причислять, по
его мнению, всякое общество, где существуют социальная страти¬
фикация и ремесленная специализация, а также города, письмен¬
ность и монументальная культовая архитектура, или хотя бы два
из трех последних признаков [Renfrew.— 1972.— Р. 3—7].
В отличие от зарубежных исследователей советские археологи
начиная с 30-х годов при определении классового общества основ¬
ное внимание уделяли социально-экономическим критериям.
В первую очередь подчеркивалось наличие ремесленной специали¬
зации и социальной стратификации, а также, как правило, зарож¬
дение городских центров. Исследователи ориентировались на исто¬
рические особенности классовых обществ, выделенные Ф. Энгель¬
сом в «Происхождении семьи, частной собственности и государст¬
ва», и стремились найти их отражение в археологических источниках..
Однако данный метод, в целом оправдывающий себя при изуче¬
нии по археологическим данным европейских обществ железного
66
века [Брайчевский. — 1964; Петров. — 1972], не мог быть механи¬
чески перенесен на исследование обществ древневосточного типа.
Требовалась разработка более универсального набора археологи¬
чески фиксируемых признаков, характеризующих раннеклассовые
общества в целом. Такая работа в значительной степени продела¬
на В. М. Массоном [1967; 1970; 1976; 1980; 1981].
Широко используя материалы мировой археологии и, в част¬
ности, данные о древнеземледельческих обществах Передней Азии,
Ближнего Востока и доколумбовой Америки, В. М. Массон пред¬
ложил «археологическую схему формирования раннеклассового
общества» [1976. — С. 184], куда вошли археологические призна¬
ки основных, связанных с развитием эксплуататорских отношений,
изменений во всех сферах жизни с учетом демографических про¬
цессов и территориально-поселенческой структуры. Среди призна¬
ков фигурируют материальные свидетельства: о развитии ремесел
(технический прогресс, территориальная концентрация мастер¬
ских), земледелия (агротехнические усовершенствования, напри¬
мер, каналы) и скотоводства; усиление социально-имущественной
стратификации (иерархия богатых и бедных домов и погребений,
гробницы военачальников и погребения воинов); появление иерар¬
хии поселений, в том числе и укрепленных раннегородских цент¬
ров, а также увеличение числа населенных пунктов, свидетель¬
ствующее о росте численности населения; появление монументаль¬
ной архитектуры, письменности, дорог, развитие торговли и т. д.
В. М. Массон акцентирует внимание на взаимосвязи всех аспектов
процесса становления раннеклассового общества.
Учитывая неизбежность появления раннегородских центров при
переходе от первобытности к цивилизации и исходя из принципа
системности в качестве постулата, можно сформулировать тезис о
том, что переход от первобытного общества к раннеклассовому
должен быть связан с находящим свое археологическое выраже¬
ние качественным изменением всей системы социального организ¬
ма; каждой из его субсистем, численности населения и территори¬
ально-поселенческой структуры. Постараемся определить основные
археологические признаки этих изменений.
Коренные сдвиги в экономической субсистеме археологически,
как правило, фиксируют по остаткам ремесленной деятельности.
При этом необходимо помнить о неодинаковой роли ремесла в раз¬
личных по характеру хозяйственной деятельности социальных
организмах: от минимальной, едва заметной в обществе майя
[В. И. Гуляев. — 1979], до определяющей уровень производства,
например черная металлургия в умеренной полосе Европы [под¬
робнее см.: Павленко.— 1987]. Поэтому слабое развитие ремес¬
ленных форм деятельности (отсутствие специального оборудования
и т. п.) само по себе, еще не может быть окончательным аргумен¬
том в пользу отсутствия раннеклассовых отношений, и наоборот.
5
67
В целом можно сказать, что всякий сложившийся раннеклассовый
социальный организм предполагает наличие в той или иной степе¬
ни развитых форм ремесленной деятельности. В тех случаях, где
рост сельскохозяйственного производства осуществляется на осно¬
ве усовершенствования орудий труда, отделение ремесла и функ¬
ционально, и хронологически предшествует утверждению ранне¬
классовых отношений.
Следующим важным, хотя в ряде случаев и сложным для ар¬
хеологической фиксации, показателем утверждения раннеклассо¬
вых отношений является значительный рост производительности
труда в сельском хозяйстве. В засушливых зонах субтропической
и тропической (цивилизация Мочика на побережье Перу) полосы
это было, как правило, связано с развитием орошаемого земледе¬
лия, о чем свидетельствуют остатки ирригационных сооружений.
Однако для уточнения этого критерия требуются специальные раз¬
работки.
По археологическим данным сложно уловить рост сельскохо¬
зяйственного производства в тех случаях, где он не был связан с
развитием ирригации или террасирования горных склонов, тем
более, если он не зависел от появления новых, более совершен¬
ных орудий труда. К. Ренфрю [1972] на основании изучения ста¬
новления Эгейской цивилизации удалось показать, что в этом
регионе качественный скачок в развитии земледелия в решающей
степени был связан с археологически условимым сложением аг¬
рикультурного комплекса «средиземноморской триады»: зерно¬
вые — оливки — виноград, причем продукция последних двух
(масло и вино) в массовом объеме шла на экспорт.
В. И. Гуляевым отмечен и комплексный характер земледелия
древних майя [1979.— С. 45—63]. При этом подчеркивает¬
ся, что качественный скачок к высокопродуктивному, дающему
значительный прибавочный продукт земледелию, был связан с
достижениями в двух областях: селекции растений (прежде всего,
выведение высокоурожайных гибридных сортов маиса) и разра¬
боткой четкой регламентации сельскохозяйственного цикла по
точнейшему солнечному календарю [Кнорозов.— 1975.— С. 230].
С развитием раннеклассовых отношений органически связана
и интенсификация перераспределения материальных благ, не толь¬
ко между отдельными социальными организмами, но и внутри
каждого из них. Рост внешнеторговых связей, четко фиксируемый
по археологическим материалам, в эпоху становления и развития
Эгейской цивилизации отмечали К. Ренфрю [1972.— С. 493—494]
и Г. Чайлд [1952. — С. 43—45]. Особенно подчеркивал значение
внешнего обмена в рассматриваемую эпоху для древних цивилиза¬
ций Анатолии [1952.— С. 65—80] и Месопотамии [1956.— С. 110—
112] Г. Чайлд.
Археологически уловить возрастание объема экспортно-импорт¬
68
ных операций сравнительно не сложно. Однако было бы опромет-
чиво полагать, что интенсивность внешнеторговых связей прямо
пропорциональна ступени социально-экономического развития.
Теоретически это так, но в действительности у некоторых ранне¬
классовых обществ (например, майя) торговые связи с соседями
не играли большой роли, тогда как многие первобытные социаль¬
ные организмы, особенно начиная с эпохи бронзы, широко поль¬
зовались привозным сырьем и изделиями. Поэтому в данном
случае универсальные критерии установить трудно.
Важным показателем уровня общественного развития является
наличие на территории изучаемого социального организма монет.
При этом необходимо учитывать, что в условиях интенсивных кон¬
тактов варварской периферии с обществом, чья экономика характе¬
ризуется товарно-рыночными отношениями, возможно использова¬
ние монет в торговых операциях еще до утверждения раннеклассо¬
вых отношений. Очевидно, только собственная чеканка может
служить бесспорным доказательством появления эксплуататорских
отношений, однако отсутствие таковой не свидетельствует о гос¬
подстве первобытных форм. Со времен Геродота принято считать,
что «первыми из людей... стали чеканить и ввели в употребление
золотую и серебряную монету» лидийцы [I, 94], но до этого вре¬
мени на Ближнем Востоке эксплуататорские отношения существо¬
вали уже более двух тысяч лет.
Переход к раннеклассовым отношениям связан с качественным
сдвигом в социально-политической субсистеме, с социально-иму¬
щественным расслоением и появлением раннегосударственного ап¬
парата. Для социальной структуры рассматриваемых обществ ха¬
рактерно наличие двух основных слоев: 1) родовой аристократии
во главе с родом правителя, и примыкающей к ней служилой зна¬
ти; 2) массы рядовых общинников, среди которых уже происходит
внутреннее расслоение. Особую группу обычно составляют ремес¬
ленники. Кроме того, всегда следует предполагать наличие некото¬
рого числа домашних рабов.
Определение раннеклассового характера общественных отноше¬
ний по археологическим материалам связано, в первую очередь, с
анализом погребальных комплексов, с выделением общественных
групп, представители которых занимали различное место в соци¬
альной структуре [Алекшин.— 1977; 1986; Бунятян.— 1981, 1982,
1985; Генинг.— 1984]. В настоящее время исследователи пришли
к выводу, что объективным археологическим критерием определе¬
ния социального статуса погребенного является количество труда,
затраченного на совершение погребального обряда [Массон. —
1976. — С. 169; Добролюбский.— 1978. — С. 113—114: Бунятян.—
1985.— С. 72—73].
Конкретным выражением трудовых затрат могут служить не
только размеры и сложность погребальных сооружений, но и
69
сопроводительный инвентарь. Известно, что в строго стратифици¬
рованных обществах члены определенных сословий имеют внешние
отличительные признаки (знаки различий) в украшениях, одежде
и т. п., то есть сословное деление общества находило выражение
в духовной и материальной культуре [Крюков. — 1968; Першиц. —
1968; Раевский.— 1977.— С. 199—200; Бунятян.— 1985.— С. 74—
75]. Иными словами, развитие социальной стратификации в рам¬
ках раннеклассовых обществ связано с формированием «двух куль¬
тур»— знати и рядового населения. Особенно это характерно для
обществ внешней периферии развитых цивилизаций, где знать на¬
чинает активно перенимать «моды» высококультурных соседей,
тогда как рядовое население лишено такой возможности.
Необходимо учитывать, что различия во внешнем облике и ма¬
териальной культуре у представителей разных социальных групп
прослеживаются уже на стадии поздней первобытности. В это же
время появляются и монументальные погребальные сооружения
над могилами социальных лидеров — вождей. Поэтому основное
внимание следует уделять не самому факту наличия или отсут¬
ствия единичных, выделяющихся по трудовым затратам комплек¬
сов, а появлению достаточно дробной, многоступенчатой иерархии
погребений, выявляемой на массовом материале. В этом смысле
примером может служить археологическое исследование социаль¬
ной структуры скифского общества IV — III вв. до н. э. В настоя¬
щее время выделено около десяти иерархически соподчиненных
прослоек, занимающих различное место в системе производства и
отличающихся особыми социальными функциями [Мозолевский. —
1979; Бунятян. — 1981; 1985; Генинг.— 1984].
Вторым важнейшим показателем социально-имущественного
неравенства является сословная градация жилищ, что убедительно
показано В. М. ^Массоном на примере раннегородского поселения
Алтын-Депе. Исследователь выделил три группы жилых домов,
соотнеся их с тремя основными группами погребений и сферами
деятельности членов данного общества. В результате им были вы¬
делены три основные социальные прослойки горожан [Массон. —
1981. —С. 100—104].
О развитии общественного неравенства и особенно принципов
частнособственнических отношений свидетельствуют клады, содер¬
жащие личные драгоценности и монеты. Появление их органически
связано с развитием частной собственности на продукты труда и
денежного обращения [Брайчевський.— 1959. — С. 71—74; 1964.—
С. 279—281]. Кроме того, это свидетельствует если не о ранне¬
классовых отношениях, то, по крайней мере, о весьма далеко за¬
шедшем (в том числе и под воздействием соседней цивилизации)
процессе имущественного расслоения. Сами клады, включающие
монеты местной чеканки, явно свидетельствуют о наличии эксплуа¬
таторских отношений и государственной власти. Все же необходи¬
70
мо учитывать, что спрятанные комплексы ценных вещей, называе¬
мые обычно «кладами», в различные исторические эпохи имели
разное социально-экономическое содержание. Поэтому наличие
«клада», без учета прочих показателей общественного развития,
мало информативно.
Трансформация культурной субсистемы в различных условиях
проявляется очень своеобразно, однако в любом случае она неиз¬
бежно сопровождает качественные изменения социально-экономи¬
ческого характера. Как отмечалось, это проявляется в обособле¬
нии культуры знати, что хорошо фиксируется археологически, осо¬
бенно по данным погребального обряда. Быт знати все более
насыщается престижными импортными изделиями, а также про¬
дукцией собственного ремесленного производства престижных то¬
варов потребления, подчеркивающих высокий социальный статус
их владельцев.
Качественный сдвиг в общественном развитии связан и с корен¬
ной трансформацией идеологии, что проявляется либо в реформе
старого культа (в условиях политеизма это обычно связано с соз¬
данием санкционированного властью иерархически построенного
пантеона), либо с восприятием идеологической доктрины соседней
цивилизации, что характерно уже для эпохи мировых религий. Та¬
кого рода изменения можно проследить археологически, особенно
во втором случае, когда принятие иноземного вероучения нераз¬
рывно связано с использованием соответствующих культовых пред¬
метов, возведением новых ритуальных комплексов и т. д. При этом
переход к классовым отношениям обычно связан с распростране¬
нием письменности и развитием монументальной архитектуры. Од¬
нако, как уже отмечалось, то и другое совпадает со становлением
раннеклассовых социальных организмов лишь в тенденции, но не
обязательно в каждом конкретном случае.
Развитие производительных сил, повышение обороноспособно¬
сти, общий культурный подъем благоприятно сказываются на рос¬
те численности и увеличении плотности населения. При этом необ¬
ходимо учитывать, что в различных экологических условиях плот¬
ность населения, безотносительно к уровню общественного разви¬
тия, принципиально отлична. Так, долины великих рек субтропиче¬
ской полосы и на стадии поздней первобытности были более густо
заселенными, чем степи, пустыни или территория лесной зоны в
эпоху утверждения классовых отношений. Поэтому плотность насе¬
ления, равно как и связанная с ней густота населенных пунктов,
сама по себе еще не является критерием перехода от первобытности
к цивилизации, хотя на каждой территории развитие в этом на¬
правлении неизбежно связано с ростом численности населения.
Более надежным археологическим показателем становления ци¬
вилизации является появление иерархии поселений и, в первую
очередь, формирование раннегородских центров. Идентификация в
71
качестве таковых отдельных городищ должна основываться, как
уже отмечалось, не столько на собственно археологически фикси¬
руемых количественных показателях, а, в первую очередь, на выяв¬
лении их функций. Там, где отсутствуют основания для выявления
наличия прибавочного продукта и соответствующей социальной
стратификации, большие укрепленные поселения не могут рассмат¬
риваться в качестве городов. Поразивший воображение исследова¬
телей своими стенами Иерихон эпохи докерамического неолита,
называемый зарубежными археологами городом [Мелаарт. —
1982.— С. 34—40], нельзя рассматривать в качестве такового из-
за социальной однородности его жителей, и следовательно, отсут¬
ствия эксплуатации. Открытие фортификационных сооружений сви¬
детельствует о существовании сильной общественной власти и поз¬
воляет предположить наличие в этом обществе некоторого объема
прибавочного продукта, хотя социально-экономическое неравен¬
ство здесь еще не возникло. Общество было первобытным, а, сле¬
довательно, и поселение не являлось городом. Сказанное не проти¬
воречит выводу о том, что социальные организмы, оставившие
столь уникальные памятники, как докерамический Иерихон в Па¬
лестине, Чатал-Хююк и Хаджилар в Анатолии, развивались в на¬
правлении раннеклассовых отношений, хотя по некоторым причи¬
нам так и не достигли этого уровня.
Таким образом, появление ремесленной специализации, дроб¬
ной многоступенчатой социальной стратификации и сословной гра¬
дации культуры при увеличении плотности населения и формиро¬
вании раннегородских центров является археологическим выраже¬
нием процесса классообразования. Следует учитывать всю систему
показателей. Изменения в одном из выделенных пунктов (скажем,
появление ремесленного производства) еще не может служить ос¬
нованием для отнесения общества к раннеклассовому. Точно так же
недостаточно ясное проявление одного из них (неразвитость го¬
родских центров у кочевников) еще не является причиной для со¬
отнесения общества с первобытностью. В настоящее время назрела
необходимость выделения комплексов основных археологических
признаков применительно к различным раннеклассовым общест¬
вам, что, в свою очередь, требует определения путей становления
и основных типов раннеклассовых социальных организмов.
Подводя итоги историографическому рассмотрению проблемы
становления раннеклассовых обществ, можно сделать следующие
выводы. Понятия раннеклассовые, раннегосударственные, раннепо¬
литические, раннегородские общества, ранние цивилизации и так
далее являются в целом синонимами и отражают лишь различные
стороны единого процесса — возникновения эксплуататорского об¬
щества. Сущностью, данного процесса является утверждение экс¬
72
плуататорских отношений, складывающихся по мере увеличения
производства прибавочного натурального продукта, его концентра¬
ции в руках социально-политической знати и последующей транс¬
формации в престижно значимые ценности. Раннеклассовое обще¬
ство основывается на власти-собственности военно-административ¬
но-жреческой верхушки социального организма на материальные
и трудовые ресурсы коллектива. В его системе отчуждение приба¬
вочного продукта знатью у общинников осуществляется благодаря
функционированию редистрибутивной системы. Средоточием, фо¬
кусной точкой этого процесса и являются хозяйственно-политиче¬
ские центры, приобретающие статус ранних городов.
Глава II
ГЕНЕЗИС И ПУТИ РАЗВИТИЯ
РАННЕКЛАССОВЫХ СОЦИАЛЬНЫХ
ОРГАНИЗМОВ
§ 1. Социально-экономическое развитие
позднепервобытных обществ
1. Историческое значение неолитической революции. Опира¬
ясь на классическую периодизацию истории первобытности, разра¬
ботанную Л. Морганом и Ф. Энгельсом, Г. Чайлд, как отмечалось,
выдвинул концепцию «неолитической революции». Последняя по¬
нималась им как процесс качественного преобразования всей си¬
стемы человеческой жизнедеятельности в период становления про¬
изводящих форм хозяйства [Чайлд.— 1949. — С. 29]. С успехами
производства появляется прибавочный продукт, на базе которого
увеличивается численность населения, появляются ремесленная
специализация и торговля, социальная и имущественная стратифи¬
кация. Все эти изменения сказываются на характере организации
общества, а также на формах и функциях поселений, среди кото¬
рых начинают выделяться городские центры. Начало урбанизации,
именуемое Г. Чайлдом «городской революцией», знаменует собой
переход от варварства к цивилизации [1949; 1956; СЫ1с1е.— 1936;
1950; 1952].
Как видим, понятия «неолитическая революция» и «революция
городская» выдвигаются английским археологом как определения
для обозначения переходных периодов: первая — от эпохи присва¬
ивающего хозяйства к производящему; вторая—от первобытного
состояния к цивилизованному. Их взаимосвязь определяется тем,
что переход к земледелию и скотоводству обеспечивает возмож¬
ность получения роста прибавочного продукта, на базе которого и
осуществляется переход от первобытного состояния к классовому.
Вместе с тем нельзя не отметить, что с точки зрения теории фор¬
маций две названные «революции» имеют различный статус: если
неолитическая является качественным рубежом в рамках перво¬
бытного общества, то городская—знаменует переход от бесклас¬
сового социально-экономического состояния к эксплуататорскому.
В этом смысле второй этап развития первобытности (варвар¬
ство) может быть интерпретирован как период зарождения и ста¬
новления новых типов социально-экономических отношений, соци¬
ально-политических институтов и культурных форм, в полной мере
74
реализующихся в период утверждения раннеклассовых обществ.
Неолитическая революция, таким образом, выступает в роли ре¬
шающего условия начала формирования эксплуататорских отно¬
шений или, точнее, тех предпосылок, которые обусловили их ста¬
новление.
Среди советских исследователей наибольшее внимание вопросу
неолитической революции уделил В. М. Массон. По его мнению,
под этим термином «следует понимать коренные перемены в обла¬
сти экономики, выразившиеся в переходе к земледелию и ското¬
водству как к особым способам производства пищи при различных
формах сочетаемости или обособленности данных видов хозяйст¬
ва» [1971. — С. НО]. Он попытался построить несколько моделей
развития данного процесса в различных регионах Старого и Ново¬
го Света. Для первой характерно формирование комплексного
земледельческо-скотоводческого хозяйства в среде охотников и со¬
бирателей; для второй — сложение нового типа хозяйства в усло¬
виях кризиса охоты и возрастающего значения собирательства, на
базе которого развивается земледелие не дополняемое скотовод¬
ством; для третьей — формирование преимущественно земледель¬
ческой экономики в тех обществах, где раннее развитие оседлости
обусловливалось большой ролью рыболовства в хозяйственной
жизни. Первая модель наиболее близка к условиям Передней Азии,
вторая — особенно четко отражает специфику мезоамериканского
пути, а третья — в общем плане сближается с историческим путем
древнего населения перуанского побережья [Массон.— 1971.—
С. 111].
Особый интерес представляет анализ В. М. Массоном послед¬
ствий неолитической революции, органически связанных с появле¬
нием предпосылок становления раннеклассовых отношений. Среди
последствий отмечается демографический взрыв [Там же.—
С. 141]. Подчеркивается, что неолитическая революция стимулиро¬
вала развитие специализации в сфере непищевого производства
(строительство, ткачество и т. д.) и расширение обмена [Там же.—
С. 144—149]. Характеризуя социальные последствия неолитиче¬
ской революции, В. М. Массон приходит к выводу, что 1) наличие
регулярного прибавочного продукта создавало реальные условия
для появления имущественного неравенства; 2) резкое повышение
производительности труда становится экономической предпосыл¬
кой возникновения эксплуатации; 3) повышение общего благосо¬
стояния ведет к расширению сферы личной собственности; 4) ха¬
рактер новой экономики способствует усложнению организацион¬
ных функций, что, соответственно, повышает роль вождей в обще¬
ственной жизни [Там же. — С. 156]. В сфере культуры отмечается
увеличение знаний об окружающем мире, что приводит к появле¬
нию календарей, развитие нового комплекса религиозно-мифологи¬
ческих представлений, в основе которого лежит культ плодородия,
75
а также новые стили и приемы в искусстве [Там же. — С. 151 —
155]. Все это органически связано с изменением размеров, типов
и функций поселений, среди которых начинают выделяться некие
главенствующие в пределах округи центры [Там же. — С. 148].
Неолитическая революция обусловила качественные изменения
во всех сферах жизни, обеспечила рост численности населения и
появление новых типов поселений. В основе этих изменений лежа¬
ло появление прибавочного продукта и возможность его роста.
С несколько отличной от взглядов Г. Чайлда и В. М. Массона
концепцией неолитической революции выступил В. А. Башилов,
подчеркнувший, что ее экономической сущностью, в первую оче¬
редь, стало «появление стабильного прибавочного продукта», для
получения которого переход к производящим формам хозяйства
был необходим далеко не везде. В качестве примеров появления
прибавочного продукта в рамках присваивающего хозяйства при¬
водится общество перуанского побережья до его переориентации
на выращивание маиса, индейцы северо-западного побережья Се¬
верной Америки и неолитическое население лесной зоны Европы.
Утверждается, что «присваивающая» и «производящая» — это'
только типы экономики, а отнюдь не последовательные ступени ее
развития. В самом развитии древней экономики существенно ее
деление не столько на присваивающую и производящую, сколько
на обеспечивающую в своем годичном цикле создание необходи¬
мого продукта и дающую стабильный прибавочный продукт. Меж¬
ду этими ступенями развития и лежит «неолитическая революция»
[Башилов.— 1984а.— С. 101].
Действительно, все основные демографические, экономические,,
социальные и культурные изменения нового этапа общественного
развития обусловливались в первую очередь появлением регуляр¬
ного пищевого прибавочного продукта. Справедливо, что в эпоху
неолита после освоения разнообразных приемов рыболовства и мор¬
ского промысла определенные излишки пищевых продуктов могли
появиться у некоторых общин, специализировавшихся на этих ви¬
дах деятельности. Какие же перспективы в плане увеличения про¬
изводства прибавочного продукта были у рыболовецко-охотничьих
и земледельческо-скотоводческих обществ?
Ресурсы лесной зоны, включая и промысловые запасы рек, яв¬
лялись составной и неотъемлемой частью замкнутых биоценозов.
Поэтому малейшее нарушение процесса самовоспроизводства
некоторых видов промысловых животных и рыб, связанное с дест¬
рукцией экологической системы в целом, ставило рыболовецко-
охотничье общество на грань гибели. Неолитические общины, свя¬
занные с присваивающими формами хозяйства, в огромном боль¬
шинстве случаев должны были строго следить за соблюдением эко¬
логического равновесия и не могли позволить (даже при наличии
такой возможности) взять у природы больше, чем это было им не¬
76
обходимо. Выражаясь словами Л. Н. Гумилева, такие общества
«вписывались в ландшафт», представляя собою высшее звено соот¬
ветствующего биоценоза [1967.— С. 96—99; 1970.— № 1.— С. 51 —
52], что, естественно, определяло их застойность. Если у них и по¬
являлся некоторый прибавочный продукт, то в условиях присваи¬
вающего хозяйства возможности его увеличения принципиально
ограничены.
Кроме того, условия охоты и рыболовства предполагают рассе¬
ление небольших общин при крайне невысокой плотности населе¬
ния. При таких условиях, когда отсутствовали серьезные стимулы
к развитию межобщинной интеграции, не могли сложиться и меха¬
низмы, приводящие к концентрации прибавочного продукта в
сколько-нибудь значительных размерах. Без этого развитие соци¬
ально-экономического неравенства происходить не может. Если бы
подобного рода концентрация прибавочного продукта и могла бы
произойти, то и это не привело бы к становлению раннеклассовых
отношений, так как накопление того, что есть и у других, не имеет
смысла. Продукты охотничье-рыболовецких промыслов трудно хра¬
нить и если собранные излишки не могут быть трансформированы
в какую-либо иную престижно значимую форму богатства, то они
не превращаются в фактор развития социально-экономического
неравенства и тем или иным образом (патлач и аналогичные ему
явления) распределяются между прочими членами коллектива.
Иными словами, в большинстве обществ с присваивающей эко¬
номикой, даже при появлении высокоэффективного рыболовства
и морского промысла, утверждение раннеклассовых отношений в
принципе невозможно из-за: 1) отсутствия перспектив увеличения
объема добываемой продукции, а следовательно, невозможности
роста численности и плотности населения; 2) отсутствия стимулов
и механизмов концентрации добываемых излишков на межобщин¬
ном уровне; 3) отсутствия средств и возможностей трансформации
излишков в престижно значимые ценности.
Примеры, к которым апеллирует В. А. Башилов, не могут слу¬
жить решающими аргументами в пользу возможности прогрессив¬
ного развития обществ присваивающей экономики. Согласно
его же данным [Башилов.— 1982; 1984], именно переориентация
населения приморских районов Перу на земледелие означала вы-
хюд на качественно новый уровень социально-экономического раз¬
вития и обеспечивала в перспективе возможность перехода к ран¬
неклассовым отношениям. Поэтому, соглашаясь с тем, что на базе
присваивающей экономики мог быть достигнут тот же уровень
производительности труда, что и при ранних формах производяще¬
го хозяйства [Башилов.— 1984.— С. 94], отметим, что, очевидно,
на этом рубеже возможности присваивающей экономики были ис¬
черпаны, тогда как новый этап общественного развития связан с
освоением земледелия и скотоводства.
77
В качестве аргумента в пользу возможности классообразования
на базе присваивающей экономики нельзя рассматривать и обще¬
ство индейцев северо-западного побережья Северной Америки.
Общеизвестно, что здесь к началу XIX в. в рамках родовой орга¬
низации уже появилось патриархальное рабство [Аверкиева. —
1961; 1976], связанное с возможностью интенсификации морских
промыслов и переработки их продукции. Однако в рассматривае¬
мом случае стремление к интенсификации деятельности обуслов¬
ливалось не естественным внутренним саморазвитием, а усилива¬
ющимися связями с внешним, капиталистическим рынком. Индей¬
цы данного региона в эпоху Нового времени могли расширить свое
производство постольку, поскольку внешний рынок поглощал про¬
изводимый ими прибавочный продукт и, соответственно, обеспечи¬
вал их престижно значимыми товарами. Последнее создавало бла¬
гоприятные предпосылки для развития экономического неравенства
и эксплуатации, однако такие условия могли возникнуть лишь на
периферии классового общества. Кроме того, никаких стимулов
для развития межобщинной интеграции и, тем более, концентра¬
ции прибавочного продукта в сколько-нибудь значительном объе¬
ме здесь не существовало.
Следовательно, и в этом уникальном случае не было возмож¬
ностей для самостоятельного выхода на уровень раннеклассовых
обществ.
Аналогичным образом можно объяснить и достаточно далеко
зашедший процесс становления раннеклассовых отношений у на¬
родов таежной зоны Западной Сибири, в частности у остяков, чье
хозяйство основывалось на рыболовстве и охоте. Как отмечает
М. Ф. Косарев, усовершенствование рыболовецких снастей на ру¬
беже II—I тыс. до н. э. открыло возможности широкой эксплуа¬
тации естественных ресурсов крупных сибирских рек, а выход на¬
селения к ним, «то есть, по западносибирским понятиям на боль¬
шие дороги, привел к усилению связей с югом, где в это время
возникает спрос на сибирскую пушнину» [1984. — С. 29]. Установ¬
ление регулярных торговых связей между охотничье-рыболовчес-
ким миром и цивилизациями Средней и Передней Азии обеспечи¬
вало приток в таежную зону ювелирных изделий и воинского сна¬
ряжения, что стимулировало развитие охоты на пушного зверя..
Главы общин, организующие внешнеторговые связи и получающие
импортное вооружение, стремятся к данническому подчинению на¬
селения соседних территорий; при них появляются профессиональ¬
ные дружинники и пленники-рабы. В результате складывается
вполне типичная для раннеклассового общества система отноше¬
ний: выделившиеся княжеские роды, опираясь на свои дружины,
отчуждают в виде дани у рассеянных по лесам общин прибавоч¬
ный продукт — пушнину, которая затем обменивается на дорогие
импортные товары.
78
Однако, как справедливо отмечает М. Ф. Косарев, «в условиях
традиционного присваивающего хозяйства рассматриваемый уро¬
вень социально-политического сплочения таежных западносибир¬
ских аборигенов не был следствием достаточно высокого уровня
развития производительных сил. Здесь, в отличие от более южных
областей Евразии, не могли утвердиться производящие формы
экономики, не мог появиться постоянный прибавочный продукт,
не могли возникнуть города как центры ремесла и торговли». Глав¬
ной же причиной возникновения здесь раннеклассовых отношений,,
по мнению исследователя, «была необходимость милитаризации
общества перед лицом длительно существующей военной опасно¬
сти», однако «в условиях присваивающей экономики и низкого ли¬
мита плотности населения» процесс классообразования «не шел
и не мог идти дальше этой переходной стадии» [Косарев. — 1984.—•
С. 35—36].
Как видим, и в этом случае выход общества высокоразвитых
рыболовов и охотников на грань эксплуататорских отношений все¬
цело зависел от стимулирующего воздействия цивилизационного
центра. Только внешние импульсы, среди которых не последнюю
роль, очевидно, играла и периодически усиливающаяся угроза со
стороны кочевников Южносибирских степей, способствовали вы¬
ходу таежных остятских общин на рубеж раннеклассовых отно¬
шений.
Сопоставляя механизмы становления эксплуататорских отно¬
шений у остяков Западной Сибири и индейцев северо-западного
побережья Северной Америки (тлинкитов, квакиютлей и т. п.),
нельзя не отметить, что и специфика путей классообразования в
обоих случаях определялась внешними факторами. В Западной Си¬
бири приезжающие раз в год купцы или выполнявшие посредниче¬
скую роль вожди кочевников имели дело с родовой знатью, в ру¬
ках которой, следовательно, и сосредоточивались экспортируемые
и импортируемые товары. Это обеспечивало развитие редистрибу-
тивных отношений и гарантировало преимущественную реализа¬
цию первого пути классообразования. Но тлинкиты или же кваки-
ютли, не имея к моменту контактов с европейцами развитой фор¬
мы организации власти, индивидуально вступали в торговые связи
не ограничивавшиеся одним сезоном, что способствовало хозяйст¬
венному обособлению семей, росту имущественного неравенства
и развитию непосредственной (рабовладельческой) эксплуатации
человека человеком, то есть реализации второго пути классообра¬
зования.
Из всего сказанного можно сделать вывод, что в некоторых,
весьма редких случаях на базе высокоспециализированного при¬
сваивающего хозяйства возможно появление прибавочного продук¬
та. Однако из-за отсутствия внутренних стимулов увеличения до¬
бычи, развития надобщинной системы концентрации и невозможно¬
79
сти трансформации излишков в престижно значимые ценности, та¬
кие общества не способны самостоятельно выйти на уровень соз¬
дания раннеклассовых социальных организмов. Перспективы их
развития прямо зависят от возможности включения такого рода
общин в экономическую систему соседнего эксплуататорского об¬
щества.
Следовательно, только в условиях развития производящих
форм хозяйства и связанных с ним изменений в социально-эконо¬
мической и политической жизни общества прибавочный продукт
мог быть произведен, сконцентрирован и трансформирован в том
объеме, который был необходим для утверждения раннеклассовых
отношений. Как видим, историческое значение неолитической ре¬
волюции состоит именно в освоении производящих форм хозяйст¬
ва как экономической основы всего дальнейшего поступательного
развития человечества, в том числе и перехода от первобытных
отношений к раннеклассовым.
2. Возможности различных направлений производящей эко¬
номики. Признание за неолитической революцией статуса ре¬
шающего условия перехода от первобытности к эксплуататорско¬
му обществу не означает, что все социальные организмы, вступив¬
шие на путь развития производящих форм хозяйства, неизбежно
приходят к утверждению раннеклассовых отношений. Как пока¬
зывает материал различных земледельческих обществ, они не всег¬
да способны самостоятельно переступить порог позднепервобыт¬
ного строя. В некоторых из них, как и в обществах присваиваю¬
щей экономики, в системе распределения материальных благ в
полной мере сохраняет свое значение принцип реципрокности. Та¬
кое положение, как правило, наблюдается в тех зонах, где сель¬
ское хозяйство развивалось в виде корне- и клубнеплодного при
ограниченном значении разведения домашних животных. Приме¬
рами могут служить ранние земледельцы тропического пояса: па¬
пуасы, меланезийцы и т. д. Они живут оседло, деревенскими общи¬
нами, насчитывающими до 300—400 человек [Бутинов. — 1968.—
С. 135], состоящими из нескольких вполне экономически самостоя¬
тельных семейно-родовых групп — вемунов, ядро которых состав¬
ляет 10—12 совместно трудящихся мужчин-родственников, имею¬
щих семьи. Деревня же редко выступает в качестве хозяйственно¬
го целого и выполняет преимущественно социальные функции: ор¬
ганизацию защиты от нападения извне, проведение празднеств
и т. п. [Бутинов. — 1980. — С. 113—116].
В рамках вемунов и составляющих их семей до определенного
предела могло увеличиваться производство прибавочного продук¬
та, однако возделываемые корне- и клубнеплодные растения тропи¬
ческой полосы были, как правило, скоропортящимися, не подлежа¬
щими хранению, так что их производство сверх необходимого про¬
житочного минимума не имело смысла. Кроме того, несмотря на
80
достаточно высокую плотность населения, устойчивые надобщин¬
ные объединения не возникали из-за отсутствия каких-либо эконо¬
мических стимулов. Последнее определяло невозможность концен¬
трации прибавочного продукта в каком-либо центре в сколько-ни¬
будь значительном масштабе.
В таких общинах тропических земледельцев уже хорошо про¬
слеживается зарождающееся социально-экономическое неравен¬
ство. Родовые группы и семьи, обладая прибавочным продуктом и
не имея возможности его накапливать и трансформировать, стре¬
мятся «обменять» его на престиж, уважение и высокое социаль¬
ное положение, устраивая раздачи своего имущества односельча¬
нам, в частности нуждающимся семьям. В папуасских деревнях,
не имевших устойчивого лидера, чье положение было бы закрепле¬
но наследственным правом, преуспевающие «богачи» — «бигмэны»
за счет раздач добивались уважения и высокого общественного
положения. Такие раздачи аналогичны патлачу индейцев северо-
западного побережья Северной Америки и имели тот же социаль¬
ный смысл.
Подобное развитие, естественно, вело к появлению первых ус¬
тойчивых форм социального неравенства, предопределяемого иму¬
щественной дифференциацией. Однако, реализовывавшийся в сов¬
местных пирах и раздачах прибавочный продукт, обеспечивая ува¬
жение и лидерство его владельцу, исчезал, а не конденсировался
в виде ценностей. В силу отмеченных причин рост производства
прибавочного продукта, а тем более его концентрация на межоб¬
щинном уровне и трансформация в престижно значимые ценности
были в данной ситуации невозможны. Достигнутый предел в сте¬
пени производства и концентрации прибавочного продукта опре¬
делял и максимум возможной социальной стратификации, не прод¬
винувшейся далее выделения более уважаемых и состоятельных,
чем рядовые общинники, клановых лидеров. Поэтому можно сде¬
лать вывод, что в тех обществах, где произошел переход к земле¬
делию, однако в сфере распределения сохраняется принцип реци-
прокности, процесс становления раннеклассовых отношений завер¬
шиться самостоятельно не может. В этом смысле они должны рас¬
сматриваться как тупиковые.
В других случаях развитие земледелия обусловливало принци¬
пиальные изменения в организации производства и распределения
материальных благ. Прежде всего это происходило там, где его
появление было связано с возделыванием зерновых, выращивание
которых в субтропической засушливой зоне требовало организации
коллективных усилий. Продукция зернового хозяйства могла дол¬
го сохраняться, накапливаться, трансформироваться и транспорти¬
роваться на отдаленные расстояния. Само по себе это благоприят¬
ствовало развитию в перспективе раннеклассовых отношений.
Параллельно с освоением зернового земледелия в Старом Свете
6 — 8-589
81
возникает и скотоводство. Продукция комплексного земледельче¬
ско-скотоводческого хозяйства была более разнообразной, легко
сохраняемой, отчуждаемой, накапливаемой и транспортируемой,
что выгодно отличало ее от тропического овощеводства.
Произошедшее в X—VIII тыс. до н. э. освоение зернового зем¬
леделия в ряде районов Ближнего Востока и Передней Азии (до-
керамический Иерихон в Палестине, Зави-Чеми-Шанидар, Джармо
и Гендж-Даре в Загросе, Чатал-Хююк и Хаджилар в Анатолии
и т. д.) с самого начала, очевидно, было связано с примитивным
искусственным орошением. Сперва это было задержание воды при
весенних разливах на возделываемых участках, но уже как ми¬
нимум в VI тыс. до н. э. появляются оросительные каналы [Мас¬
сон.— 1976. — С. 49—52; 1982. — С. 59—61]. Орошаемое земледе¬
лие требовало организации коллективных ирригационных работ,
причем его эффективность прямо зависела от их масштаба, а сле¬
довательно, и от количества рабочих рук. В такой ситуации осно¬
вой организации производства выступала община в лице ее руко¬
водителей, тогда как отдельные семьи или группы родственных
семей не могли выделиться в качестве самостоятельных производ¬
ственных ячеек.
Параллельно кардинальные изменения происходят и в сфере
распределения, что прослеживается в виде развития системы реди¬
стрибуции, становление которой обусловливалось развитием кол¬
лективных форм организации производственного процесса, когда
лидеры контролировали ход работ и осуществляли распределение
продуктов труда. В результате, при наличии поддающихся дли¬
тельному хранению продуктов (прежде всего—зерна), опреде¬
ленная доля прибавочного продукта оставалась в распоряжении
руководителей общины. Одна его часть сохранялась в качестве
страхового фонда, другая могла расходоваться на всевозможные
общественные нужды, в частности, реализовываться в процессе
внешнего обмена на приобретение таких необходимых вещей, как,
скажем, соль или обсидиан. Кроме того, по мере обособления лиц,
связанных с выполнением административно-хозяйственных и куль¬
турно-культовых функций, определенная часть прибавочного продук¬
та начинает расходоваться на их содержание, а также на отправле¬
ние культа, становящегося все более сложным и дорогостоящим.
Централизованное руководство экономической жизнью общины
при освоении комплексного многоотраслевого земледельческо-ско¬
товодческого (в субтропиках Старого Света) и высокоспециализи¬
рованного земледельческого (Мексика, Перу) хозяйства раскры¬
вало возможности для наиболее эффективной организации произ¬
водственного процесса. Проведение в условиях засушливой зоны
крупномасштабных ирригационных работ резко повышало произ¬
водство основного пищевого продукта — зерновых. В Старом Све¬
те развитие пашенного земледелия было непосредственно связано
82
с разведением крупного рогатого скота. Параллельно значитель¬
ную роль играло и отгонное скотоводство — выпас в степях и пред¬
горьях мелкого рогатого скота, а также огородничество, садовод¬
ство, рыболовство и разведение водоплавающих птиц на берегах
больших рек, морские промыслы в прибрежной полосе и т. д. В ря¬
де случаев значительную роль играла добыча (в том числе, а то
и главным образом, для обмена) полезных ископаемых. Дж. Мел-
ларт справедливо полагает, что быстрое развитие таких поселений,
как Иерихон эпохи докерамического неолита и Чатал-Хююк в зна¬
чительной степени объясняется тем, что соответствующие социаль¬
ные организмы владели источниками дефицитного сырья: соли,
серы и битума в первом случае, обсидиана — во втором [1982.—
С. 38, 85—86].
Появление редистрибуции обеспечивало возможность специа¬
лизации в рамках одного производственного коллектива (по мере
увеличения его численного состава) отдельных групп людей на
различных видах деятельности, при последующем перераспределе¬
нии продуктов труда и наделении каждого всем необходимым. Так,
в Чатал-Хююке, наряду с земледелием, скотоводством и охотой,
процветала добыча и обработка многочисленных видов полезных
ископаемых (обсидиана, диорита, мрамора, алебастра и т. п.), раз¬
вивалось керамическое производство, зарождалась цветная метал¬
лургия, организовывался обмен товарами с общинами Западной
Анатолии, Сирии, Килликии и другими областями [Мелларт. —
1982. — С. 85—87]. Естественно предположить, что ведением столь
сложного хозяйства руководили представители выделившейся ро¬
довой знати, что подтверждается наличием погребений, сопровож¬
давшихся богатым инвентарем. О появлении регулярного приба¬
вочного продукта можно судить и по расцвету культового искус¬
ства, требовавшего специальной подготовки. Остававшийся изли¬
шек мог использоваться выделившейся административно-жрече’
ской знатью как на общественные, так и на личные нужды.
Только такая система комплексного хозяйства обеспечивает,
по мере своего совершенствования, неуклонный рост производи¬
тельности труда, а следовательно, и объем получаемого прибавоч¬
ного продукта. В ее основе лежит централизованная организация не
только собственно производственного процесса, но и перераспре¬
деление созданных коллективным трудом материальных благ, при¬
чем редистрибутивная система является необходимой предпосыл¬
кой завершения процесса становления раннеклассовых отношений.
По мере развития межобщинных связей и особенно после объе¬
динения нескольких общин в рамках устойчивой племенной орга¬
низации власти и управления типа вождества усиливаются как
межобщинная хозяйственная специализация и интеграция, так и
возможность (где это, естественно, требовалось) проведения круп¬
номасштабных хозяйственных работ. Последнее имело особенно
6
83
большое значение в поймах великих рек, в частности в долинах
Нила, Тигра и Евфрата, Инда и Хуанхэ, где создание системы
межобщинной организации труда открывало качественно новые
перспективы увеличения производства прибавочного продукта.
Потребность ряда соседних и, как правило, близких в этнокуль¬
турном плане общин в кооперации трудовой деятельности и регу¬
ляции межобщинных отношений при необходимости обороны или
расширения их совместной территории, обусловливает возникно¬
вение надобщинных органов племенной власти, приобретающих
на своем уровне редистрибутивные функции и, следовательно, кон¬
центрирующих общественный прибавочный продукт в масштабах
всего объединения. Его объем может возрастать так быстро, что
подобного рода надобщинное образование — вождество, не задер¬
живаясь на стадии племенного развития и не выходя на создание
межплеменного объединения, трансформируется в город-государ¬
ство номового типа.
В последнее время в зарубежной [Fried.— 1966; 1975] и совет¬
ской науке [Генинг. — 1970; Шнирельман. — 1982; Генинг, Пав¬
ленко.— 1984] наметилась явная тенденция рассматривать племя
прежде всего как складывающуюся из родовых общин группу позд¬
непервобытного населения, возглавляемую органами обществен¬
ной власти и управления. На основании такого понимания феноме¬
на племени была проделана работа по выявлению условий форми¬
рования, этапов и перспектив развития института племени как
органа зарождающейся политической надстройки [Генинг, Павлен¬
ко. — 1984], итоги которой сводятся к следующему:
1. Племя как исторический феномен является прежде всего
организованной группой позднепервобытного населения, имеющей
определенные органы общественной власти и управления, которые
регулируют отношения как внутри самой группы, так и ее контак¬
ты с внешним миром.
2. Необходимой предпосылкой формирования племенной орга¬
низации является переход к прочной оседлости, связанный, при
развитии производящих форм хозяйства, с быстрым ростом числен¬
ности и плотности населения, появлением представлений о соб¬
ственности общин на территорию и формирование в рамках по¬
следних системы общественного самоуправления.
3. Выделяются три основных стимулирующих образование над¬
общинных (племенных) органов власти и управления фактора:
1) координация, кооперация и специализация трудовой деятель¬
ности на межобщинном уровне, органически связанные с появле¬
нием редистрибутивной системы; 2) необходимость организации
вооруженной обороны или расширения территории совместными
усилиями; 3) потребность регуляции социально-правовых отноше¬
ний между родственными общинами. При этом важную роль игра¬
ют исходная культурно-языковая близость, наличие в составе раз¬
84
личных общин представителей одних родов и фратрий, память
об общности происхождения и традиционные линии брачных
связей.
4. В своем развитии институт племени проходит три основных
этапа: 1) устанавливаются контакты между главами, как правило,
родственных общин; 2) среди них выделяется лидер, обычно глава
наиболее сильной общины, выполняющий функции общественного
руководства, так что можно говорить о появлении института вож-
дества и 3) более сильное племя подчиняет соседей. Возникает
система надплеменного управления, включающая верховного вож¬
дя-военачальника, региональных вождей, племенные советы родо¬
вых старейшин. В исключительных ситуациях возникают и народ¬
ные собрания. Однако последний этап не был характерен для тех
позднепервобытных обществ, в рамках которых номовые города-
государства складывались на базе простого вождества.
5. По мере роста производительных сил, появления регулярно¬
го прибавочного продукта и его своекорыстного использования об¬
щественными лидерами племенные институты, наряду с обществен¬
но необходимыми начинают выполнять и собственно эксплуататор¬
ские функции. Это и означает их трансформацию в раннегосудар¬
ственные органы власти и управления.
При наличии в руках знати значительного объема натурально¬
го прибавочного продукта создаются условия для его трансформа¬
ции в престижно значимые ценности, обладание которыми симво¬
лизирует высокий социальный статус их владельца. Такие ценно¬
сти могли быть получены, с одной строны, в результате обмена
(нередко многоступенчатого) с соседними обществами, как, напри¬
мер, поступавший в Месопотамию из Афганистана лазурит. С дру¬
гой — знать ориентировала определенных людей, отличавшихся
особым мастерством в той или иной области непищевого производ¬
ства, на специальное изготовление предметов, идущих на ее лич¬
ное потребление, а также на удовлетворение нужд культа. На этом
основании, как средство трансформации части общественного при¬
бавочного продукта в престижно значимые ценности, при храмах
и дворцах правителей впервые в истории человечества возникает
полностью обособившееся от земледелия ремесло.
Однако далеко не во всех обществах, основывающихся на зер¬
новом земледелии в эпоху энеолита (как это было на Ближнем
Востоке) складываются условия для становления раннеклассовых
отношений. В умеренной зоне Европы, при достаточном количест¬
ве атмосферных осадков организация коллективных хозяйственных
работ не могла бы привести к существенному росту производитель¬
ности труда, а экологические условия были не столь разнообраз¬
ны, чтобы экономический подъем мог определяться развитием ком¬
плексного многоотраслевого хозяйства. Поэтому только внедрение
новой системы орудий труда могло качественно повысить произ-
85
водителыюсть труда в данном регионе. Система редистрибуции
должна была возникнуть и в таких условиях. Однако объем пере¬
распределяемой родо-племенной знатью прибавочного продукта в
большинстве случаев был не столь велик, чтобы обусловить появ¬
ление раннеклассовых отношений. Только после освоения бронзо¬
литейной, и особенно черной, металлургии в умеренном поясе Ев¬
разии, в тропиках Африки и Индо-Китае созрели условия для пе¬
рехода от первобытного общества к классовому (Павленко. —
1987).
3. Становление классовых отношений в кочевых обществах.
В условиях комплексного раннеземледельческо-скотоводческого
хозяйства преимущественное развитие того или иного региона оп¬
ределялось конкретными экологическими условиями. В местностях,
благоприятных для земледелия, не складывалось кочевничество,
а скотоводство оставалось отгонным или полукочевым. Вместе с
тем в евразийских степях преобладание скотоводства над земле¬
делием уже заметно в неолите [Массон.— 1970а.— С. 111] и воз¬
растает по мере усыхания степей на протяжении II тыс. до н. э.,
что, в конечном итоге, определяет необходимость перехода к кочев¬
ничеству [Гумилев. — 1966. — С. 67; Марков.— 1973. — С. НО—
112]. Ранее всего это произошло на Аравийском п-ове и в обшир¬
ной зоне Средней и Центральной Азии, между Восточным Прикас-
пием, Иранским нагорьем, Сулеймановыми горами и Большим
Хинганом [Марков. — 1976. — С. 22—31].
Принято считать, что первым шагом на пути к кочевничеству
было пастушеское, а затем отгонное скотоводство, связанное с тем,
что численность стад прямо зависела от площади пастбищной тер¬
ритории. Для развития отгонного скотоводства требовался соот¬
ветствующий видовой подбор стада, поскольку не все домашние
животные пригодны для этого. Наиболее приспособленными для
отгонного, а в перспективе полукочевого и кочевого скотоводства,
оказался мелкий рогатый скот. Для его выпаса на отдаленных от
мест поселения пастбищах требовалось развитие транспортных
средств, в частности верховой езды. Это позволяло следовать за
стадами на значительные расстояния и осваивать безграничные
степные просторы, особенно в зонах водоразделов, что способство¬
вало увеличению поголовья скота. Естественно, это требовало но¬
вой организации производства, предполагавшей не только строгую
регуляцию использования пастбищ, но и вооруженную охрану
стад. Развитие новых форм организации производственного про¬
цесса и является важнейшим фактором резкого повышения про¬
дуктивности скотоводства при переходе к кочевничеству, обусло¬
вившим возможность получения значительного объема прибавоч¬
ного продукта.
В отличие от земледедъческих обществ, основным средством
производства у кочевников является не земля, а скот, находящий¬
86
ся в частной собственности. Пастбища же использовались коллек¬
тивно. Однако фактически, в соответствии с феноменом власти-соб¬
ственности, ими распоряжалась общинно-племенная знать. Основ¬
ное противоречие кочевой экономики заключается в сочетании
этих двух форм собственности. Его неразрешимость, в конечном
итоге, определяла застойность обществ данного типа хозяйства
[Бунятян.— 1984; 1985.— С. 128—129; 1985а].
В условиях частной собственности на скот централизованная
организация труда не предопределяет сколько-нибудь существен¬
ной (по сравнению с древнеземледельческими обществами) произ¬
водственной специализации отдельных групп, чей продукт мог бы
перераспределяться по каналам редистрибуции. Каждое кочевое
производственное объединение (хозяйственная ячейка) достаточ¬
но самостоятельно.
Возникает вопрос о пути классообразования у кочевников. По¬
скольку главным их богатством является скот, выступающий в ка¬
честве основного средства производства и находящийся в частной
собственности, его концентрация в руках богатых владельцев (че¬
му благоприятствует легкая отчуждаемость скота) способствует
сравнительно быстрому росту социально-имущественного неравен¬
ства. Это приводит к использованию труда обедневших и попавших
в экономическую зависимость соплеменников. Таким образом,
здесь должна развиваться тенденция второго, по Ф. Энгельсу, пу¬
ти классообразования, связанного с развитием частной собствен¬
ности на средства и продукты труда и начальной эксплуатацией
человека человеком в рамках отдельного домохозяйства.
Однако ввиду экстенсивности кочевого хозяйства, получение
прибавочного продукта ограничено условиями производства: уве¬
личение поголовья стад наталкивается на естественные возможно¬
сти кормовой базы [Бунятян. — 1984. — С. 121—122]. Кроме того,
процесс накопления скота не мог быть бесконечным, так как по
мере возрастания обеспеченности скотом того или иного хозяйства,
резко увеличивался и падеж скота. Поэтому спонтанно возникав¬
шие процессы его накопления в конце концов прерывались [Маса-
нов. — 1984. — С. 123]. Этому способствовала и полная зависи¬
мость кочевников от природных условий (снежной зимы, засухи
и т. п.). Таким образом, в условиях кочевых обществ возможности
развития эксплуататорских отношений по второму пути были огра¬
ничены, хотя, по всей видимости, здесь эти тенденции более ощу¬
тимы, чем в оседлоземледельческих обществах.
В условиях кочевнических обществ социальные отношения меж¬
ду различными индивидами и группами во внутриобщинной струк¬
туре определяла частная собственность на скот. Корпорация лиц,
более других обеспеченных скотом, и экономически, и социально
господствовала над массой трудящихся индивидов, а следователь¬
но, и над общиной в целом [Масанов. — 1984. — С. 101]. В рамках
87
наиболее зажиточных хозяйств в ограниченных масштабах приме¬
няется труд рабов (обычно — рабынь), однако основной линией
развития эксплуататорских отношений внутри кочевой общины яв¬
ляется использование богачами труда обедневших и не ведущих
самостоятельного хозяйства общинников [Тереножкин. — 1977;.
Бунятян. — 1981; 1985; Генинг. — 1984; Масанов. — 1984].
Параллельно по мере развития полукочевого и кочевого ско¬
товодства должна была возрастать организационная роль племен¬
ной знати при распределении пастбищных угодий и организации
сезонных перекочевок. Это упрочняло ее военно-политическое зна¬
чение, связанное с регуляцией межобщинных (и межплеменных)
отношений, главным образом, обусловленное необходимостью ор¬
ганизации военных сил в борьбе с соседними объединениями за
пастбища и скот. По мере возрастания плотности населения и не¬
возможности интенсификации скотоводческого хозяйства борьба
за пастбища превращалась в важнейшее условие самой экономи¬
ческой жизни.
Выделяются две основные эксплуататорские прослойки кочевых
обществ: наиболее многочисленную составляют собственники круп¬
ных стад, за которыми ухаживают беднейшие общинники-пастухи;
высшая аристократия, в первую очередь царственная элита, обо¬
гащается за счет даннической эксплуатации зависимых племен и
народов и использования своего высокого общественного положе¬
ния [Генинг. — 1984. — С. 146—148]. Иными словами, развитие
социально-имущественного неравенства в кочевнических обществах
происходит при сочетании двух тенденций, однако реализация вто¬
рого пути классообразования в силу экстенсивной природы коче¬
вого скотоводства ограничена. Возможности первого определяются
тем, что высшая аристократия и царственная элита крупных во¬
енно-политических объединений может накапливать богатства за
счет выполнения ею организационных функций и особенно эксплу¬
атации данников, в частности — оседлых земледельцев. Это и соз¬
дает объективные условия для возникновения «кочевых империй»
типа Скифии, Гуннской державы, Тюркского каганата или Хаза¬
рин. Сложение раннеклассовых отношений у кочевников возможно
лишь при условии крупных военно-политических объединений, в-
рамках которых органы власти и управления обеспечивают в
пользу лидирующего центра отчуждение прибавочного продукта,
концентрирующегося в руках знати.
Как уже отмечалось, всякое раннеклассовое расслоение связа¬
но с обладанием представителями господствующего слоя престиж¬
ными символически значимыми предметами, недоступными рядо¬
вой массе. В условиях оседлоземледельческих обществ становле¬
ние раннеклассовых отношений неизбежно приводит к появлению
городских центров — пунктов концентрации и трансформации при¬
бавочного продукта и ремесленного производства предметов пре¬
88
стижного потребления. Однако при кочевом быте отделение ремес¬
ла от скотоводства затруднительно, хотя и осуществляется при
ставках правителей. Поэтому, используя прибавочный продукт, ко¬
чевая знать получает необходимые ремесленные изделия и пре¬
стижно значимые ценности за счет грабительских нападений на
соседние цивилизованные страны, а также благодаря завоеванию и
даннической эксплуатации соседних оседлоземледельческих об¬
ществ, организации регулярного товарообмена с высокоразвитыми
цивилизационными центрами. У зависимого земледельческого*
населения отчуждаются как сельскохозяйственная продукция,
так и предметы ремесленного производства, в том числе и просто
слитки железа, тогда как из соседней цивилизации поступают
предметы роскоши.
Лишь при наличии ремесленного производства в рамках соб¬
ственного социального организма (скажем, при ставке правителя)
и (или) у соседнего общества, даннически зависимого или же с
которым поддерживаются регулярные торговые связи, концентри¬
рующийся в руках кочевой знати натуральный прибавочный про¬
дукт может быть трансформирован в богатства: изделия из бла¬
городных металлов, дорогие ткани, художественную керамику, де¬
фицитные пищевые продукты, привозные вино и растительное
масло. В противном случае беспредельное накопление знатью ско¬
та бессмысленно, и, в силу отмеченных выше причин, невозможно.
Исходя из сказанного, мы в целом присоединяемся к неодно¬
кратно высказывавшейся точке зрения [Толстов.— 1934; Ждан-
ко.— 1968; Златкин.— 1971 и др.], согласно которой социально-
экономическое и политическое развитие кочевых обществ нельзя
рассматривать вне их связи с земледельцами.
В 70-е годы некоторые исследователи [например, Першиц. —
1973, Хазанов. — 1975] высказали предположение, что в ходе са¬
мостоятельного развития кочевники могут достичь лишь стадии
раннеклассовых отношений, тогда как их дальнейшие судьбы в
решающей степени зависят от характера взаимодействия с сосед¬
ними земледельческими обществами. Однако четкого определения
характера раннеклассовых отношений и условия их утверждения
дано не было.
Исходя из предложенного в настоящей работе понимания спе¬
цифики раннеклассовых обществ, можно заключить, что «чистые»
кочевые общества при их самостоятельном развитии, вне постоян¬
ных контактов с соседними цивилизациями, без включения даниче-
ской эксплуатации оседлоземледельческих обществ или частичного
оседания и появления городских центров на их территории, не мо¬
гут выйти на уровень раннеклассовых отношений. Этим и объяс¬
няются такие, отмечавшиеся многими исследователями, моменты
как, во-первых, возникновение кочевнических государств на внеш¬
ней периферии развитых цивилизаций (скифы — переднеазиатские
89
государства и античные центры; гунны на востоке — Китай, в Сред¬
ней Азии — Мавераннахр и Иран, в Европе — Восточная и Запад¬
ная Римские империи; авары — Византия; арабы — Византия и
Иран, и т. д.); во-вторых, стремление усиливающихся кочевниче¬
ских объединений к данническому или непосредственному подчи¬
нению соседних земледельческих обществ (степные скифы — осед¬
лое население Предкавказья и Лесостепной Украины; хазары —
Крым и Предкавказье, славянские племена лесостепного Левобе¬
режья Днепра; авары, болгары и мадьяры — славян Подунавья, и
т. п.); в-третьих, появление городских центров—как ставок пра¬
вителей (Каменское городище на Днепре, Итиль или столицы Зо¬
лотой Орды на Нижней Волге, Каракорум в Монголии, и т. д.)
или торгово-ремесленно-земледельческих оазисов в степях и пус¬
тынях, как правило на караванных путях (Мекка и Медина в Ара¬
вии) .
В системе многих кочевнических социальных организмов воз¬
можны производство и концентрация в необходимом для генезиса
раннеклассовых отношений объеме натурального прибавочного
продукта, однако не может быть соблюдено третье условие ста¬
новления социальных организмов соответствующего типа: его
трансформация в престижно значимые ценности. Последнее обес¬
печивается военным грабежом и широкомасштабной торговлей с
соседними цивилизациями. Появление государственного образова¬
ния в виде «кочевой империи» [Марков, 1970], на наш взгляд, не¬
избежно связано с возникновением его политического и редистри-
бутивного центра —ставки правителя, начинающей выполнять ран¬
негородские функции. В частности, здесь сосредоточиваются
ремесленники, работающие на заказ знати, торговые чиновники,
ответственные за реализацию натуральной продукции иноземным
купцам. Естественно, что все это стимулирует развитие пригородно¬
го земледелия, например, садоводства и огородничества, что спо¬
собствует увеличению процента оседлого населения. Поэтому, хотя
и с некоторыми оговорками, можно согласиться с мнением С. А. Пле¬
тневой, о том, что государство у кочевников возникает и развива¬
ется по мере появления и возрастания удельного веса в экономи¬
ческой жизни земледельческого уклада [1967.— С. 189—190].
В подобном случае данное общество уже перестает быть чисто
кочевническим, а его будущее в решающей степени зависит от
темпов развития земледельческой экономики и городских форм
жизни. Сказанное позволяет нам присоединиться к мнению боль¬
шинства современных исследователей, признающих тупиковый ха¬
рактер кочевнических обществ.
90
§ 2. Факторы, определяющие формирование
раннеклассовых социальных организмов
1. Экономический фактор. Роль ремесла в системе произво¬
дительных сил раннеклассовых обществ. Общеизвестно, что от¬
деление ремесла от земледелия является одним из важнейших ас¬
пектов становления раннеклассовых обществ, хотя не совсем ясна
его роль в этом процессе. В настоящее время отсутствует однознач¬
ное решение вопроса, что же обеспечивает развитие производи¬
тельных сил земледельческих обществ на финальных стадиях пер¬
вобытности. Одни исследователи [Сайко. ■— 1977; Авдусин. — 1980]
объясняют это отделением ремесла от земледелия, тогда как дру¬
гие [Башилов, Серов. — 1975; Гуляев.— 1979]—отмечают второ¬
степенное значение ремесленного производства в жизни многих
раннеклассовых обществ. Поэтому необходимо установить, явля¬
ется ли отделение ремесла обязательной предпосылкой становле¬
ния раннеклассовых отношений, или же оно должно рассматри¬
ваться как производный момент от данного процесса. Другими
словами, вопрос можно сформулировать следующим образом: воз¬
можно ли получение прибавочного пищевого продукта, достаточно¬
го для перехода к раннеклассовым отношениям, без специализи¬
рованного ремесленного производства? Если «нет», то этот фактор
является определяющим, если «да», то его нельзя рассматривать
как таковой.
Отвечая на поставленный вопрос, отметим, что в некоторых
раннеклассовых обществах и, прежде всего, в древнейших центрах
сложения цивилизации, степень развития профессионального ре¬
месла была настолько незначительной, что практически не сказы¬
валась на уровне производительности сельскохозяйственного тру¬
да. В полной мере это доказал В. И. Гуляев для общества древ¬
них майя, где в рамках сельских общин «ремесло еще не пол¬
ностью отделялось от земледелия» и мастера-профессионалы су¬
ществовали лишь там, где это «требовали нужды правящего клас¬
са». Осуществляя в рамках своей семьи производство орудий тру¬
да (из дерева и камня) и керамической посуды, «рядовой майяс¬
кий земледелец имел у себя под рукой почти все необходимое для
независимого ведения хозяйства». Профессиональные ремесленни¬
ки сосредоточивались только при дворцах и храмах, удовлетворяя
потребности высших слоев и культа [Гуляев. — 1979. — С. 63—67].
В данном случае мы с полным правом можем сказать, что не
выделение ремесла в особую производственную сферу обусловило
рост производительности труда в сельскохозяйственной сфере, а,
наоборот, прибавочный пищевой продукт, сосредоточивавшийся в
руках господствующей прослойки, позволяет обеспечивать содер¬
жание ремесленников-профессионалов, изготовляющих предметы
роскоши.
91
К сожалению, по отношению к раннеклассовым обществам дру¬
гих древних цивилизаций исследования под таким углом зрения
не производились. Однако, насколько можно судить на основании
специальной литературы [Чайлд.— 1949; 1956; Тюменев. — 1954;
1956; Дьяконов.— 1959; Массон. — 1976; 1981; Брентьес. — 1976;
Андрианов. — 1978; Башилов. — 1972; Березкин. — 1983; История
древнего Востока.— Т. 1, ч. 1 — 1983 и др.], на ранних стадиях
развития все древнейшие цивилизации практически не знали ору¬
дий земледельческого труда. Ремесленное же производство предме¬
тов престижного потребления и культа было им присуще изна¬
чально.
Сказанное, в целом, подтверждается материалами двух древ¬
нейших самостоятельно возникших цивилизаций (Минойский Крит
и Шан-Иньский Китай), которым на завершающей стадии их сло¬
жения было знакомо бронзолитейное производство. В Шан-Инь-
ском Китае из бронзы в основном изготовляли ритуальные сосуды
и предметы вооружения, хотя иногда встречались и некоторые ору¬
дия ремесленного труда [Крюков, Софронов, Чебоксаров. — 1978.—
С. 155—156; Васильев. — 1983. — С. 73—80, 93—94]. Исследовате¬
ли подчеркивают, что бронзолитейное производство было строго
централизовано и мастера обслуживали «непосредственно потреб¬
ности правителя и его близких, его аппарата, его дружины», тог¬
да как «в повседневном быту простых крестьян бронза практиче¬
ски не использовалась, как почти не были известны изделия из
других металлов» [Васильев.— 1983. — С. 94]. Аналогичным об¬
разом К. Ренфрю оценивает цветную металлургию Минойской ци¬
вилизации, производившую ювелирные изделия, предметы воору¬
жения, но также топоры и «целые серии меньших металлических
ремесленных орудий» (шила, сверла, долота и т. д.) [Renfrew. —
1972. — Р. 491]. Он подчеркивает [Р. 492], что появление ремес¬
ленной специализации на Крите было возможно «благодаря воз¬
растанию сельскохозяйственного производства» и концентрации
«ресурсов редистрибутивной системой, поддерживающей ремеслен¬
ную специализацию в редистрибутивном центре», и отмечает оп¬
ределяющую роль в ориентации ремесленного производства пре¬
стижных потребностей дворца.
Как видим, роль ремесленного производства в общем балансе
производительных сил древнейших цивилизаций Старого Света
принципиально не отличается от наблюдавшейся в городах-госу¬
дарствах майя. Ремесло в процессе становления классовых отно¬
шений практически не оказывало воздействия на рост производи¬
тельности сельскохозяйственного труда, ориентируясь главным об¬
разом на престижные запросы правящей знати. Правда, необходи¬
мо учитывать, что на Крите и долине Хуанхэ в эпоху утверждения
раннеклассовых отношений уже появляются металлические орудия
труда для ремесленного производства, но в области земледелия
92
бронза практически не применяется. Ремесленное производство
средств производства еще не определяет уровень производитель¬
ности труда в сельском хозяйстве.
Понятно, что в еще меньшей степени экономический потенциал
древнеземледельческих цивилизаций определялся уровнем кера¬
мического производства. В доколумбовых цивилизациях Америки
гончарный круг так и не был изобретен, хотя в ряде случаев, как,
например, в цивилизации Мочика, специализированное керамичес¬
кое производство осуществлялось при помощи особых форм [Бе¬
резкин.— 1983. — С. 48]. В Старом Свете развитие керамического
производства главным образом было связано с появлением гон¬
чарного круга: первоначально (на территории Месопотамии в IV
тыс. до н. э.) медленного вращения, а затем инерционного (быст¬
рого) в Месопотамии, а также в ряде районов Сирии, Ирана, Аф¬
ганистана и Белуджистана на рубеже IV—III тыс. до н. э. [Сайко,
Терехова. — 1981. — С. 92]. Однако везде ремесленное керамиче¬
ское производство, работавшее, очевидно, и на удовлетворение за¬
просов непривилегированной части населения [Чайлд.— 1956.—
С. 202; Массон.— 1981а.— С. 43], практически не оказывало воз¬
действия на повышение производительности труда в сельском хо¬
зяйстве, существуя за счет производимых в нем излишков.
Можно сделать вывод, что в условиях формирования древней¬
ших цивилизаций ремесленная специализация выступает в качест¬
ве феномена, производного от наличия регулярного прибавочного
пищевого продукта, перераспределяемого по каналам редистрибу-
тивной системы. Ремесло на первых порах производит почти ис¬
ключительно предметы престижного потребления для знати и куль¬
та, а также военное снаряжение и транспортные средства. Только
появление металлургии бронзы открывает возможности для начала
обратного воздействия отделившегося ремесла на рост производи¬
тельности сельскохозяйственного труда, что, впрочем, на уровне
раннебронзового века едва уловимо.
Как видим, в условиях сложения древнеземледельческих циви¬
лизаций увеличение производства прибавочного пищевого продук¬
та — материальной базы становления раннеклассовых отношений
достигалось не за счет усовершенствования орудий труда, а благо¬
даря введению новых принципов организации труда. Последнее
связано с проведением коллективных работ, специализацией от¬
дельных групп людей, а то и целых общин, в рамках социального
организма в различных сферах производственной деятельности при
централизованном перераспределении продуктов их труда за счет
развития редистрибутивиой системы. Все это, естественно, допол¬
нялось успехами в селекции растений и выведении новых пород
скота, увеличением объема агротехнических знаний и разработки
строгой календарной системы производственных циклов, развитием
торговли, отделением ремесел в виде производства предметов
93
потребления, ориентированного на удовлетворение запросов знати
и культа. С хозяйственными успехами неразрывно связан и рост
численности и плотности населения.
Возрастание численности населения объективно способствовало
развитию разделения труда, предопределяющего углубление соци¬
альной стратификации и производственной специализации. Чем
более многочислеиен по своему составу социальный организм, тем
(при прочих равных условиях) объем совокупного прибавочного
продукта должен быть большим. Следовательно, необходимыми
материальными благами можно обеспечить большее количество
лиц, не связанных непосредственно с производственным процессом:
административно-управленческий аппарат, профессиональные вои¬
ны, деятели культуры, штат прислуги и т. д. Это, в свою очередь,
сказывалось на состоянии всех субсистем и на характере внешних
связей данного социального организма.
Так, развитие управленческого аппарата усложняет структуру
социальной иерархии. Наличие значительного числа профессио¬
нальных воинов усиливает позиции правителя-военачальника в
борьбе с оппозиционной родо-племенной аристократией и, кроме
того, позволяет обогащаться господствующему классу за счет ог¬
рабления и подчинения более слабых соседей. Увеличение числа
профессиональных деятелей культуры создает необходимые усло¬
вия для специализации в различных ее сферах (ритуальная обряд¬
ность, изобразительное искусство, музыка и танец, литература, за¬
чатки естественно-научных и математических знаний и т. п.).
Перечисленные моменты в конечном итоге производны от глав¬
ного: роста производительности сельскохозяйственного труда. Поэ¬
тому экономический механизм формирования древнеземледельче¬
ских номовых социальных организмов может быть представлен
следующей схемой:
Начало отделения 1
организационного
труда от физи¬
ческого
4
Рост сельско¬
хозяйственного —>■
производства
Накопление зна¬
ний об окружаю¬
щем мире
Рост численности
> и плотности на¬
селения
Усовершенствование
организации труда при ч
усложнении социальной
структуры
Появление ремеслен¬
ного производства
престижных предметов
потребления (группа
Б)
Концентрация и реди¬
стрибуция материаль- ■<—
ных благ представи¬
телями власти
94
Прочие моменты (развитие внешней торговли, учащение войн,
появление рабов, точнее, рабынь в домах знати и т. п.) не являют¬
ся определяющими и необходимыми, хотя, как правило, присут¬
ствуют и способствуют утверждению раннеклассовых отношений.
Ремесленное же производство оказывается необходимым факто¬
ром для окончательного установления раннеклассовых отношений,
однако само по себе является производным моментом от увели¬
чения производства и концентрации прибавочного продукта в
рамках оформившегося социального организма.
Однако если в очагах древнейших цивилизаций резкого увели¬
чения производства пищевого прибавочного продукта можно было
добиться за счет усовершенствования организации труда, то в дру¬
гих районах, особенно в умеренной и тропической зонах Старого
Света, для такого же, а чаще, гораздо более скромного эффекта,
требовалась коренная перестройка самой системы средств произ¬
водства, что неразрывно связано с развитием ремесленного произ¬
водства средств производства — металлургии и металлообработки.
Первые следы ремесленного производства средств производства
относятся к эпохе раннебронзового века и прослеживаются не толь¬
ко в оформившихся в ту пору Минойской и Шан-Иньской цивили¬
зациях, но и в других центрах становления и развития раннеклас¬
совых обществ — Анатолии, Месопотамии, Египта, Сирии и т. д.,
в том числе и в Южной Туркмении, на примере которой этот про¬
цесс исследован относительно полно [Массон.— 1981;— 1981а;
Колчин, Сайко. — 1981; Сайко, Терехова. — 1981]. Для широкого
внедрения бронзовых орудий труда в основные сферы производства
в огромном большинстве регионов условия были крайне неблаго¬
приятными, прежде всего, из-за отсутствия сырья. Медь и олово
привозили издалека. Как правило, они были настолько дороги,
что из них в первую очередь изготовляли предметы престиж¬
ного потребления, вооружения, а затем уже некоторые ин¬
струменты.
Как отмечал Г. Чайлд, бронзовые орудия практически не при¬
менялись в сельском хозяйстве вплоть до второй половины II тыс.
до н. э. Только после 1500 г. до н. э. на территории Восточносреди-
земноморско-Переднеазиатского региона металл получает более
широкое распространение. Бронзовые орудия труда (стамески, до¬
лота, тесла, молотки, кирки и даже серпы) начинают применяться
и европейскими варварами [Чайлд. — 1949. — С. 71]. Об опреде¬
ляющей роли бронзовых орудий труда в экономическом развитии
племен Центральной Европы с середины II тыс. до н. э. пишет
М. Гимбутас [Gimbutas.— 1965.—Р. 250]. Появление не только
предметов вооружения, но и орудий труда, в том числе и бронзо¬
вых серпов, характерно и для Северо-Западного Причерноморья
сабатиновского времени [Черняков.— 1985. — С. 95—129]. Одна¬
ко уже на соседней с этим регионом территории Украинской Лесо¬
95
степи металлургия была развита намного слабее и все основные
орудия труда изготовлялись по-прежнему из кремния, камня, де¬
рева и кости [Березанская. — 1982. — С. 118—145].
Качественный скачок в усовершенствовании средств производ¬
ства был достигнут лишь с развитием черной металлургии. Только
железо, как отмечал Ф. Энгельс, сделало возможным полеводство
на крупных площадях благодаря вырубке и корчевке лесов, рас¬
чистке лесных пространств под пашню и луг и последующей вспаш¬
ке тяжелых почв в широких масштабах, что было немыслимо без
железного топора, железной лопаты и плуга с железным лемехом
[Маркс, Энгельс. — Соч. — Т. 21.— С. 33—34, 163—164]. В Европе
внедрение железных орудий в хозяйственную жизнь, в том числе
и в сельскохозяйственное производство, произошло в первой поло¬
вине I тыс. до н. э. [Чайлд. — 1949; Тереножкин. — 1961. — С.
106—119; Монгайт. — 1974. — С. 130—223; Березанская. — 1982. —
С. 136—138].
Приблизительно в то же время в первой трети I тыс. до н. э.
индо-арии, носители культуры «серой расписной керамики», начи¬
нают производить из железа вооружение, ремесленные инструмен¬
ты, (долота, гвозди, щипцы и т. д.), земледельческие орудия (сер¬
пы, топоры для рубки леса), что позволило им освоить к середине
I тысячелетия, покрытую прежде непроходимыми джунглями, до¬
лину Ганга [Бонгард-Левин, Ильин.— 1985.—С. 144—147; Шар¬
ма.— 1987. С. 130—140]. В последние века до н. э. железо прони¬
кает в Юго-Восточную Азию, что обеспечивает необходимые усло¬
вия для интенсивного развития как террасного ирригационного,
так и ладангового (подсечно-огневого) земледелия — рисоводства
[Тюрин. — 1980.— С. 9—11].
Аналогичные процессы происходят и на Дальнем Востоке — в
Корее, где «из железа на раннем этапе делались в основном зем¬
ледельческие орудия и кельты» [Деревянко. — 1986. — С. 334], а
затем и в Японии, где бронзовые изделия в предшествующий период
использовались в основном в ритуальных целях, но «железные ору¬
дия предназначались для постоянного употребления в хозяйстве»
[Деревянко.— 1986а.— С. 348; Воробьев.— 1980.— С. 29—30,
105—106].
С конца I тыс. н. э. во многих районах Тропической Африки
(Западный Судан, Камерун, Межозерье, междуречье Замбези-
Лимпопо и т. д.) освоение железа также привело к расширению
площади возделываемых земель, отделению ремесла от земледе¬
лия и усилению знати, опиравшейся на вооруженную дружину и
возглавлявшую грабительские походы против соседей [Фадеев. —
1962; Ким.— 1968; Годинер. — 1976; Куббель.— 1976; Бюттнер.—
1981; Железный век Африки. — 1982; история Тропической Афри¬
ки.— 1984 и т. д.]. Таким образом, в определенных условиях ре¬
месленная специализация и, прежде всего, выделение черной ме-
96
таллургии, непосредственно определяющей производство средств
производства, является обязательной предпосылкой классообразо-
вания.
Становление черной металлургии как основы дальнейшего хо¬
зяйственного прогресса при жесткой системе социальных взаимо¬
связей, отсутствии частной собственности на основное средство про¬
изводства (землю) и контроле племенных органов власти и управ¬
ления над всеми сферами социально-экономической жизни могло
осуществляться лишь на базе функционирования редистрибутив-
ной системы. Условия, вызвавшие ее появление и определившие
ее характер в обществах, ставших на подобный путь развития, зна¬
чительно отличались от того, что наблюдалось в древнеземледель¬
ческих культурах. Экономические стимулы создания надобщинной
централизованной системы производства и перераспределения ма¬
териальных благ в данной ситуации обычно были гораздо менее
ощутимыми и, вероятно, не являлись ведущими в процессе созда¬
ния племенных и, тем более, надплеменных объединений. Каждая
община вела замкнутую производственную жизнь, что было есте¬
ственно при отсутствии потребности в проведении межобщинных
хозяйственных работ. Сказанное в первую очередь относится к об¬
ществам Европы, Тропической Африки и Дальнего Востока, тогда
как в Индо-Китае со временем развилась система организации
сельскохозяйственного труда в общегосударственном масштабе
(Ангкор).
Рост населения неизбежно приводил к межобщинным конфлик¬
там. Ф. Энгельс писал, что «возрастающая плотность населения
вынуждает к более тесному сплочению как внутри, так и по отно¬
шению к внешнему миру. Союз родственных племен становится
повсюду необходимостью, а вскоре становится необходимым даже
слияние их и тем самым слияние отдельных территорий племен в
одну общую территорию всего народа» [Маркс, Энгельс. — Соч. —
Т. 21.— С. 164]. В данной ситуации органы племенной и межпле¬
менной власти и управления выполняют не столько организацион¬
но-хозяйственные, сколько военно-политические функции, осущест¬
вляя охрану и, в случае необходимости, расширение общей терри¬
тории, а также регулируя межобщинные отношения.
Успех межплеменной борьбы зависел не только от численности
противостоящих друг другу коллективов (стремившихся опереться
на как можно большее количество союзников), но и от характера
вооружения и транспортных средств, не говоря уже об эффектив¬
ности системы управления. До появления металлургии качество
военного снаряжения разных народов существенно не отличалось.
В последующий период победить большие шансы имели те, кто
обладал бронзовым, а затем и железным вооружением и высоко¬
качественной боевой техникой (например, легкими колесницами во
II тыс. до н. э. или специально оснащенными судами).
7 — 8-589
97
Конфедерации, вооруженные металлическим оружием и соот¬
ветствующими транспортными средствами, на определенном этапе
обрушиваются не только на менее развитые племена, но и на со¬
седние высокоразвитые цивилизации, нередко подчиняя их, как это
было при гиксоском завоевании Египта или каситском — Вавило¬
нии. В качестве примера можно привести и экспансию народов
средней полосы Европы в Эгеиду, Малую Азию и Восточное Среди¬
земноморье, докатившуюся до границ Ассирии и Египта и так на¬
зываемое «нашествие народов моря» [ОтЬгйаз.— 1965. — Р.
329—355; Титов.— 1982.— С. 126—137] или расселение кельтов по
территории Европы во второй трети I тыс. до н. э. [Филипп.-—
1961; Монгайт.— 1974.— С. 242—247].
Естественно, что вопрос о производстве металлического воору¬
жения приобретал важнейшее значение и должен был решаться
централизованно, в масштабах всего политического объединения.
Добыча и выплавка руды требовали коллективных организован¬
ных усилий определенной части общинников, а производство ме¬
таллических изделий — некоторого числа литейщиков и кузне¬
цов-профессионалов, обеспечивающих необходимым вооружени¬
ем всех мужчин-воинов. С производством вооружения, боевого
снаряжения и транспортных средств были, конечно, связаны не
только специалисты в области металлургии и металлообработки,
но и лица профессионально владевшие мастерством изготовления
колесниц, повозок, судов, щитов, луков и т. п. В результате про¬
изводство вооружения выделилось в отдельный вид ремесла еще
до того, как стали изготовлять сельскохозяйственные орудия. Ме¬
таллическое оружие повсеместно предшествует появлению брон¬
зовых и железных изделий хозяйственного назначения. Организа¬
ция его производства и распределения находилась в ведении воен¬
ной аристократии и ее лидера, распоряжавшегося общественным
прибавочным продуктом и обладавшего властью-собственностью-
на естественные и трудовые ресурсы социального организма.
Как видим, в развитии позднепервобытных коллективов усили¬
вается необходимость организации централизованной концентра¬
ции и перераспределения материальных благ. Однако ее значение
несколько отличается от роли редистрибуции в условиях становле¬
ния номов древнеземледельческих цивилизаций. Ее деятельность
ориентирована в первую очередь на обеспечение военно-политиче¬
ского могущества соответствующего объединения. Отчуждающий¬
ся представителями (союзно-) племенной знати у экономически
автономных общин прибавочный продукт расходуется на произ¬
водство вооружения и боевых транспортных средств, а также на
закупку сырья и готовых изделий. Рост торговли цветными метал¬
лами в эпоху бронзы, а также централизованная организация ре¬
месленного производства даже не на общинном уровне, а, очевид¬
но, в масштабах социальных организмов (племен и устойчивых
98
надплеменных объединений) обеспечивали не только концентра¬
цию в руках выделяющейся знати львиную долю общественного
прибавочного продукта, ио и престижно значимых ценностей, по¬
лучаемых в результате внешней торговли и производимых своими
же, подчиненными ей, ремесленниками. Военной аристократии
принадлежит и право дележа военной добычи, а также данниче¬
ских поступлений от покоренных племен, что является существен¬
ным, а то и главным источником ее обогащения. Яркие примеры
тому дает общество ведийских ариев, рассмотренные Р. Ш. Шар¬
мом [1987].
Однако в условиях данного пути развития решающая роль ме¬
таллургии состоит не столько в том, что она обеспечивает военное
превосходство одних племен над другими, но во все более реали¬
зующейся с начала железного века ее функции по производству
средств производства: первоначально ремесленных инструментов,
а затем и сельскохозяйственных орудий. В большинстве регионов
умеренного и тропического поясов только это вело к глобальной
трансформации всей системы социально-экономических отношений,
что было, в первую очередь, связано с качественным повышением
производительности труда в главной сфере — земледелии и, следо¬
вательно, с увеличением объема прибавочного продукта. Общее
техническое перевооружение при наличии редистрибуции как внут¬
ри общин, так и на межобщинном уровне обеспечивало все необ¬
ходимые условия для окончательного отделения от сельскохозяйст¬
венной деятельности не только производства средств производства
и вооружения, но и изготовления предметов потребления.
При этом логично предположить, что, с эпохи раннежелезного
века, начинает существенно изменяться и социальная организация
ремесел, прежде всего, связанных с металлургией и металлообра¬
боткой. В умеренной и тропической зонах большинства районов
Земного шара существовали достаточно благоприятные условия
для организации железоделательного производства не только в
рамках отдельных социальных организмов, но и на уровне связей
нескольких соседних общин. Такого рода общинное ремесленное
производство средств производства со временем могло стать в зна¬
чительной степени автономным по отношению к центральной ре-
дистрибутивной системе социального организма и поддерживаться
редистрибуцией на уровне более низких звеньев управления. Вме¬
сте с тем производство вооружения, боевого снаряжения и прес¬
тижно значимых ценностей опиралось на редистрибуцию матери¬
альных благ в масштабе всего военно-политического объединения
и организовывалось его лидерами. Рост производительности зем¬
ледельческого труда в данном случае прямо не обеспечивался ор¬
ганизационной деятельностью представителей высшей власти, од¬
нако зависел от деятельности региональной администрации и об¬
щинных органов самоуправления.
7
99
Таким образом, если в условиях становления древиеземледель-
ческих цивилизаций энеолита и раинебронзового века решающую
роль в процессе увеличения объема производимого прибавочного
продукта играло усовершенствование системы орга¬
низации труда, то при формировании раннеклассовых отно¬
шений в обществах позднебронзового и раннежелезного веков оп¬
ределяющее значение имело появление ремесленного про¬
изводства средств производства, что также связа¬
но с организационными изменениями в сфере производства и рас¬
пределения. Если в первом случае ремесло выступало лишь в
качестве производства предметов престижного потребления, то во
втором — в своей двучленной структуре, включая группы А и Б.
Экономические механизмы формирования социальных организмов
второго, древнеевропейского, типа можно представить следующей
схемой:
Начало отделения
^.умственного труда
от физического
1
Рост сельскохо- Накопление зна-
зяйствеиного про- —> ний об окружаю-
изводства щем мире
Рост численности
и плотности на¬
селения
1
Появление ремесленного
производства средств
производства (группа А)
I
Появление ремесленного
производства престиж¬
ных предметов потреб¬
ления
Развитие
ческой
власти и управления
при усложнении соци¬
альной структуры
Концентрация и реди¬
стрибуция материальных
благ органами власти
и управления
(группа Б)
военно-полити-
организации
)
Отметим, что становление рассматриваемых социальных орга¬
низмов осуществлялось не независимо, а на периферии уже сло¬
жившихся цивилизаций. Уровень технической оснащенности, ха¬
рактер социально-политических институтов, система мировоззрения
этих обществ во многом определялись не только внутренними за¬
кономерностями саморазвития, но и характером внешних связей,
что будет рассмотрено ниже.
2. Социально-политические, этнокультурные и демографиче¬
ские факторы. Простые и сложные раннеклассовые организмы.
Для развития социально-имущественной стратификации прибавоч¬
100
ный продукт должен быть не только произведен, но и отчужден у
непосредственных производителей и сконцентрирован в руках вер¬
хушки. Для этого необходимо наличие органов власти и управле¬
ния, способных контролировать деятельность людей в рамках оп¬
ределенной территории и обладающих достаточной военной силой
для защиты ее границ. Численность населения и площадь террито¬
рии, подвластных этим органам, должны обеспечивать производ¬
ство прибавочного продукта в объеме, достаточном для содержа¬
ния выделившейся знати и связанных с ней новых социальных
групп (профессиональных воинов, чиновников, ремесленников,
прислуги и т. д.).
В различных экологических и исторических условиях объем
прибавочного продукта, необходимого для завершения становле¬
ния раннеклассовых отношений, был не одинаков.
На ранних стадиях развития цивилизации Шумера, Египта или
доколумбовой Америки, содержание знати, чиновничего и военно¬
го аппарата требовало гораздо меньших затрат, чем, например,
при сложении Киевской Руси. Это объясняется, во-первых, теплым
климатом и отсутствием потребности во многих специальных при¬
способлениях для защиты от холодов, во-вторых, отсутствием
серьезной внешней опасности, а значит, и крупных военных ассиг¬
нований. Первобытная периферия древнейших цивилизаций на ста¬
дии их сложения не представляла серьезной угрозы. В условиях
же формирования, например, Киевской Руси следовало обеспечить
отапливаемыми зданиями, теплой одеждой и дорогостоящей амму-
ницией, в том числе и несоизмеримо более сложным, чем в эпоху
древнейших цивилизаций, вооружением, не только правящий слой,
ио и дружину, охранявшую и поддерживающую целостность соци¬
ального организма. Угроза нападения извне требовала больших
затрат на сооружение оборонительных линий и укрепленных пунк¬
тов. Кроме того, определенная часть материальных средств и люд¬
ских ресурсов гибла в войнах, особенно при набегах кочев¬
ников, а, порою, могла отчуждаться в виде дани более сильным
соседям.
В древнейших цивилизациях даже при использовании орудий,
изготовленных из дерева с использованием камня, кости и рога,
прибавочный продукт был настолько велик, что в эпоху Древнего
царства «одна семья земледельцев могла при разумной эксплуа¬
тации извлечь из плодородной почвы Египта в три раза больше
пищевых продуктов, чем это было необходимо для удовлетворения
ее личных потребностей» [Чайлд. — 1956. — С. 145]. Само каче¬
ство предмета труда, земли, определявшееся экологическими усло¬
виями, способствовало получению высокого прибавочного продук¬
та. Значительно меньшая производительность труда в земледелии,
даже при использовании железных орудий, наблюдается в уме¬
ренной зоне. Согласно подсчетам В. О. Довженко, прибавочный
101
продукт древнерусского крестьянского хозяйства составлял около
трети производимой им продукции [1961.— С. 214], причем боль¬
шая его часть должна была расходоваться на приобретение това¬
ров, в которых древний египтянин не нуждался.
Плотность населения в долине Нила или Нижней Месопотамии
была во много раз выше, чем в Лесостепи и, тем более, в лесной
зоне Восточной Европы, а затраты на содержание господствующе¬
го класса и окружающих его лиц, а также расходы на обществен¬
ные нужды, в том числе и на обеспечение внешней безопасности,
гораздо ниже. Гигантский прибавочный продукт, оказавшийся в
руках фараонов после объединения страны, не мог быть целесооб¬
разно (с экономической точки зрения) использован и застывал в
пирамидах и сфинксах. Подобного обращения с ресурсами ни одно
государство античности или средневековья позволить себе уже не
могло.
Таким образом, численность населения и, тем более, размеры
территории различных раннеклассовых социальных организмов су¬
щественно отличались друг от друга. В полосе умеренного и, как
правило, тропического климата, в силу природных факторов про¬
изводительность земледельческого труда при прочих равных усло¬
виях, а то и при использовании более качественных орудий труда,
не могла быть такой же высокой как в долинах великих рек суб¬
тропической полосы. Поэтому для перехода к эксплуататорским
отношениям в первых двух зонах необходимо было не только пере¬
йти к использованию железных орудий, но и объединить под эги¬
дой единой политической власти обширные территории. Например,
бассейн Днепра и ряд близлежащих земель (Киевская Русь),
Среднее Поволжье и Прикамье (Волжская Булгария), Южное При¬
амурье (Бохай и государство чжурчженей) или среднее течение
Нигера (Гана и Мали). В силу аналогичных причин раннегосу¬
дарственные образования кочевников также занимали огромные
территории.
Можно вывести следующую закономерность: чем больший объ¬
ем прибавочного продукта производит каждый трудящийся и чем
дешевле обходится содержание раннеклассовой надстройки, тем
меньшее количество людей и меньшая территория необходимы для
сложения раннеклассового социального организма. Напротив, чем
более дорогостоящей является новая социальная система и чем
ниже производительность труда, тем большую территорию зани¬
мает раннеклассовый социальный организм и тем больше должно
быть непосредственных производителей. Соответственно, в первом
случае его объем может быть незначительным — население около
30 тысяч человек и территория в радиусе дня пути от центрально¬
го поселения-столицы (древнеегипетские и шумерийские номы, го¬
рода-государства Мезоамерики), во втором — возникающее ранне¬
классовое государство охватывало обширные пространства, по пло¬
102
щади равные сотням, а по численности населения — десяткам
номов.
Конечно, объем раннеклассового социального организма не оп¬
ределяется лишь рассмотренными показателями. Кроме них, в
каждом конкретном случае существуют и другие: экономические,
социально-политические и этнокультурные.
Среди экономических факторов в первую очередь следует наз¬
вать потребность всякого социального организма в обеспечении
себя всем необходимым для нормального существования. Требую¬
щиеся для этого продукты можно либо добыть или произвести на
собственной территории, либо получить извне—в результате тор¬
говли или же насильственного отчуждения у соседей. Однако обес¬
печение раннеклассовых социальных организмов основными жиз¬
ненно важными продуктами торговым путем прослеживается ред¬
ко — этими методами скорее приобретаются предметы роскоши.
Исключением является доставка цветных металлов в эпоху энео¬
лита-бронзы. В большинстве случаев раннеполитические образо¬
вания стремятся иметь все необходимое на собственной террито¬
рии, что приводит к захвату ими соседних земель, богатых сырьем.
Величина складывающегося раннеклассового социального ор¬
ганизма во многом определяется и конкретной военно-политичес¬
кой ситуацией в период его становления. С одной стороны, в древ¬
нейших очагах формирования цивилизации номовые социальные
организмы не имели рядом с собой достаточно сильных противни¬
ков, так что внешняя угроза не стимулировала их сплочения.
С другой — общеизвестна роль объединения сил в процессе форми¬
рования ранних государств на периферии уже сложившейся циви¬
лизации или перед лицом опасности со стороны кочевников. Нема¬
ловажен и фактор наличия эффективного вооружения и транспорт¬
ных средств, обеспечивающих мобильность армий и возможность
контроля обширных территорий, поставляющих прибавочный про¬
дукт центру. Если в эпоху энеолита крупные централизованные
монархии могли сложиться лишь в районах, связанных речным су¬
доходством (вдоль Нила, Тигра и Евфрата, очевидно, Инда), то
в бронзовом веке, благодаря появлению легких боевых колесниц и
развитию морского судоходства, возникают «военные», как их на¬
зывает Г. А. Меликишвили [1985], государства (Митанни, Хеттское
царство, Минойский Крит, Ахейская Греция, Шан-Иньский Ки¬
тай), целостность которых зиждется главным образом на военной
силе политического центра.
Перспективы сложения крупных социальных организмов во
многом определяются и изначальной этнокультурной близостью
коллективов, охваченных интеграционным процессом. Этнокультур¬
ная близость осознается как «родственность», что способствует ус¬
тановлению более тесных контактов. Естественно, что осознающим
свою изначальную, «кровную» близость и связанным общими
103
преданиями, верованиями и культами группам легче объединиться
в устойчивую федерацию, чем племенам и общинам различного
происхождения. Особенно важную роль играет языковая близость.
Однако следует заметить, что и полиэтничный состав складываю¬
щегося раннеклассового социального организма, при наличии до¬
статочно сильных экономических и социально-политических при¬
чин интеграции, не является непреодолимым препятствием. В боль¬
шинстве случаев формировавшиеся социальные организмы вклю¬
чали не только этнически близкие, ио и другие группы на¬
селения.
Как видим, можно выделить две формы раннеклассовых соци¬
альных организмов.
В условиях сочетания высокой производительности труда со
сравнительно незначительными затратами на содержание правите¬
лей и их окружения раннеклассовые социальные организмы возни¬
кают на базе племен-вождеств в виде городов-государств номового
типа. Их территория была небольшой, а значительная часть насе¬
ления концентрировалась в столице, где сосредоточивалась эконо¬
мическая, социально-политическая и культурная жизнь. Такие ран¬
неклассовые социальные организмы мы будем именовать прос¬
тыми.
Существенные черты данного типа раннеклассового социально¬
го организма (нома) определяются, в конечном итоге, тем, что
производство прибавочного продукта увеличивается за счет усо¬
вершенствования организации труда и системы редистрибуции в
масштабах политического целого. В этих условиях выделение
ремесла является следствием общего экономического подъема.
Его функции главным образом сводятся к трансформации нату¬
рального прибавочного продукта в престижно значимые ценности.
Так как появляется необходимость в проведении крупномасштаб¬
ных коллективных работ, координации действий специализирован¬
ных производственных ячеек и перераспределении материальных
благ в масштабах всего номового города-государства, правящий
слой выполняет организационно-хозяйственные, в том числе и ре-
дистрибутивные, административно-политические и тесно связанные
с ним культурно-культовые функции.
Подобные социальные организмы возникают на стадии энеоли¬
та и бронзового века в рамках наиболее благоприятных для веде¬
ния эффективного земледельческого хозяйства районов. Обычно
они появляются на базе группы близких в этнокультурном плане
племен-вождеств. На фоне достаточно крупных этнокультурных
общностей родственных племен, в рамках устойчивых социальных
организмов (номовых городов-государств) возникают новые этно¬
социальные общности, которые можно было бы назвать террито¬
риально-городскими (шумерийцы — урцы, урукцы, лагашиты и
т. д.; финикийцы — тиряне, сидоняне и т. д.).
104
Этническая специфика жителей городов-государств определя¬
лась не только общностью самосознания и самоназвания, ио и, как
показал С. А. Токарев [1964. — С. 50], культурно-культовым един¬
ством на основе почитания бога-(святого-) покровителя, персони¬
фицирующего единство гражданской общины, а также, как отме¬
тил Л. П. Лащук [1967.— С. 90], спецификой диалекта. Многие
советские исследователи справедливо, на наш взгляд, в качестве
основного этнического подразделения раннеклассовых обществ
(имея в виду древнюю Переднюю Азию и Восточное Средиземно¬
морье) называют гражданскую общину города-государства [То¬
карев. — 1964; Белявский. — 1967; Лащук. — 1967; Златковская. —
1974], входящую в состав более крупной этнокультурно-языковой
общности. Эта идея в целом соотносима с предложенным
Ю. В. Бромлеем разграничением народностей на «узкой» (соци¬
ально-экономической в рамках политического целого) и «широ¬
кой» (культурно-языковой) основе [1972.— С. 71; 1973.— С. 139].
Примерами подобного рода серий этнически близких номовых
социальных организмов могут служить города-государства майя
и ацтеков, шумерийцев, египтян (до объединения страны Мейе¬
сом), ханаанеев, финикийцев и т. д. Их можно определить как ло¬
кальные цивилизации, для составных частей которых (номов)
характерны общность происхождения, идентичность социально-
экономической и политической структуры, а также этнокультурно¬
языковой близостью при наличии (на этом уровне) общего само¬
сознания, противопоставляющего их как «людей высшего сорта»,
обладающих «настоящей культурой» всем остальным — «варва¬
рам». В дальнейшем, по мере развития экономических, политиче¬
ских и культурно-культовых связей между номами, при значитель¬
ном усилении одного из них, на базе такого рода локальной циви¬
лизации может сложиться крупная централизованная монархия
(Египет с начала и Нижняя Месопотамия с последней трети
III тыс. до н. э.). Однако пример древних майя показывает, что
такое развитие наблюдается не всегда.
Там же, где прибавочный продукт был не на столько велик,
чтобы обеспечить развитие серии номовых городов-государств, не¬
обходимым условием становления раннеклассовых социальных ор¬
ганизмов было отчуждение прибавочного продукта многих общин,
племен и даже союзов племен, экономически обособленных друг
от друга, в пользу ведущего центра. Такие государственные обра¬
зования формируются в результате подчинения неким формирую¬
щимся раннеполитическим образованием менее развитых соседей,
нередко близких ему в этнокультурном плане. Прибавочный про¬
дукт, отчуждаемый у последних, и обеспечивает становление ран¬
неклассовых отношений в рамках лидирующего центра — ядра,
представляющего собою, в сущности, город-государство, господ¬
ствующий над своими данниками. Данническая эксплуатация со¬
105
седей может прикрываться объективной необходимостью мобили¬
зации средств в интересах совместной обороны, но в большинстве
случаев является следствием прямого военного давления или за¬
воевания.
По мере концентрации прибавочного продукта вассально зави¬
симых обществ в руках господствующей знати общества-лидера
резиденция последней приобретает характер города-столицы. Само
же государство институционализируется в виде сложной общест¬
венно-политической структуры, состоящей из ядра, соответствую¬
щего городу-государству, и зависимых (эксплуатируемых), но мо¬
гущих длительное время сохранять свою внутреннюю автономию
областей, своего рода «племенных княжений». Отчуждаемый у них
прибавочный продукт обеспечивает ускоренное развитие центра,
что на первых порах, может сдерживать процесс социально-иму¬
щественного расслоения на периферии. Такие социальные орга¬
низмы мы будем называть сложными.
Существенные черты данного типа раннеклассового социально¬
го организма (за неимением лучшего термина его можно назвать
княжеством, точнее — великим княжеством) определяются, в ко¬
нечном итоге, тем, что производство прибавочного продукта уве¬
личивается (до определенного предела) за счет усовершенствова¬
ния орудий труда при появлении ремесленного производства
средств производства в виде общинного ремесла, при определен¬
ной экономической автономии отдельных общин и домохозяйств.
В таких условиях государственная власть ограничивается орга¬
низацией лишь определенных видов производства, в частности,
обеспечивающих обороноспособность политического целого, и пря¬
мо не вмешивается в экономическую деятельность крестьянских
общин.
В системе централизованного перераспределения функциониру¬
ет прибавочный продукт, отчужденный в виде дани у зависимых
периферийных обществ и изъятый в качестве ренты-налога у крес¬
тьянских общин центра. За счет последних содержатся правитель
и его двор, знать, военно-административный аппарат и работаю¬
щая на удовлетворение их запросов прослойка ремесленников вне
крестьянских общин. Правящий слой выполняет прежде всего ре-
дистрибутивные (в оговоренном выше смысле) и военно-админи¬
стративные функции. Располагая властью-собственностью над ре¬
сурсами социального организма, правитель и знать за счет систе¬
мы централизованного перераспределения обеспечивают содержа¬
ние служилого сословия. Однако из-за обширности подлежащих
контролю территорий может развиваться система выделения опре¬
деленных общин для содержания представителей господствующего
сословия на местах, соответствующая тому, что обычно понимают
под феодализмом.
К феноменам такого рода также, очевидно, применимо понятие
106
локальная цивилизация. Данные общества возникают на базе
определенной территориально-этнической общности поздней пер¬
вобытности по мере развития и укрепления надплеменных, а в
перспективе, раннегосударственных органов власти и управления.
Как и в предыдущем случае, наблюдается двучленная этническая
структура. Однако в отличие от раннеклассовых обществ древ¬
нейших цивилизаций Ближнего Востока, этническая общность
высшего уровня складывается в рамках сложного социального
организма, тогда как на низшем — этнические различия отража¬
ют старое племенное и союзно-племенное деление культурно-язы¬
кового плана.
В дальнейшем, по мере социально-экономического развития и
производства в рамках отдельных областей прибавочного продук¬
та в объеме, достаточном для появления классовых отношений в
границах соответствующих микроструктур, при стирании старых
племенных рубежей и развитии городских центров на периферии,
на базе сложного социального организма («великого княжества»)
появляется серия отпочковывающихся от него простых социальных
организмов «удельных княжеств»), развившихся на периферии под
эгидой ядра. Формируясь в рамках достаточно устойчивой этни¬
ческой общности высшего порядка, утвердившейся на базе сложно¬
го социального организма, по мере распада старых и становления
новых общественных отношений и территориально-хозяйственно-
административных связей, такие социальные организмы, приобре¬
тая этническую специфику и особое самосознание и самоназвание
(новгородцы, полочане, смоляне, галичане и т. д. на Руси), сох¬
раняют и этнокультурно-языковую общность в рамках целого. Та¬
кой путь развития может быть проиллюстрирован на примере ис¬
тории Китая эпохи Чжоу и периода «борющихся царств» (первые
три четверти I тыс. до н. э.) [Васильев. — 1983; Крюков, Софронов,
Чебоксаров.— 1978] и Киевской Руси в средние века [Греков.—
1953; Рыбаков.— 1982; Толочко. — 1987]. Однако эти процессы
уже относятся главным образом к стадии сословно-классовых об¬
ществ.
В ряде случаев в процессе формирования сложных эксплуата¬
торских социальных организмов определенную, а то и решающую,
роль играют разнообразные контакты оседлоземледельческих и ко¬
чевнических обществ, так что раннеполитические объединения не¬
редко складываются в результате насильственного их объединения
под эгидой крупных, сложных по своей структуре государств типа
Гуннской державы, Аварского каганата, Хазарии, раннесредневе¬
ковых Дунайской и Волжской Болгарий, Венгрии и т. д. Обычно
такие социальные организмы имеют непрочные внутренние связи,
основывающиеся, главным образом, на даннической эксплуатации
кочевниками земледельцев. Поэтому они обычно распадаются при
первых же серьезных поражениях. Однако при некоторых ситуаци¬
107
ях могут складываться и устойчивые этносоциальные организмы
(Болгария, Венгрия).
3. Роль внешних факторов. Раннеклассовые социальные ор¬
ганизмы могут возникать как на основе сугубо внутреннего раз¬
вития (древнейшие цивилизации), так и в условиях контактов с
уже сложившимися эксплуататорскими обществами. Роль устанав¬
ливающихся между ними связей в одних случаях состоит, главным
образом, в заимствовании некоторых достижений, в других — ока¬
зании мощного стимулирующего воздействия. И те, и другие об¬
щества мы назовем контактными, различая, соответственно,
контактные заимствующие и контактные заим-
ствующе-стимулируемые общества. Предложенный тер¬
мин представляется более удачным, чем применяемое западными
учеными (А. Дж. Тойнби, Л. Оппенхеймом и др.) понятие «циви¬
лизации-спутники» («цивилизации-сателлиты»), поскольку второе
жестко связывает их с цивилизационными центрами, а первое —
подчеркивает внешнюю, стимулирующую, но не детерминирующую
роль контактов с более развитыми обществами. Кроме того, в жиз¬
ни многих раннеклассовых социальных организмов контакты со
стадиально близкими им сообществами могли иметь гораздо боль¬
шее значение, чем связи с оформившимися ранее цивилизациями.
Советскими этнографами проанализированы различные типы
взаимодействия цивилизационного центра и первобытной перифе¬
рии [Первобытная периферия. — 1978]. Опираясь на их выводы,
можно сказать, что в условиях непосредственных контактов клас¬
совых и позднепервобытных обществ наблюдается одна из трех си¬
туаций: 1) цивилизация непосредственно влияет на граничащие с
ней общества финальной стадии первобытности, выступающие в
роли ближней или внешней периферии (контакты греков с фра¬
кийцами, иллирийцами, скифами и т. д.; германские и славянские
племена на границах Рима и Византии и т.д.); 2) цивилизация
подчиняет и включает в свой состав позднепервобытные или ран¬
неклассовые этносы, приобретающих статус внутренней перифе¬
рии, а затем в большинстве случаев и вовсе сходящих с историче¬
ской арены в качестве самостоятельно развивающихся обществ
(население многих североафриканских и европейских провинций
Римской империи: нумидийцы, мавретанцы, иберы, кельты, илли¬
рийцы, фракийцы, даки и др.; население южнокитайских областей,
включенных в состав империи Хань и т. д.); 3) успешный натиск
варварских народов на переживающую, как правило, в этот мо¬
мент общий кризис цивилизацию может привести к образованию
на территории занятых ими провинций повторной периферии (гер¬
манское и славянское завоевание областей Римской и Византий¬
ской империй, фригийцы на территории разрушенного Хеттского
царства, кочевники на берегах Хуанхэ в IV—V вв. и т. д.).
При повторной периферии складываются благоприятные усло¬
108
вия для становления вторичных цивилизаций. Внутренняя пери¬
ферия не представляет собой самостоятельного пути развития, хо¬
тя, в ряде случаев, впитав достижения более высокой культуры,
соответствующие общества со временем могут перерасти в само¬
стоятельные государственные образования (например, отделивша¬
яся в начале 1 тыс. до и. э. от Египта Напата в среднем течении
Нила). На базе внешней периферии складываются социальные ор¬
ганизмы контактных цивилизаций, причем роль цивилизационного
центра в процессе их формирования может быть различной.
В ряде случаев воздействие цивилизационного центра на позд¬
непервобытную периферию состоит, главным образом, в том, что
последняя лишь перенимает некоторые достижения более разви¬
тых соседей. Движущими силами их развития являются исключи¬
тельно внутренние процессы, в какой-то степени активизирующие¬
ся под воздействием внешних стимулов, но не подвергающиеся су¬
щественным изменениям с их стороны.
Обычно такая ситуация наблюдается там, где в условиях приб¬
лизительно одного хозяйственно-культурного типа в соседних, свя¬
занных между собой, районах происходит постепенный переход к
раннеклассовым отношениям. Однако в одном месте этот процесс
протекает несколько быстрее: вырабатываются новые принципы
организации всех сфер жизни, определенные этические, эстетиче¬
ские и религиозные каноны, наилучшим образом соответствующие
данным историческим условиям. Естественно, что несколько от¬
стающие, но аналогичные по характеру развития соседние общест¬
ва, находящиеся в более или менее интенсивных контактах с оча¬
гами цивилизаций, перенимают многие достижения, что ускоряет
их развитие.
В качестве примера можно назвать обширную зону сухих суб¬
тропиков Передней Азии, где, судя по археологическим материа¬
лам, на рубеже III—II тыс. до н. э. в зоне перекрестного влияния
Шумера и Хараппской цивилизации формировалось несколько ран¬
неклассовых обществ. О них можно судить по таким поселениям
раннегородского типа, как Шахри-Сохте на западе Ирана, Алтын-
Депе и Намазга-Депе в Южной Туркмении, Мундигак в Южном
Афганистане и др., выполнявшим функции хозяйственного поли¬
тического и идеологического лидерства в масштабах определенной
территории. В целом они имели местную основу и развивались
вполне самостоятельно как города-государства комового типа, од¬
нако в их облике и культуре заметно использование месопотам¬
ских и хараппских образцов и эталонов [Чайлд. — 1956. — С.
286—311; Массон. — 1964. — С. 123—302; 1981. — С. 126—129;
1984].
Социальные организмы таких контактных цивилизаций по сво¬
ей структуре близки к опережающим их в развитии соседям. В не¬
которых случаях грань между цивилизационным центром и пери¬
109
ферией достаточно условна. Это хорошо видно на примере Элама,,
где становление ирригационного земледелия, городских центров,
царской власти, жреческих корпораций и появление письменности
протекало спонтанно и почти одновременно с аналогичными про¬
цессами в Нижней Месопотамии [Чайлд.— 1956. — С. 211—226;
Массон.— 1967. — С. 92]. Однако большинство сфер эламской
культуры все же развивалось под сильным шумерийским влиянием
[Чайлд. — 1956. — С. 225; Оппенхейм. — 1980. — С. 38]. Поэтому
А. Дж. Тойнби и Л. Оппенхейм имели основания относить Элам
к категории цивилизаций-спутников наряду с Хеттской и Урарт¬
ской. Как показывают недавние исследования, усилившаяся на ру¬
беже IV—III тыс. до н. э. торговля между номовыми социальными
организмами Двуречья и населением богатого сырьевыми запаса¬
ми Иранского нагорья играла существенную роль в подъеме про-
тоэламской цивилизации, осуществлявшей контроль над этими тор¬
говыми путями [Alden.— 1982], причем, по отношению к поздне¬
первобытным обществам плато, Элам выступало в роли цивилиза¬
ционного центра.
Следовательно, условиями развития контактных заимствующих,
цивилизаций являются: 1) сходство в направлении социально-эко¬
номического и культурного развития цивилизационного центра и
его внешней периферии; 2) неравномерность их развития; 3) сво¬
его рода «не насильственное» восприятие периферией отдельных
достижений центра, не приводящее к отклонению от заданной
внутренними закономерностями линии спонтанного развития.
Для второго типа контактных цивилизаций характерно не прос¬
то влияние, а активное воздействие более развитых соседей на
внутреннюю структуру формирующихся эксплуататорских обществ.
Так, особенности внешних связей во многом определяли конкрет¬
ные пути развития Хеттского царства, Ахейской Греции или Фини¬
кии, Македонии, Фракии, Дакии и Скифии, Хазарии и обоих Бол-
гарий, Великоморавской державы, Киевской Руси и Скандинавских
стран, средневековых государств Западного Судана и Восточной
Африки, Дальнего Востока, Индокитая и т. д. Соответствующие
общества можно назвать заимствующе-стимулируемыми.
Условиями появления заимствующе-стимулируемых социальных
организмов являются: 1) неравномерность социально-экономиче¬
ского развития — выдвижение цивилизационного центра и отста¬
вание внешнепериферийных обществ; 2) их активное многоплано¬
вое взаимодействие; 3) способность цивилизационного центра в
процессе развития контактов с периферийными социальными ор¬
ганизмами видоизменять и в определенной степени «направлять»
спонтанное развитие последних. В терминологии А. Дж. Тойнби,
рассматривавшего мировую историю в аспекте взаимодействия ци¬
вилизаций друг с другом и с природной средой [Toynbee.— 1956;
См. также: Рашковский. — 1976; Павленко. — 1982], этот механизм
110
определяется как «вызов-и-отклик»: периферийные общества пере¬
страиваются в ответ па импульс, получаемый из цивилизационного
центра, и, в свою очередь воздействуют на соседнее общество.
Принадлежность обеих взаимодействующих сторон к одному
или различным хозяйственно-культурным типам в данном случае
не имеет принципиального значения, хотя торговые контакты, оче¬
видно, бывают более интенсивными при специализации в различ¬
ных сферах хозяйственной деятельности, тогда как культурное
влияние, по всей видимости, легче распространяется при исходной
хозяйственно-культурной близости. Поскольку внешние связи в
условиях развития контактных заимствующе-стимулируемых со¬
циальных организмов (составляющих огромное большинство об¬
ществ рассматриваемого переходного периода) играют принципи¬
ально важную роль, представляется целесообразным рассмотреть
их более подробно.
Основным видом экономических контактов являют¬
ся торговые связи. Позднепервобытная, а затем и раннеклассовая
периферии могут поставлять цивилизационному центру разнооб¬
разное сырье (руду, древесину, ценные породы камня, самоцветы,
благородные металлы и т. п.), продукцию промыслов (дорогие
меха, перья редких птиц, слоновую кость и т. д.), рабов, всевоз¬
можные приправы, благовония, экзотические яства, в некоторых
случаях и диковинных животных. В эпоху железного века — сельс¬
кохозяйственные товары, главным образом продукцию животновод¬
ства и зерно. Взамен периферийные общества получают не только
сельскохозяйственные товары (поставка зерна из Месопотамии в
соседние горные и степные районы, экспорт вина и масла из Эге-
иды Крито-Микенского и всего Средиземноморья античного пери¬
одов и т. д.), но и ремесленную продукцию, удовлетворяющую пре¬
стижные запросы варварской знати (дорогие ткани, художествен¬
ную керамику, высококачественные металлические изделия, укра¬
шения и т. п.). При этом, как показала Н. Б. Янковская на
примере древней Передней Азии [1956; Дьяконов, Якобсон, Янков¬
ская.— 1982], цивилизационный центр нередко нуждается в това¬
рообмене намного больше, чем периферия. Агрессивность месопо¬
тамских деспотий в значительной мере обусловливалась стремле¬
нием подчинить соседние территории, являвшиеся источниками
сырья.
Товарообмен с цивилизационным центром сказывается на пе¬
риферийных обществах двояким образом. Из центра на периферию
поступают новые товары, а также передовые для того времени идеи
в области ведения хозяйства, организации социально-политических
отношений, государственного устройства, научные знания, эстети¬
ческие каноны и т. д. Все это, как правило, способствует социаль¬
но-экономическому развитию внешнепериферийных социальных ор¬
ганизмов.
111
Более важен второй момент — широкомасштабная торговля с
цивилизованным центром во многих случаях оказывает огромное
воздействие на характер и направленность исторического развития
периферийных социальных организмов. Сказанное проявляется в
том, что последние в той или иной степени ориентируют свое хо¬
зяйство в соответствии с запросами внешнего рынка и определен¬
ным образом трансформируют собственную социально-экономиче¬
скую и даже территориально-поселенческую структуру. Характер
общественной трансформации определяется в первую очередь спо¬
собом получения экспортируемой продукции, которая может быть
либо местного производства, либо полученной у соседних народов:
мирным путем — через торговые связи, или же насильственно — в
виде военной добычи или дани.
При экспорте собственной продукции центральная власть заин¬
тересована в интенсификации ее производства. В качестве примера
можно привести Нумидию эпохи правления Массинисы (около
215—149 гг. до н. э.), когда ввиду резкого увеличения спроса на
зерно на внешнем рынке (в Италии и Греции) правительство на¬
чинает активно содействовать развитию земледелия в преимущест¬
венно скотоводческой стране [Селецкий.— 1964. — С. 150]. В том
случае, когда рынок цивилизационного центра требовал сырье и
особенно металлы, расширение торговых связей стимулировало
развитие государственной добычи и переработки полезных ископа¬
емых. Примером могут служить африканские государства древно¬
сти (Напата, Мероэ, Аксум) и средневековья (Гана, Мали, Сон-
гай), где правительство монополизировало и (или) строго конт¬
ролировало плавку и обработку железа, медные копи, серебряные
рудники и золотые прииски [Бюттнер. — 1981. — С. 33, 42]. По¬
добные мероприятия укрепляли позицию государственного сектора
в экономике и, соответственно, правящей династии. С этим можно
сопоставить данные о том, что в Македонии доходы рудников при¬
надлежали царям, что, очевидно, можно предполагать и для Фра¬
кии [Златковская.— 1971.— С. 125] и Дакии.
Если же контактный социальный организм экспортирует глав¬
ным образом товары не местного производства, то роль внешней
торговли во многом зависит от того, специализируется ли он на
транзитных поставках или же сбывает насильственно отчужден¬
ную у соседей продукцию.
В первом случае периферийные социальные организмы могут
выполнять роль посредника между оформившимися цивилизацион¬
ными центрами: легендарная страна Дильмун в Персидском за¬
ливе, бывшая в III тыс. до н. э. торговым посредником между Ме¬
сопотамией и Индией [Бибби.— 1984]; Угарит, выполнявший во
II тыс. до н. э. посреднические функции в товарообмене между Ме¬
сопотамией, Египтом, Эгейским миром и хеттской Анатолией [Гель-
цер. — 1964; Дьяконов. — 1982 а]; либо между оформившимся ци-
112
вилизациоиным центром и позднепервобытными или уже форми¬
рующимися раннеклассовыми социальными организмами: Элам,
древнейший Ашшур, специализировавшийся на поставках сырья
из Малой Азии в Нижнюю Месопотамию [Оппенхейм.— 1980.—
С. 166—167]; Троя, выступавшая в роли поставщика Востоку ев¬
ропейского металла в эпоху бронзы [Чайлд. — 1952. — С. 78—79].
В подобных социальных организмах транзитная торговля стано¬
вится одной из важнейших статей дохода и определяет род дея¬
тельности многих людей, среди которых важную роль играют го¬
сударственно-храмовые торговые агенты — тамкары древнего Ближ¬
него Востока [Гельцер.— 1964].
В случае, когда сбываемые в цивилизационный центр товары
добываются насильственным путем в виде дани или военной добы¬
чи, имеются все основания предполагать усиление военно-полити¬
ческой власти, ориентированной на систематическое отчуждение
прибавочного продукта у более слабых соседей, владеющих поль¬
зующимися спросом на мировом рынке товарами. Ярким приме¬
ром являются Киевская Русь и Волжская Болгария на ранних эта¬
пах развития, а также западносуданские государства раннего сред¬
невековья— Гана и Мали.
На основании данных, приводимых в специальной литературе
[Рыбаков. — 1981, 1982; Куббель. — 1976; Бюттнер. — 1981; Ис¬
тория Тропической Африки.— 1984], можно сделать вывод, что в
эпоху раннего средневековья в Восточной Европе и Западной Аф¬
рике метод получения товаров, экспортируемых в соседние более
развитые общества (в Византию и прикаспийские мусульманские
земли в одном случае и в исламизированные Египет и Магриб •—
во втором), был идентичным и сводился, главным образом, к сле¬
дующим моментам. Благодаря развитию земледельческо-скотовод¬
ческого хозяйства в районах Восточноевропейской лесостепной
полосы и Западносуданских саванн, при широком использовании
железа, на берегах великих рек (Днепра, Волги, Нигера), слу¬
живших основными транспортными артериями, складываются
сложные социальные организмы. Политической консолидации спо¬
собствовала угроза со стороны кочевников (тюркских народов и
берберов), а развитие социально-экономической и культурной
жизни стимулировалось торговыми контактами с цивилизационны¬
ми центрами. Потребности рынка последних, поставлявших пери¬
ферийной знати престижные предметы, определяли стремление
высших слоев к получению товаров, пользующихся особым спро¬
сом у торговых партнеров. Цивилизационные центры, опираясь
на достаточно прочную экономику, обеспечивающую военное пре¬
восходство, прочиняют и облагают данью лесные племена, обеспе¬
чивая при этом, по мере сил, безопасность ведущих к соседним
цивилизациям торговых путей. В результате в обществе заметно
возрастает роль военной знати, получающей взамен на отчужден¬
8 — 8-589
113
ный натуральный продукт собственной периферии престижные*
предметы роскоши.
Предложенная модель может быть, очевидно, соотнесена и с
исторической ситуацией, возникавшей и в ряде других регионов.
Прежде всего имеются в виду государственные образования, воз¬
никавшие на территории Маньчжурии (Бохай, царство чжурчже-
ней). С одной стороны, они тесно связаны с Китаем, а с другой —
контролировали население лесных просторов Приамурья. Сходная
ситуация складывалась и при регулярных торговых связях круп¬
ных, кочевнических в своей основе, государственных образований,
собирающих дань с подвластных им земледельческих обществ, и
цивилизационных центров. Подобное могло происходить в Скифии
Атея, среднеазиатском государстве гуннов-эфталитов, в Хазарии
и в Золотой Орде. Примечательно, что столицы этих государств
(Каменское городище, Итиль, Сарай-Бату) размещаются, главным
образом, в низовьях крупных рек — важнейших транспортных ар¬
терий (Днепр и Волга), где контролировали сбыт товаров всего
речного бассейна в заморские страны.
Концентрация экспортируемых и импортируемых товаров в
руках военной знати таких раннеполитических структур способ¬
ствует усилению редистрибутивной функции власти, что усиливает
социально-экономическое неравенство членов не только господ¬
ствующего ядра данного сложного социального организма, но и
между центром и подвластными ему территориями. Однако по¬
стоянные деловые контакты правящей знати и средних слоев с
приезжими купцами должны были способствовать развитию то¬
варно-рыночных форм обмена и внедрению денежных знаков в
качестве всеобщего эквивалента стоимости. Приезжие купцы, в
первую очередь, имели дело с центральной властью, концентри¬
рующей в своих руках львиную долю совокупного прибавочного
продукта. Но чем большей степенью экономической самостоятель¬
ности обладали отдельные домохозяйства, тем более значительная
часть производимых материальных благ оставалась в их распо¬
ряжении и, следовательно, могла быть продана иноземным тор¬
говцам. А это стимулировало становление сословно-классовых
отношений.
Таким образом, внешние связи могли, с одной стороны, на пер¬
вых порах содействовать укреплению государственно-редистрибу-
тивной системы, а с другой, особенно при возможности широких
контактов иностранных купцов со средними слоями населения, —
создавались благоприятные условия для внедрения и последую¬
щего развития товарно-денежных отношений. Там, где внешнетор¬
говая инициатива принадлежала периферийным социальным орга¬
низмам, а их правители сами организовывали сбыт товаров в ци¬
вилизационный центр, можно предполагать более значительную
роль первой тенденции. Там же, где в роли торговых посредников
114
выступали иностранные купцы, создавались условия для реализа¬
ции и второй. В любом из этих случаев столичный центр выступал
в качестве фокусной точки товарообмена: сюда по каналам ре-
дистрибутивной системы стекались экспортируемая продукция и
доставляемые из-за рубежа товары. Здесь же совершался товаро¬
обмен между приезжими купцами и мелкими производителями,
привозившими свою продукцию на столичный рынок.
В процессе становления и развития многих раннеклассовых со¬
циальных организмов значительную роль играют и военно-по¬
литические контакты, причем не только с соседним циви¬
лизационным центром, но и со стадиально близкими обществами.
Постоянная военная угроза, как уже отмечалось, стимулирует по¬
литическое объединение главным образом этнически близких кол¬
лективов в целях совместной самообороны. С угрозой со стороны
критской талассократии исследователи связывают становление
ахейских центров [Блаватская.— 1976. — С. 106—108]; консоли¬
дации складывавшихся древнеиранских городов-государств, еще
сохранявших старые племенные связи, в Л1идийское государство
способствовала ассирийская, а затем и скифская угроза [Данда-
маев.— 1982]; ассирийская опасность стимулировала и сложение
царства Урарту на базе федерации формировавшихся городов-
государств Армянского нагорья — «союза Наири» [Дьяконов.—
19826].
Многочисленные примеры показывают, что военная опасность,
если она не столь велика, чтобы уничтожить формирующееся ран¬
неклассовое общество, в целом стимулирует процесс консолидации
и способствует появлению сложных социальных организмов. А на¬
блюдавшееся при этом укрепление центральной власти способству¬
ет более четкому обособлению военной знати. Выделение дружин¬
ной прослойки неизбежно связано с концентрацией значительных
материальных ресурсов в руках центральной власти. Последнее,
в свою очередь, стимулирует возрастание редистрибутивной систе¬
мы и государственную организацию отраслей производства, опре¬
делявших обороноспособность социального организма в целом, что
должно было отражаться на характере социальной организации
ремесла. Очевидно, постоянная военная угроза способствует раз¬
витию государственного ремесленного производства и усилению
правительственного контроля над некоторыми отраслями посад¬
ского (где оно присутствует на этапе оформления эксплуататорских
отношений) и общинного ремесла. Военная опасность предполага¬
ет и возрастание роли столицы как политического, редистрибутив-
ного и ремесленного центра. Город окружается фортификационны¬
ми сооружениями, особенно укрепляется резиденция правителя —
цитадель, детинец, кремль.
Внешняя опасность может и тормозить темпы общественного
развития. Это происходит в тех случаях, когда нужды самооборо¬
8
115
ны требовали непомерно больших средств, которые при благопри¬
ятных обстоятельствах могли бы способствовать росту социально¬
имущественной стратификации и развитию ремесел, торговли и
культуры. Кроме того, постоянные войны приводят к сокращению
трудоспособного населения и гибели материальных ценностей, за¬
пустению земель и т. д. Поэтому роль военно-политических кон¬
тактов в каждом случае должна рассматриваться конкретно.
По сравнению с военными, прочие виды политических контак¬
тов (обмен посольствами, визиты правителей и т. п.) сами по себе
играют гораздо менее существенную роль. Однако они способст¬
вуют перенятию некоторых организационных и, особенно, церемо¬
ниальных форм, идеологических доктрин и религиозных культов,
заимствованию мод и символики.
Таким образом, военно-политические контакты сказываются на
самых различных сферах общественной жизнедеятельности: сти¬
мулируют и ускоряют процессы консолидации и интеграции в рам¬
ках складывающихся раннеклассовых организмов, способных про¬
тивостоять врагу; усиливают социально-имущественную стратифи¬
кацию, связанную с ростом значения военной прослойки в жизни
общества; обусловливают и определенные экономические тенден¬
ции; влияют на культурную сферу, способствуя «военизации» идео¬
логии и быта высших слоев.
Следует отметить, что важным социально-экономическим по¬
следствием удачных войн является, как правило, значительный
приток пленных, не всегда обращавшихся в рабов. По справедли¬
вому замечанию И. А. Стучевского, для развития рабовладельче¬
ских отношений важен не столько сам факт массового угона плен¬
ных, сколько характер их последующей эксплуатации. Внутренние
условия страны, куда попадали военнопленные, не всегда откры¬
вали возможность их эксплуатации рабовладельческими метода¬
ми. Так, в Египте Нового царства, в эпоху максимального прито¬
ка пленных в эту страну, абсолютное их большинство вливалось в
число зависимых земледельцев, составлявших основную массу на¬
селения страны [Стучевский. — 1966. — С. 119—121]. Аналогичным
образом с пленными поступали ассирийские и урартийские цари
[Дьяконов.— 1952], правители Вавилонии и империи Ахеменидов,
гунны и тюрки, киевские великие князья, монархи раннеклассовых
государств Тропической Африки.
По всей видимости, в большинстве случаев (за исключением
обществ античного Средиземноморья) в докапиталистических ан¬
тагонистических обществах и тем более в раннеклассовых социаль¬
ных организмах пленных, в том случае если их не убивали, не от¬
пускали за выкуп и не перепродавали, сажали на государствен¬
ные земли. Как неполноправные работники они подвергались бо¬
лее интенсивной эксплуатации, чем рядовое население, но в даль¬
нейшем их потомки вливались в состав данного этноса. Пленных
116
ремесленников поселяли в столице и других городах, где они ра¬
ботали на нужды государства, правителей и знати, постепенно
приобретая характер полусвободных лиц.
Экономические и политические контакты приводят к знакомству
варваров с культурой и идеологией более развитого общества, спо¬
собствуют развитию культурных контактов. Последние
воспринимаются либо фрагментарно, главным образом в эпоху
древности, когда преобладали политеистические доктрины, либо
заимствуются системно, во всех основных аспектах, что типично
для эпохи распространения мировых религий. В обоих случаях
влиянию со стороны культуры соседних цивилизаций наиболее
подвержены высшие слои общества, сосредоточенные в столице, а
впоследствии непосредственно связанные с ними городские массы,
что на примере Киевской Руси было показано Б. А. Рыбаковым
[1970]. Этой логике соответствует и разработанная С. А. Арутю¬
новым на материале освоения японцами китайско-корейской буд¬
дийско-конфуцианской традиции модель культурных заимствова¬
ний [1979; 1982].
Фрагментарное восприятие элементов культуры соседней циви¬
лизации при обычно негативном отношении к ней в целом, наи¬
более характерно для раннеклассовых обществ древности, что свя¬
зано с национальным характером религии той эпохи. Воспринять
чужую религию, в образах которой концентрировались мировос¬
приятие и миропонимание другого народа, означало отказаться от
собственных традиций. Однако знать охотно пользовалась прес¬
тижнозначимыми, подчеркивающими ее высокий социальный ста¬
тус, изделиями иностранных мастеров, широко заимствовала моды
и образцы более развитых соседей и в ряде случаев даже была
склонна к восприятию некоторых чужеземных культов. Ярким при¬
мером фрагментарного заимствования соседней культуры могут
служить скифы. Правда, общественное мнение отрицательно от¬
носилось к склонности некоторых царей и аристократов (Скила,
Анехарсиса) приобщиться к эллинской культуре, за что те и
поплатились жизнью [Геродот.— IV, 76—80; Диоген Лаэрт¬
ский.— I, 102]. В то же время археологический материал сви¬
детельствует о широком заимствовании скифской знатью многих
элементов материальной, а также, очевидно, и духовной культу¬
ры греков.
Сказанное не отрицает возможности более широких заимство¬
ваний идей, ценностей и традиций в условиях языческого полите¬
изма — в подобном случае воспринимаемые извне представления
не противопоставлялись местным верованиям, а постепенно внед¬
рялись в комплекс соответствующей культуры, постепенно транс¬
формируя ее. Например, синкретические религиозные представ¬
ления населения римских провинций или эллинистических царств,
когда местные божества так или иначе дополняли Олимпийский
117
пантеон или отождествлялись с отдельными его персонажами.
Иной вариант того же процесса наблюдается на примере восприя¬
тия буддийской культуры народами Центральной, Восточной и
Юго-Восточной Азии. В Японии, Бирме или Тибете заимствовался
весь комплекс буддийского вероучения с соответствующими фило¬
софскими доктринами, иконографическими канонами, литератур¬
ными жанрами и т. п. Однако попадая на иноэтничную почву и
пропагандируя в принципе космополитическое учение, буддисты
никогда не отрицали местных верований и традиций и умело адап¬
тировались к новой среде. В этом смысле распространение буд¬
дизма коренным образом отличалось от утверждения христианства
и ислама, нередко опиравшихся на военную силу и всегда яростно
боровшихся с традиционными верованиями местного населения.
Системное заимствование внешнепериферийными социальными
организмами целого комплекса некоей наднациональной культу¬
ры, оформленной в виде определенного вероучения, характерно
для эпохи мировых религий. Эти религиозные учения, космополи¬
тические по своей сути, выступали в надэтничной форме. Космо¬
политизм, безусловно, способствовал их восприятию внешнепери¬
ферийными народами. Главным фактором, обеспечивающим им
победу даже в том случае, когда правящая знать поначалу отно¬
силась к ним враждебно, была их оптимальная приспособленность
к социально-экономическим условиям, формам общественно-поли¬
тической организации и культурно-мировоззренческим запросам
классовых докапиталистических обществ.
Мировые религии несли систему мировоззрения, удовлетворяв¬
шую эмоциональным потребностям и интеллектуальным запросам
практически всех социальных слоев, тогда как традиционное язы¬
чество уже не могло эффективно реагировать на поставленные
жизнью социальные и духовные проблемы. Они давали целостное
монистическое миропонимание: образное, наглядное — для широ¬
ких масс, и теоретически разработанное, философско-теологиче¬
ское— для интеллектуальной элиты; обещали компенсацию за при¬
жизненные страдания и гарантировали наказание для обидчиков
и злодеев; подтверждали и обосновывали право властьимущих на
их привилегированное положение, утешая угнетенных тем, что пе¬
ред богом все равны, а богатство и знатность скорее препятству¬
ют достижению высшей цели.
Попадая в ту или иную иноэтничную среду, такая мировоззрен¬
ческая система неизбежно приспосабливалась и видоизменялась,
однако в данном случае адаптировались не отдельные фрагменты,
вписывающиеся в уже сложившуюся структуру, а целостный куль¬
турно-мировоззренческий комплекс, являющийся каркасом новой
идейно-ценностной системы. Необходимо подчеркнуть, что воспри¬
ятие всякой культурной инновации осуществлялось не этносом в
целом, а вначале отдельными социальными группами, неудовлет¬
118
воренными старой системой взглядов и не связанными с ней лич¬
ными интересами. Другие слои по тем или иным причинам какое-
то время сохраняют приверженность традиционным взглядам и бо¬
рются за их сохранение, как это было в эпоху утверждения хрис¬
тианства на Руси.
Культурные контакты способствовали заимствованию хозяйст¬
венно-технических достижений, а также приводили к существен¬
ным изменениям в административно-политической сфере. Напри¬
мер, в ориентировавшейся на китайский эталон раннесредневеко¬
вой Японии в ходе проведения реформ Тайка [Воробьев.— 1980. —
С. 167—212]. Очевидно, преобразования государственного устрой¬
ства, проведенные князем Владимиром после крещения, также не
в последнюю очередь были связаны с освоением политического и
идеологического опыта Византии.
Основным пунктом проведения иноземных влияний становится
столица. Характерно, что одной из главных идей, усваиваемых
знатью раннеклассовых социальных организмов, является пред¬
ставление о городе как центре и средоточии всех сфер обществен¬
ной жизни [Долгий, Левинсон.— 1971]. При этом молодые народы
нередко стремятся придать своим столицам подобие внешнего
вида центров тех государств, на культуру которых они ориенти¬
руются и соперниками которых могут выступать. Так, древне¬
японские столицы строились по типу китайской Чанъани [Воро¬
бьев.— 1977], а появление в Киеве Золотых ворот и Софиевского
собора по константинопольскому образцу при Ярославе в годы
ухудшения отношений с Византией можно рассматривать и как
своего рода вызов «ромейской» империи [Толочко.— 1987.— С. 83].
Как видим, воздействие цивилизационного центра на перифе¬
рийные позднепервобытные и раннеклассовые социальные организ¬
мы в одной сфере неизбежно влечет за собой изменения и в дру¬
гих. С этим связано и переселение некоторого числа людей из
центра на периферию в периоды ее интенсивного развития: на¬
сильственное— увод пленных, или же добровольное — приглаше¬
ние на службу, бегство от противников и так далее, что в некото¬
рых случаях имело важные исторические последствия.
§ 3. Особенности становления и развития
раннеклассовых обществ в энеолите, бронзовом
и раннежелезном веках
1. Энеолитические цивилизации. На стадии финального нео¬
лита— энеолита становление и развитие раннеклассовых обществ
происходило в ряде регионов Старого и Нового Света. Это повсе¬
местно было связано с ростом производительности труда за счет
усовершенствования организации производства при развитии ре-
дистрибутивных функций органов власти.
119
Можно говорить о нескольких относительно самостоятельных
центрах исторического развития, достигших раннеклассовых отно¬
шений на энеолитическом уровне материально-технической базы
производства. В Старом Свете это-—Нижняя Месопотамия и свя¬
занный с ней Элам, Египет и Хараппская цивилизация долины
Инда. На протяжении III тыс. до н. э. в зонах их влияния (Север¬
ная Месопотамия, Ханаан, Анатолия, Иранское плато, Южная
Туркмения) также наблюдался интенсивный процесс становления
раннеклассовых социальных организмов, завершившийся в эпоху
ранней бронзы. В Новом Свете (не считая Океании, чьи общества,
даже такие относительно высокостратифицированные, как на Га¬
вайских о-вах или на о-ве Тонга, до контактов с европейцами ед¬
ва ли можно считать в полной мере раннеклассовыми) выделяются
четыре очага становления цивилизации: 1) Центральная Мексика;
2) побережье Мексиканского залива и Юкатан; 3) побережье Пе¬
ру и 4) район Перуанско-Боливийских Анд.
Первые шаги по созданию городов-государств фиксируются в
Малой Азии уже в VI тыс. до н. э., где существовал Четал-
Хююк — поселение, выполнявшее ряд функций протогородского
центра [Мелаарт.— 1982]. Возникновение раннеклассовых обществ
Нижней Месопотамии, Египта и Элама относят к рубежу IV—III
тыс. до н. э. Ускорение темпов социально-экономического развития
в этих областях (в сравнении с соседними районами Ближнего
Востока) в решающей степени определялось созданием крупных
ирригационных систем. Лучше всего данный процесс изучен на
нижнемесопотамских материалах [Тюменев.— 1954, 1956; Дьяко¬
нов.— 1950, 1952а, 1959; Оппенхейм.— 1980; История древнего ми¬
ра.— Т. 1.— 1982; История древнего Востока.— Т. 1, ч. 1.— 1983;
Меликишвили.— 1975, 1985; Adams.— 1966]. При рассмотрении
процесса становления и развития раннеклассовых обществ данного
региона мы будем опираться на выводы специалистов по истории
Месопотамии.
В настоящее время можно считать установленным, что в ре¬
зультате оформления государственно-храмового хозяйственного
комплекса в каждом из нижнемесопотамских номовых социальных
организмов к началу III тыс. до н. э. складывается два экономи¬
ческих сектора: корпоративный (государственно-храмовый), в рам¬
ках которого зависимые работники, не имеющие средств производ¬
ства эксплуатируются органами власти и управления; и государ¬
ственно-общинный, куда входят владеющие средствами производ¬
ства общинники, выплачивающие государству ренту-налог и при¬
влекавшиеся к участию в общественных работах, в том числе
и на нужды храма и дворца.
Общим в обоих случаях является корпоративная эксплуатация
властьимущими, распоряжающимися материальными и трудовыми
ресурсами коллектива по праву власти-собственности, непосред¬
120
ственных производителей. Однако в первом трудящиеся не имеют
средств производства, собственного домохозяйства, не являются
членами общин и потому находятся в полном экономическом под¬
чинении у аппарата государственно-храмовых служащих. Во вто¬
ром— непосредственные производители как члены общин владеют
средствами производства, что обеспечивает им самим и членам их
семей соответствующий социально-правовой статус. В конечном
итоге земля, основное средство производства докапиталистических
формаций, принадлежит верховному собственнику — государству,
организующему коллективные работы и редистрибуцию материаль¬
ных благ.
В ходе создания единого централизованного государства при
насильственном объединении ряда номов (чьи ирригационные си¬
стемы уже частично были связаны между собой), ликвидирующий
местную аристократию и опирающийся на представителей разра¬
стающегося государственного аппарата правитель сосредоточивает
в своих руках дворцово-храмовые хозяйственные комплексы и, на
правах завоевателя, фактически распоряжается земельными и
трудовыми ресурсами государственно-общинного сектора покорен¬
ных городов-государств. Это приводит к тому, что в эпоху Сарго-
нидов (XXIII в. до н. э.), особенно при третьей династии Ура,
(XXI в. до н. э.) государственно-храмовый сектор в Нижней Ме¬
сопотамии, в Шумере и Аккаде полностью подчиняет, если не по¬
глощает, государственно-общинный.
С утверждением центр ал изов анной государственно-дворцово-
храмовой системы организации хозяйства в рамках всей, объеди¬
ненной единой ирригационной системой, Нижней Месопотамии
возможности роста производительности труда за счет усовершенст¬
вования организации производства практически исчерпались. Бо¬
лее того, несмотря на временный экономический эффект, данная
система вскоре вступает в полосу кризиса. Общество, в рамках
которого масса лишенных средств производства и прав на произ¬
водимый или прибавочный продукт тружеников, подавленных
административно-бюрократической регламентацией всех сторон их
жизнедеятельности, лишенных возможности проявления личной
инициативы и не заинтересованных в результатах своего труда,
при всей своей внешней стабильности становится нежизнеспособ¬
ным. Первые же военно-политические трудности (вторжение кутиев
в годы правления последних Саргонидов, движение амореев и на¬
ступление эламитов в конце периода третьей династии Ура) про¬
демонстрировали полную несостоятельность общественной системы,
низводящей личность на всех уровнях социальной иерархии до
состояния бесправного исполнителя нисходящих свыше указаний.
В прежнем виде, характерном для нижнемесопотамского обще¬
ства III тыс. до н. э., принцип тотальной государственно-редистри-
бутивной организации всей общественной и экономической жизни
121
более не возрождался. Однако в условиях ирригационного земле¬
делия государственная организация коллективных работ всегда
оставалась первостепенной необходимостью. Поэтому и после
крушения державы третьей династии Ура государственная власть
не теряет своих ключевых позиций в жизни общества.
В начале II тыс. до н. э. на территории Нижней Месопотамии
происходит переход от старой системы обработки земли трудовы¬
ми отрядами к наделению землей групп людей, ведущих самосто¬
ятельное хозяйство в рамках земельного фонда и под контролем
представителей государственно-дворцовой и храмовой администра¬
ции. Постепенно это приводит к появлению новых, «вторичных»
сельскохозяйственных общин, непосредственно подчиненных госу¬
дарству, что проявлялось в выплате ренты-налога и исполнении
ряда трудовых повинностей. Такое состояние можно охарактеризо¬
вать как систему государственного крепостничества. Некоторая
хозяйственная автономия проявляется и среди городских ремеслен¬
ников, не теряющих, впрочем, связей с дворцовыми и храмовыми
хозяйствами. Объясняется это, с экономической точки зрения,
прежде всего тем, что в условиях Двуречья едва ли не все виды
сырья, кроме глины, доставлялись извне. Прежде всего сказанное
относится к металлам. Обеспечить общественные потребности в
привозных материалах во II тыс. до н. э. могло лишь государство,
опирающееся на систему редистрибуции. Оно же являлось и ос¬
новным заказчиком продукции городских ремесленников. Эконо¬
мическая деятельность государственной власти во времена создан¬
ного Хаммурапи Старовавилонского царства, как и многими ве¬
ками позднее, обеспечивала саму возможность сельскохозяйствен¬
ного и ремесленного производства, что, в конечном итоге, опре¬
деляло его господствующую роль в социально-политической и
идеологической жизни общества.
Со II тыс. до н. э. социально-экономическое развитие месопо¬
тамских царств, Вавилонии и Ассирии определяется уже ростом
производительности труда за счет, хотя и крайне медленного, усо¬
вершенствования орудий труда (что имело значение, главным об¬
разом, в сфере ремесленного производства, но, отчасти, затронуло
и земледелие). В I тыс. до н. э. в самоуправляющихся городах
Нижней Месопотамии (Вавилон, Сиппар, Ниппур, Урук и др.)
заметное развитие получают товарно-рыночные отношения и, со¬
ответственно, появляются эксплуататорские отношения в рамках
отдельных частных домохозяйств. Это обусловливает использова¬
ние рабской и наемной рабочей силы (при многочисленных про¬
межуточных между ними, формах кабальной эксплуатации) в эко¬
номической сфере наиболее развитых центров.
В подобной ситуации редистрибутивная система на протяже¬
нии II—I тыс. до н. э. все больше теряет самодовлеющее значение
и постепенно, особенно по мере развития частной караванной и
122
речной торговли на большие расстояния, перерождается в систему
изымания ренты-налога у массы непосредственных производите¬
лей, на уровне которых циркуляция материальных благ и услуг
осуществляется по принципу товарно-рыночных отношений. Вмес¬
те с тем государство сохраняет значение верховного собственника
земельного фонда.
Часть земельного фонда за службу передается определенным
представителям господствующего сословия, получающим в полное
или частичное распоряжение и соответствующие доходы. Земель¬
ные пожалования могли затем сдаваться в аренду. В результате
мы сталкиваемся с огромным разнообразием форм эксплуатации,
характерных для самых различных обществ Азии и Северной Аф¬
рики в периоды поздней древности и всего средневековья. Их со¬
отношение и специфика в разное время и на разных территориях
были неодинаковы. Мы полностью согласны с мнением Г. А. Ме-
ликишвили [1984, 1985] о том, что приблизительно с 1 тыс. до
н. э. вплоть до начала экспансии европейского капитализма эко¬
номический строй народов Передней Азии не претерпел принципи¬
альных изменений. К аналогичному выводу о характере традици¬
онных восточных обществ на китайском материале параллельно
пришли Л. С. Васильев [1983] и В. П. Илюшечкин [1986].
В итоге, выделяются три этапа развития древнейшего эксплу¬
ататорского общества на территории Месопотамии: 1) эпоха су¬
ществования отдельных номовых городов-государств, включавших
государственно-общинный и государственно-храмовый секторы; 2)
период бюрократически-централизоваиных монархий, в рамках ко¬
торых создается всеобъемлющая, поглощающая общинный сектор,
государственно-дворцовая система производства и редистрибуции
материальных благ, филиалами которой являются храмовые хо¬
зяйства; 3) время постепенного перехода к новой системе органи¬
зации производства, осуществляющегося под непосредственным
контролем сохраняющего право власти-собственности на землю
государственного аппарата силами мелких частных производите¬
лей, как правило, объединенных в сельские общины или ремеслен¬
но-торговые корпорации.
Первый из выделенных этапов охватывает первые две трети
III тыс. до н. э., второй — последнюю треть этого же тысячелетия,
третий — II тыс. до н. э. и первые века I тыс. до н. э. Их можно
рассматривать как три этапа развития раннеклассового общества
на территории Месопотамии — роста, полной реализации и разло¬
жения, являющегося оборотной стороной утверждения определен¬
ного общественного строя, который В. П. Илюшечкин называет
сословно-классовым. Экономический строй такого общества можно
определить и как государственно-частновладельческий, в отличие
от государственно-редистрибутивного, характерного для ранне¬
классовой ступени развития. В этом случае можно говорить о вы¬
123
делении двух (раннеклассовой и сословно-классовой) стадий раз¬
вития той, характерной для Востока, социально-экономической
системы, которую Л. С. Васильев называет «государственным спо¬
собом производства».
Сходные с нижнемесопотамскими, хотя и не вполне реализо¬
вавшиеся, тенденции развития выявляются и при рассмотрении со¬
циально-экономической истории древнего Египта на основании ря¬
да работ советских специалистов [Стучевский.— 1966, 1972, 1974,
1982; Берлев.— 1972, 1984, 1984а; Богословский— 1984, 1984а
и др.]. Опираясь на эти исследования и, прежде всего, на моногра¬
фию И. А. Стучевского [1982], посвященную аграрному строю
Египта конца II тыс. до н. э., социально-экономическую систему
государства фараонов в эпоху Нового царства можно охарактери¬
зовать следующим образом.
Вся земля являлась государственной собственностью, а ее вер¬
ховным распорядителем — царь (фараон), причем храмовое зем¬
левладение было только формой государственного. Земля предо¬
ставлялась в распоряжение двум категориям лиц: государствен¬
ным земледельцам, составлявшим основную массу населения стра¬
ны и производившим подавляющую массу общественного приба¬
вочного продукта, и условным владельцам земельных участков,
пожалованных в награду за службу.
Государственные земледельцы были зависимыми работниками
государственных хозяйств. Они производили сельскохозяйственную
продукцию, прежде всего—зерно, которое сперва поступало на
государственные тока, а затем подлежало распределению. Крес¬
тьяне имели и свои приусадебные участки, сады и огороды, оче¬
видно, облагавшиеся налогами. Близкими по своему положению к
государственным земледельцам являлись и работники государст¬
венных мастерских, получавших за свой труд натуральное доволь¬
ствие. Условные же владельцы земельных участков, выплачивая
государству небольшой налог, вели хозяйство либо силами своей
семьи, либо с помощью приписанных к их виллам государственных
земледельцев. Отметим, что само существование подобного рода
частновладельческих хозяйств было возможно лишь при условии
осуществления ирригационных работ массой государственных зем¬
ледельцев. При этом, как отмечает И. А. Стучевский [1982.—
С. 246], источники ничего не сообщают об общинах вне государ¬
ственного земельного фонда.
Письменные источники не позволяют проследить, каким обра¬
зом возникла подобного рода система экономики. Однако представ¬
ляя в общих чертах этапы и закономерности развития аналогично¬
го по системе ведения ирригационного хозяйства раннеклассового
общества Нижней Месопотамии, гипотетически можно охаракте¬
ризовать ступени развития древнего эксплуататорского общества
долины Нила.
124
Очевидно, подобно социальным организмам Нижней Месопо¬
тамии, древнеегипетские формировавшиеся номовые города-госу¬
дарства додинастического периода включали не только государст¬
венно-храмовый (дворцовый), но и государственно-общинный сек¬
торы. Как и в Двуречье, по мере развития дворцово-храмовых хо¬
зяйств, осуществлявших организационно-редистрибутивные функ¬
ции в масштабах каждого простого социального организма, все
большее число рядовых общинников оказывались в зависимости
от представителей органов общественной власти. Новый этап в
государственно-бюрократическом закрепощении наступил после
объединения всей страны под властью фараона-победителя, кото¬
рый на правах завоевателя по собственному усмотрению распоря¬
жался материальными и трудовыми ресурсами централизованного
государства. В целом сказанное относится к эпохе Древнего цар¬
ства, охватывающей большую часть III тыс. до н. э., когда, как и
в последующие века, государство организовывало расширение ир¬
ригационной сети, обеспечивающее рост зернового производства в
масштабах всей страны. Располагая огромным прибавочным про¬
дуктом и неограниченной властью, фараоны III—IV династий при¬
ступают к возведению гигантских пирамид. Правители более позд¬
них эпох, сталкиваясь с внешнеполитическими проблемами, уже не
могли позволить себе столь обширные непроизводительные расхо¬
ды. Созданная социально-экономическая и политическая система,
несмотря на периодические кризисы и деструкцию, почти без из¬
менений просуществовала вплоть до I тыс. до н. э., когда она на¬
чинает трансформироваться под воздействием античной цивили¬
зации.
Итак, как и в Южном Двуречье в Египте, в ходе создания цент¬
рализованного государства дворцово-храмовый сектор поглотил
общинный, а общинники были превращены в государственных зем¬
ледельцев. Подобно Нижней Месопотамии абсолютное господство
государственно-дворцового сектора (да еще при столь гигантских
непроизводительных расходах, как возведение пирамид) неизбеж¬
но вело к глобальному социально-экономическому кризису. В ос¬
нове последнего, в первую очередь, лежало противоречие между
исчерпавшим свои возможности способом увеличения производства
прибавочного продукта и все более возрастающими престиж¬
ными потребностями фараонов при общем окостенении бюрокра¬
тической системы управления. В результате, даже без внешнего
толчка, в последней четверти III тыс. до н. э. Древнее царство
погибает и страна распадается на ряд враждующих городов-
государств.
Новое объединение Египта правителями Фиванского нома в
конце III тыс. до н. э., ознаменовавшее переход страны к эпохе
Среднего царства (первая четверть II тыс. до н. э.), в конечном
итоге было продиктовано насущными экономическими потребнос¬
125
тями: необходимостью восстановления единой ирригационной си¬
стемы в общегосударственном масштабе. Этим же (как и борьбой
с гиксосами) определялась консолидация страны в середине II тыс.
до н. э.
По сравнению с обществом Двуречья, при переходе к бронзо¬
вому веку и на протяжении всего этого периода, социально-эконо¬
мические отношения в долине Нила претерпели менее существенные
изменения. Вместе с тем некоторые сдвиги в развитии производ¬
ственной автономии наблюдались и здесь. Прежде всего, это про¬
явилось в появлении сословия служилых землевладельцев, разви¬
тии арендаторства, расширении внутренней торговли и т. п.
В Египте в еще большей степени, чем в Месопотамии, прочность
центральной государственной власти являлась важнейшим усло¬
вием сельскохозяйственного и ремесленного производства. Воз¬
можности роста производительности труда за счет усовершенст¬
вования организации производства были исчерпаны в III тыс. до
н. э. Вместе с тем экономическому подъему на основе усовершен¬
ствования орудий труда препятствовало не только медленное
техническое развитие, но и бюрократическая регламентация всех
сторон социально-экономической жизни общества. Эти факторы
в совокупности и определили застой в развитии древнеегипетско¬
го общества.
Как видим, в истории древнего Египта могут быть выделены
те же три этапа развития, что и для древнемесопотамского обще¬
ства: развитие раннеклассовых отношений, связанное с предпола¬
гаемым поглощением государственно-дворцовым сектором госу¬
дарственно-общинного; их расцвет при создании централизованно¬
го бюрократического государства; постепенный кризис, протекав¬
ший в Египте значительно медленее, чем в вавилонском обществе.
Сделанные выводы, объясняющие динамику развития ранне¬
классовых отношений в энеолитических цивилизациях долин вели¬
ких рек, позволяют высказать и некоторые предположения отно¬
сительно характера социально-экономических отношений в обще¬
стве Хараппской цивилизации. Правомерность такого подхода
определяется тем, что на основании археологических данных
[Маккей.— 1951; Чайлд.— 1956; Массон.— 1984; Бонгард-Левин,
Ильин.— 1985; Археология зарубежной Азии.— 1986] общество до¬
лины Инда эпохи позднего энеолита — ранней бронзы рассматри¬
вают как типологически сходное с современными ему Шумером
(с которым поддерживалась оживленная морская торговля) и
Египтом.
Очевидно, на западе Индостана, по мере земледельческого ос¬
воения вначале притоков, а затем и самого Инда, к середине III
тыс. до н. э. с сооружением ирригационных систем, должны были
сложиться многочисленные раннеклассовые социальные организмы
номового типа. Возможно, что к концу данного тысячелетия они
126
были объединены в два крупных государственных образования:
на севере в Пенджабе с центром в Хараппе, и в нижнем течении
реки, со столицей в Мохенджо-Даро, образовавших впоследствии
единую державу. Объединение ирригационных систем (что логично
предположить при таком развитии) обеспечивало рост продуктив¬
ности сельскохозяйственного производства. Возглавившие такое об¬
щество правители, верховные владельцы всех материальных и тру¬
довых ресурсов, за счет редистрибуции материальных благ в мас¬
штабах всей страны сосредоточивали в своих руках едва ли не
весь общественый прибавочный продукт подобно шумеро-аккад¬
ским царям и египетским фараонам. Сказанное подтверждается
раскопками гигантских зернохранилищ в городах цивилизации до¬
лины Инда.
При таком развитии государственно-дворцовый сектор должен
был подчинить и поглотить сельские общины, члены которых ста¬
новились работниками государственных (храмовых? дворцовых?)
хозяйств. Мощные цитадели, помещения складов, строгая городская
планировка и однотипные дома, широкомасштабная внешняя
торговля (морская — до Месопотамии, сухопутная — до Юж¬
ной Туркмении) и прочие данные позволяют с уверенно¬
стью предположить, что социально-экономическая жизнь Ха-
раппской цивилизации была не менее бюрократической, чем в
Шумере и Египте.
Сказанное подтверждает правомерность предположения о том,
что гибель первого на территории Индостана раннеклассового об¬
щества (как и в Египте Древнего царства и в Месопотамии тре¬
тьей династии Ура) в первую очередь определялось не внешними
экологическими или военно-политическими факторами (которые,,
безусловно, могли сыграть определенную роль), а была объектив¬
но предопределена закономерным кризисом раннеклассовой соци¬
ально-экономической системы, основанной на централизованном
управлении производством и перераспределением материальных
благ. Судя по археологическим данным, кризис данной обществен¬
ной системы прослеживается на протяжении нескольких столетий
первой половины II тыс. до н. э. Поэтому, на наш взгляд, в исто¬
рии Хараппской цивилизации выделяются те же три этапа разви¬
тия раннеклассовых отношений, что и в Нижнемесопотамском и
Египетском обществах. В отличие от последних, возродиться ей
уже не удалось: время ее падения совпало с приходом в Пенджаб
индо-арийских племен, общественный строй которых и лег в осно¬
ву повторного становления раннеклассовых структур на территории
Индии.
Гораздо сложнее реконструировать процессы становления и
развития раннеклассовых обществ Нового Света. Социально-эко¬
номические отношения в цивилизациях доколумбовой Америки
только начинают изучаться и, несмотря на наличие ряда специаль¬
127
ных исследований [Гуляев. — 1979, 1982; Башилов.— 1972; Берез¬
кин.— 1983; Adams.— 1966; Sanders, Price.— 1986; Flannerg,
Сое.— 1968], в этом вопросе еще многое неясно. Поэтому мы ог¬
раничимся лишь общими схематическими реконструкциями разви¬
тия соответствующих обществ.
Для понимания становления раннеклассовых обществ доколум¬
бовой Америки важнейшим моментом, на наш взгляд, является
признание того факта, что во всех социальных организмах Нового
Света получение прибавочного продукта обеспечивалось главным
образом за счет успехов в организации производства и редистри¬
буции материальных благ, причем в горных районах особую роль
играла производственная специализация при последующем перерас¬
пределении излишков. Это, естественно, предполагало появление
раннеклассовых социальных организмов номового типа со всеми
характерными для них особенностями. Постараемся несколько кон¬
кретизировать соответствующую историко-социологическую мо¬
дель, учитывая специфические условия тропических лесов Юкатана
и Гватемалы, озерного ландшафта долины Мехико, пустынного
побережья Перу и высокогорной поясности Перуанско-Боливий¬
ских Анд.
Зона тропических лесов и болот Центральной Америки, где с
конца I тыс. до н. э. развивались цивилизация ольмеков и насле¬
довавшие ее традиции города-государства майя, могла использо¬
ваться специализировавшимися по выращиванию кукурузы земле¬
дельцами лишь после трудоемких работ по расчистке и мелиора¬
ции участков джунглей. Естественно, что такие работы, тем более
при отсутствии металлических орудий труда, могли проводиться
лишь силами определенных коллективов и на сравнительно неболь¬
ших площадях. Однако благодаря выведению высокоурожайных
сортов кукурузы, строжайшему соблюдению календарного графика
работ и развитию комплексного земледелия при помощи только
деревянных и каменных орудий труда, прибавочный продукт про¬
изводился в объеме, необходимом для существования раннеклассо¬
вых городов-государств.
Такая система организации не требовала производственной ин¬
теграции между номовыми социальными организмами, и если, как
предполагают исследователи [Гуляев. — 1976. — С. 199], большая
часть Юкатана дважды объединялась в рамках одного раннего¬
сударственного образования (в X—XII вв. под властью обосновав¬
шихся в Чичен-Ице завоевателей тольтеков и с XIII до середины
XV вв. под эгидой правителей Майяпана), то объясняется это не
экономическими потребностями, а сугубо военно-политическими
факторами. Объективных причин для объединения дворцово-хра¬
мовых комплексов нескольких городов-государств в единую про¬
изводственную систему не существовало. Кроме того, в обществе
древних майя дворцово-храмовый сектор, включавший обрабаты-
128
вавших специальные участки земли работников и специалистов-
ремесленников, не сумел поглотить общины.
Условия, определяющие производственную самостоятельность
отдельных городов-государств даже при ярко выраженной полити¬
ческой гегемонии одного из них, существовали до испанского за¬
воевания и в Центральной Мексике. Развитие сложной агротехни¬
ческой системы, возможное лишь при организации коллективных
работ, обеспечивало высокий уровень производства прибавочного
сельскохозяйственного продукта. При таком условии общины-каль-
пулли, непосредственно подчиненные государственным чиновникам
(как и в обществе майя), наделяли участками земли своих полно¬
правных членов, обрабатывавших их, как правило, силами собст¬
венных семей. Такие общинники не только выплачивали ренту-на¬
лог, выполняли разнообразные повинности, включая воинскую и
строительную, но и совместно обрабатывали определенные участ¬
ки, доход от которых шел на содержание должностных лиц. Уже
существовали и личные хозяйства знатных ацтекских родов, обслу¬
живавшиеся, напоминавшими по своему статусу крепостных, майе-
ками [Гуляев.— 1982.— С. 203—205]. Подобно всем раннеклассо¬
вым обществам, высшая знать имела домашних рабов, однако в
производительной сфере рабский труд не использовался.
По сравнению с зоной тропических лесов, для раннеклассовых
обществ плоскогорий Центральной Мексики были более характер¬
ны значительные военно-политические объединения номовых соци¬
альных организмов. В их рамках господствующий центр налажи¬
вал данническую эксплуатацию вассально зависимых городов-госу¬
дарств, практически не вмешиваясь во внутреннюю социально-эко¬
номическую жизнь. Устойчивость таких объединений определялась
военным могуществом города-гегемона, ослабление которого неиз¬
менно приводило к распаду сложного социального организма.
В момент появления отряда Кортеса вся Мексика от залива
Кампаче до тихоокеанского побережья была подчинена союзом
трех городов-государств во главе с ацтекским Теночтитланом.
Подвластные ему социальные организмы выплачивали дань и
поставляли в случае необходимости военные отряды, однако в
производственном отношении были совершенно самостоятельны.
Очевидно, аналогичная система, основанная на хозяйственно-ре-
дистрибутивной эксплуатации в рамках каждого нома при данни-
чески-редистрибутивной эксплуатации в масштабах всего сложно¬
го раннеполитического объединения, существовала и за 500 лет
до возвышения ацтеков — в период господства тольтекской Тулы,
а также в первой половине I тыс. н. э., когда в долине Мехико
вырос крупнейший городской центр доколумбовой Америки —
Теотихуакан.
Сходная картина, начиная с первых веков нашей эры, наблю¬
дается и на засушливом перуанском побережье, где вплоть до
9 — 8-589
129
VII в. развивалась цивилизация Мочика, а с XII в. возвышается
впитавшая многие ее традиции империя Чиму, завоеванная в
1476 г. инками. Рост сельскохозяйственного производства в данном
регионе был возможен лишь благодаря созданию разветвленной
сети оросительных систем по берегам многочисленных небольших
рек. Это, естественно, предполагало развитие коллективных работ
и редистрибуцию материальных благ, что в конечном итоге обес¬
печивало появление на базе каждой отдельно орошаемой долины
самостоятельных номовых социальных организмов, расположенных
на небольших, легко преодолимых, расстояниях друг от друга.
По мнению исследователей [Башилов.— 1972. — С. 117—123;
Березкин. — 1983. — С. 124—142], на определенном этапе прави¬
тели долины р. Моче подчинили соседние социальные организмы.
Однако трудно сказать, до какой степени созданное ими раннее
государство было бюрократически централизованным. По крайней
мере, при наличии автономных ирригационных систем в отдельных
речных долинах политическое объединение не было продиктовано
производственными потребностями (подобно Египту или Шумеру)
и не могло привести к качественному скачку в увеличении произ¬
водства пищевого прибавочного продукта. До внедрения в сельское
хозяйство металлических орудий труда (что произошло только
после конкисты) возможности экономического роста на Перуанс¬
ком побережье были исчерпаны на уровне создания автономных
номовых производственно-редистрибутивных систем.
Аналогичные, хотя и возникшие на несколько иной хозяйствен¬
ной основе, раннеклассовые социальные организмы сложились и
на высокогорье Перуанско-Боливийских Анд: во второй половине
I тыс. н. э. вокруг оз. Титикака с центром в Тиауанако, а после его
крушения, и в речных долинах Центральных Анд. Как отмеча¬
лось, особо важную роль здесь играла организация централизован¬
ного товарообмена между общинами, занимавшими различные
экологические ниши в условиях высокогорной поясности. Земледе¬
лие в данных условиях было неотделимо от сооружения террас по
склонам гор, требовавшего организации коллективного труда. В
первой трети II тыс. н. э. в Перуанско-Боливийских Андах разго¬
рается ожесточенная борьба между несколькими раннегосударст-
вениыми образованиями, в ходе которой, за 100 лет до появления
в Южной Америке отряда Писарро, инкам удается утвердить без¬
раздельное господство над всем регионом.
В империи инков государственно-дворцовый сектор полностью
поглотил автономные прежде общины. Однако это не было продик¬
товано экономическими потребностями, связанными с ростом про¬
изводительности труда. Стремясь к полному подчинению завоеван¬
ных народов, инки уничтожали местную аристократию, а рядовое
население переселяли на чужие земли, заселяя их территории дру¬
гими подневольными людьми.
ВО
Вся земля, все материальные и трудовые ресурсы находились в
полной власти-собственности обожествленного «великого инки».
Новые искусственные поселения-колонии создавались как пол¬
ностью подчиненные государственному аппарату производственные
ячейки, члены которых совместно обрабатывали землю и выполня¬
ли многочисленные повинности. Такая система напоминает Шумер
эпохи третьей династии Ура. Однако если при ирригационном зем¬
леделии в долинах великих рек полосы сухих субтропиков созда¬
ние единой общегосударственной системы экономического управ¬
ления до известного уровня еще обеспечивало увеличение произ¬
водства прибавочного продукта, то в Южной Америке это едва ли
способствовало даже временному экономическому подъему. Ска¬
зочные богатства инков определялись не экономическими успеха¬
ми, а сосредоточением в их руках прибавочного продукта всех по¬
коренных ими народов.
В итоге можно сказать, что если одни общества доколумбовой
Америки, в первую очередь майя, не преодолели и первого этапа
развития раннеклассовых отношений и ко времени конкисты пред¬
ставляли собою типичные номовые города-государства, то цивили¬
зации долины Мехико и, вероятно, Перуанского побережья вышли
на уровень создания сложных раннеклассовых социальных орга¬
низмов. В отличие от военных государств Старого Света эпохи
бронзы и раннежелезного века (о которых речь пойдет ниже), от¬
сутствие эффективных транспортных средств в рассматриваемом
регионе препятствовало развитию экономической интеграции в
рамках названных раннеполитических объединений. Еще дальше
по пути развития раннеклассовых отношений продвинулись инки,
превратившие созданную ими империю военного образца в строго
бюрократическую державу типа Египта Древнего царства или Шу¬
мера третьей династии Ура при полном поглощении государствен¬
но-дворцовым сектором общинного. Однако в южноамериканских
условиях это не могло позитивно сказаться на общем состоянии
экономики.
2. Раннеклассовые общества бронзового века. Эпоха бронзы
знаменовала начало внедрения металлических, изготовленных ре¬
месленниками, орудий труда во всех основных сферах производ¬
ства. Отдельные виды изделий из меди и других металлов известны
уже на первых этапах развития ирригационных цивилизаций долин
великих рек и в некоторых раннеклассовых обществах доколумбо¬
вой Америки.
Начиная с эпохи бронзы во всемирно-историческом масштабе
рост производительности общественного труда начинает опреде¬
ляться усовершенствованием орудий труда. При этом необходимо
напомнить, что в бронзовом веке орудия труда из медных сплавов,
в большинстве тех регионов, где они уже были известны, вовсе не
преобладали в сельскохозяйственном производстве и не определя¬
9
131
ли продуктивность последнего. Его эффективность, как и в энеоли-
тическое время, по-прежнему зависела в основном от возможностей
организационных усовершенствований в соответствии с конкрет¬
ными природными условиями отдельных регионов. Вместе с тем
появление бронзового оружия и новых, характерных для этого вре¬
мени, военно-транспортных средств (легкие колесницы, быстроход¬
ные морские корабли), при широком применении тягловой силы
лошадей, обусловило развитие даннических форм эксплуатации.
В бронзовом веке раннегосударственные образования охватыва¬
ли обширную Восточносредиземноморско-Переднеазиатскую зону
с прилегающими регионами, включая некоторые области Иранско¬
го плато, Нубию и Южную Аравию. Возможно, дальнейшие ис¬
следования позволят сделать вывод о становлении в это время ран¬
неклассовых социальных организмов в отдельных областях Запад¬
ного Средиземноморья, Средней Азии (кроме Южнотуркменской
цивилизации, погибшей в раннебронзовом веке) и Закавказья. Сло¬
жившиеся в этом огромном регионе в конце III—II тыс. до н. э.
раннеклассовые общества так или иначе были связаны с древней¬
шими энеолитическими цивилизациями долин великих рек, являясь
их отдаленной (Минойский Крит и Киклады, Сабейские царства Йе¬
мена), ближней (города-государства Ханаана, Финикии, Сирии и
Анатолии) или внутренней (Нубия, частично Северная Месопота¬
мия) периферией.
Несколько иная картина наблюдается в Восточной Азии, где
в этот период формируются и развиваются многочисленные пред-
классовые общества, среди которых с середины II тыс. до н. э. в
качестве цивилизационного центра выделяется Шан-Иньское ран¬
неполитическое объединение в бассейне Хуанхэ. С этого момента
Северный Китай по темпам развития явно опережает более южные
рисоводческие общества, чей выход на уровень раннеклассовых от¬
ношений связан уже с эпохой освоения черной металлургии. Ска¬
занное позволяет рассматривать северокитайское общество брон¬
зового века как самостоятельный очаг цивилизационного развития.
Становление раннеклассовых социальных организмов в Восточ¬
ном Средиземноморье и предгорьях Передней Азии в ряде момен¬
тов было сходным с аналогичным процессом в долинах великих
рек засушливого пояса. Они появляются в виде номовых городов-
государств, социальная знать которых, обладающая правом вла¬
сти-собственности на все материальные и трудовые ресурсы кол¬
лектива, осуществляет организацию производства и перераспреде¬
ления материальных благ.
Во внутренних областях Малой Азии, в северной Сирии и пред¬
горьях Загроса создание систем искусственного орошения не имело
столь решающего значения в подъеме продуктивности сельскохо¬
зяйственного производства, как в долинах Нила, Тигра и Евфра¬
та. В Эгеиде и на финикийском побережье потребность в нем во¬
132
обще не ощущалась. Более важную роль имело создание четкой
системы специализации и редистрибуции в рамках складывавших¬
ся раннегосударствеиных организмов. Но и при этом возможность
увеличения производительности труда за счет усовершенствования
его организации достаточно быстро исчерпывалась. Выход на но¬
вый уровень развития производительных сил мог быть осуществлен
при внедрении новых, металлических, орудий труда и обеспечении
экономической автономии отдельных домохозяйств, главы которых
могли бы самостоятельно распоряжаться известной частью произ¬
веденного ими прибавочного продукта.
Однако в эпоху бронзового века производство металлических
орудий труда, вооружения и транспортных средств было невозмож¬
но вне дворцово-государственного сектора экономики. Только
государство, распоряжавшееся благодаря своему праву власти-
собственности и редистрибуции общественным прибавочным про¬
дуктом, было способно наладить доставку или (при наличии соот¬
ветствующих месторождений на собственной территории) добычу
необходимого для цветной металлургии сырья. Как отмечалось ра¬
нее, высокая себестоимость бронзовых изделий препятствовала их
широкому внедрению в сельскохозяйственное производство, про¬
дуктивность которого, соответственно, не возрастала. К тому же,
господство редистрибутивного принципа циркуляции прибавочного
продукта не стимулировало появления личной заинтересованности
работников в повышении производительности труда. Поэтому при
ограниченности внутренних возможностей экономического роста во¬
енные лидеры стремились обогатиться за счет соседей. При прочих
равных условиях в борьбе побеждал тот, кто располагал более со¬
вершенным вооружением и транспортными средствами, что, в ко¬
нечном итоге, определялось развитостью металлургической базы.
Невозможность интенсификации производства при неодинаковой
технической оснащенности и привела к возникновению в Передней
Азии военных, как их справедливо характеризует Г. А. Мелики-
швили, государств бронзового века. Более сильные раннеполити¬
ческие центры подчиняют соседей и возглавляют крупные госу¬
дарственные образования. В их рамках господствовала даннически-
редистрибутивная эксплуатация зависимых городов-государств со
стороны господствующего ядра, тогда как в каждом из подобного
рода автономных компонентов сложного социального организма
осуществлялась хозяйственно-редистрибутивная эксплуатация не¬
посредственных производителей представителями местных органов
власти и управления.
Типичным примером военного государства как сложного ранне¬
классового социального организма бронзового века является Хет-
тское царство, общественный строй которого в настоящее время до¬
статочно хорошо изучен [Георгадзе.— 1969, 1973; Меликишвили.—
1965, 1975, 1985; Маккуин.— 1983 и др.]. Во главе его стоял царь,
133
под властью которого находились правители некогда самостоятель¬
ных городов-государств, сохраняющих внутреннюю автономию.
Члены аристократических семей были связаны с царем клятвой
личной верности и за свои заслуги получали во владение отдель¬
ные общины. Большая часть земельного фонда была занята общи¬
нами, непосредственно подчиненными царской администрации. На¬
ряду с явно преобладавшим государственно-общинным сектором,
существовал и государственно-дворцовый, а также связанный с
ним храмовый. Дворцовое хозяйство, как редистрибутивный центр
областного или общегосударственного значения, обеспечивало снаб¬
жение данного общества необходимым сырьем и ремесленными из¬
делиями. На дворцовых и храмовых землях селили пленников, по¬
лучавших наделы и фактически подвергавшихся крепостнической
эксплуатации.
Г. А. Меликишвили убедительно показал, что позднехеттское
общество, наряду с чертами, характерными для так называемого
«восточного феодализма» (ведущее положение государственной соб¬
ственности на землю, крепостническая эксплуатация со стороны
государства ведущих мелкое натуральное хозяйство общинников),
имело и некоторые признаки «западного феодализма» (высокий
удельный вес военного сословия в составе господствующего клас¬
са, наличие вассальных отношений, существование крупной земель¬
ной аристократии) [1985. — С. 31]. К близким выводам пришел и
Дж. Г. Маккуин, по мнению которого на территории Малой Азии
«элементы феодального строя были заложены еще в хеттское вре¬
мя» [1983.— С. 115].
Г. А. Меликишвили [1985] отмечает, что складывающиеся позд¬
нее на территории Западной Азии государства, в частности Ми¬
дийское царство и Ахеменидский Иран, в основных своих чертах
сходны с описываемой моделью. Появлению военных государств
способствовало то обстоятельство, что мидийцы и персы, распо¬
лагая военным превосходством, в то же время представляли собой
слабодифференцированные общества и могли составить эксплуата¬
торское ядро создаваемого ими сложного социального организма.
Г. А. Меликишвили констатирует, что и в дальнейшем инициато¬
рами образования подобного рода военных империй на Ближнем
и Среднем Востоке выступали аналогичные слабодифференциро¬
ванные общества арабов, монголов, турок и других народов, выхо¬
дящих на уровень классовых отношений.
Переход к железному веку значительно снизил роль государ¬
ственно-дворцового сектора в экономической жизни ближневосточ¬
но-переднеазиатских обществ, с одной стороны, и способствовал
некоторому росту производительности труда — с другой. Однако в
большинстве областей Западной Азии, удаленных от средиземно¬
морского побережья, из-за потребности в искусственном орошении
и в силу целого ряда причин не могла возникнуть система эконо¬
134
мически самостоятельных домохозяйств. Каждая новая группа за¬
воевателей, а с начала II тыс. н. э. и рабов-военнослужащих, ма¬
мелюков, захватывая власть, прежде всего нуждалась в регуляр¬
ном поступлении в казну налогов и спокойствии подданных. Для
таких целей прекрасно подходила налаженная со времен Ахемени-
дов административно-бюрократическая система.
По мере развития частной торговли и работающего на запросы
рынка ремесла, уже к середине I тыс. до н. э. редистрибутивная
система перерождается в обычный налоговый аппарат, обеспечи¬
вающий, при сохранении верховной государственной собственности
на землю, эксплуатацию непосредственных производителей власть-
имущими. Кроме того, периодически получает достаточно широкое
распространение практика земельных пожалований государствен¬
ным служащим, арендаторство, признание завоевателями прав на
владение отдельными областями за представителями старых, по¬
павших в вассальную зависимость, династий и т. д.
Все это в полной мере соответствует восточному типу сословно¬
классового общества, в основе которого, как отмечалось выше, ле¬
жит государственно-частновладельческая система экономики, а ве¬
дущей формой эксплуатации является изымание ренты-налога у
непосредственных производителей со стороны государства или ли¬
ца, которому государство полностью или частично уступило соот¬
ветствующие права. В последнем случае мы сталкиваемся с тем
феноменом, который традиционно называется феодализмом.
Из всего сказанного можно сделать вывод, что и в истории ран¬
неклассовых обществ Передней Азии, возникающих в эпоху брон¬
зового века, выделяются три этапа. Первый связан с процессом
становления городов-государств, типологически во многом сходных
с теми, которые характерны для энеолитических цивилизаций. На
втором этапе, по мере усиления некоторых из них за счет успехов
в металлургии и освоении новых боевых и транспортных средств,
возникают раннеклассовые военные государства как сложные со¬
циальные организмы, в основе которых лежит даннически-редист-
рибутивная эксплуатация центром вассально зависимых областей.
По мере перехода к использованию железных орудий труда, раз¬
витию частной торговли, перерождению редистрибутивной системы
в налоговый аппарат, при помощи которого сословие властьимущих
изымает ренту-налог у непосредственных мелких производителей,
раннеклассовое общество перерождается в сословно-классовое.
Исходя из исследований последних лет [Крюков, Софронов, Че-
боксаров.— 1978; Васильев.— 1983; Илюшечкин.— 1986] можно
сказать, что аналогичным образом развивалось и эксплуататорское
общество в Китае. К середине II тыс. до н. э. по берегам Хуанхэ и
ее притоков формируются первые предклассовые социальные ор¬
ганизмы номового типа, становление которых связано не только с
собственно хозяйственно-редистрибутивными потребностями, но и
135
(подобно другим случаям) с ростом народонаселения, борьбой за
ресурсы, обострением военно-политической ситуации. Широкое раз¬
витие получают крупномасштабные коллективные работы, вызван¬
ные не столько потребностью в орошении, сколько борьбой с раз¬
ливами рек. Бронза была известна, однако из нее изготовляли ору¬
жие, ритуальную утварь, некоторые детали колесниц и ремеслен¬
ные инструменты, тогда как сельскохозяйственный инвентарь
по-прежнему выделывался из камня, дерева и кости.
Вместе с тем рост производства за счет организационных усо¬
вершенствований был весьма ограничен, а при суровом климате со
снежными зимами требовалось намного больше трудовых затрат
для обеспечения существования каждой семьи, чем на Ближнем
Востоке или в Мезоамерике. Поэтому в каждом отдельном соци¬
альном организме объем прибавочного продукта был относитель¬
но невелик. Раннеклассовые отношения могли формироваться лишь
по мере создания сложного социального организма. Такое ранне¬
политическое объединение возникло на севере Китая в XIII в.
до н. э.
Как и в других раннеклассовых обществах, в долине Хуанхэ
эпохи бронзового века прослеживается дуализм государственно¬
дворцового и государственно-общинного секторов. Дворцовые
земли, в отличие от Шумера, но так же и в Мезоамерике, обра¬
батывались не лишенными средств производства подневольными
работниками, а рядовыми общинниками, отбывавшими на полях
правителя-вана своего рода «барщину». Продукция с коллектив¬
но обрабатываемых полей шла на содержание двора, государст¬
венного аппарата и всех слоев, оторванных от земледельческого
труда, в том числе и работавших на удовлетворение дворцовых
запросов ремесленников. Объем сосредоточивавшихся в редистри-
бутивном центре средств, поступавших не только с «полей вана»,
но и включавших рентные поступления от общин, дани от зави¬
симых периферийных обществ и т. п., определял военное могу¬
щество государства, основанного на относительной многочислен¬
ности, технической оснащенности и боевой выучке регулярных
войск, костяк которых (как и в западноазиатских государствах
бронзового века) составляли колесницы. Оружие, боевое снаря¬
жение и колесницы, как и в Хеттском и аналогичных ему ближ¬
невосточных царствах, производились в государственных мас¬
терских.
Рост военного могущества Шан-Иньского цивилизационного
центра вел к усилению его давления на ближнюю периферию. В
результате там начинают складываться крупные социальные орга¬
низмы, постепенно осваивающие бронзолитейное производство и
тактику боя на колесницах. Иньцы теряют монополию на бронзо¬
вое оружие и колесницы, а возможности внутреннего социально-
экономического развития, как и во всех остальных раннеклассовых
136
обществах бронзового века, вскоре исчерпываются. В конечном
итоге периферийные правители перенимают военную инициативу
и в 1027 г. до н. э. чжоусский князь, вассал иньского царя, по¬
беждает своего сюзерена. Наступает эпоха Чжоу.
Подчинив наиболее развитые районы Китая по течению Хуанхэ,
чжоусцы, ощущая себя меньшинством среди подчиненного местно¬
го населения, консолидируются в сплоченную иерархически орга¬
низованную военно-политическую структуру, на вершине которой
находился правитель-ван. Ваны выделяют в управление своим
родственникам и доверенным лицам более-менее автономные в хо¬
зяйственном отношении области, как правило, утверждают в этих
правах их детей и, фактически, санкционируют появление династий
местных, удельных правителей. В числе последних оказываются и
представители подчинявшихся ранее иньцам, но добровольно при¬
знавших власть победителей аристократических родов. Постепен¬
но княжеские династии на местах все более укрепляются. Осо¬
бенно это проявилось после событий 771 г. до н. э., когда чжоус¬
ский ван под ударами варварских племен оставил свой разорен¬
ный домен и переселился в центральную область страны. Его
потомки, сохраняя номинальный авторитет верховных правителей,
уже не имели реальной власти в масштабах всей страны.
Подобного рода политическое развитие было неразрывно свя¬
зано с укреплением социальной иерархии, неотделимой от иерар¬
хии владельческих прав на землю. Как отмечают Л. С. Васильев,
В. М. Крюков и другие ученые, в таких условиях принадлежность
человека к определенной социальной группе проявлялась в сово¬
купности материальных благ, которыми он мог пользоваться, тог¬
да как структура таких социальных групп была непосредственно
связана с системой землевладения и землепользования. Вся земля
Поднебесной номинально считалась принадлежащей вану, который
жаловал наследственные владения высшему слою аристократии, а
те, в свою очередь, наделяли землей представителей нижеследую¬
щего ранга и т. д. Поэтому обрабатываемая крестьянами земля
реально не являлась чьей-либо частной собственностью, но права
на доходы от нее имели представители различных иерархически
соподчиненных социальных слоев, от княжеских династий и самого
вана до рядовых общинников.
Подобное положение в какой-либо средневековой стране обыч¬
но называют не иначе как феодальным. Поэтому трудно не согла¬
ситься с Л. С. Васильевым, приводящим детальную систему дока¬
зательств феодального характера удельной системы чжоусского
времени и отмечающим, что «никогда в истории Китая феодаль¬
ная структура не заявляла о себе столь громко и явственно, как
это было в VIII—VI вв. до н. э.» [1983. — С. 236]. Какие же при¬
чины обусловили столь необычное на первый взгляд развитие Ки¬
тая первой половины I тыс. до н. э.? По нашему мнению, ответ
137
на этот вопрос следует искать прежде всего в сфере экономики, в
частности в изменении способа увеличения производительности
труда.
Как отмечалось, на стадии Шан-Иньской цивилизации разви¬
тие производительных сил обеспечивалось в первую очередь за
счет усовершенствования организации и перераспределения мате¬
риальных благ, причем бронза из-за дороговизны в сельскохозяй¬
ственной сфере практически не применялась. С первой половины
I тыс. до н. э. в Китае все шире использовались металлические ору¬
дия труда. Усиливается производственная самостоятельность от¬
дельных домохозяйств в рамках общин. Если ранее для экономи¬
ческого обеспечения существования раннеклассовой надстройки
требовалась централизованная редистрибуция материальных благ
в масштабах огромного региона — бассейна Хуанхэ и ее притоков,
то на следующем этапе, по мере развития металлургии, в каждом
удельном княжестве можно было произвести достаточное количе¬
ство прибавочного сельскохозяйственного продукта, средств произ¬
водства и предметов вооружения.
В ходе разгорающейся междоусобной борьбы из 35 относитель¬
но крупных княжеств VIII в. до н. э. к середине III в. до н. э.
складываются восемь довольно больших царств. Соответственно,
господствовавшая в первой половине I тыс. до н. э. система
землевладения, связанная с иерархией социальных групп и вла¬
дельческих прав, трансформируется в сторону укрепления госу¬
дарственного суверенитета над всей подвластной ему территорией
при возрастающей экономической самостоятельности отдельных
домохозяйств. Основной формой эксплуатации является изымание
ренты-налога у непосредственных производителей при последу¬
ющем его перераспределении между представителями государ¬
ственной власти, в соответствии с занимаемым рангом (исключая
ту часть прибавочного продукта, которая расходуется на удов¬
летворение общественных нужд).
Новый этап в социально-экономическом развитии древнекитай¬
ского общества был связан с широким распространением в сере¬
дине I тыс. до н. э. орудий из железа, с преодолением натурально¬
го хозяйства, составлявшего экономическую основу политической
системы «чжоусского феодализма». Отменяются наследственные
привилегии и владельческие права титулованной аристократии,
весь земельный фонд переходит под контроль государства. На
уровне самих производителей узаконивается право отчуждения зе¬
мельных участков, что, естественно, приводит к появлению прос¬
лойки относительно крупных землевладельцев, с одной стороны, и
арендаторов — с другой. Однако в массе своей население Китая,
вплоть до начала XX в., состояло из мелких крестьянских семей,
не порывающих связи с общиной и ведущих хозяйство (как прави¬
ло, слабо связанное с городским рынком) собственными силами.
138
Как видим, в истории Китая раннеклассовое общество, возни¬
кает практически сразу в виде «военного госудаства». При отсут¬
ствии ведущей роли орошаемого земледелия во многих районах
увеличение производительности труда за счет усовершенствования
орудий труда при усиливавшемся разложении общегосударствен¬
ной редистрибутивной системы обеспечило развитие системы вас¬
сально-иерархических отношений, связанной с полным господ¬
ством натурального хозяйства.
Следующий этап, характеризующийся развитием товарно-ры¬
ночных, частнособственнических отношений и территориально-ад¬
министративной системы управления, знаменовался появлением
централизованных государственных образований. В итоге на терри¬
тории Китая второй половины I тыс. до н. э. сложилась социально-
экономическая система, аналогичная той, которая приблизительно
в то же самое время утверждалась в Передней Азии (как в обла¬
стях возникновения древнейших ирригационных цивилизаций энео-
литического времени, так и в тех регионах, где становление ранне¬
классовых отношений завершилось в эпоху бронзового века).
В обоих случаях она просуществовала без принципиальных изме¬
нений до столкновения с европейским капитализмом.
Третьим значительным регионом становления и развития ран¬
неклассовых социальных организмов эпохи бронзы является Эге-
ида, где в I тыс. до н. э. складывается и расцветает во многом уни¬
кальная, по сравнению с другими докапиталистическими сословно¬
классовыми обществами, античная цивилизация. Причины и пути
специфического развития древнегреческого общества архаического
периода мы рассмотрим в следующем параграфе, а сейчас оста¬
новимся только на характеристике раннеклассовых социальных ор¬
ганизмов Крито-Микенской цивилизации как типичных военно-по¬
литических объединений эпохи бронзы, типологически сходных с
Хеттским, Митаннийским, Шан-Иньским или Раннечжоусским цар¬
ствами.
Сопоставляя археологические материалы с данными античной
традиции о «царстве Миноса», можно предположить, что на Крите,
очевидно, в связи с обострением положения на юге Греции [Бла¬
ватская.— 1966. — С. 35—46; 1976. — С. 7—15], к началу II тыс.
до н. э. складывается союз трех городов-государств номового ти¬
па— Малин, Феста и Кносса под главенством последнего. Владея
боевыми кораблями нового типа, критяне устанавливают безраз¬
дельное господство на море, подчиняя население островов Эгейско¬
го моря и даже отдельных областей материковой Греции, собирая
дань с более слабых в военном отношении соседей. Такая система
даннической эксплуатации в рамках сложного социального орга¬
низма при развитии хозяйственно-редистрибутивных дворцовых си¬
стем на местах соответствует модели военного государства ана¬
толийского или шан-иньского образца. Отличие состоит лишь в
139
том, что основой боевого могущества малоазийских и переднеази¬
атских держав или северокитайского государства бронзового века
были колесницы, а минойское господство над прибрежными обла¬
стями Эгеиды (так называемая критская талассократия) опреде¬
лялось силой флота. Впрочем, колесницы были известны и кри¬
тянам.
Под мощным стимулирующим воздействием Крита и на той же
социально-экономической основе дворцовой редистрибутивной эко¬
номики при некоторой автономии общин во второй четверти II тыс.
до н. э. складываются и раннеклассовые социальные организмы ма¬
териковой Греции. Возможно, как о том можно судить по мифам,
в их возникновении немалую роль сыграли выходцы из Малой
Азии. Угроза со стороны критян была настолько серьезной, что
основные ахейские центры — Микены, Тиринф, Аргос, Пилос, Ор-
хомен и др.— возводились вдали от моря [Блаватская.— 1976.—
С. 106—107]. Это способствовало политической консолидации и
централизации (в рамках небольших социальных организмов)
хозяйственной жизни, одним из важнейших звеньев которой ста¬
новится производство военного снаряжения.
Итак, если минойская система складывалась в ходе почти не
затронутого внешними воздействиями внутреннего развития, то
сложение дворцово-редистрибутивных центров ахейских городов-
государств, как и всей иерархической политической структуры
Микенской Греции, явно стимулировалось внешними обстоятель¬
ствами. Поэтому можно, очевидно, принять высказанное Г. А. Ко-
шеленко предположение о том, что если на Крите сложилась
теократическая форма монархии (подобно древнейшим номам
Египта, Шумера и Мезоамерики, от которых по организации со¬
циально-экономической жизни минойское общество едва ли су¬
щественно отличалось), то для материковой Греции была харак¬
терна «монархия со значительной ролью военной аристократии»
[1984.— С. 37], близкая, на наш взгляд, к хеттскому образцу.
При всех различиях общим в характере социальных организ¬
мов Минойского Крита и Ахейской Греции было то, что в их си¬
стеме «основную роль в организации экономической жизни играли
дворцовые хозяйства. В них было сосредоточено как изготовление
предметов роскоши, так и (что особенно важно) —изготовление
металлических орудий труда и оружия. Через посредство дворцо¬
вого хозяйства происходило и распределение орудий труда. Основ¬
ная масса эксплуатируемой подневольной рабочей силы также бы¬
ла сосредоточена в дворцовых хозяйствах» [Кошеленко. — 1984.—
С. 37]. К аналогичным выводам пришла Г. Ф. Полякова, показав¬
шая, что в Ахейской Греции «развитие земельных отношений шло
по пути становления и укрепления не частновладельческих хо¬
зяйств индивидов в ущерб прав общины, но по пути становления
и укрепления прав государства (дворца) на землю» [1978. — С.
140
267], причем дворец, судя по документам пилосского архива, выс¬
тупает верховным владельцем земли всех категорий. Аналогич¬
ным образом ремесло и внешняя торговля всецело находились в
руках государства. Дворцовая администрация контролировала
все сферы жизнедеятельности крито-микенского общества, ведала
«организацией рабочей силы, выдачей продовольствия и материа¬
лов, организацией военного дела, наблюдением за землей поселе¬
ний, организацией податной системы, учетом запланированных и
реальных поступлений» [Полякова. — 1983. — С. 84]. Те же функ¬
ции государственно-дворцовая система в эпоху бронзового века
выполняла и в других городах-государствах Восточного Средизем¬
номорья: в Трое, Угарите и др.
Как видим, восточносредиземноморские города-государства
эпохи бронзы, в хозяйстве которых ирригация не играла сущест¬
венного значения или даже вовсе отсутствовала, на определенном
этапе достигли расцвета раннеклассовых отношений, связанного
с утверждением административного и редистрибутивного господ¬
ства дворцово-государственного сектора над государственно-об¬
щинным. Это повсеместно приводило к глобальному социально-
экономическому кризису раннеклассовых отношений при после¬
дующем переходе к сословно-классовой системе, характерной для
железного века. В силу ряда причин, в условиях Средиземноморья
сословно-классовое общество приобрело специфический облик, от¬
личный от азиатских образцов.
3. Раннеклассовые общества эпохи раннежелезного века.
В раннежелезном веке во всемирно-историческом масштабе ос¬
новным способом увеличения производства прибавочного продук¬
та становится усовершенствование орудий труда. Степень разви¬
тости ремесел, особенно производство средств производства, в
каждом конкретном социальном организме в решающей степени
детерминировала возможность его дальнейшего экономического
развития. Как и в бронзовом веке, даже в большей степени, ре¬
месленное производство определяет военно-политическое могу¬
щество отдельных социальных организмов. Выполняет оно, как и в
энеолитических обществах, функцию трансформации сконцентриро¬
ванного в руках знати прибавочного продукта в престижно значи¬
мые ценности. Иными словами, начиная с эпохи освоения черной
металлургии, ремесленное производство определяет все три момен¬
та становления раннеклассовых общественных отношений: произ¬
водство, концентрацию (преимущественно редистрибутивно-данни-
ческим образом) и трансформацию в престижно значимые ценнос¬
ти натурального общественного прибавочного продукта.
Несмотря на изначальную концентрацию металлургического,
сперва бронзолитейного, а затем и железоделательного производ¬
ства, под непосредственным контролем представителей высших
органов общественной власти и управления, достаточно широкая
141
распространенность месторождений железных руд, при все воз¬
растающем спросе на соответствующие изделия и расширении
круга лиц, знакомых с технологией железоделательного произ¬
водства, в перспективе предполагали появление собственных спе¬
циалистов, металлургов и кузнецов, не только при центрах по¬
литической власти, но и в отдельных общинах. В рамках общин
такие мастера не могли не быть в системе контролируемых мест¬
ными старейшинами редистрибутивных связей. Они работали на
заказ общины и получали от нее, через соответствующие органы
власти, все необходимое для существования их и их семей. Такая
ситуация достаточно точно определяется восходящим к К. Марк¬
су и широко распространенным в советской научной литературе
термином «общинное ремесло».
В условиях производственной необходимости сохранения об¬
щины как единого экономического целого, члены которого сов¬
местно осуществляют определенные виды работ, такие коллекти¬
вы, как на индийском материале показал К. Маркс [Маркс, Эн¬
гельс.— Соч.— Т. 9.— С. 130—136], могут сохраняться тысяче¬
летиями, переживая смены династий и распады империй. В тех
же случаях, где при возможности существования экономически
самостоятельных домохозяйств происходит быстрое развитие то¬
варно-рыночных отношений, ремесло неизбежно выходит из под
контроля органов общинной власти и управления, ориентируясь
на заказы отдельных лиц, а затем и на рыночный спрос. Оборот¬
ной стороной такого развития является усиление хозяйственной
независимости мелких сельских производителей, также ориенти¬
рующихся на запросы развивающегося внутреннего рынка. То
есть, создаются условия для развития частной собственности на
средства производства и реализации второго из выделенных Ф. Эн¬
гельсом двух путей становления эксплуататорских отношений.
Однако в ряде областей, даже при достаточном количестве
атмосферных осадков, система земледелия предполагала орга¬
низацию коллективного труда, не терявшего своего значения и с
появлением железных орудий труда. В некоторых регионах толь¬
ко с появлением высококачественных и относительно недорогих
железных орудий труда можно было обеспечить скачок в произ¬
водстве сельскохозяйственной продукции за счет организации
крупномасштабных коллективных работ. Такая возможность наи¬
более ярко реализовалась в рисоводческих областях Южной,
Юго-Восточной и Восточной Азии.
Рисоводство предполагает длительное удержание воды на по¬
лях, что требует организации коллективных работ по строитель¬
ству соответствующих гидротехнических сооружений. Во влажном
тропическом поясе расчистка под поле участков болотистых джун¬
глей в поймах рек в сколько-нибудь широком масштабе не могла
осуществляться без железных орудий труда. Кроме того, во мно¬
142
гих гористых областях Индии, Индо-Китая, Южного Китая и Ин¬
донезии основу хозяйства составляло террасное земледелие, не¬
возможное без организации широкомасштабных коллективных
работ. Эффективность последних также зависела решающим об¬
разом от качества орудий труда.
В настоящее время можно говорить о том, что в древности
южная часть современного Китая, Индо-Китай и северо-восток
Индии в некотором смысле представляли собою единый истори¬
ческий регион, оказавший заметное влияние на развитие остров¬
ных народов Азии — от Цейлона до Японии, включая Индонезию
и Филиппины [История народов Восточной и Центральной Азии.—
1986.— Археология зарубежной Азии.—1986]. На стадии поздне¬
го мезолита — неолита обитатели предгорий Центрального Ин¬
докитая начинают разводить бобовые растения и бахчевые куль¬
туры, а со времени развитого неолита осваивают рисоводство. На
протяжении эпохи энеолита — бронзы наиболее быстрыми темпа¬
ми развивались общины и племена, овладевшие ирригационным
земледелием в бассейнах больших рек (Янцзы, Сицзяна, Меконга
и др.). Однако бронзовые орудия не могли вытеснить каменные
и обеспечить необходимый для выхода на рубеж классовых от¬
ношений рост производительности труда. Перелом произошел в
раннежелезном веке.
Первые государственные образования древнетайских и аустро-
азиатских народов возникают в пределах внешней периферии
Чжоусского Китая в долине Янцзы и к югу от нее в первой по¬
ловине I тыс. до н. э. Наиболее значительными из них были сло¬
жившееся в VIII в. до н. э. царство Чу, погибшее в ходе созда¬
ния централизованной империи Цинь в конце III в. до н. э. и У,
просуществовавшее с VI по IV вв. до и. э. Они полностью вписа¬
лись в политическую систему древнего Китая эпохи «борющихся
царств» и, наряду с другими сильнейшими государствами, не
только претендовали на гегемонию в масштабах всего региона,
но иногда и добивались ее. Во второй половине I тыс. до н. э.,
южнее, существовали многочисленные вьетские раннегосударст¬
венные образования (Чанша, Диен, Елан, Тэйау, Намвьет, Ман-
вьет и др), вслед за которыми, в последние века до нашей эры —
первые нашей эры и на территории Индокитая, возникает целая
серия раннеклассовых государств, базировавшихся на орошаемом
рисоводстве (Аулак, Тьямпа, Фунань, Аилао и др.). Параллельно
при активном участии индийских торговцев и колонистов по бе¬
регам Малаккского пролива появляются небольшие города-госу¬
дарства, чья экономика также базируется на рисоводстве, однако
довольно заметную роль играет внешняя торговля.
За исключением прибрежных городов-государств, раннеклас¬
совые царства данного региона в целом представляли собой до¬
статочно рыхлые военно-политические объединения — сложные
143
социальные организмы, в рамках которых господствующий центр
даннически-редистрибутивным образом эксплуатировал подвласт¬
ные ему автономные области-княжества. В рамках таких облас¬
тей, при условии необходимости организации ирригационных и
других общественных работ, обеспечения ремесленного производ¬
ства, редистрибуции, внешних экономических связей и т. д., мест¬
ные династии контролировали все сферы социально-экономичес¬
кой жизни и концентрировали в своих руках (подобно раннеклас¬
совым обществам эпохи энеолита-бронзы) едва ли не весь об¬
щественный прибавочный продукт, часть которого, в виде дани,
поступала в центр. Естественно, что подобного рода раннеполи¬
тические системы время от времени распадались. Однако отдель¬
ные области, тем более общины, члены которых были связаны
единым производственным процессом, сохраняли свою целост¬
ность.
Можно сказать, что во влажных рисоводческих районах тро¬
пической Азии качественный скачок в сельскохозяйственном про¬
изводстве, подготовленный технологическими и организацион¬
ными достижениями бронзового века, был обусловлен созданием
новой системы организации общественного производства, продук¬
тивные возможности которой могли раскрыться лишь при овладе¬
нии обществом железными орудиями труда. Необходимость в кол¬
лективных работах препятствовала развитию частнособственниче¬
ских отношений, обеспечивала устойчивость общинной организации
и ведущую роль государственно-бюрократического аппарата во
всех сферах общественной жизни. Как и в раннеклассовых об¬
ществах предшествующих эпох, все это было органически связа¬
но с властью-собственностью верховного и региональных правите¬
лей над материальными и трудовыми ресурсами, редистрибуцией
материальных благ и полной зависимостью общин (общинно-го¬
сударственного сектора) от дворцового сектора.
По мере роста производительных сил, развития городов, ре¬
месел, внешней, а затем и внутренней торговли, ориентации мест¬
ных правителей на индийские и китайские образцы и ряд других
факторов, подобная раннеклассовая система постепенно транс¬
формировалась в типичную для всей средневековой Азии сослов¬
но-классовую организацию, связанную с некоторым развитием
(прежде всего в городах) частного предпринимательства в ре¬
месленно-торговой сфере и арендаторства, при ведущей роли
рентной эксплуатации общинников со стороны государственно-
бюрократического аппарата.
Небезынтересно отметить, что в долинах великих рек Индо¬
китая в средние века при создании централизованной ирригацион¬
ной системы в рамках крупных военно-политических объедине¬
ний проявлялись те же тенденции поглощения дворцовым секто¬
ром общин, что и в энеолитических цивилизациях Ближнего Вос¬
144
тока. Классическим примером тому является кхмерская империя
Ангкор IX—XIV вв. в нижнем течении Меконга. Л. А. Седов
[1967] справедливо отметил принципиальное сходство социально-
экономического и государственного строя шумеро-аккадской Ме¬
сопотамии и Камбоджи (Кампучии) ангкорского времени.
«В сравнении,— писал исследователь,— обнаруживается сходная
роль государства и государственной собственности, аналогич¬
ное место храма и храмовой собственности», место общин и иг¬
равшего крайне незначительную роль в обоих случаях рабства
[Седов.— 1966.— С. 48—49].
Гибель Ангкорской империи, как и крушение державы тре¬
тьей династии Ура в Месопотамии, объясняется, на наш взгляд,
одними и теми же обстоятельствами: неразрешимым противоре¬
чием между исчерпавшим свои возможности путем увеличения
производительности труда за счет усовершенствования организа¬
ции производства, и возрастающими престижно-культовыми по¬
требностями высших слоев при полной незаинтересованности тру¬
дящихся масс в результатах своего труда. Распад древнекхмер¬
ской империи обеспечил возможность развития обычных для Азии
того времени сословно-классовых отношений и государственно¬
частновладельческой системы экономики в юго-восточной части
Индокитая. Сходная система отношений утвердилась и в других
частях данного региона. Исследователи отмечают, что «в Юго-
Восточной Азии не сложилось ничего подобного европейской
иерархической системе, основанной на частнофеодальной земель¬
ной собственности и независимом от государственной власти бо¬
гатстве. Государства этого региона остались по преимуществу
бюрократическими. Статус человека определялся там прежде
всего и главным образом его местом в служебной иерархии» [Коз¬
лов, Седов, Тюрин.— 1968.— С. 545].
Принципиальное сходство основных социально-экономических
и политических структур раннеклассовых Восточносредиземно-
морско-Переднеазиатских обществ эпохи энеолита — бронзы и
средневековых государств Юго-Восточной Азии позволяет сделать
вывод о том, что в эпоху раннежелезного века, при необходимос¬
ти организации коллективных хозяйственных работ локального
или даже регионального масштаба, раннеклассовые социальные
организмы проходят через фазу кризиса гипертрофированной го¬
сударственно-дворцовой экономики, выходят на уровень сословно¬
классовых обществ восточно-бюрократического образца. В рамках
последних государственный аппарат сохраняет за собой выполне¬
ние важнейших организационно-хозяйственных функций. Земля
остается в верховной государственной собственности, а общины,
сохраняясь как целостные производственные коллективы, подвер¬
гаются рентно-налоговой эксплуатации со стороны администра¬
тивно-управленческого аппарата. Можно выделить две основные
Ю —8-589
145
формы развитых раннеклассовых обществ рассматриваемого ре¬
гиона. Одна из них, представленная Ангкорской империей, очень
близка основанным на широкомасштабной ирригации монархиям
Египта и Шумера. Вторая, наиболее ярко воплотившаяся в огром¬
ной империи Шриваджей, господствовавшей над островами Индо¬
незии и Малайским побережьем в последней трети I тыс. н. э.»
подобна типичному военному государству, основанному на мор¬
ском могуществе политического центра, подчинившего многочис¬
ленные аграрно-торговые города-государства.
Аналогичным образом могут рассматриваться и раннеклассо¬
вые общества других рисоводческих областей Южной и Восточной
Азии (от Индии до Японии), что, естественно, не должно зату¬
шевывать и их своеобразные черты. В данном случае нас интере¬
суют наиболее общие закономерности социально-экономического
развития, определяющиеся в рамках единого способа производ¬
ства, одинаковой системой организации труда при идентичном
уровне развития материально-технический базы общества. В этом
плане развитие народов Индокитая и прилегающих к нему облас¬
тей Южного Китая, большей части Индостана ( восточнее долины
Инда), Цейлона, Индонезии, Филиппин и Японии на стадии ран¬
неклассовых и сословно-классовых отношений, до появления там
европейцев, демонстрирует известное единство, дополняющееся
общим для всех этих регионов индуистско-буддийским фоном ду¬
ховной культуры.
В отличие от Юго-Восточной Азии, история Индии начала
I тыс. до и. э. дает яркий пример самостоятельного становления
раннеклассовых социальных организмов в условиях раннежелез-
ного века. Как отмечалось выше, появление железных орудий
труда обеспечило возможность широкого хозяйственного освоения
долины Ганга [Бонгард-Левин, Ильин.—1985; Шарма.—1987].
Освоение этой лесной области, ставшей затем центром развития
классической индийской цивилизации, могло производиться лишь
силами достаточно крупных коллективов — общин, сплоченность
которых определялась не только хозяйственными нуждами, но и,
очевидно, враждебностью автохтонного населения — создателей
так называемой культуры медных кладов. Кроме того, по мере
заселения влажных тропических районов, где в отличие от Пенд¬
жаба (первоначальной области расселения индо-ариев на тер¬
ритории Индостана) отсутствовали обширные пастбища, неиз¬
менно увеличивалась роль земледелия, а среди возделываемых
культур основной становился рис.
Понятно, что в таких условиях социально-экономическое раз¬
витие формировавшихся на базе племен и межплеменных объе¬
динений раннеклассовых социальных организмов определялось
увеличением производства прибавочного продукта в ходе сов¬
местной реализации обоих способов роста производительности
146
труда: не только внедрению качественно новых орудий, но и бла¬
годаря усовершенствованию организации производства в рамках
отдельных общин, а в перспективе и более крупных социальных
образований. При этом, по мере подчинения продвигавшимися
на юго-восток индо-ариями местных этнических групп (дравидов
и мунда), также знакомых с земледелием и скотоводством, скла¬
дывалась и система даннической эксплуатации. Естественно, что
при ставках военных предводителей, князей-радж, превращав¬
шихся в центры концентрации, перераспределения и потребления
общественного прибавочного продукта, сосредоточивались воины,
ремесленники, разного рода государственные служащие и прочие
категории лиц, неизбежно появляющиеся во всяком раннеклассо¬
вом городском поселении. Аналогичные процессы должны были,
в меньших масштабах, происходить и в столицах вассальных пле¬
менных княжений.
К середине I тыс. до н. э. в долине Ганга и примыкающих к
ней областях существовало 16 достаточно крупных царств и не¬
сколько племенных федераций типа аристократических республик
[Бонгард-Левин.— 1966; Бонгард-Левин, Ильин.— 1969, 1985; Бэ¬
шем.—1978], полностью соответствующих модели сложного ран¬
неклассового социального организма. В условиях ирригационно¬
го рисоводства логично предполагать развитие дворцово-государ¬
ственного сектора при сохранении прочных, экономически само¬
стоятельных общин. Основная линия эксплуатации проходила
между организованной в государственный аппарат военной зна¬
тью кшатриев, при огромном влиянии на общественную жизнь
жрецов-брахманов, и замкнутыми общинами различного по сте¬
пени зависимости статуса. В основе такой эксплуатации лежали
право власти-собственности и редистрибутивно-данническая си¬
стема изымания ренты-налога.
Социально-экономическое развитие древней Индии, из-за не¬
многочисленности источников по данному вопросу, в научной ли¬
тературе освещено довольно слабо, хотя ее политическая история,
в самых общих чертах, известна. Это позволяет, на основании
понимания общих тенденций развития раннеклассовых обществ,
попытаться представить внутреннюю динамику перехода от ран¬
неклассовой системы отношений к сословно-классовой, связанной,
судя по всему, как и в других областях орошаемого земледелия
пойм великих рек, с созданием громоздкой бюрократической им¬
перии.
Решающая роль в объединении Индии принадлежала царству
Магадха, расположенному в нижнем течении Ганга, на рисовод¬
ческой территории, подверженной и в наши дни катастрофичес¬
ким наводнениям. Аналогичные условия существовали и в со¬
седних, подчиненных ею на протяжении V—VI вв. до н. э. госу¬
дарствах (Анга, Каши, Кошала и др.), также расположенных
10
147
по берегам Ганга и его притоков. В рамках рассматриваемого
региона жизненные условия требовали государственной органи¬
зации крупных гидротехнических сооружений, не только обеспе¬
чивающих высокие урожаи риса, но и защищающих жителей от
наводнений. Естественно, что по мере создания правителями Ма-
гадхи централизованной империи, экономическое значение госу¬
дарственно-бюрократического аппарата качественно возрастало.
И здесь, по мере развития раннеклассовых отношений в сослов¬
но-классовые, общество должно было, очевидно, пройти через
утверждение и последующий кризис бюрократической структуры,
существование которой определялось не только военным преоб¬
ладанием центра в эпохи правления Нанда и Маурьев, но и необ¬
ходимостью в государственном обеспечении поддержания на дол¬
жном уровне системы агротехнических сооружений в бассейне
Ганга.
Примечательно, что даже в Японии, где, как известно, круп¬
ные речные системы отсутствуют, а сельскохозяйственная коопе¬
рация из-за соответствующих природно-климатических условий не
распространялась, как правило, за рамки отдельной общины, со¬
циально-экономическое развитие также прошло через фазу ран¬
неклассового централизованного бюрократического государства,
базировавшегося на рентно-налоговой эксплуатации общинников
государственным аппаратом. В этом процессе существеннейшую
роль сыграла сознательная ориентация правящих кругов Япо¬
нии VII—VIII вв. на образец китайского общественного устрой¬
ства эпохи династии Тан. Данный вопрос специально исследован
М. В. Воробьевым [1980], отметившим аналогичные тенденции
развития и в других раннеклассовых государствах Восточной
Азии, в Корее, Тибете, Вьетнаме и т. д.
Особый вариант становления и развития раннеклассовых от¬
ношений в условиях раннежелезного века наблюдается в общест¬
вах Тропической Африки. Здесь земледелие, как правило, не было
основано на искусственном орошении, ремесло носило общинный
характер, нужды производства не позволяли распасться общин¬
ным структурам, а старейшины руководили общественными ра¬
ботами и перераспределением попадавших в общественные фон¬
ды материальных благ. Как пишет Ю. М. Кобищанов, община
«подавляла семейную ячейку во всех сферах жизни» [1985.—
С. 76]. В ее рамках, как правило, уже имелись некоторые из¬
лишки производства, однако они были слишком мизерны, чтобы
обеспечить появление сколько-нибудь значимого социально-иму¬
щественного неравенства в пределах данного коллектива. Перспек¬
тивы же роста производительности сельскохозяйственного труда,
с внедрением железных орудий, были фактически исчерпаны.
Вместе с тем концентрация прибавочного продукта многих об¬
щин в неком племенном или межплеменном центре могла при¬
148
вести к появлению заметной общественной стратификации в рам¬
ках связанного политической властью и даннически-редистрибу-
тивными отношениями сложного социального организма. По это¬
му пути и шло становление раннеклассовых общественных отно¬
шений у народов Африки к югу от Сахары. Характер данного
процесса можно представить себе по ряду исследований [Ким.—
1968; Кочакова.— 1968; Куббель.— 1974, 1976; Годинер.— 1976,
1982; Община в Африке.— 1978; Бюттнер.— 1981; Кобищанов.—
1982, 1985; История Тропической Африки.— 1984; Железный век
Африки.— 1982 и др.]. В общих чертах он выглядел так.
Начало раннежелезного века в некоторых областях полосы
Судана в настоящее время относят к середине I тыс. до н. э.,
хотя становление индустрии железа на обширных просторах кон¬
тинента было длительным процессом, завершившимся во внутрен¬
них районах Восточной Африки тысячелетие спустя, а на юге —
и того позднее. Исследованиями установлена неразрывная связь
между распространением железа и ускорением становления про¬
изводящего хозяйства в отстававших по темпам общественного
развития частях континента [Куббель.—1982.— С. 190]. С эпохи
раннего средневековья черная металлургия и земледельческо-ско¬
товодческий тип хозяйства, с преобладанием в различных местах
земледелия или скотоводства, были распространены на большей
территории Африки, за исключением южной, заселенной бушме¬
нами и готтентотами, части.
В зависимости от конкретных условий (среди которых важ¬
нейшими можно считать: уровень развития производительных сил,
численность населения, развитость и эффективность органов влас¬
ти, качество вооружения и т. д.) отдельные племена усиливались
и, подчиняя своей власти более слабых соседей, принуждали их
к выплате дани. Производимый покоренными племенами приба¬
вочный продукт концентрировался в руках военного предводите¬
ля раннегосударственного образования и перераспределялся сре¬
ди приближенных и дружинников. За счет таких поступлений
правитель содержал и работающих на нужды его двора и вой¬
ска ремесленников, как правило,— пленников, захваченных в хо¬
де успешных походов. Широко практиковался и увод в плен мас¬
сы рядовых общинников, поселявшихся затем на территории побе¬
дителей и, при наделении их землей, эксплуатировавшихся пред¬
ставителями местной военной знати путем выплаты натуральных
податей и выполнения прочих повинностей в пользу правителя,
его родственников и представителей знатных родов. В случае на¬
лаженных торговых связей с развитыми цивилизациями (как это
было, скажем, в западносуданских государствах раннего сред¬
невековья) значительная часть концентрировавшегося в руках
властьимущих прибавочного продукта обменивалась на престиж¬
ные импортные товары. Многие государства Тропической Африки
149
(Судан, восточные области) возникали после подчинения коче¬
выми скотоводами земледельческих общин.
Как видим, для наиболее развитых обществ Тропической
Африки, к моменту включения их в сферу воздействия капитали¬
стической цивилизации Европы, характерны раннеклассовые
отношения несколько отличного, от рассматривавшегося ранее
главным образом на азиатском материале, типа. В их системе
государственная организация общественных работ не играла су¬
щественной роли, государственно-дворцовый сектор не получил
значительного развития, а верховная государственная власть —
собственность на землю, материальные и трудовые ресурсы об¬
щества, реализовывалась почти исключительно через формы дан-
нически-редистрибутивной эксплуатации, при невмешательстве
органов надобщинной власти в процесс сельскохозяйственного
производства.
В данном случае, в отличие от всех рассматривавшихся ра¬
нее обществ, рост производительности земледельческого труда
(насколько об этом можно судить по имеющимся в литературе
данными и не затрагивая региона Африканского рога, находив¬
шегося в сфере воздействия ирригационной цивилизации Йемена)
на стадии формирования раннеклассовых социальных организмов
не был связан с существенными изменениями в системе органи¬
зации производства, но в основном определялся внедрением же¬
лезных орудий труда.
При такой системе раннеклассовые отношения существовали
только в том случае, если сохранялась целостность сложного со¬
циального организма, поддерживавшаяся, главным образом, за
счет военного превосходства центра над зависимыми компонен¬
тами. Поражение лидера вело к распаду политической системы
на экономически самообеспечивающиеся части, вплоть до отдель¬
ных племен и общин, в рамках которых прибавочного продукта
явно не хватало для поддержания раннеклассового уровня об¬
щественных отношений. Зыбкая грань между предплановыми
структурами финальной первобытности и раннеклассовым уров¬
нем нарушалась в сторону первых. В отличие от восточносреди¬
земноморских обществ бронзового века или ирригационных об¬
ществ Азии, при экономической автаркии африканских общин
железного века не существовало серьезных производственных сти¬
мулов для быстрой регенерации распавшихся раннеполитических
образований. Новое объединение возникало в результате очеред¬
ного подчинения неким усилившимся социальным организмом со¬
седних обществ, в результате чего прибавочный продукт вновь
начинал концентрироваться в одном центре.
Определявшаяся производственной необходимостью экономи¬
ческая целостность общин также сохранялась, что становилось
существеннейшим препятствием для развития частнособственни¬
150
ческих отношений и реализации второго из двух, выделенных
Ф. Энгельсом, путей классообразования. Прочность общины, при
отсутствии благоприятных условий для сколько-нибудь значи¬
тельного развития товарно-рыночных отношений и определили
достаточно низкие темпы социально-экономического прогресса
традиционных африканских обществ, несмотря на то что здесь,
в отличие от Азии, с самого начала решающая роль в повыше¬
нии производительности труда принадлежала способу усовершен¬
ствования орудий труда.
Становление раннеклассовых обществ раннежелезного века
умеренной полосы Европы (кельтских, иллирийских, фракийских,
лесостепных скифских, синдо-меотских и др.) в наиболее сущест¬
венных моментах должно было быть сходным с только что рас¬
смотренным на африканском материале. В обоих случаях, при
безусловном сохранении на первых порах целостности общинной
организации, во-первых, рост производительности сельскохозяйст¬
венного производства на предклассовой стадии обеспечивался за
счет внедрения новых, железных орудий труда без организации
массовых, руководимых надобщинными органами власти, хозяй¬
ственных работ: во-вторых, концентрация прибавочного продукта
должна была осуществляться даннически-редистрибутивным спо¬
собом; в-третьих, его трансформация в престижнозначимые цен¬
ности обеспечивалась не только, а возможно, и не столько за
счет развития собственных художественных ремесел, сколько в
ходе широкомасштабной торговли с соседними цивилизациями.
Решающим условием для качественного увеличения производ¬
ства прибавочного продукта в умеренной полосе Европы, как и в
Тропической Африке, стало широкое внедрение в земледелие же¬
лезных орудий труда. Начало использования металлических из¬
делий в производственной сфере относится к эпохе бронзы, осо¬
бенно ко второй половие II тыс. до н. э., когда и в центрально¬
европейских обществах, судя по данным погребального обряда,
складывается заметная социально-имущественная стратификация.
Так, по археологическим материалам урнфельдской культуры вы¬
деляется пять социальных групп: «королей» или вождей племен,
глав сельских общин, выдающихся людей общин, рядовых общин¬
ников и пленников [О1шЬи1аз.— 1965.— Р. 309—310]. Все же в
ту пору основной сферой применения бронзовых изделий была
военно-политическая борьба между племенами за лучшие терри¬
тории и право даннической эксплуатации друг друга по мере по¬
явления прибавочного продукта.
На стадии позднебронзового века, в богатой рудами Цент¬
ральной Европе, по мере развития цветной металлургии расши¬
рялась и сфера применения орудий из медных сплавов. К «ши¬
льям и топорам разных форм добавились бронзовый серп и но¬
жи с литой рукоятью» [Монгайт.—1974.— С. 61]. Внедрение ме¬
151
таллических орудий в сферу производства пищевых продуктов
способствовало повышению ее эффективности, а распространение
бронзового вооружения и новых транспортных средств — к уве¬
личению роли войны в общественной жизни. При этом следует
учитывать, что в силу ряда причин, в том числе и неравномернос¬
ти залегания руд на разных территориях, различные племена име¬
ли заведомо неравноценные возможности в организации метал¬
лургического производства. Те, кому удавалось наладить его на
своей территории, получали решающее военно-политическое и да¬
же экономическое превосходство над менее удачливыми соседя¬
ми, имели больше шансов стать ядрами формирующихся слож¬
ных социальных организмов, приобрести статус раннеполитиче¬
ских и редистрибутивных центров межплеменного значения.
Качественно новый этап в социально-экономическом разви¬
тии обществ средней полосы Европы начался с эпохи раннеже-
лезного века, со второй четверти I тыс. до н. э., когда железное
вооружение и орудия труда вытесняют дорогостоящие бронзовые
и все еще широко распространенные каменные и костяные. Из¬
менился не только материал, из которого изготовлялись предме¬
ты, но и их типы, что, как полагают специалисты, сказалось на
качественном усовершенствовании пахотных орудий [Монгайт.—
1974.— С. 177]. Последнее способствовало возрастанию удельного
веса земледелия в системе экономики. При этом перешедшие к
производству железа племена первыми получали значительное
боевое превосходство над соседями, что, естественно, провоциро¬
вало их на грабительские и захватнические войны. О милитари¬
зации всей общественной жизни на финальной стадии первобыт¬
ности применительно к эпохе железного века красноречиво писал
Ф. Энгельс [Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 21.— С. 164].
В Центральной и Западной Европе второй — третьей четвер¬
тей I тыс. до и. э. эти процессы были непосредственно связаны с
экспансией кельтов и созданием ими, иногда совместно с другими
этническими группами (иберами, иллирийцами, гето-даками и
др.), непрочных предклассовых и раннеклассовых социальных ор¬
ганизмов от Испании до Нижнего Подунавья [Филип.—1961;
Монгайт.—1974 [. О раннеклассовом характере наиболее развитых
кельтских объединений на территории Испании, Галлии и всего
Подунавья свидетельствуют не только развитость ремесел, чет¬
кая социальная стратификация, резкая грань между бытовой
культурой знати и рядового населения, многочисленные хорошо
укрепленные центры (так называемые оппиды), но и чеканка
с III в. до н. э. собственной золотой и серебряной монеты.
Кельты в ходе экспансии и утверждения на завоеванных зем¬
лях, распространяя реально осуществляемое их вождями право-
власти-собственности на покоренные территории и коренное на¬
селение, занимают лучшие наделы, оставляя худшие принуждае¬
152
мым к выплате ренты-налога и несению трудовых повинностей
местным жителям. Естественно, что отчуждаемый натуральный
прибавочный продукт у мелких хозяйств концентрируется в руках
военной аристократии. Особое значение это имело в областях
южной Галии, имевших непосредственный выход на античный
средиземноморский рынок, постоянно требовавший сельскохозяй¬
ственных продуктов. Греческая Массалия выполняла те же функ¬
ции посредника между внешнепериферийными кельтами и ан¬
тичной цивилизацией, что и Ольвия по отношению к Скифии или
Кирена относительно Ливии. Достаточно высокая продуктивность
сельского хозяйства, концентрация его излишков в руках аристо¬
кратии и последующая трансформация натурального прибавочно¬
го продукта в престижные ценности обеспечивала выход кельт¬
ского общества на уровень раннеклассовых отношений.
Необходимо подчеркнуть, что в отличие от всех рассматри¬
вавшихся ранее областей исторического развития, на террито¬
рии Западной и Центральной Европы начиная с эпохи раннеже-
лезного века существовали оптимальные условия для развития
частных, вполне самостоятельных в производственном отношении,
хозяйственных комплексов от небольшой крестьянской усадьбы
до виллы крупного землевладельца. При достаточно равномерном
увлажнении почвы атмосферными осадками земледелие не нуж¬
далось в организации коллективных работ, что создавало глав¬
ную предпосылку перехода участков в индивидуальное владение^
а в перспективе и в частную собственность. При этом практически
в каждой области богатые и разнообразные природные условия
позволяли производить практически все необходимое для жизни:
пищевые продукты, ремесленные товары, прежде всего железные
орудия труда, и предметы вооружения. При определенных соци¬
ально-исторических условиях (какие, скажем, сложились в позд¬
неримской Галлии) экономически самообеспечивающимся стано¬
вилось латифундиальное хозяйство, в рамках которого, по мере
ослабления центральной власти, развивалась и своя социально¬
управленческая структура, автономная по отношению к внешне¬
му миру. В эпоху раннего средневековья такая возможность обес¬
печивает расцвет классического феодализма французского образ¬
ца. Однако экономические возможности такого типа обществен¬
ного развития Западной Европы и, прежде всего, Галлии были
заложены уже в кельтском обществе накануне римского завое¬
вания.
Ко времени похода Цезаря, судя по его «Запискам о Галль¬
ской войне», которую он вел в 58—51 гг. до н. э. и на основании
современных археологических исследований, социальные организ¬
мы кельтов (называемые римским полководцем, как и италий¬
ские города-государства — цивитас) представляли собой незави¬
симые, самодовлеющие и самообеспечивающиеся социальные ор¬
153
ганизмы. Они имели укрепленные мощными каменными стена¬
ми центры (оппиды), выполнявшие раннегородские функции. Их
защищенная площадь доходила до 100 и более га (Алезия, центр
мандубиев — 97 га, Бибракте, столица эдуев—135 га и т. д.).
В мирное время они были населены ремесленниками и имели
собственные монетные дворы, но в случае войны превращались
в убежища для всего окрестного населения. Наряду с подобного
рода раннегородскими центрами галльских социальных организ¬
мов существовали и более многочисленные оппиды меньших раз¬
меров, имевшие в первую очередь стратегическое, иногда только
оборонительное значение [Филип.—1961.— С. 116—129; Мон-
гайт.—1974.— С. 248—253].
Основная масса населения состояла из образовывавших об-
щины-паги крестьянских домохозяйств. В рамках отдельного со¬
циального организма число таких общин доходило до нескольких
сотен. Например, в области гельветов их было около 400. Вне
общинных поселений находились, порою достаточно укреплен¬
ные, усадьбы военной аристократии, владельцы которых, в окру¬
жении рабов-слуг и многочисленных зависимых лиц (называе¬
мых Цезарем клиентами), силами эксплуатируемых крестьян вели
собственное крупное хозяйство, представлявшее фактический про¬
образ будущего феодального имения. Подобного рода знать (на¬
зываемая римским полководцем всадниками) и образовывала выс¬
шую, правящую прослойку. Главы наиболее влиятельных родов
составляли своего рода «сенат» и занимали краткосрочные вы¬
борные магистратуры. Институт наследственной княжеской влас¬
ти к тому времени, по крайней мере на территории современной
Франции, уже потерял реальное значение. Крестьяне и ремеслен¬
ники, владея домохозяйствами, находились в определенной зави¬
симости от аристократов, выплачивая натуральную ренту-налог и
отбывая трудовые повинности. Усиливающаяся их личная зави¬
симость от знатных и богатых землевладельцев, при возможности
ведения самостоятельного хозяйства силами отдельной семьи, спо¬
собствовала разложению общины как производственного орга¬
низма. Это, при изначальном увеличении производительности
труда за счет усовершенствования орудий труда, отсутствии по¬
требности в массовых хозяйственных работах и развитии прав
собственности на возделываемые участки, создавало в дальней¬
шем все условия для утверждения эксплуататорских отношений
на основании прав частной собственности на средства производ¬
ства при непосредственной эксплуатации человека человеком.
Если Галлия представляла собою сеть аристократических рес¬
публик, то Фракия дает пример развития в сходных историчес¬
ких и природных условиях сложного раннеклассового социально¬
го организма с монархической формой правления. Исключая раз¬
громленный карфагенянами около 500 г. до н. э. Тартес, о ста¬
154
новлении и развитии которого практически нет никакой инфор¬
мации, а также Македонию и Эпир, полностью вошедших в си¬
стему эллинской цивилизации к IV в. до н. э., Фракия времен
Одрисского царства (V — первая половина IV в. до н. э.), наряду
с современной ей Скифией и усилившейся несколькими веками
позднее Дакией, была одним из наиболее могущественных ран¬
неклассовых государств Европы на периферии античного мира. Ее
история хорошо освещена в монографии Т. Д. Златковской [1971].
Достаточно быстрому соци ал ьно-экономическому р азвитию
фракийцев во второй четверти I тыс. до н. э. способствовали не
только внедрение железных орудий труда и наличие месторож¬
дений цветных и благородных руд, но и тесные контакты с мно¬
гочисленными греческими колониями на побережье Эгейского,
Мраморного и Черного морей. Постоянный спрос внешнего рын¬
ка на сельскохозяйственные продукты и сырье, особенно металлы,
дополнительно, наряду с обычными на данной стадии развития
внутренними факторами, стимулировал стремление военных ли¬
деров к концентрации в своих руках как можно большего объе¬
ма прибавочного продукта. При достаточно быстром исчерпании
возможностей роста производительности труда после перехода к
использованию железных орудий и невозможности его интенси¬
фикации методами организации коллективных работ, единствен¬
ным путем приобретения богатств было подчинение соседних пле¬
мен с целью последующей их даннически-редистрибутивной экс¬
плуатации. По сравнению с Галлией, экономика которой в се¬
редине I тыс. до н. э. была еще слабо связана с греческим рын¬
ком, в развитии фракийского общества этот стимул сыграл за¬
метную роль. Известным образом сказалось и кратковременное
включение Фракии в состав державы Ахеменидов в конце VI в.
до н. э.
В результате воздействия этих и ряда других факторов, на
востоке Балканского полуострова к середине V в. до н. э. замет¬
но усиливается военно-политическое объединение одриссов, чьим
царям вскоре удается подчинить многочисленные племенные кня¬
жества до Дуная и границ укреплявшейся в те же годы Маке¬
донии. В правление Севта I (424—410 гг. до н. э.) здесь уже
сложилось достаточно централизованное государство во главе с
монархом. Одрисский царь выступает верховным собственником
земли, что, как отмечает Т. Д. Златковская, проявляется в при¬
казаниях возделывать для его нужд определенные участки и раз¬
рабатывать рудники, а также в царских раздачах земель в ус¬
ловное держание представителям аристократии и служилой зна¬
ти. При этом он оставался верховным собственником и тех де¬
ревень, которые были переданы в чье-нибудь владение, а для
жителей, как и в любом другом раннеклассовом обществе, подоб¬
ного рода перемена меняла «только объект внесения подати».
155
«Передача права сбора дани частному лицу не лишала царя
статуса верховного собственника земли» [Златковская.—1971.—
С. 106]. Основной формой эксплуатаци было отчуждение непо¬
средственно государством ренты-налога у крестьян, а также при¬
влечение их к несению трудовых повинностей, в частности для
работы в рудниках. Параллельно значительные поступления шли
и от вассально-зависимых от одрисского царя князей подчинен¬
ных и данническим образом эксплуатируемых обществ.
Как видим, Фракия эпохи Одрисского царства представляла
собой обычный сложный раннеклассовый социальный организм
древнеевропейского типа. Как и в Галлии, при отсутствии потреб¬
ности в коллективных работах, государственно-дворцовый сектор
в сельском хозяйстве не играл существенного значения, а практи¬
ка раздачи земель с прикрепленным к ним населением в услов¬
ное держание свидетельствует о потенциальной возможности пе¬
рерастания подобного рода общественной системы в обычный
для средневековой Европы феодализм. Эти тенденции более яв¬
ственно стали проявляться после включения западной части Бал¬
канского полуострова в состав Македонского царства и, особен¬
но, Римской империи, получая дальнейшее равитие в позднерим¬
ское и ранневизантийское время. Однако и после гибели Одрис¬
ского царства, основная масса населения состояла из лично сво¬
бодных общинников, выплачивающих ренту-налог представите¬
лям государственной власти.
В итоге можно сказать, что раннеклассовые общества, воз¬
никающие в условиях раннежелезного века благодаря широкому
внедрению в земледелие металлических орудий труда и соответ¬
ствующему повышению производительности труда в условиях
сложения более или менее крупных сложных военно-политических
социальных организмов с преобладанием даннически-редистри-
бутивной эксплуатации, имеют различные перспективы социально-
экономического развития. Те из них, чья хозяйственная деятель¬
ность не допускает возможности выделения индивидуального до¬
мохозяйства в качестве самостоятельной производственной ячей¬
ки, что связано с сохранением общинного землевладения при, как
правило, ирригационном характере земледелия, со временем, при¬
обретают характер сословно-классовых обществ государственно-
бюрократического типа. Такой путь развития в целом можно оп¬
ределить как восточный. Тот же путь развития, который до¬
пускает по мере развития производительных сил ведение хозяй¬
ства силами отдельных семей с постепенным развитием частной
собственности на земельные участки, можно назвать западным
или европейским. Его полная реализация происходит уже в сред¬
невековой Европе.
Конечно, грань между этими вариантами развития зыбка и
условна. Если классической реализацией первого служит Египет^
156
а второго — Галлия-Франция, то, скажем, Япония, относимая на¬
ми в целом к восточному пути, достаточно близко стоит и к ев¬
ропейской модели. Однако после освоения производства желез¬
ных орудий труда во всех случаях так или иначе создались пред¬
посылки для развития системы мелкотоварного производства.
Полностью эта возможность раскрылась в классической Греции,
что объясняется не только производственными успехами, но и
системой взаимосвязанных конкретно-исторических обстоятельств.
§ 4. Процессы вторичного классообразования
1. Протоклассовые общества. В современной научной лите¬
ратуре четко не разграничиваются процессы становления классо¬
вого общества в ходе закономерного саморазвития позднеперво¬
бытных структур, с одной стороны, и появление классовых обществ
в условиях интеграции элементов погибшего прежде раннеклас¬
сового общества — с другой.
Принципиальное отличие процессов первичного, проис¬
ходящего на базе позднепервобытных структур, и вторично¬
го — повторного классообразования, состоит в том, что если в
первом случае развитие протекает в соответствии с общей моде¬
лью становления раннеклассовых обществ, предполагающей жест¬
кую социально-экономическую зависимость массы общинников от
выполняющей редистрибутивные функции и, в той или иной фор¬
ме, руководящей производственной деятельностью всего коллекти¬
ва родо-племенной аристократии, то во втором изначально при¬
сутствует экономическая самостоятельность отдельных домохо¬
зяйств, как об этом писал К. Маркс применительно к общинам
античного и германского типов. Если в первом случае выделение
парцеллярных хозяйств (где это было возможно) было следст¬
вием развития собственно раннеклассовых обществ, то во вто¬
ром — хозяйственная автономия отдельных семей является ис¬
ходной данностью, определяющей в качестве одного из важнейших
факторов характер становления новых социальных организмов.
Сказанное относится прежде всего к истории древней и ран¬
несредневековой Европы. Как было показано выше, именно здесь
в эпоху железного века появилась возможность распада общины
как производственного целого на ряд автономных домохозяйств.
Но повсюду, где сельскохозяйственное производство было связано
с регулярной организацией коллективных работ, будь то в усло¬
виях энеолита или железного века, отдельная семья не могла
стать самостоятельной производственной ячейкой. Поэтому в слу¬
чае гибели одного раннеклассового социального организма, воз¬
никающий на его основе другой, в рамках которого также тре¬
бовалась государственная организация производства, в основных
чертах повторял предыдущий. Конечно, изменения общественных
157
отношений, некоторый прогресс производительных сил наблюдал¬
ся и здесь. Однако главное внутреннее противоречие раннеклас¬
совых и сословно-классовых обществ восточного пути развития,
сводящееся к тому, что редистрибутивно-бюрократические струк¬
туры сковывали возможности индивидуальной производственной
деятельности, не могли быть преодолены до конца в силу об¬
щественной потребности в выполнении государством ряда важ¬
нейших организационно-хозяйственных функций.
Иные перспективы открывались там, где, при наличии желез¬
ных орудий труда, объективные условия допускали возможность
ведения сельского хозяйства отдельными семьями. В первую оче¬
редь сказанное относится к районам средиземноморского климата
и умеренной зоны Европы. Доминирующая роль центральной
власти в экономической жизни восточносредиземноморских об¬
ществ эпохи бронзы и, в более скромных масштабах, социальных
организмов среднеевропейской полосы раннежелезного века оп¬
ределялась традициями организации общественной жизнедеятель¬
ности, общественной потребностью в налаженном производстве
и распределении металлических изделий, заинтересованностью
высших слоев общества в сохранении в своих руках контроля над
общественным прибавочным продуктом через монопольное право
его редистрибуции.
Противоречия между интересами отдельных домохозяйств и
правящего военно-бюрократического сословия объективно долж¬
ны были существовать уже на этой стадии, однако только с на¬
чалом массового производства железных орудий труда, при (что
немаловажно) условии перехода от их редистрибутивного рас¬
пределения к индивидуальным формам обмена и внутренней тор¬
говли, созрели важнейшие условия для их полного преодоления.
В такой ситуации, в случае гибели раннеполитических струк¬
тур и крушения соответствующей им раннеклассовой системы от¬
ношений, выпадавшие из нее семьи и отдельные индивиды, при
стечении ряда благоприятных обстоятельств, могли образовывать
впоследствии новые общины, объединяясь в них на правах са¬
мостоятельных хозяев, а следовательно, и воинов-граждан, сов¬
местно защищающих свои владения и имущество. С освоением
железоделательного производства, изготовление оружия и орудий
труда можно было наладить во многих местах. При изначаль¬
ной автономии составлявших общину домохозяйств перераспре¬
деление продуктов труда происходило не централизовано, а через
систему частного обмена, перераставшего во внутреннюю торгов¬
лю. Каждая семья могла самостоятельно распоряжаться продук¬
тами своего труда и, следовательно, была заинтересована в уве¬
личении объема и повышении качества производимых товаров.
В случае расширения рынка сбыта создавалась объективная воз¬
можность привлечения и дополнительных рабочих рук — лично
158
зависимых (в том числе рабов) или свободных, но лишенных
средств производства работников. Иными словами, впервые в ис¬
тории человечества складывалась реальная возможность станов¬
ления классовых отношений не в результате монополизации зна¬
тью права распоряжаться общественным достоянием, а в соот¬
ветствии со вторым из двух, выделенных Ф. Энгельсом, путей
классообразования — за счет эксплуатации человека человеком
в рамках частного домохозяйства.
Однако не следует забывать, что данный вариант развития
был возможен лишь при условии достижения достаточно высо¬
кого уровня товарно-рыночных отношений, что, например, в древ¬
ности, существовало только в отдельных наиболее развитых ан¬
тичных полисах. Там же, где экономика носила сугубо или даже
преимущественно натуральный характер, возможностей для реа¬
лизации второго пути классообразования «в чистом виде» не су¬
ществовало. Здесь, несмотря на ограниченное применение труда
зависимых лиц, повторное развитие классовых отношений шло
в соответствии с первой моделью классообразования, за счет мо¬
нополизации власти, а следовательно, и контроля над обществен¬
ными ресурсами.
Исходя из конкретных хозяйственно-экологических и социаль¬
но-исторических условий, члены общины, состоящей из самостоя¬
тельных в производственном отношении семей, могли либо кон¬
центрироваться в одном, обычно укрепленном поселении, либо
селиться дисперсно, на определенном расстоянии друг от друга.
В последнем случае отдельные семьи, по мере увеличения коли¬
чества своих членов, могли не распадаться, а продолжать вести
совместное хозяйство и образовывать, таким образом, одну боль¬
шую семейную общину типа южнославянской задруги, входящую
в состав более крупной территориальной общины. В обоих слу¬
чаях определяющим в характере общины будет тот факт, что она
является союзом самостоятельных, принципиально равноправных
глав отдельных, в том числе и большесемейных, домохозяйств,
а не иерархически организованное вокруг выполняющего адми-
нистративно-редистрибутивные функции лидера сообщество лю¬
дей, связанных коллективным трудом и не имеющих возможности
самостоятельно распоряжаться прибавочным продуктом.
Рассматриваемую форму общины (до того, как в ее рамках
не получат реализации возможности первого или второго пути
классообразования) нельзя подвести под понятие классовое (ран¬
неклассовое, сословно-классовое) общество из-за отсутствия или
крайней неразвитости среди ее членов эксплуататорских отно¬
шений и социально-экономической стратификации. Однако ее
нельзя характеризовать и как первобытную общину. Ничего соб¬
ственно первобытного в ней нет. Ее сущность — отрицание кол¬
лективизма и централизма производства и распределения, а от¬
159
сутствие эксплуататорских отношений не является спецификой
лишь первобытных общественных отношений. Кроме того, такая
община возникает на базе элементов распавшегося раннеклассо¬
вого общества, что тем более не позволяет усматривать в ней
феномен первобытности.
Можно, очевидно, говорить о том, что в определенных, оха¬
рактеризованных выше, условиях, после распада раннеклассовых
структур складываются особые формы общинной организации,
предполагающие изначальную производственную самостоятель¬
ность своих членов при отсутствии эксплуататорских отношений.
Вместе с тем по важнейшему формационному критерию — ступе¬
ни развития производительных сил — оно полностью соответству¬
ет уровню производства докапиталистических классовых обществ.
Поскольку, в силу отсутствия эксплуататорских отношений, ни
раннеклассовым, ни сословно-классовым такое общество считать
нельзя, а термин «предклассовое общество» традиционно отно¬
сится к стадии финальной первобытности, интересующее нас в
данный момент общественное состояние можно, на наш взгляд,
определить как потенциально-классовое [Павленко, 1987] или
протоклассовое. Можно возражать, удачен ли предложен¬
ный термин, однако закрепить в понятийном аппарате тип рас¬
смотренного выше состояния общества необходимо.
Внутреннее противоречие протоклассовых обществ прежде все¬
го состоит в том, что, располагая достаточно развитыми произ¬
водительными силами, соответствующими уровню формации до¬
капиталистических классовых обществ, они по характеру произ¬
водственных отношений находятся фактически на доклассовой сту¬
пени развития. В рамках каждого домохозяйства, за счет техно¬
логического скачка раннежелезного века, обеспечивается произ¬
водство известного объема прибавочного продукта. Однако ме¬
ханизмы концентрации последнего в руках немногих лиц, инсти¬
туционализированные методы отчуждения продуктов труда у мас¬
сы непосредственных производителей еще не отработаны. Старые
методы, основанные на принципе редистрибуции, рухнули с па¬
дением раннеклассовых организмов предшествующего историчес¬
кого этапа, а новые еще не сложились.
Преодоление названного противоречия может происходить
лишь по мере развития эксплуататорских отношений, которое,
как показал Ф. Энгельс, может осуществляться двумя путями.
В соответствии со вторым, протоклассовые общества могут раз¬
виваться в случае победы товарно-рыночных отношений, чей вы¬
сокий уровень в условиях докапиталистических обществ явление
достаточно редкое. Первый путь при господстве натурального
хозяйства более закономерен, однако при отсутствии государст¬
венной организации общественных работ и наличии индивиду¬
ального товарообмена, регенерация редистрибутивных отноше-
160
ний возможна лишь в весьма ограниченном масштабе. Послед¬
ние, даже если они в силу тех или иных условий частично и воз¬
рождаются, то по мере развития внутренней торговли вскоре от¬
ходят на второй план, перерождаясь в обычную для сословно¬
классовых обществ систему изымания ренты-налога у мелкого
производителя со стороны государственного аппарата или упол¬
номоченного на то верховным правителем частного лица, получа¬
ющего права условного землевладения. По мере ослабления цен¬
тральной власти, права таких владельцев на материальные и
трудовые ресурсы соответствующих территорий укрепляются и
передаются по наследству, приобретая характер развитых фео¬
дальных отношений.
Мы считаем, что протоклассовое общество может быть пред¬
ставлено двумя типами общин, соответствующими тем, которые
К. Маркс определял в качестве «античной» и «германской». Пер¬
вая характерна для Эгеиды и, очевидно, была свойственна неко¬
торым другим областям Средиземноморья первой трети I тыс.
до н. э. В дальнейшем она периодически возрождалась в об¬
щественной организации возникавших колоний. Вторая — склады¬
вается несколько позднее, после гибели раннеклассовых социаль¬
ных организмов средней полосы Европы эпохи раннежелезного
века и широкого внедрения железных орудий труда и к северу от
данной зоны. Благодаря мощному воздействию более развитых
соседей, позднепервобытные общества в рамках тех же экологи¬
ческих зон могли несколько «отклониться» в своем историческом
развитии от обычного пути перехода к цивилизации. По мере
роста производительности труда за счет внедрения новых орудий
труда, выделение отдельных домохозяйств опережало укрепле¬
ние и перерастание в раннегосударственные структуры общинно¬
племенных органов власти и управления. Такое «деформирован¬
ное» развитие можно с уверенностью предполагать для Италии
раннеантичного и Германии позднеантичного времени, а также,
очевидно, и других мест, например территории Лесостепной Ук¬
раины в первые века нашей эры. В этих случаях цивилизованные
общества в известной степени искусственно, благодаря всесто¬
ронним широким связям с внешнепериферийными соседями, обес¬
печивали ускорение темпов развития последних, что непосредст¬
венно связано с нарушением некоторых закономерностей внут¬
реннего порядка.
2. Становление сословно-классовых отношений в античном
обществе. Вопрос о причинах уникального среди докапитали¬
стических обществ характера античной цивилизации, традицион¬
но связываемой с рабовладельческим способом эксплуатации, не¬
однократно рассматривался в научной литературе. Как мы уже
писали, Э. О. Берзиным [1966] были определены условия, допус¬
кающие превращение рабовладения в ведущий экономический ук¬
11 — 8-589
161
лад. Исследователь доказал, что наличие рабовладения свиде¬
тельствует о достаточно высоком уровне товарно-рыночных от¬
ношений и пришел к выводу, что древнейшие эксплуататорские
(раннеклассовые) общества не могли быть рабовладельческими.
Рабовладение как экономический уклад начинает развиваться
лишь на определенном этапе эволюции некоторых, достаточно не¬
многочисленных, докапиталистических классовых обществ.
Е. М. Штаерман справедливо отметила, что «античный мир
можно считать этапом развития средиземноморского мира, но не
пытаться искать аналогичные античности этапы во всех общест¬
вах, ей предшествующих, современных или более поздних,... где
рабовладельческий способ производства мог вовсе и не сущест¬
вовать» [1967.— С. 22]. Начав выяснять причины интенсивного
развития рабовладельческих отношений в странах древнего Сре¬
диземноморья, Е. М. Штаерман не учла крито-микенскую под¬
основу полисной Греции и рассматривала становление античной
общины как якобы протекавшее в процессе естественного перехо¬
да от первобытности к цивилизации при широком использовании
железных орудий труда в экологических условиях, не требующих
совместных ирригационных работ [1968.— С. 651]. Последние
моменты принципиально важны, однако их значение в полной ме¬
ре может быть оценено лишь при рассмотрении становления ан¬
тичной Греции в контексте вторичного становления эксплуататор¬
ских отношений на территории Эгеиды.
Еще одним шагом на пути выяснения причин «древнегреческо¬
го феномена» стала работа К. М. Колобовой, посвященная воз¬
никновению Афинского государства. Исследователь обратила спе¬
циальное внимание на историческое значение вторжения дорий¬
ских племен, в результате которого «рухнула уже обветшавшая
бюрократическая система управления» микенских княжеств, а
Афины, остававшиеся единственным не захваченным варварами
центром, «стали оплотом и местом убежища ахейских эмигран¬
тов, в первую очередь ахейской знати» [1968.— С. 43, 47]. Воен¬
ная опасность была причиной объединения Аттики под главенст¬
вом местной и, отчасти, пришлой военной знати — евпатридов и
установления аристократической системы власти в Афинском
государстве. Как показала Г. Т. Залюбовина [1984], в Аттике
(судя по поэме Гесиода «Труды и дни» и в Беотии, а вероятно,
и во многих других внутренних аграрных областях Греции) в пер¬
вой половине I тыс. до н. э. власть полностью находилась в руках
землевладельческой аристократии, закабалившей мелких крес¬
тьян. В богатых хозяйствах наряду с патриархально-рабским при¬
менялся и сезонный труд наемных работников [Гесиод, 441—448,
459, 603—604 и др.].
Переселение фессалийцев и дорийцев через 60—80 лет после
падения Трои привело к массовому оттоку эолийского, ионийско¬
162
го и части не попавшего под власть завоевателей ахейского насе¬
ления на острова и, далее, к западному побережью Малой Азии
и на Кипр, где колонисты-беженцы создавали новые общины-по¬
лисы [Тюменев.— 1953]. Фукидид, описывая, как «дамые могу¬
щественные изгнанники из всей Эллады стекались в Афины», кон¬
статирует, что «эти пришельцы настолько увеличили... население
города, что афиняне впоследствии высылали поселения даже в
Ионию, поскольку сама Аттика была недостаточно обширна, что¬
бы вместить такое множество народа» [История, 1, 2, 6]. В на¬
стоящее время это сообщение подтверждается археологическими
данными, свидетельствующими, что в конце II тыс. до н. э. в свя¬
зи с массовыми миграциями многие области материковой Греции
приходят в запустение, тогда как небольшие греческие поселения
возникают на островах Эгейского моря и на противоположном
малоазийском берегу [Титов.—1982.— С. 126—232].
В 70-х годах исследованию проблемы раннегреческого поли¬
са и его сопоставлению с древневосточными городами-государст¬
вами были посвящены работы Ю. В. Андреева. Он один из пер¬
вых в советской науке специально рассматривал вопрос о перехо¬
де на рубеже II—I тыс. до н. э. греческого общества от микен¬
ской военно-бюрократической системы к полисным общинам.
В противоположность дворцу микенского времени «древнейший
полис отнюдь не был местом обитания аристократической элиты,
и первичным зерном, из которого он развился и вырос была не
цитадель в обычном понимании этого слова, т. е. обнесенный
стеной дворцовый комплекс, господствующий над лежащей у его
подножья сельской округой, а рядовое земледельческое поселе¬
ние или в некоторых случаях целое «гнездо» таких поселений,
группирующихся вокруг укрепленного самой природой или чело¬
веческими руками холма-акрополя» [Андреев.— 1976.— С. 30].
Рассматривая причины возникновения полисных общин, ис¬
следователь справедливо отмечает, что при переходе от бронзо¬
вого века к железному практически исчезает потребность в го¬
сударственном обеспечении производителей металлами и, следо¬
вательно, исчезает экономическая потребность в системе дворцо¬
вой экономики. Последнее совпало с крушением бюрократичес¬
ких ахейских царств под ударами дорийцев. Кроме того, в усло¬
виях относительной изоляции Эгейского мира на рубеже II—I тыс.
до н. э. «греки были предоставлены самим себе, не испытывали
никаких влияний извне и могли сами, без чьей-либо подсказки
выбирать тот путь развития, который наиболее соответствовал
местным историческим и географическим условиям» [Андреев.—
1979.— С. 20]. По мере роста населения и учащения военных
столкновений складываются общины-полисы возглавляемые пред¬
ставителями знатных старинных родов, которые в то же время
были не на столько сильны, чтобы полностью подчинить себе об¬
11
163
щину и превратить ее в объект эксплуатации. Это определялось
тем, что с «социологической точки зрения» полис был достаточ¬
но рыхлым конгломератом «экономически вполне обособленных
друг от друга и от всей общины в целом патриархальных семей.
Единственное, что сплачивало их в единый гражданский коллек¬
тив, было сознание общности своих интересов перед лицом
враждебного внешнего мира и необходимость совместной защиты
против натиска соседних общин» [Андреев.— 1979.— С. 21].
Вместе с тем не следует забывать, что в рамках древнейшего
полиса существовали не только социально-политические, но и
многосторонние, определяющие в конечном итоге саму сущность
полисной организации экономические отношения между самостоя¬
тельными домохозяйствами. В их основе лежали как отношения
по поводу владения землей (проявлявшиеся в отмеченном
Ю. В. Андреевым сплочении перед внешней опасностью), так и
бесспорно существовавшее внутри такой общины разделение тру¬
да при последующем меновом, а в перспективе — товарно-рыноч¬
ном, перераспределении продуктов. В этом, по нашему мнению,
и состоит важнейшее отличие полиса от ахейского социального
организма, где при господстве дворцового сектора перераспреде¬
ление материальных благ осуществлялось прежде всего редистри-
бутивным способом.
В целом близкую к оценке Ю. В. Андреева приводит характе¬
ристику раннегреческого полиса и В. П. Яйленко [1983]. Он пи¬
шет, что «в реальных условиях небольшого и небогатого общест¬
ва, каким является по преимуществу раннегреческий полис, не
было и не могло быть серьезных различий в социальном статусе
отдельных групп индивидуумов. Конечно, в каждом полисе име¬
лась и своя аристократия по рождению, и свои обычаи, и сред¬
ние по достатку слои, и беднота», но главным было то общее,
что объединяло их «по принадлежности к своему, особенному кол¬
лективу» — полису, являвшемуся в первую очередь инструмен¬
том «противостояния враждебному внешнему миру». При этом
(что имеет непосредственное значение для наших последующих
выводов) им подчеркивается некоторое несовпадение предложен¬
ной модели раннегреческого полиса с общественной системой
угнетения «человека человеком в досолоновых Афинах» [Там
же.— С. 161].
Ю. В. Андрееву общественный строй раннегреческого полиса
представляется несколько более «аристократичным», чем
В. П. Яйленко. Объясняется это, очевидно, тем, что Ю. В. Андре¬
ев не разграничивает афинский путь развития, осуществлявшийся
в процессе трансформации общественных отношений, оставше¬
гося на прежних местах населения Средней Греции и эолийско-
ионийского, связанного с возникновением в процессе переселения
на чужие территории новых общин на востоке Эгеиды. Аналогич¬
164
ным образом Э. Д. Фролов, справедливо связывающий появление
феномена раннегреческого общества с внедрением железных ору¬
дий труда, гибелью дворцовой экономики и развитием индивиду¬
альной производственной деятельности, вторжениями северных
племен и миграционным потоком к берегам Малой Азии, описы¬
вает ранний полис по образцу досолоновых Афин [Фролов.—
1986.—С. 26—48].
Напротив, В. П. Яйленко, затронувший вопрос о различном в
архаический период характере афинского общества и типичных
ионийско-эолийских полисных общин, специально не рассматри¬
вает первого, определяя полисные отношения главным образом по
данным раннегреческой лирики, среди авторов которой до Солона
афиняне почти не встречаются. Лирические поэты VII—VI вв.
до н. э. (Архилох, Мимнерм, Семонид Аморгский, Алкей, Сапфо
и др.) были выходцами, как правило, из ионийско-эолийских го¬
родов или их колоний, из общин, возникавших как союзы рав¬
ноправных граждан. Поэтому общество по их стихам представ¬
ляется более свободным, чем Афины досолонового времени.
В контексте рассматриваемого круга вопросов остановимся
на выдвинутой в последние годы Г. А. Кошеленко концепции эта¬
пов и путей становления государственности в древней Греции
[1984, 1984а, 1987]. Исследователь подчеркнул неоднократность
процесса становления классового общества в областях Эгеиды.
Так, для эпохи бронзы (Крито-Микенская цивилизация), по его
мнению, характерно возникновение раннеклассовых государств,
в рамках которых основную роль в организации экономической
жизни играли дворцовые хозяйства, подобно переднеазиатским
обществам того времени. Второй период становления классового
общества и государственности происходил в условиях внедрения
железных орудий труда, благодаря чему уже «отпала необходи¬
мость в существовании обширных и мощных дворцовых хозяйств,
через посредство которых происходило ранее снабжение общест¬
ва основными орудиями производства» [Кошеленко.—1984.—
С. 37—38; Ср.: Павленко.—1984.— С. 211—212]. Этому соответ¬
ствовало крушение дворцов ахейских династов под ударами до¬
рийцев. В уточнении, по нашему мнению, нуждается лишь поло¬
жение о том, что после гибели общественной системы Микенской
Греции «на территории Эллады вновь господствующим стал пер¬
вобытно-общинный строй». Как уже отмечалось, такое обществен¬
ное состояние нельзя определять как первобытное, а точнее на¬
зывать протоклассовым.
Рассматривая трансформацию ранней формы полисной общи¬
ны в полисное государство «по мере того, как в античном об¬
ществе развивается рабовладение» и «полис превращается в «ма¬
шину», с помощью которой осуществляется подавление класса
рабов рабовладельцами» и эксплуатация гражданами неполно¬
165
правных свободных (периэков в Спарте, метеков в Афинах),
Г. А. Кошеленко выделяет два основных пути образования гречес¬
кой государственности: спартанский — после завоевания дорийца¬
ми местного ахейского населения Пелопоннеса, и афинский — в
результате внутреннего спонтанного развития антагонистических
отношений в самой полисной общине в ходе закабаления земле¬
владельческой аристократией разоряющегося крестьянства.
Если первый путь уже в IX в. до н. э. обеспечил образование
пусть и обремененного архаическими пережитками, но вполне
жизнеспособного спартанского государства, то второй — привел в
тупик. Афинская аристократия, с одной стороны, не имела воз¬
можности создавать крупные хозяйства и не могла полностью за¬
кабалить крестьянство, а с другой —усиление военной напряжен¬
ности и «становление новой формы вооруженной борьбы — фа¬
ланги тяжеловооруженных воинов» повышало военную роль кре¬
стьянского ополчения что, в свою очередь, обеспечило и успеш¬
ное выступление крестьянства против экономического и социаль¬
ного господства аристократии [Кошеленко.—1984.— С. 39]. Ос¬
вобождение крестьян, совпавшее с заметным ростом товарно-ры¬
ночных отношений, определило развитие эксплуататорских отно¬
шений за счет привлечения в частные домохозяйства рабов-ино¬
племенников, что, по мнению исследователя, и привело к началу
третьего этапа становления классовых отношений в древней
Греции.
Соглашаясь с правомерностью данной концепции относитель¬
но Лакедемона и Аттики, возникает вопрос: все ли древнегречес¬
кие общины «неспартанского» пути развития прошли этап зака¬
баления крестьянства землевладельческой аристократией или
же, как нам представляется, такое состояние было свойствен¬
но преимущественно областям Средней Греции архаического пе¬
риода, но не являлось характерным для полисов Архипелага,
Ионии и Эолии, не говоря уже о появляющихся в то время мно¬
гочисленных колониях? Разделяя мнение Г. А. Кошеленко о том,
что способы возникновения государства накладывали сильнейший
отпечаток на всю дальнейшую судьбу древнегреческих полисов
[1984а.— С. 6], важно подчеркнуть принципиальные различия в
процессе становления ионийско-эолийских полисов, политическо¬
го объединения Аттики и дорийских государств.
В первом случае социальный организм возникает в процессе
сплочения беженцев на новых землях, когда, несмотря на различ¬
ное происхождение и степень знатности, в социально-экономичес¬
ком отношении все члены гражданского коллектива были приб¬
лизительно равны. Во втором — мы сталкиваемся с примером
становления государственного образования на базе нескольких,
объединяющихся под главенством пользующихся традиционными
привилегиями и экономическими преимуществами аристократов,
166
общин в процессе трансформации, а не коренной ломки прежней
раннеклассовой системы отношений. Третий вариант демонстри¬
рует возникновение государства в результате завоевания оказы¬
вающейся бесправной массы земледельческого населения ранне¬
классового общества племенами, находившимися на финальной
стадии разложения первобытных отношений, то есть на предклассо-
вом уровне. Появление общины протоклассового типа характерно
лишь для первого случая. Однако общества второго пути в своем
развитии достаточно быстро зашли в тупик и, находясь в принци¬
пе в тех же экологических и исторических условиях, что и ионий¬
ско-эолийские, этнически родственные им полисы, сумели во мно¬
гом перестроиться по их образцам.
Ни один из трех путей становления государственности в Гре¬
ции первой половины I тыс. до н. э. нельзя рассматривать как
вариант формирования раннеклассового общества. Наиболее близ¬
кой к последнему являлась Спарта, где позднепервобытные реди-
стрибутивные традиции были искусственно законсервированы так
называемыми Законами Ликурга. Другие возникавшие в тех же
условиях и аналогичным образом социальные организмы Арго-
лиды, Фессалии и Крита, не говоря уже о городах-государствах
Истма, Коринфе и Мегарах, где также господствовал дорийский
элемент, достаточно быстро изжили редистрибуцию и полностью
перешли к внутриторговому распределению материальных благ.
Тем более это относится к Аттике.
В этой связи важно отметить, что по формам эксплуатации
Афины до реформ Солона скорее приближались к обществу до¬
рийско-фессалийского, чем ионийско-эолийского типа, так как
основной массой угнетаемого в них населения были крестьяне,
утрачивавшие собственность на землю и личную свободу, но со¬
хранявшие, как правило, в своем пользовании обрабатываемый
ранее участок. С юридической точки зрения, их зависимость была
рабской, поскольку такого человека можно было продать, но в
экономическом отношении — скорее крепостная, поскольку он са¬
мостоятельно вел мелкое хозяйство. Напомним, что аналогичная
ситуация характерна и для крепостнической России. В этом смыс¬
ле положение спартанских илотов, фессалийских пенестов или
критских войкеев гораздо ближе к феодально-крепостной форме
зависимости, чем к рабству.
Никто из исследователей не сомневается в том, что зависимые
работники типа спартанских илотов по своему социально-эконо¬
мическому статусу принципиально отличались от классических
рабов, задействованных в сфере товарного производства и являв¬
шихся частной собственностью их владельцев. Дискуссионным ос¬
тается лишь вопрос, можно ли считать илотию разновидностью
рабства (по мнению большинства специалистов-антиковедов, в
частности Ю. В. Андреева, Г. А. Кошеленко и Э. Д. Фролова)
167
или же ее следует рассматривать как вариант феодально-крепост¬
нических отношений (как предлагают ученые, занимающиеся ис¬
торией неантичных древних обществ, например, И. А. Стучевский
и Т. Д. Златковская). Для ответа необходимо прежде всего рас¬
смотреть вопрос, что же следует понимать под рабством и кре¬
постничеством.
Нам представляется наиболее целесообразным определение
рабства, предложенное М. А. Даидамаевым [1984.— С. 14], по мне¬
нию которого рабом следует признать всякое лицо, которое, во-
первых, лишено собственности на средства производства, во-вто¬
рых, работает в силу внеэкономического принуждения и, в-тре¬
тьих, является чужой собственностью. Крепостничество же, в ши¬
роком смысле слова, согласно разделяемому нами мнению'
И. А. Стучевского, является системой эксплуатации «земледель¬
ческого населения, которое ведет мелкое, натуральное самостоя¬
тельное хозяйство преимущественно своими орудиями труда и
часть производимого продукта отдает собственнику земли (будь¬
те государство или частное лицо) в зависимости от которого оно-
находится» [1966.— С. 149].
Добавим, что в отличие от собственно феодальных отношений
в узком смысле слова, крепостничество предполагает не столько
систему личной зависимости эксплуатируемого от эксплуататора,,
как частного лица (что и являлось, как справедливо подчерки¬
вает А. Я. Гуревич, спецификой отношений средневековой Евро¬
пы [1983.— С. 720]), сколько прикрепленность к обрабатываемо¬
му наделу. В средневековой Европе личная зависимость обычно,
хотя и далеко и не всегда, совпадала с прикрепленностью к зем¬
ле. Подобную ситуацию следует, вероятно, определять понятием
феодально-крепостнические отношения. Однако на Востоке при¬
крепленное к земле население, как правило, не находилось в лич¬
ной зависимости от конкретных лиц, но подчинялось непосредст¬
венно государственной администрации. В этом смысле, очевидно,
можно говорить о государственно-крепостнических отношениях
между владеющим землей государством и выплачивающим ренту-
налог крестьянским населением. При этом, безусловно, между
феодально-крепостническими и государственно-крепостническими
отношениями прослеживаются многочисленные переходные фор¬
мы и сами они способны трансформироваться друг в друга. На¬
ряду с ними, в ряде сословно-классовых обществ (традиционный
Китай, позднеантичное Средиземноморье) широкое развитие при¬
обретают арендные отношения, устанавливающиеся между земле¬
владельцем (государством или частным лицом) и лично свобод¬
ным индивидом. Однако в тенденции они чреваты перерастанием
в крепостнические отношения, по мере того, как данный мелкий
производитель или его потомки все в большей степени попадают
в экономическую зависимость от землевладельца. В случае внеш¬
168
него завоевания, новая власть с самого начала рассматривает
ранее юридически свободных арендаторов в качестве прикреплен¬
ных к своим наделам плательщиков податей — ренты-налога.
Рассматривая с таких позиций социально-экономический ста¬
тус спартанских илотов, трудно согласиться с их определением в
качестве рабов. Как отмечает Ю. В. Андреев, от рабства клас¬
сического типа илотию отличает прежде всего то, что непосредст¬
венный производитель полностью не отчуждается от средств про¬
изводства и фактически ведет самостоятельное хозяйство, исполь¬
зуя принадлежащий ему рабочий скот, сельскохозяйственный ин¬
вентарь и прочие виды имущества. После сдачи установленной
подати он может свободно распоряжаться оставшимися у него из¬
лишками. Спартиаты совершенно не вмешивались в хозяйствен¬
ные дела илотов, довольствуясь выплачиваемыми ими податями и
выполняемыми повинностями. Юридически илоты и земельные
участки, к которым они были прикреплены, считались принадле¬
жащими спартанскому государству, хотя фактически несколько
плотских семей закреплялись за семьей каждого спартиата. Ило¬
ты должны были содержать своего непосредственного господина
и сопровождать его в военных походах [Андреев.—1983.—
С. 201—204].
Констатируя отличия илотии от классического рабства,
Ю. В. Андреев все же склонен рассматривать ее в качестве од¬
ной из форм рабовладения, однако, на наш взгляд, она более
близка к крепостничеству. Илоты владеют средствами производ¬
ства и ведут самостоятельные хозяйства, прикреплены к земле и
не являются ничьей частной собственностью, не могут (в отличие,
например, от русских крепостных) стать объектом купли-прода¬
жи, имеют некоторые юридические оговоренные права и свободно
распоряжаются той частью произведенного ими прибавочного
продукта, которая остается после выплаты оброка. Последнее,
отметим, создавало экономический стимул для их деятельности
и, несмотря на всю архаичность общественных отношений Спар¬
ты, делало ее производственную базу достаточно рентабельной и
прочной. Сказанное позволяет утверждать, что ничего специфи¬
чески рабского в положении илотов (а тем более пенестов или
войкеев) нет и илотию следует рассматривать как определенную
разновидность крепостнических отношений.
Сопоставляя положение спартанских илотов, фессалийских
пенестов, критских мноитов и войкеев, аргосских гимнетов, ге-
раклейских мариандинов и витинов Византия, Т. Д. Златковская
показала, что при определенных различиях всем им присуще
общее: будучи зависимыми, они оставались на своей прежней зем¬
ле, хотя и должны были отдавать завоевателям значительную
часть производимых ими продуктов. «Земля, которую обрабаты¬
вало население, становилась собственностью государства (напри¬
169
мер, «общины равных» в Спарте) или отдельных знатных родов
(например, в Фессалии)». В отличие от раба, зависимый земле¬
делец не отрывался от средств производства и, прежде всего, зем¬
ли, имел собственное хозяйство, семью и сохранял определенную
юридическую правоспособность [Златковская.—1971.— С. 139—
141]. Такая категория людей по своему статусу вполне соответ¬
ствует зависимым земледельческим населениям древневосточных
царств II—I тыс. до н. э. [Стучевский, 1966; Дьяконов.—1982в].
Справедливым представляется и утверждение о том, что экономи¬
чески Спарта значительно более напоминала Египет, чем сосед¬
ние Коринф или Афины [Дьяконов, Якобсон, Янковская.—1982].
Относительно статуса зависимого земледельческого населения
аграрных древнегреческих обществ Ф. Энгельс писал К. Марксу:
«Радуюсь, что в отношении истории крепостного права мы «еди¬
нодушны», как говорят деловые люди. Несомненно, крепостное
право и зависимость не являются какой-либо специфически сред¬
невеково-феодальной формой; мы находим их всюду, где завое¬
ватель заставляет коренных жителей обрабатывать для него зем¬
лю— в Фессалии, например, это имело место очень рано» [Маркс,
Энгельс.— Соч. — Т. 33.— С. 112].
Отметим, что илоты, пенесты, войкеи и аналогичные им кате¬
гории зависимых крестьян в древней Греции, по мере наростания
кризиса полисных отношений, все более активно начинали участ¬
вовать в социальной борьбе [Казаманова.—1972] и фактически к
I в. до н. э. добиваются свободы и равноправия [Шитов.—1975.—
С. 55]. Тогда как собственно рабы в гражданской жизни полисов
участия никогда не принимали и вопрос об их освобождении, как
социального слоя в целом, не поднимался. В то время, когда за¬
висимое крестьянство уравнивается в правах со свободной частью
населения, рабство приобретает наиболее четкие и жесткие рим¬
ские формы.
Крепостнический вариант развития античных обществ характе¬
рен не только для аграрных областей Эллады, но и, едва ли не
в большей степени, для Италии второй трети I тыс. до н. э., в
частности для наиболее развитой ее части — Этрурии.
Большинство современных исследователей, вслед за восходя¬
щей к Геродоту античной традицией, считают этрусков выходца¬
ми из Малой Азии, ссылаясь на многие восточные черты их об¬
щественного быта и культуры [Немировский, Харсекин.— 1969;
Тимофеева.—1980 и др.]. Но даже если принять точку зрения
В. Л. Глазычева [1984] о том, что этруски вернулись в Тоскану
после длительного пребывания в Восточном Средиземноморье в
эпоху движения «народов моря» (что может быть согласовано с
мнением Дионисия Галикарнасского, считавшего их автохтонами
Италии), то и в этом случае они ушли вперед от первобытно-об¬
щинного строя.
170
По мнению исследователей, составлявшие федерацию этрус¬
ские города-государства представляли собою нечто вроде аристо¬
кратических республик. На ранних этапах их существования из¬
вестную роль играла царская власть, однако в дальнейшем ее
значение сильно упало, аналогично тому, как это произошло в
Афинах или в кельтских социальных организмах. С VI в. до н. э.
у власти находятся главы сильнейших родов, владеющих землями
и зависимыми людьми: этэра — прикрепленными к земле потом¬
ками местного населения, обрабатывавшими наделы за долю уро¬
жая и отождествлявшимися античными авторами с фессалийски¬
ми пенестами и спартанскими илотами; лаутнями — попавшими
б кабальную зависимость свободными и их потомками, занятыми
в собственно господских хозяйствах в качестве ремесленников и
другого обслуживающего персонала; и наконец, рабами — домаш¬
ними слугами и гладиаторами [Немировский, Харсекин.— 1969;
Немировский, Слонимский.— 1971; Тимофеева.— 1980; Неронова.—
1982]. При этом констатируется, что «рабовладение у этрусков,
не имевшее под собой достаточной экономической опоры, так и не
поднялось до уровня «классического»; основными производите¬
лями материальных ценностей всегда были и оставались не рабы,
а подчиненное местное сельское население, по характеру своей за¬
висимости напоминавшее фессалийских пенестов» [Залесский.—
1960.— С. 161].
В отличие от Спарты, где находившиеся на предклассовом
уровне завоеватели подчинили потомков населения погибшего
раннеклассового общества, в Этрурии пришельцы, перешагнув¬
шие рубеж финальной первобытности, подчинили менее развитых
в социально-экономическом отношении аборигенов. В условиях
средиземноморского климата, при наличии железных орудий тру¬
да, в обоих случаях естественно развитие системы отдельных
частных домохозяйств, однако более архаичные по своему об¬
щественному устройству спартанцы пошли по пути искусствен¬
ной консервации целостности себя как «общины равных», что, не¬
смотря на противоположные тенденции, все же до определенной сте¬
пени препятствовало социально-экономическому расслоению в их
среде. Этруски же, как и фессалийцы, установили по сути фео¬
дально-крепостническую систему господства глав крупных родов
над прикрепленными к земле неполноправными крестьянами.
Представляется, что данная система принципиально не отлича¬
лась от существовавшей в Галлии к моменту римского завоева¬
ния. В Европе, при отсутствии потребности в массовых постоян¬
ных хозяйственных работах и наличии железных орудий труда,
феодально-крепостнический путь развития фессалийско-этрусско-
галльского образца был закономерен, тогда как спартанский ва¬
риант, что вызвано конкретными историческими обстоятельства¬
ми, склоняется к государственно-крепостническому строю.
171
Как видим, для античной эпохи крепостнические по своей сущ¬
ности отношения не менее характерны, чем рабовладельческие.
Условиями утверждения первых являются: внедрение железных
орудий труда в сельскохозяйственную деятельность при отсутст¬
вии потребности в коллективных работах; отсутствие дворцово-
редистрибутивной системы (или она еще не сложилась, или уже
погибла); утверждение власти завоевателей. В каких же услови¬
ях развивались рабовладельческие отношения?
Органы власти полисных общин, высшим из которых явля¬
лось народное собрание, состояли из самих общинников и, не¬
смотря на сохранение некоторого влияния аристократических ро¬
дов, не могли превратиться в средство эксплуатации одних чле¬
нов коллектива другими. Это было невозможно, во-первых, в си¬
лу того, что редистрибутивная система уже не имела шансов воз¬
родиться; во-вторых, оказываясь на новых землях (Архипелаг,
Иония, Эолия) представители аристократических родов не имели
традиционного права власти-собственности на землю, минераль¬
ные ресурсы и труд соответствующего социального организма (в
лучшем случае они могли быть первыми среди себе подобных),
в-третьих, потребности самообороны общины в целом были не¬
совместимы с развитием классового неравенства между самими
гражданами.
Характеризуя античный полис и противопоставляя его азиат¬
ской общинной организации, К. Маркс отмечал, что он предпо¬
лагает в качестве своего базиса не земельную площадь как тако¬
вую, а город как уже созданное место поселения (центр) земле¬
дельцев (земельных собственников), представляющих собой со¬
юз граждан-воинов. «Предпосылкой для присвоения земель здесь
продолжает оставаться членство в общине, но, как член общины,
каждый отдельный человек является частным собственником».
Необходимым условием самого существования такой общины «вы¬
ступает сохранение равенства между образующими ее «свобод¬
ными и самостоятельно обеспечивающими свое существование
крестьянами, а также свободный труд как условие дальнейшего
существования их собственности» [Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 46,.
ч. 1 —С. 465—466].
Такие общественные отношения и должны были возникнуть
при повторном генезисе общинных структур, когда объединение
экономически самостоятельных семей, союз граждан-собственни¬
ков, совместно владея определенной территорией, передает обра¬
батываемые наделы в бессрочное пользование каждому из пол¬
ноправных членов. За исключением некоторых отчислений на об¬
щественные нужды, объем которых устанавливается народным
собранием, весь производимый в домохозяйстве прибавочный про¬
дукт является собственностью производителя и реализуется по
его усмотрению. Это, естественно, создает стимул для повышения
172
производительности труда, рост которого, в то же время, лимити¬
рован возможностью реализации произведенных излишков. Если
рынок сбыта ограничен собственной общиной, то рост произво¬
дительности труда выше определенного, достаточно невысокого
уровня, не имеет смысла. Даже развитие торговли с соседними
полисами, расположенными в той же экологической зоне и специ¬
ализирующихся на выращивании тех же культур, не может дать
ощутимого толчка для роста объема производственных излиш¬
ков. Однако установление связей с теми обществами, где продук¬
ция полисных общин пользуется высоким спросом, стимулирует
стремление к увеличению размеров прибавочного продукта.
Развитие внешней торговли, работа на внешний рынок созда¬
ют стимул к расширению производства, что на определенном эта¬
пе делает целесообразным и даже необходимым привлечение до¬
полнительной рабочей силы. Привлекаемые в домохозяйства ра¬
ботники не могут быть гражданами данного коллектива. Они яв¬
ляются либо рабами-варварами, либо лично свободными, но по¬
литически бесправными в данном полисе выходцами из аналогич¬
ных общин, не имеющими средств к существованию. Последнее
в первую очередь проявляется в том, что они не имеют и не мо¬
гут, из-за отсутствия гражданских прав, иметь земельный учас¬
ток. Таким образом, в ориентирующих свое производство на
внешний рынок полисных общинах создаются условия для раз¬
вития эксплуататорских отношений в соответствии со вторым из
двух выделенных Ф. Энгельсом путей.
Рост производительных сил, увеличение численности населе¬
ния, все более ощутимая с годами нехватка пригодных для об¬
работки земель, начинающееся социально-имущественное расслое¬
ние, не совпадающее со старинным делением на аристократичес¬
кую прослойку и остальную массу граждан, обострение социаль¬
но-политической борьбы внутри полисов при усиливающемся дав¬
лении со стороны внешних сил (в частности, Лидии, а затем Пер¬
сидской державы на прибрежные полисы Ионии), привели к ши¬
рокому колонизационному движению [Лапин.—1966; Яйленко.—
1982, 1983; Кошеленко.—1983; Фролов.—1986]. Главной причиной
колонизации стало, как писал К. Маркс, «давление избытка на¬
селения на производительные силы». Вся система античных го¬
родов-государств «была построена на определенном ограничении
численности населения, пределы которой нельзя было превысить»
[Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 8.— С. 567—568]. Единственным
спасением было основание колоний.
Но, несмотря и на колонизацию, в ряде наиболее развитых
полисов ощущалась относительная перенаселенность, связанная
с невозможностью обеспечить собственными силами производст¬
во необходимого объема важнейших пищевых продуктов, прежде
всего — зерновых. Здесь же, при все более высоком уровне ре¬
173
месленного производства, наблюдалась постоянная нехватка и
многих видов сырья. Все это привело к ориентации некоторых по¬
лисов на производство товаров для сбыта на внешнем рынке.
Таковыми являлись продукты переработки высокотоварных сель¬
скохозяйственных культур Средиземноморья — вино и оливковое
масло, а также высококачественные ремесленные изделия: рас¬
писная керамика, дорогие ткани, изделия из металлов, в частнос¬
ти продукция ювелиров и т. п.
Постепенно, по мере роста численности населения и разви¬
тия торгово-ремесленного предпринимательства, импорт пищевых
продуктов и сырья становится важнейшим условием существо¬
вания, а товарное производство прямо ориентируется на внешний
рынок, главным образом (через колонии) на обширную варвар¬
скую периферию Средиземноморья и Причерноморья. Частные до¬
мохозяйства, высокий уровень ремесленного производства и гос¬
подство товарно-рыночных отношений при существеннейшей ро¬
ли внешней торговли в экономической жизни общества создава¬
ли все условия для широкого применения рабского труда в си¬
стеме общественного производства. Не случайно, согласно ан¬
тичной традиции, именно ионийцы — хиосцы, первыми из эллинов
стали широко применять покупных рабов-варваров для различ¬
ных работ [Шишова.— 1968; Фролов.— 1986.— С. 53]. В отличие
от Карфагена, в греческих полисах не было условий для появ¬
ления крупных рабовладельческих вилл и сельскохозяйственное
производство в основе своей оставалось крестьянским, мелкото¬
варным. Гораздо большие возможности применения рабской си¬
лы открывались в мастерских, где рабы выполняли операции, не
требующие специальной квалификации, особенно в горнодобыва¬
ющей сфере.
Господство частнособственнических отношений, отсутствие да¬
вящего личную инициативу государственно-редистрибутивного
сектора и ориентации экономики на внешнюю торговлю опреде¬
лили и утверждение рабовладельческих отношений в финикий¬
ских колониях Западного Средиземноморья, общественный строй
которых и, прежде всего, объединившего их под своим главенст¬
вом в рамках единой державы Карфагена, рассмотрен в специ¬
альных работах [Машкин.—1948, 1949; Шифман.—1960, 1963;
Циркин.—1987].
Карфаген, основанный политическими противниками тирско¬
го царя, изначально становится олигархическим государством,
возглавляемым богатейшими фамилиями, в чьих руках находи¬
лась внешняя торговля, судовладение, а также богатые виллы..
Безграничный внешний рынок Западного Средиземноморья, ат¬
лантического побережья Европы и Северной Африки был спосо¬
бен поглотить любое количество вина, масла и ремесленных то¬
варов, что стимулировало увеличение их производства. Но если
174
в ремесле, подобно Греции, преобладали мелкие мастерские, вла¬
дельцы которых работали совместно с несколькими рабами, то в
земледелии, особенно после подчинения плодородной долины Баг-
радоса (Меджерда), все более важную роль начинают играть
крупные поместья, основанные на эксплуатации рабского труда.
Итак, достаточно четко выделяются два пути становления экс¬
плуататорских отношений в античную эпоху. Первый, связанный
с завоеванием и подчинением местного населения, реализующийся
главным образом в аграрных областях, привел к установлению
олигархических режимов, экономической основой которых ста¬
ло крепостническое угнетение зависимого земледельческого насе¬
ления. Его можно условно назвать дорийским. Второй, ре¬
ализующийся по мере развития товарно-рыночных отношений, экс¬
плуатации рабского труда и социально-имущественного расслое¬
ния среди полноправных граждан некогда эгалитарных, прото-
классовых общин античной системы производства правомерно на¬
зывать ионийским. Он был связан с развитием демократи¬
ческих полисов.
Вернемся теперь к истории Афин, точнее Аттики, население
которой не было завоевано и оставалось на прежних местах под
главенством своих и, отчасти, возможно, пришлых аристократи¬
ческих родов. Данное обстоятельство уже позволяет сомневать¬
ся в правомерности отнесения исторического развития Афин ар¬
хаического периода не только к дорийской, но и к ионийской
модели. В отличие от Ионии или Эолии, в рассматриваемый период
в Аттике аристократия не просто пыталась, благодаря традиционно¬
му авторитету, укрепить социально-экономические позиции и образо¬
вать господствующую над демосом корпорацию, но уже изна¬
чально обладала реальными экономическими и социально-полити¬
ческими преимуществами, обеспечивавшими ее господство над
простым народов. Экономической основой ее гегемонии являлось
крупное (по греческим масштабам) землевладение. В распоряже¬
нии аристократических родов находились лучшие земли, обога¬
щение от внешнеторговых операций (что диктовалось потреб¬
ностью сбыта высокотоварной сельскохозяйственной продукции в
Аттике прежде всего оливкового масла) и чеканка монет с изобра¬
жением их эмблем. [Залюбовина.—1984]. В отличие от типичной
ионийской полисной общины, Афины как город, о чем писал в
свое время Ф. Энгельс [Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 21.— С. 111],
развиваются как центр сосредоточения, «главное местопребыва¬
ние знати», владеющей землями, обрабатывавшимися зависимы¬
ми издольщиками.
Описывая афинское общество на рубеже VII—VI вв. до н. э.,
Аристотель отмечал, что «вообще государственный строй был оли¬
гархический, но главное было то, что бедные находились в по¬
рабощении не только сами, но также их дети и жены. Называ¬
175
лись они пелатами и шестидольниками, потому что на таких
арендных условиях обрабатывали поля богачей. Вся же вообще
земля была в руках немногих. При этом, если эти бедняки не
отдавали арендной платы, можно было увести в кабалу и их са¬
мих и детей. Да и ссуды у всех обеспечивались личной кабалой
вплоть до времени Солона» [Аф. полит., 2, 2]. Такая кабала, как
уже отмечалось, представляла форму зависимости на грани меж¬
ду крепостничеством и рабством: кабальника и членов его семьи
можно было как рабов продать. Однако на практике, очевидно,
они в большинстве случаев оставались на арендовавшейся ими
ранее, или даже принадлежавшей им прежде земле, но уже на
правах прикрепленных к ней лично зависимых от землевладель¬
ца крестьян.
Едва ли подобного рода система угнетения могла развиться
в условиях классической, описанной К. Марксом, общины антич¬
ного типа, наиболее полно реализовавшейся в Ионии и Эолии.
Она возникла в результате установления социально-экономичес¬
кого господства глав могущественнейших родов над крестьянским
населением, вызванного постоянной опасностью для жителей Ат¬
тики со стороны вторгшихся в Среднюю и Южную Грецию пле¬
мен, в первую очередь дорийцев. Поэтому царская власть, не ус¬
певшая укрепиться в Афинах микенского времени, по мере инди¬
видуализации производственной деятельности постепенно теряет
всякое значение. Власть сосредоточивается у эвпатридов, кон¬
центрирующих в своих руках земли и закабаляющих крестьянское
население. В перспективе такое развитие могло бы привести к
появлению крепостнических поместий фессалийского или этрус¬
ского типа. Однако в конкретных условиях Средней Греции VII—
VI вв. до н. э. данная тенденция вступила в противоречие с дру¬
гими, что и определило гражданскую борьбу, обусловившую ре¬
формы Солона, тиранию Писистрата и окончательное торжество
демократии (а значит и рабовладельческих принципов эксплуа¬
тации) во времена Клисфена. Причины победы афинской демо¬
кратии, связанной с торгово-ремесленным предпринимательством,
над земледельческой аристократией достаточно подробно рассмот¬
рены в научной литературе [Фролов.—1986, и др.]. Отметим
лишь, что, на наш взгляд, социальная революция в Афинах рас¬
сматриваемого времени знаменовала собой отказ от крепостни¬
ческих тенденций развития эксплуататорских отношений. Это ста¬
ло возможным благодаря превращению Афин из аграрного в тор¬
гово-промышленный полис и началу широкого применения рабско¬
го труда в высокотоварных, ориентирующихся главным образом
на внешний рынок, отраслях производства. Как и в ионийских
полисах, все коренное население получает гражданские права и,
следовательно, юридические гарантии неприкосновенности лич¬
ной свободы и земельного участка.
176
Некоторую аналогию такого пути развития в Италии пред¬
ставляет собой история раннего Рима. В строгом смысле слова
на территории Лациума Риму не предшествовало какое-либо ран¬
неклассовое общество. Однако становление римского города-го¬
сударства протекало в тех исторических и экологических усло¬
виях которые обеспечивали возвожность появления протоклас-
сового общества в ходе синтеза элементов распадавшихся пред-
классовых (позднепервобытных) и раннеклассовых социальных
организмов. Судя по подтверждающим друг друга римской ис¬
торической традицией и археологическим данным [Маяк.—1983],
первоначальный («ромулов») Рим был латино-сабинским посе¬
лением с известной долей автохтонного для Средней Италии ли-
гуро-сикульского населения и пришлых, греческих, пеласгийских
и фрако-иллирийских компонентов. Этрусков в нем пока еще не
было. Большая (гражданская) община представляла собой со¬
юз глав 200, а несколько позднее 300 полноправных родов, вла¬
девших землями и образовавших малые (клановые) общины,
вполне самостоятельные в социально-экономическом аспекте.
Естественно, что при отсутствии власти-собственности вождя
и редистрибутивной системы концентрации и перераспределения
общественного прибавочного продукта, при экономической само¬
стоятельности большесемейных общин и существовании самой
большой общины в качестве союза глав родов, власть сосредото¬
чивается в руках олигархов. Среди них начинают выделяться воен¬
ные предводители, стремящиеся на определенном этапе укрепить
и институционализировать собственную власть, что, согласно пре¬
даниям, уже при Ромуле вызывало резкое противодействие со
стороны знати. Сенат, состоящий из глав 300 родовых общин,
землевладельцев-патрициев, ограничивал царскую власть, одна¬
ко защищал сугубо собственные олигархические интересы. Наря¬
ду с патрициями и их семьями в обществе существовали фор¬
мально свободные, но не имевшие гражданских прав, и, следова¬
тельно, прав на землю люди — плебеи, стоявшие вне родовой ор¬
ганизации. Не имея средств производства, они обычно вступали
с патрициями в отношения клиентеллы.
От патриция-патрона плебей-клиент получал земельный на¬
дел, за что был обязан выплачивать ренту, выполнять разнооб¬
разные повинности и сопровождать господина в военных похо¬
дах. При этом он вел самостоятельное хозяйство и свободно мог
распоряжаться частью произведенного им прибавочного продук¬
та. Фактически, такие отношения были чреваты превращением
ранее свободных клиентов в лично зависимых крестьян, потомки
которых, в силу экономических и социальных причин, на практи¬
ке фактически могли оказаться прикрепленными к земле. Ска¬
занное позволяет рассматривать клиентеллу как одну из форм
личной зависимости, отличную от фессалийского, критского или
12-8-589
177
этрусского, не говоря уже о спартанском типе илотии. Как отме¬
чала Е. М. Штаерман [1982.— С. 104], в противоположность эт¬
русским городам-государствам в Риме ни на первых порах его
существования, ни в более поздние века не существовало отно¬
шений типа илотии.
В эпоху господства династии этрусских царей (Тарквиний
Древний, Сервий Туллий и Тарквиний Гордый) наряду с общин¬
ным сектором появляется и царский [Штаерман.—1978.— С. 216].
Социально-экономический строй вплотную приближается к типич¬
ному раннеклассовому. Дальнейшее укрепление государственно¬
дворцового сектора при редистрибутивном подчинении ему воз¬
главлявшихся аристократами большесемейных общин, а в пер¬
спективе, и даннически-редистрибутивной эксплуатации завоевы¬
ваемых соседей, могло бы направить развитие римского общества
по пути образования сложного раннеклассового социального ор¬
ганизма древнеевропейского типа и привести к возникновению на
Апеннинском п-ове царства, аналогичного, скажем, Фракии. Од¬
нако специфика происхождения римского социального организма,
изначальная социально-экономическая самостоятельность круп¬
ных домохозяйств при отсутствии собственно производственной по¬
требности в укреплении дворцового сектора за счет общинного не
позволили реализоваться такой возможности. На практике это вы¬
лилось в изгнание римскими аристократами посягавшего на их
привилегии царя (Тарквиния Гордого) и восстановление олигар¬
хической власти патрициев, избиравших из своей среды сроком
на год двух консулов. По сути господство сенаторов-землевла¬
дельцев, эксплуатирующих труд клиентов в Риме соответствует
правлению афинского ареопага — власти аттической землевла¬
дельческой аристократии.
Из-за абсолютного преобладания натурального хозяйства и
слабого развития товарно-рыночных отношений вплоть до II в._
до н. э. в Риме и, тем более, в попадавших в зависимость от не¬
го аграрно-пастушеских областях Италии не существовало ни¬
каких реальных перспектив для широкого внедрения рабской си¬
лы в производственную сферу. Вместе с тем дальнейшему разви¬
тию закабаления патрициями плебеев все более противоречили
объективные интересы Рима как социального организма. Постоян¬
ные войны повышали политическое значение составлявших ос¬
новную массу ополчения плебеев (как ранее — афинских крес¬
тьян), добивающихся на протяжении IV в. до н. э. гражданских
прав. Это не ограничивало возможности развития клиентных от¬
ношений в их экономическом аспекте, однако вело к признанию
юридического равенства между патрициями и плебеями, что не
только смягчало методы эксплуатации, но и обеспечивало права
последних на земельные наделы. Как отмечал Н. А. Машкин
[1948.— С. 115], внешняя политика Рима V—III вв. до н. э.,.
178
направленная на утверждение собственного господства над всей
Италией, вместе с тем была борьбой и за расширение земельного
фонда римских граждан, так называемого «общественного поля».
На завоеванных землях римляне основывают колонии, переселяя
туда плебеев, не имевших земли, и получивших возможность об¬
завестись собственным домохозяйством. Параллельно, по мере
захвата чужих территорий, начинает развиваться система налого¬
вой эксплуатации, обогащающей как Римское государство в це¬
лом, так и непосредственно правящую сенатскую аристократию.
Успешные войны способствуют и появлению в Риме массы об¬
ращенных в рабов пленников.
В условиях интенсивного роста городов на территории Италии
все больше развиваются товарно-рыночные отношения, что при
отсутствии сколько-нибудь существенного технического прогрес¬
са, способствовало внедрению дешевого рабского труда в различ¬
ные сферы производства на протяжении последних двух веков до
нашей эры. Вблизи крупных городов появляются рабовладельчес¬
кие виллы, специализирующиеся на обслуживании запросов рын¬
ка. Однако в более отдаленных от рыночных центров местностях
сохраняется преобладание натуральных форм хозяйства. Послед¬
нее объясняется не только наличием средних крестьянских хо¬
зяйств, которые, как показал В. И. Кузищин [1973], сохранялись
на протяжении всей истории республиканского и императорского
Рима, но и крупных латифундий, значение которых возрастает в
позднереспубликанский период. Хозяева последних большую часть
земель отдавали в аренду или передавали в условное держание
колонам, что в перспективе вело к развитию феодально-крепост¬
нических отношений. При этом, как отмечала Е. М. Штаерман
[1969.— С. 42], свободный труд преобладал в традиционных от¬
раслях ремесленного производства (плотничном, кузнечном, стро¬
ительном), а рабский получал распространение в тех отраслях
производства, чья продукция была рассчитана на массовый сбыт.
Превращение Рима в гигантский паразитический военно-ад¬
министративный центр, живший за счет налоговой эксплуатации
провинций, расширяло его внутренний рынок и, следовательно,
стимулировало развитие рабовладельческих отношений в Сред¬
ней Италии. Однако внутренний рынок был принципиально ог¬
раничен, а на внешний рынок производство римской Италии ни¬
когда не было ориентировано.
Явно избыточное количество рабов в Риме, при ограниченно¬
сти внутреннего рынка и невозможности дальнейшего развития
товарных отношений, вело к тому, что уже при первых импера¬
торах классическое рабство начинает стихийно трансформировать¬
ся в экономически более рентабельные формы зависимости. Ра¬
бы все чаще наделяются пекулием и, выкупаясь на волю или
получая освобождение от своих господ, переходят в разряд воль¬
12
179
ноотпущенников, сохраняющих некоторые экономические обяза¬
тельства перед своими бывшими господами. В латифундиях ра¬
бам представляется возможность обзаводиться семьей и вести са¬
мостоятельно мелкое хозяйство при условии выплаты ренты-на¬
лога и несении ряда повинностей в пользу господина-землевла¬
дельца, что ведет к развитию колоната. В колонов постепенно
превращаются и различные категории экономически зависимых
лиц, а также многие из потомков местных жителей восточных и
западных провинций, нуждающихся в покровительстве со сторо¬
ны влиятельных римлян.
Поэтому можно сказать, что рабовладение в Средней Италии,
не имевшее глубоких внутренних корней, несмотря на вызванный
рядом внешних факторов его подъем в позднереспубликанский
период, в императорскую эпоху вновь вытесняется по сути кре¬
постническим методом эксплуатации. Кроме того, в основе благо¬
состояния Рима лежала не столько частная эксплуатация труда
рабов, арендаторов или колонов Италии, сколько налоговая экс¬
плуатация провинций. По мере того как Рим превращался в ми¬
ровую державу, все большую роль начинала играть военно-бюро¬
кратическая система изымания ренты-налога у населения завое¬
ванных или подчиненных другим путем территорий. Аналогичное
развитие наблюдалось и в других крупных военно-политических
объединениях античных городов-государств — в Карфагенской
державе или в рамках первого Афинского морского союза. Эти
процессы протекали параллельно с деградацией рабовладельчес¬
кого уклада в некогда ведущих торгово-промышленных центрах.
Римское завоевание Западной Европы, Северной Африки и Бал¬
кано-Дунайского региона было органически связано с образова¬
нием колоний на присоединенных землях, с развитием на них ан¬
тичной системы земледелия, городских форм жизни и, соответст¬
венно, внедрением товарно-рыночных, денежных отношений. Это,
в свою очередь, обеспечивало выравнивание уровня развития
производительных сил во всей Империи, прежде всего в Среди¬
земноморье, где исчезает варварская внешняя периферия, в тече¬
ние нескольких веков являвшаяся основным потребителем про¬
изводимых в рабовладельческих полисах товаров. В период рим¬
ского господства в Испании, Галлии и других провинциях про¬
изводилось все необходимое для «цивилизованной» в античном
понимании жизни. Вне ориентации на внешний рынок, относи¬
тельно крупное рабовладельческое производство становится не¬
рентабельным. Провинции становятся самообеспечивающимися,
что создает экономическую основу для сепаратистских тенденций
и образования варварами-федератами серии самостоятельных го¬
сударств к середине I тыс. н. э. К этому времени рабский труд
теряет свое значение в системе производства.
Однако не только завоевание Римом Западного, но и подчи¬
180
нение им Восточного Средиземноморья, в том числе и Эгеи-
ды, способствовало упадку рабовладельческого производства.
И дело тут не столько в разорении, а то и полном уничтожении
в ходе войн таких ранее процветавших экономических центров,
как Сиракузы (211 г. до н. э.), Карфаген и Коринф (146 г. до
н. э.), Афины (86 г. до н. э.) и многих других, но, главным об¬
разом, в возраставшем налоговом гнете в эпоху поздней респуб¬
лики, к которому в период империи добавляется доходящий до
произвола административно-бюрократический надзор римских чи¬
новников. На протяжении I—II вв. н. э. бюрократический аппа¬
рат империи превращается в могущественную силу, переживаю¬
щую эпоху «солдатских императоров» и еще более укрепившую
свои позиции в годы правления Диоклетиана и Константина.
Частная инициатива парализовывается предписаниями централь¬
ных и местных властей, ростом налогового гнета, взяточничест¬
вом и вымагательством со стороны чиновников. Как и в Азии,
в Средиземноморье позднеантичного и ранневизантийского вре¬
мени основой экономической жизни является мелкотоварное про¬
изводство, а ведущей формой эксплуатации — налоговая. На сме¬
ну Риму приходит Византия.
В свете сказанного, представляется возможным говорить о
том, что античное общество является как бы отклонением от об¬
щего стереотипа сословно-классовых обществ, основанных на
рентном способе эксплуатации. Его отличие состоит в том, что
в определенное время в некоторых местах здесь господствовал
второй тип классовых отношений, основанный на частнособствен¬
нической эксплуатации, на использовании рабского труда в ори¬
ентированных на внешний рынок сферах производства. Необыч¬
ным, по сравнению с восточными обществами, является и реа¬
лизация по сути крепостнического варианта рентной эксплуатации
при отсутствии стоящего над землевладельцами государственно¬
го аппарата во главе с правителем — верховным собственником
всех материальных ресурсов данного социального организма.
Как и во всех прочих докапиталистических сословно-классо-
вых обществах, в античном мире отсутствовало полное господст¬
во частнособственнических отношений даже в эпоху, предшест¬
вующую появлению военно-бюрократической Римской империи.
Верховная собственность на землю, зависимого работника, крепо¬
стного-илота или раба, принадлежала, как и на Востоке, не фак¬
тическому владельцу, а правящему сословию, обеспечивающему
совместными усилиями возможность эксплуатации чужого труда.
Однако если на Востоке, так же как в Римской и, тем более,
Византийской империях, государственный аппарат господствовал
над разнообразными категориями использующих чужой труд соб¬
ственниками, хотя в известной степени мог пополняться из их
рядов, то в классических античных полисах высшим органом го¬
181
сударственной власти было народное собрание, состоящее из всех
действительных или потенциальных собственников, эксплуатиру¬
ющих чужой труд. Этим отличается античное сословно-классо¬
вое общество от современного ему восточного, а также от Визан¬
тии и азиатских монархий средневековья.
В рамках такой системы, в зависимости от конкретных усло¬
вий, могли реализоваться и феодально-крепостнические, и рабо¬
владельческие тенденции. Первые, будучи естественным порожде¬
нием относительно невысокого уровня развития производитель¬
ных сил докапиталистических сословно-классовых обществ в кон¬
кретных экологических условиях, несмотря на кризис их илотий-
ной формы к концу I тыс. до н. э., через арендаторство, клиен-
теллу и пекулий утверждались в виде крепостничества-колоната
по всей территории Позднеримской империи. Значение рабовла¬
дельческого уклада в системе экономики в конечном итоге опре¬
делялось возможностями развития товарного производства, рен¬
табельность которого в условиях докапиталистического уровня
развития производительных сил всецело зависела от потребнос¬
тей внешнего рынка. Резкое сокращение последнего при (и по ме¬
ре) сложения бюрократической империи приводило к упадку ра¬
бовладения.
Таким образом, в развитии античного рабовладения как эко¬
номического уклада можно выделить три основных этапа. Пер¬
вый связан с появлением после гибели раннеклассового общества
Ахейской Греции в специфических условиях Эгеиды раннежелез-
ного века (там, где отсутствовало господство захватчиков, а гла¬
вы аристократических родов не имели экономической власти над
согражданами) протоклассовых полисных общин античной формы
собственности. При этой системе над мелкими производителями
не стоял государственно-дворцовый сектор и перераспределение
материальных благ осуществлялось не редистрибутивным, а мено¬
вым способом: общинники свободно распоряжались продуктами
своего труда и не подвергались эксплуатации с чьей-либо стороны.
Второй этап — связан с ориентацией экономики некоторых из
подобного рода протоклассовых общин на внешний рынок, что
стимулировало расширение производства и, соответственно, заин¬
тересованность хозяев в привлечении дополнительных, прежде все¬
го— рабских, рабочих рук. Такое развитие возможно лишь при
условии качественного различия в уровне производительных сил
цивилизационного центра и варварской периферии при наличии
достаточно эффективного, морского транспорта. Оно было связа¬
но с утверждением государственности как республики собствен¬
ников, реальных или потенциальных рабовладельцев, обеспечива¬
ющей возможность угнетения рабов и совместной эксплуатации
свободными гражданами неполноправных лиц-—метеков.
Третий этап, характеризующийся упадком рабовладельческой
182
системы производства, связан с выравниванием уровня произво¬
дительных сил в масштабах Средиземноморья и утверждением
римского господства, несущего налоговый гнет и чиновничий про¬
извол. Внешний рынок значительно сокращается. Все слои на¬
селения оказываются в подчинении у чиновников. Сказанное наи¬
более характерно для восточных областей империи. В западных
же провинциях, по мере кризиса и распада системы власти, зем¬
левладельцы-латифундисты постепенно превращаются в полунеза¬
висимых властителей. Первое связано с развитием византийской
государственности, второе — предвещает возникновение западно¬
европейского феодализма.
3. Особенности становления эксплуататорских обществ ран¬
несредневековой Европы. Специфика генезиса сословно-классо¬
вых отношений в условиях раннесредневековой Западной и, отча¬
сти, Центральной Европы состояла в том, что здесь, едва ли не
единственный раз в мировой истории, фиксируется взаимодейст¬
вие двух обществ, характер которых определялся трансформиро¬
ванным наследием распавшихся раннеклассовых социальных
организмов древнеевропейского пути развития.
К рубежу нашей эры кельтский мир, охватывавший ранее всю
среднюю полосу Европы от Испании и Британии до низовий Ду¬
ная, оказался разделенным на две части. По Рейну и Дунаю
прошла граница Римской империи. На кельтских территориях,
вошедших в состав образованных завоевателями провинций,
начинается активный процесс галло-римского синтеза, с одной
стороны, приведшего к урбанизации страны и латинизации куль¬
туры I — II вв. н. э., а с другой,— благоприятствующий укрепле¬
нию крупного землевладения, основы которого были заложены
еще в доримской Галлии. В условиях социально-экономического
и политического «кризиса III века», по мере роста фискального
гнета и административного произвола, жизнь в городах начина¬
ет замирать. Возрастает значение крупных сельских поместий.
Их хозяева, в общественном положении и образе жизни которых
уже не трудно разглядеть прообраз будущих феодальных сенье-
ров, окруженные домашними рабами и различными категориями
зависимого (в том числе и добровольно ищущего их покрови¬
тельства) крестьянского населения, при частой смене военных и
гражданских чиновников, фактически становятся реальными но¬
сителями власти в масштабах своих земельных владений. Под
их опеку переходят деревни, а то и небольшие города. Черты
будущего феодализма проявляются еще ярче, когда, под влия¬
нием общественной анархии IV — V вв., сопровождавшей агонию
Западной Римской империи, и все возраставшей опасности со
стороны германских дружин, виллы магнатов начинают укреп¬
ляться, а их хозяева — вооружать своих людей. Упадок городов,
замирание торговли и почти полная натурализация хозяйства
183
способствовали становлению к середине I тыс. н. э. на территории
Галлии, Италии и других областей по сути феодально-крепостниче¬
ской системы, дальнейшее эволюционное развитие которой в неко¬
торой степени было нарушено установлением власти германских
королей.
Иная судьба постигла потомков распавшихся кельтских со¬
циальных организмов к северу от Дуная, сосредоточенных, глав¬
ным образом, на территории современной Чехословакии. В I в.
до н. э. на эти земли усиливается натиск германцев [Филип.-—
1961.— С. 191]. Кельты спешно возводили оппиды, что, впрочем,
уже не могло повлиять на ход событий. Примерно в 10—8 гг.
до н. э. германские дружины захватывают последние кельтские
укрепленные пункты и вскоре здесь возникает крупное военно¬
политическое объединение маркоманов во главе с Маробудом,
имевшее, судя по всему, характер складывающегося сложного
раннеклассового социального организма. Конечно, основная мас¬
са кельтского населения, проживавшего на территории Чехии и
Моравии, как и в других, подчиненных германскими дружинами
областях, должна была сохраниться, попав в зависимость к пред¬
ставителям влиятельных родов завоевателей. Как отмечает
Я. Филип, в отдельных оппидах продолжали работать некоторые
кельтские мастерские, а культура германцев, сильно кельтизиро-
ванная уже к началу их экспансии на юг, интенсивно впитывала
достижения подчиненного ими населения. «Целые наборы кельт¬
ских железных орудий и инструментов, сельскохозяйственных и
ремесленных, использовались по всей Средней Европе и почти
без изменений сохранились до расцвета средневековья. Техничес¬
кие и технологические достижения кельтов пустили очень глубо¬
кие корни. Кельтские племена ушли со сцены как политический
фактор, но их наследие сделалось основой дальнейшего развития
и переживало в последующие эпохи моменты известного возрож¬
дения» [Филип.— 1961.— С. 192—193].
Опираясь на созданный кельтским обществом производствен¬
ный потенциал и эксплуатируя подчиненное население внеэконо¬
мическими методами, маркоманы, создавшие на территории Че¬
хии свое предгосударственное (постепенно перераставшее в ран¬
негосударственное) образование, на протяжении трех веков
успешно противостояли Риму. Около 88 г. н. э. они, вместе с да-
ками и квадами остановили римское наступление на Дунае, про¬
должали угрожать границам империи в годы правления династии
Антонинов, а около 270 г. дошли до Анконы в Средней Италии.
Логично предположить, что, как и в других случаях, когда, по
словам Ф. Энгельса «завоеватель заставляет обрабатывать для
него землю», в захваченных германцами кельтских землях север¬
нее Дуная сложились условия для развития крепостнической
эксплуатации, основанной на изымании ренты у подчиненного
184
местного населения. При этом лучшие земли попадали в руки
германских общинников. Аналогичным образом [Филип.— 1961.—
С. 108—109] несколькими веками ранее поступали и сами кельты
на захваченных ими территориях Галлии и Подунавья. В обоих
случаях, коренное население продолжало вести мелкое самостоя¬
тельное хозяйство на прежних землях. Производимый ими приба¬
вочный продукт служил экономической базой для господствую¬
щего слоя завоевателей, а сохранявший личную свободу средний
слой вел самостоятельные хозяйства силами отдельных семей.
Как видим, процессы становления эксплуататорских отноше¬
ний в завоеванных германцами кельтских областях Подунавья
нельзя рассматривать как пример непосредственного перехода
от первобытности к цивилизации. Здесь, как и в Фессалии или
на Крите архаического времени, складывается система господства
варваров-завоевателей над подчиненными элементами распав¬
шихся раннеклассовых социальных организмов предшествующего
времени. В условиях среднеевропейской полосы железного века
производство осуществлялось силами отдельных домохозяйств, в
той или иной степени зависимых от знатных родов, возглавляе¬
мых военачальником-«королем». В руках последних концентриру¬
ются излишки общественного производства, поступающие к ним
в виде даней от зависимых племен, ренты-налога от подчинен¬
ного им местного населения, «подарков» и всевозможных подно¬
шений от рядовых соплеменников. Сконцентрированный таким
образом прибавочный продукт мог быть трансформирован в пре¬
стижно-значимые ценности в ходе торговли с соседней позднеан¬
тичной цивилизацией или за счет грабительских набегов, возмож¬
ность которых определяется содержанием постоянных, обученных
и хорошо вооруженных дружин. Известную роль играет и орга¬
низация разнообразного ремесленного производства, ориентиро¬
ванного на удовлетворение престижных и военных потребностей
знати, при центрах политической власти.
Как видим, объективные экономические условия на бывших
кельтских территориях Западной и Центральной Европы, безот¬
носительно к тому, оказались ли они под властью германских
вождей или подчинялись римлянам, детерминировали развитие
в сторону утверждения феодально-крепостнического варианта
сословно-классового общества, основанного на докапиталистиче¬
ском рентном способе производства. В условиях повторного клас-
сообразования при наличии системы экономически самостоятель¬
ных домохозяйств и отсутствии необходимости в выполнении
военно-политической знатью каких-либо организационно-хозяйст¬
венных функций раннеклассовые отношения не имели под собой
прочной экономической базы. Поэтому, утвердившись в качестве
единственно возможной в тех условиях формы эксплуатации, они
изначально содержали элементы феодально-крепостнических
185
отношений, основанных на эксплуатации землевладельцем в той
или иной степени лично зависимых от него или так или иначе
прикрепленных к подвластной ему территории мелких крестьян¬
ских хозяйств.
Специфика развития древнегерманских обществ определялась
не только возможностью ведения отдельных домохозяйств при
восприятии достижений кельтской цивилизации и подчинении в
придунайских областях местного населения. Важнейшую роль
играло взаимодействие с соседней позднеантичной цивилизацией.
Возникшие в I в. н. э. в ходе подчинения местного населения
военно-политические образования во главе с германцами-марко-
манами и сарматами-языгами, к которым в первой половине
III в. присоединяются готы Северного Причерноморья, ведут
против Рима активные наступательные войны вдоль всей Дунай¬
ской границы. Такая политика, естественно, предполагала кон¬
центрацию в руках «королей» значительных материальных
средств, что в тех исторических условиях могло быть обеспечено
прежде всего отчуждением части прибавочного продукта у под¬
чиненного им местного населения.
Однако римско-германские отношения, конечно же, не своди¬
лись к одним войнам. По всей Рейнско-Дунайской границе велась
оживленная торговля, причем римские купцы проникали и в
глубь Германии. Тацит отмечает, что во внутренних районах
страны господствовал продуктовый обмен, причем главным пла¬
тежным средством являлся скот, но население, жившее вблизи
римской границы уже пользовалось монетами [Тацит.— 5, 12, 21],
что подтверждается и археологическими данными [Гуревич.—
1985.— С. 112]. При наличии благоприятных условий в системе
производства, постоянные контакты с кельтскими, а затем и про¬
винциально-римскими торговцами способствовали укреплению
экономической самостоятельности отдельных домохозяйств, раз¬
бросанных, как отмечает Тацит [Д>], и <<в отдалении друг от друга
и вразброд, где [кому] приглянулся [какой-нибудь] ручей, или
поляна, или лес», там, где место удобно для выпаса скота и воз¬
делывания земли. Возможность сбыта своей продукции в обмен
на импортные товары, естественно, повышала заинтересованность
населения в увеличении производства прибавочного продукта.
Взамен ввозимых римлянами вина и растительного масла, кера¬
мики, стеклянных, бронзовых и серебряных сосудов, украшений,
фибул, а то и оружия, германцы поставляли скот, кожу, зерно
и другие сельскохозяйственные продукты, а также янтарь и ра¬
бов [Монгайт.— 1974.— С. 337].
Согласно А. Я. Гуревичу [1985.— С. 112—116], древнегер¬
манское общество того времени состояло из военачальников-«ко-
ролей», нобилей — представителей родо-племенной знати, дру¬
жинников, свободных общинников, вольноотпущенников и рабов.
186
Знать, как явствует из сообщений Тацита [11], играла ведущую
роль в управлении. На ее собраниях обсуждались и решались все
важнейшие дела, тогда как остальным соплеменникам предостав¬
лялось право одобрять выработанные аристократами предложе¬
ния. Подарки и подношения лицам, занимающим ответственные
общественные должности, носили традиционный характер: «суще¬
ствует обычай, чтобы каждый добровольно уделял вождям кое-что
от своего скота и плодов земных, и это, принимаемое теми как
дань уважения, служит также для удовлетворения их нужд»
[Тацит.—15]. Наряду с этим у знатных особ уже существуют
зависимые лица, которых Тацит называет рабами, но подчерки¬
вает, что их сажают на землю, где каждый обзаводится своим
хозяйством и платит господину оброк хлебом, мелким скотом и
тканями.
Все это свидетельствует о том, что во времена Тацита у при-
рейнских германских племен позднепервобытные отношения уже
фактически разложились. Однако в условиях деградации редист-
рибутивной системы, при сохранении господства натурального
хозяйства, сочетающегося с относительно широким включением
в систему провинциально-римской торговли, эффективные меха¬
низмы концентрации производившегося в достаточном количест¬
ве прибавочного продукта выработаны не были. Их обществен¬
ный строй скорее соответствовал характеру протоклассового,
нежели предклассового или непосредственно вырастающего из
него классического раннеклассового общества. Реальной эконо¬
мической властью над рядовыми общинниками, составлявшими
огромное большинство населения, знать не располагала и эксплу¬
атировать их сколько-нибудь существенным образом не могла.
Производственная самостоятельность отдельных домохозяйств
в конечном счете и определяла, подчеркиваемые Тацитом, такие
черты их общественного быта, как недисциплинированность,
анархизм, своеволие и отсутствие реальной, действенной власти —
что разительно отличало древних германцев от деспотической
власти лидеров предклассовых вождеств. Их военные вожди «не
наделены подлинной властью» «больше воздействуют убеждени¬
ем, чем располагают властью приказывать» [Тацит.— 7, 11].
Ввиду отсутствия прочной власти они неорганизованы и невы-
держаны [Тацит.— 23] не только на поле боя, но и в повседнев¬
ной жизни, где пьянство и заканчивающиеся кровавыми побои¬
щами пиршества являются обычным явлением [Тацит.—22].
Не следует думать, что общественный строй древних герман¬
цев органически перерос в систему западноевропейского феода¬
лизма. Как подчеркивает А. Я. Гуревич, в настоящее время
археологически установлено, что почти все древнегерманские
поселения в IV—VI вв. были разрушены или оставлены жителя¬
ми. Наблюдается нарушение преемственности: «новые формы
187
поселений, новые типы полей и системы обработки почв, глав¬
ное же — иной характер социальных отношений решительно от¬
деляют германских скотоводов, земледельцев и воинов, членов
варварского общества, от формирующегося крестьянства раннего
средневековья» [Гуревич.— 1985.— С. 127]. В ходе завоеваний
и переселений, перемещения «масс германцев на новые террито¬
рии и в новые жизненные условия», происходит распад старых
племен и смешение различных групп населения, «традиционные
социальные связи заменялись принципиально иными, которые
строились уже не столько на кровнородственной основе, сколько
на основе соседской, территориальной» [Там же.— С. 131].
Однако не следует забывать, что даже в условиях «кризиса
III века», не говоря уже о последующем столетии, Римская импе¬
рия была еще достаточно могущественной, чтобы не только отра¬
зить варварские набеги, но и принять ответные карательные меры
против нарушителей границ. Все это делало военные нападения
на приграничные провинции более опасными, нежели прибыль¬
ными. Вместе с тем уже со времен правления Андриана в римс¬
кой армии начинают появляться отдельные выходцы из варвар¬
ских племен, а при Диоклетиане привлечение к несению военной
службы целых варварских отрядов во главе с их предводителями,
получавших за это особое вознаграждение и принимавших рим¬
ское подданство, становится обычным явлением. Такие военные
поселенцы (федераты), расселявшиеся в пограничных областях
Римской империи в IV — V вв., усваивали принципы римской
общественной жизни, одновременно сохраняя и внутреннюю
сплоченность. При усиливающемся с начала V в. развале всей
системы управления военачальники западных областей империи
фактически оказываются единственной реальной силой, способ¬
ной хоть как-то контролировать территории, выходящие из-под
власти римской администрации.
Создававшиеся вестготами и остготами, франками, вандалами,
бургундами, свевами и прочими федератами варварские королев¬
ства основывались на сложившихся к концу античного времени
в западных провинциях общественных отношений, в системе ко¬
торых важнейшую роль уже играло крупное латифундийное
землевладение. Военным предводителям германцев-федератов
необходимо было как-то организовать управление и налоговую
эксплуатацию подданных, для чего, как отмечал Ф. Энгельс,
они широко использовали остатки римской администрации
[Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 21.— С. 150—151]. Они же присва¬
ивали себе и земли римского императорского фиска, становясь
верховными землевладельцами в масштабах складывавшихся
раннесредневековых королевств. Фактически, такое развитие ма¬
ло чем походило на становление собственно раннеклассовых
отношений. Феодальные отношения средневековой Европы возни¬
188
кали в результате синтеза общественных отношений западных
провинций поздней Римской империи и военного строя герман¬
цев-федератов.
В советской мелиевистике принято разграничивать два основ¬
ных пути становления феодально-крепостнических отношений
в Европе эпохи средневековья: «синтезный», характерный для
бывших провинций Западной Римской империи, оказавшихся в
руках варварских королей и их дружин, и «бессинтезный», реали¬
зовавшийся вне территории бывшей Римской империи в процес¬
се самостоятельного исторического развития народов Восточной,
Северной и, частично, Центральной Европы [Мейман, Сказкин.—
1960].
Первый, в сущности, является одним из вариантов становле¬
ния сословно-классовых обществ и, строго говоря, не может рас¬
сматриваться даже в качестве примера повторного классообра-
зования, поскольку на охваченной им территории при переходе
от поздней античности к раннему средневековью эксплуататорские
отношения не были ликвидированы, но лишь претерпели некото¬
рые изменения. Второй, реализовавшийся в истории становления
и развития славянских и скандинавских государств раннего
средневековья, должен, как можно предполагать, соответствовать
западной модели становления раннеклассовых отношений.
Вместе с тем обращает на себя внимание тот факт, что на
территории Центральной и Восточной Европы, в частности в
областях Среднего Поднепровья, развитая государственность
складывается намного позднее, чем здесь происходит технологи¬
ческий переворот раннежелезного века, обеспечивший качествен¬
ное увеличение производительности сельскохозяйственного труда
за счет усовершенствования орудий труда. Кроме того, на осно¬
вании археологических данных можно предполагать, как это
делает Б. А. Рыбаков [1981, 1982], что население лесостепной
полосы Восточной Европы на протяжении I тыс. до н. э.—
I тыс. н. э. трижды выходило на рубеж эксплуататорских отно¬
шений: во времена Скифского царства, в последние века сущест¬
вования Римской империи и в преддревиерусский период, завер¬
шившийся утверждением Киевской Руси. Сказанное позволяет
предположить более сложный путь становления классового
общества в данном регионе, чем просто трансформацию пред-
классовых отношений в раннеклассовые.
Глава III
СТАНОВЛЕНИЕ
ЭКСПЛУАТАТОРСКОГО ОБЩЕСТВА
НА ТЕРРИТОРИИ ЛЕСОСТЕПНОЙ УКРАИНЫ
§ 1. Проблемы становления эксплуататорских отношений
на территории Лесостепной Украины
1. Постановка проблемы. Несмотря на огромное количество
специальных работ по археологическим культурам, отражающим
этапы исторического развития древнейшего населения Восточной
Европы, в настоящее время нет обобщающих исследований, по¬
священных проблеме становления и развития эксплуататорского
общества на данной территории в широком временном диапазоне.
Большинство специалистов, как из чего-то само собой разумею¬
щегося, исходят из предположения о том, что в Восточной Евро¬
пе, в том числе и на территории Лесостепной Украины, этот про¬
цесс протекал на протяжении двух-трех веков, предшествующих
утверждению Древнерусского государства. При этом далеко не
всегда учитывается, что в южной части Восточноевропейской
равнины объективные условия для появления раннегосударствен¬
ных образований сложились многими столетиями ранее, а архео¬
логические материалы середины I тыс. до н. э. и первых веков
нашей эры говорят о достаточно высоком, никак не вписываю¬
щимся в картину первобытных отношений, уровне социально-
экономического развития. Отсутствуют и веские доказательства
существенного нарушения на протяжении последних трех тысяче¬
летий этнокультурной преемственности на территории Среднего
Поднепровья, где в эпоху раннего средневековья сложилось ядро
Киевской Руси.
Из сказанного следует, что при решении проблемы становле¬
ния эксплуататорских отношений в восточнославянском обществе
нельзя ограничиваться лишь материалами второй половины
I тыс. н. э. Необходимо проследить динамику социально-эконо¬
мического развития местного населения как минимум с того вре¬
мени, когда в лесостепной полосе Восточной Европы появляется
возможность производства регулярного пищевого прибавочного
продукта, то есть как минимум с эпохи раннежелезного века.
Необходимость рассмотрения истории становления Древнерус¬
ского государства в широком историческом диапазоне, «со скифо¬
сарматского и даже более раннего периода» уже в начале 30-х
годов подчеркивалась Б. Д. Грековым. По справедливому мне¬
190
нию исследователя, известные из летописей племенные княжения
являлись новообразованиями I тыс. н. э., пережившими «ряд пе¬
реломов, распадов и новых объединений». Киевская Русь осмыс¬
ливалась им как последнее звено непрерывного развития славян¬
ского общества Лесостепного Приднепровья и прилегающих к
нему областей на протяжении всего железного века. От пред¬
шествующих этапов развития Русь унаследовала высокопродук¬
тивное земледелие, некоторые ремесла, внешнеторговые связи,
культурные традиции и зачатки городской жизни. Ученый при¬
зывал к решительному пересмотру традиционного представления
о том, что первые государственные образования на данной терри¬
тории возникают только в IX в. [Греков.— 1934.— С. 29—31].
В последние десятилетия вопрос о социально-экономических
предпосылках и условиях становления классового общества на
территории Лесостепной Украины специально рассматривался в
работах В. И. Довженка [1952; 1961; 1972] и М. Ю. Брайчевско-
го [1959; 1964; 1968], где в общих чертах показано развитие
производительных сил славянского общества данного региона на
протяжении I тыс. н. э. В. И. Довженок отмечал, что при отрица¬
нии «исторической преемственности в Восточной Европе до сере¬
дины I тысячелетия и славянской принадлежности памятников
этого времени» остается необъяснимым факт возникновения Древ¬
нерусского государства и его высокой культуры в столь «неимо¬
верно короткий срок». «Нельзя предположить,— писал исследо¬
ватель,— что славяне, появившиеся в Восточной Европе неиз¬
вестно откуда где-то в VI в., за три столетия успели освоить
новые земли, в новых условиях организовать хозяйство, вырабо¬
тать производственные навыки и обычаи, соответствующие новым
условиям, заменить первобытнообщинный строй на феодальный,
создать племенные княжения, предшествующие Древнерусскому
государству. Все эти достижения создавались, видимо, в течение
многих столетий. И этот процесс, разумеется, в самых общих
чертах, прослеживается и на основании археологических источни¬
ков» [Довженок.— 1972.— С. 43—44]. Отстаивая аналогичные
подходы к решению вопроса о становлении раннефеодального
Древнерусского государства, М. Ю. Брайчевский представил со¬
циально-экономическое и этнополитическое развитие славянского
общества на территории Лесостепной Украины в I тыс. н. э. как
единый поступательный процесс, вызванный внутренними факто¬
рами [1964; 1968].
Оба исследователя близки к концепции П. Н. Третьякова
[1953; 1966; 1970], по мнению которого древнейшей достоверно
славянской культурой являлась зарубинецкая (II в. до н. э.—
II в. н. э.), сложившаяся в результате автохтонного развития
населения Среднего Поднепровья. Идея о преемственности хозяй¬
ственно-культурных традиций населения данного региона, в част¬
191
ности — Киевщины, утверждается в работах П. П. Толочко [1972;
1972а; 1987]. Исследователь отмечает, что «нити культурных
традиций, идущие из глубины веков, отчетливо видны в жилищ¬
ном и фортификационном строительстве, прикладном искусстве»,
в частности, в произведениях древнерусского ювелирного реме¬
сла, демонстрирующих «много таких черт, которые берут свое
начало еще со скифской эпохи» [Толочко.— 1987.— С. 12].
Как видим, по мнению многих современных исследователей,
хозяйственные и культурные традиции приднепровских славян
раннего средневековья, как и предполагал Б. Д. Греков, опирав¬
шийся на археологические исследования В. В. Хвойка [1913],
восходят к местному населению I тыс. до н. э. и, очевидно, более
ранних эпох. Характеристика экономического уровня носителей
культур Лесостепного Поднепровья предскифского и раннескиф¬
ского времени дана А. И. Тереножкиным [1961]. По его мнению,
в середине I тыс. до н. э. территория Степной и Лесостепной Ук¬
раины входила в состав обширного государственного образова¬
ния — Скифского царства, имевшего этнически разнородное на¬
селение [Тереножкин.— 1971.— С. 23]. На территории Правобе¬
режной Лесостепи он размещал скифов-пахарей Геродота, веду¬
щих свое начало от местного, протославянского населения пред¬
скифского времени.
В контексте сказанного, особое значение приобретает пред¬
ложенная в последние годы Б. А. Рыбаковым, но опирающаяся
на его разработки в послевоенные десятилетия, концепция пре¬
дыстории Древнерусского государства [1981; 1982]. Исследова¬
тель полагает, что сохранявшее в своей массе этнокультурную
преемственность население Среднего Поднепровья на протяже¬
нии последних четырех тысячелетий трижды выходило на уровень
раннеклассовых отношений: в скифское, позднеантичное (пред¬
ставленное памятниками Черняховской культуры) и преддревне-
русское время. В первых двух случаях дальнейшее поступатель¬
ное развитие праславянского и древнеславянского обществ было
прервано в силу действия ряда неблагоприятных внешних факто¬
ров, но в третьем привело к сложению и расцвету Киевской Руси.
Данная концепция, опирающаяся на комплексное изучение
исторических, археологических, этнографических и лингвистиче¬
ских источников рассматривает проблему социально-экономиче¬
ского и политического развития восточнославянского общества
преддревнерусского периода в контексте вопросов этногенеза и
ранней истории славян. Их предки, как полагает исследователь,
занимали территорию Правобережной Лесостепной Украины уже
во II тыс. до н. э. и оставили памятники тшинецко-комаровской
культуры бронзового века. В эпоху раннежелезного века прасла-
вяне-«сколоты», геродотовы «скифы-пахари», выходят на уровень
раннеклассовых отношений, которые исследователь определяет
192
в качестве «раннерабовладельческих» [Рыбаков.— 1981.— № 1.—
С. 58].
Гибель «сколотских царств» в результате вторжений кочевни¬
ков в лесостепные районы, по его мнению, была связана с упад¬
ком всей системы социально-экономических отношений местного
населения, а также явилась одной из важнейших причин широко¬
го колонизационного движения праславянского населения в лес¬
ную зону. Новый подъем производительных отношений и общест¬
венных институтов исследователь относит ко II — IV вв., когда
«в наиболее передовых районах славянской лесостепи (Киевщина,
Черкасчина, Волынь, Подолия), как и у западных славян того
времени, уже сложилась или продолжала складываться первич¬
ная государственность, основанная как на патриархальном раб¬
стве («огнища»), так и на иной, более высокой форме эксплуата¬
ции» [Рыбаков.— 1981.— № 1.— С. 72]. Вторую форму эксплуата¬
ции исследователь определяет как раннефеодальную, которая,
несмотря на негативные последствия для земледельческого насе¬
ления юга Восточной Европы перемещений тюркских кочевых
племен, развивается в последующие века, вплоть до образования
Древнерусского государства. Киевскую Русь VIII — IX вв.
Б. А. Рыбаков характеризует «как своеобразный вариант ранне¬
феодального государства с верховной собственностью на землю,
вассалитетом, основанном на земельных владениях и с широким
круговоротом прибавочного продукта» [1981.— № 2.— С. 59].
Отметим, что в качестве основного метода отчуждения прибавоч¬
ного продукта у непосредственных производителей исследователь
считает данническую эксплуатацию, основывающуюся на военном
превосходстве среднеднепровской «Русской земли» с центром в
Киеве над соседними племенными княжениями.
Нельзя сказать, чтобы концепция предыстории Древнерусско¬
го государства, предложенная Б. А. Рыбаковым, в настоящее
время была принята безоговорочно всеми исследователями. Ана¬
логичные позиции на историческое развитие Лесостепной Украины
в I тыс. н. э. занимают П. П. Толочко и, в значительной степени,
М. Ю. Брайчевский. Альтернативную точку зрения отстаивает
И. Я. Фроянов [1980; 1982; Фроянов, Дворниченко.— 1986], рас¬
сматривающий становление древнерусских княжеств в контексте
формирования раннеклассовых социальных организмов как го¬
родов-государств, но не вполне правомерно, по нашему мнению,
сближающий их с античными полисами.
В исследованиях И. Я. Фроянова, на наш взгляд, отсутствует
должное внимание к длительному периоду, предшествовавшему
созданию Древнерусского государства. В частности к тому фак¬
ту, что если в зоне северных лесов наблюдается формирование
раннегосударственных социальных организмов в процессе коло¬
низации и хозяйственного освоения новых земель, то в лесостеп¬
13-8-589
193
ной зоне данный процесс протекал в целом на местной основе.
Поэтому переносить «новгородскую» модель становления города-
государства на генезис раннеполитического объединения в Сред¬
нем Поднепровье вокруг Киева едва ли правомерно.
В дальнейшем при рассмотрении процессов становления,
эксплуататорского общества на территории Лесостепной Украи¬
ны, точнее Среднего Поднепровья, мы будем в основных момен¬
тах ориентироваться на историческую концепцию Б. А. Рыбако¬
ва. Последняя представляется достаточно перспективной, хотя
нуждается не только в дальнейшем обосновании и уточнении
некоторых частных моментов (например, причины гибели «ско-
лотских» княжеств или роль гуннского объединения в истории
антов), но и, главным образом, в выяснении тех собственно
социально-экономических моментов, которые отличали общест¬
венные отношения в системе социальных организмов Среднего
Поднепровья скифского, позднеантичного и древнерусского вре¬
мени.
Итак, в данной главе мы попытаемся, во-первых, определить
общий характер становления эксплуататорских отношений на
территории Лесостепной Украины; во-вторых, выяснить специфи¬
ку классообразования, конкретные условия и формы протекания
данного процесса относительно каждого из определенных
Б. А. Рыбаковым трех «периодов подъема»; и, в-третьих, пока¬
зать, каким образом особенности предшествующего развития на¬
селения данного региона сказывались на значительном «отклоне¬
нии» социально-экономического развития общества Среднего По¬
днепровья в I тыс. н. э. от классической модели становления
сложного раннеклассового социального организма древнеевро¬
пейского типа в сторону утверждения раннефеодальных сослов¬
но-классовых отношений.
Решение очерченного круга вопросов предполагает соблюде¬
ние двух условий. Во-первых, требуется обосновать правомер¬
ность рассмотрения населения Украинской Лесостепи I тыс.
до н. э. — I тыс. н. э. как связанного единой нитью хозяйствен¬
но-культурной преемственности, а смену археологических культур
на данной территории — не как свидетельство исчезновения ста¬
рого населения и прихода нового, а (не отрицая и частичных
изменений в этническом составе) как, в первую очередь, выра¬
жение эпохальных изменений в сферах экономики, социально-
политических отношений и культуры.
Во-вторых, следует определить теоретико-методологические
подходы к рассмотрению процессов становления раннеклассовых
и сословно-классовых обществ на территории Украинской Лесо¬
степи, опираясь на предпринятое в предшествующей главе опре¬
деление условий и возможных вариантов перехода от первобыт¬
ности к цивилизации.
194
2. Непрерывность исторического развития населения Украин¬
ской Лесостепи в эпоху железного века. Большинство исследо¬
вателей 40—60-х годов, ориентируясь на взгляды В. В. Хвойка,
рассматривали носителей лесостепных культур I тыс. до н. э.—
первой половины I тыс. н. э. в качестве непосредственных пред¬
ков славян раннего средневековья [Мавродин.— 1945; Спицын.—
1948; Греков.— 1946; 1953; Рыбаков.— 1948; 1953; Третьяков.—
1953; 1966; Тереножкин.— 1961; Петров.— 1964; 1972; Довже-
нок.— 1961; 1972; Брайчевський.— 1968 и др.].
В 60—70-е годы преемственность населения в зоне Украин¬
ской Лесостепи с эпохи раннежелезного века до образования
Киевской Руси была поставлена под сомнение. Ю. В. Кухаренко
[1960] и Д. А. Мачинский [1966], вслед за польскими археоло¬
гами, предложили рассматривать зарубинецкую культуру как
ответвление поморской, а ее носителей объявили выходцами из
Повисленья, переселившимися к началу II в. до н. э. в Припят¬
ское Полесье и Поднепровье. В те же годы М. И. Артамонов,
ранее разделявший точку зрения автохтонного развития славян
в Поднепровье [1950], начал связывать появление славян в
Восточной Европе с распространением здесь, якобы с запада,
памятников пражской археологической культуры VI—VII вв.
[1967]. Близкую позицию занял и И. И. Ляпушкин [1968], отри¬
цавший этнокультурную преемственность между носителями
зарубинецкой, Черняховской и раннеславянскими культурами
преддревнерусского периода и полагавший, что славяне пришли
на территорию Лесостепной Украины из областей Подунавья не
ранее середины I тыс. н. э. В последующие годы положение об
отсутствии органической взаимосвязи населения Лесостепной
Украины с I тыс. до н. э. по I тыс. н. э. развивалось И. Вернером
[1972], И. П. Русановой [1976], Д. А. Мачинским [1976]?
Г. С. Лебедевым [1982].
Параллельно другая группа ученых отстаивала и продолжает
отстаивать положение о глубоких местных корнях славянских
культур раннего средневековья, убедительно, на наш взгляд, до¬
казывая их связь с носителями Черняховской, киевской, заруби¬
нецкой, а через них и с более ранними лесостепными культурами
[Баран.— 1972; 1978; 1981; 1983; Бидзиля.— 1972; 1981; Вино¬
кур.— 1972; 1983; Довженок.— 1972; 1976; Максимов.— 1972;
1982; Приходнюк.— 1975; 1980; Смиленко.— 1972; 1975; 1981;
Этнокультурная карта...— 1985; Археология УССР.— 1986.—
Т. 2-3].
Так, В. Д. Баран, отмечая многоэтничность Черняховской
культуры, подчеркивает, что ее памятники на территории Лесо¬
степной Украины органически связаны как с достоверно славян¬
скими материалами более позднего времени, так и с предшествую¬
щей им в данном регионе зарубинецкой культурой. В работах
13* 195
Е. В. Максимова показаны глубокие местные корни зарубинец-
кой культуры в области Среднего Поднепровья, уходящие в скиф¬
ское время. Наиболее решительно концепция славянского авто-
хтонизма на территории Лесостепной Украины прозвучала в
работах Б. А. Рыбакова [1979; 1981; 1982].
Особую позицию занимает выступивший в 70-х годах со
своей концепцией этногенеза славян В. В. Седов [1979]. Древ¬
нейшими археологическими памятниками славян он считает рас¬
пространенную в Повисленье в IV — II вв. до н. э. культуру под-
клошевых погребений, носители которой к рубежу нашей эры
расселяются до Днепра. Их потомками, оставившими материалы
пшеворской и, с определенными оговорками, зарубинецкой куль¬
туры, чей синтез с иноэтничными, прежде всего скифо-сармат¬
скими, элементами в условиях мощного провинциально-римского
воздействия привел к сложению Черняховской культуры на
территории Лесостепной Украины. Создателями последней иссле¬
дователь считает антов — славян и славянизированных предста¬
вителей ранее ираноязычных групп Северного Причерноморья.
При этом носителями зарубинецкой культуры в лесной зоне,
равно как и их прямых потомков, оставивших памятники киевс¬
кой культуры, В. В. Седов, подобно И. П. Русановой, но вопреки
мнению других исследователей, считает восточных балтов.
Исследования последних лет [Горюнов.— 1981; Кравченко.—
1979; Приходнюк.— 1980; Терпиловский.— 1980; 1984; Третья¬
ков.— 1982; Этнокультурная карта...— 1985] убедительно показа¬
ли прямую генетическую связь зарубинецкой, киевской и ранне¬
славянских культур Лесного и, в значительной степени, Лесо¬
степного Поднепровья и Подесенья, что позволяет говорить и о
древнеславянской этноязыковой принадлежности их носителей.
Наиболее дискуссионными на протяжении уже более двух
десятилетий являются вопросы о преемственности: 1) культуры
лесостепного населения скифского времени и зарубинецкой куль¬
туры; 2) зарубинецкой и лесостепной Черняховской культур;
3) Черняховских памятников лесостепной зоны и материалов
достоверно раннеславянских культур третьей четверти I тыс. н. э.
на рассматриваемой территории. При этом этнокультурная пре¬
емственность с рубежа позднебронзового и раннежелезного веков
до конца скифского периода и с середины I тыс. н. э. сомнений
не вызывает.
Сам факт продолжающихся многие годы разногласий по
вопросу о наличии или отсутствии этнокультурной преемственно¬
сти населения Лесостепной Украины свидетельствует о том, что
имеющиеся в распоряжении ученых археологические материалы
допускают возможность различных интерпретаций. В подобной
ситуации решающие значение в исторической оценке комплекса
артефактов имеют общетеоретические установки, с позиций кото¬
196
рых ученые подходят к трактовке фактического материала. По
интересующему нас в данный момент кругу проблем можно вы¬
яснить две основные позиции, так или иначе связанные корнями
с миграционистскими и автохтонистскими идеями дореволюцион¬
ных исследователей. Конечно, в настоящее время общественное
развитие уже не объясняется сквозь призму идей классических
миграционизма или автохтонизма, однако при историческом
объяснении причин смены облика материальной культуры в тот
или иной исторический период неизбежно возникает вопрос: было
ли это связано со сменой населения или же данный факт следует
рассматривать как свидетельство каких-то существенных внут¬
ренних изменений в жизни определенного общества.
На протяжении последних двух десятилетий некоторыми ис¬
следователями смена археологических культур на территории
Восточной Европы рассматривается как показатель смены насе¬
ления: в III в. до н. э. Полесье, Среднее и Верхнее Поднепровье
заселяется выходцами из Повисленья (Ю. В. Кухаренко,
Д. А. Мачинский, М. Б. Щукин) — носителями зарубинецкой
культуры; на рубеже II — III вв. всю Украину и Молдавию снова
занимают переселенцы, на этот раз — пришедшие из Южной
Прибалтики германские племена готов и гепидов, якобы и созда¬
ющих Черняховскую культуру (И. Вернер); в конце IV — начале
V в. в связи с движением гуннов основная масса готов покидает
территорию Восточной Европы и ее лесостепная зона постепенно
заселяется славянами — пришедшими из Подунавья (И. И. Ля-
пушкин), с территории Польши (И. П. Русанова) или из обла¬
стей Верхнего Поднепровья и Подесенья (И. Вернер, Д. А. Ма¬
чинский, Г. С. Лебедев).
На первый взгляд такое объяснение смены археологических
культур может показаться убедительным, однако при более вни¬
мательном подходе миграционные гипотезы вызывают множество
других, как правило, не затрагиваемых их сторонниками, вопро¬
сов: 1) причины миграции? 2) куда исчезает автохтонное населе¬
ние? 3) почему на соседней территории именно в это время про¬
исходит столь стремительный рост численности населения, что
рассматриваемый регион полностью осваивается в предельно
сжатые сроки?
Если на первый вопрос нередко отвечают предположением о
внешнем давлении на мигрантов, причем, как правило, не указы¬
вается, кто и почему вытеснил их с прежних мест обитания [под¬
робнее см. : Петров.— 1972.— С. 18—19], то два последних обыч¬
но вообще не ставятся. Но без ответа на них само миграциони-
стское объяснение повисает в воздухе, свидетельствуя лишь о
том, что его авторы не видят другой возможности интерпретиро¬
вать зафиксированную трансформацию определенных элементов
материальной культуры. Вместе с тем общеизвестно положение
197
исторического материализма, что любое существенное изменение
общественного бытия неизбежно находит свое выражение в из¬
менении форм мировоззрения и культуры, в том числе, конечно,
и материальной. Если каждое качественное изменение культур¬
ного комплекса списывать на миграции, то это, фактически, при¬
ведет к постулированию статичности, неизменности культурных
феноменов, способных лишь к перемещению в пространстве, но
не к развитию во времени. Такой подход в начале нашего века
был присущ сторонникам концепции «культурных кругов».
Даже достоверно установленный факт миграции вовсе не
означает смены населения и пресечения линии преемственного
развития. В огромном большинстве случаев, если переселенцы не
являются носителями качественно более прогрессивного хозяйст¬
венно-культурного типа, число пришельцев по сравнению с мас¬
сой автохтонного населения весьма незначительно. В некоторых
случаях они могут подчинить своей власти численно превосходя¬
щих местных жителей в рамках создаваемого военно-политиче¬
ского объединения (варварские королевства на территории быв¬
шей Западной Римской империи), даже передать им свой язык
(венгры в Подунавье, турки-сельджуки в Малой Азии), не говоря
уже об отдельных чертах культуры, быта и мировоззрения.
Однако даже при установлении политического господства,
утверждаясь на чужой земле, мигранты в огромном большинстве
случаев (если они не превращаются в замкнутую военно-адми¬
нистративную касту, как было у спартиатов или инков) воспри¬
нимают хозяйственно-культурный тип местного населения, а сле¬
довательно, преемственность социально-экономического развития
сохраняется. За редким исключением, исконные места обитания
покидаются главным образом из-за избыточного населения. Чис¬
ло таких людей может превышать аборигенов лишь в том случае,
если образ жизни последних базируется на принципиально менее
продуктивной системе хозяйства. Для территории Молдавии и
Лесостепной Украины подобная ситуация была характерна в
эпоху энеолита, когда здесь происходили ассимиляция и вытес¬
нение связанными с малоазийско-балканскими традициями носи¬
телями трипольской культуры групп неолитического населения.
Подобная ситуация в известной степени могла реализоваться и
при славянской колонизации лесной зоны Восточной Европы.
Однако обратный процесс, ассимиляция земледельческого насе¬
ления Лесостепи выходцами из лесной зоны, экономический и де¬
мографический потенциал которой был неизменно более низким,
представляется маловероятным.
Немаловажен и тот факт, что связанное тысячами нитей с
возделываемой территорией, родовыми святынями и культовыми
местами земледельческое население весьма неохотно покидало
родные места. Определяющий все стороны его жизни комплекс
198
хозяйственных и культурно-бытовых традиций оптимально при¬
способлен именно к занимаемой природно-ландшафтной зоне и
связанному с ней годичному циклу трудовых занятий. По мнению
П. И. Кушнера [1951.— С. 5—6], в ходе трудового воздействия
некоего этноса на природную среду, с одной стороны, «террито¬
риям придается этнический колорит», но в то же время его образ
жизни, материальная и духовная культура, обычаи и психический
склад адаптируются к данным условиям. Народ «свыкается с
территорией», выступающей в его сознании в образе «родной
земли», связанной с деяниями предков, на которую каждое новое
поколение имеет «исторические права», унаследованные от пра¬
отцов. Консервативность патриархального уклада земледельче¬
ских общин никоим образом не определяет склонность к беско¬
нечным массовым перемещениям.
Исходя из сказанного, совершенно абсурдной представляется
мысль о том, что на территории Лесостепной Украины с III в.
до н. э. по V в. н. э. трижды происходила смена основной массы
населения. Конечно, некоторые перемещения этнических групп,
к примеру сарматов или готов, имели место; должны были про¬
исходить различные этноинтеграционные и этноассимиляционные
процессы. Однако при всем том преемственность основной массы
населения, его социально-экономических форм и культурно-бы¬
товых традиций сохранялась. Мы полностью разделяем мнение
Б. Д. Грекова, Б. А. Рыбакова и ряда других ученых о том, что
качественные изменения в материальной культуре населения Ле¬
состепной Украины в эпоху железного века следует объяснить
не столько переселениями племен, сколько процессами внутрен¬
него социально-экономического развития в контексте эпохальных
исторических перемен.
В этой связи нельзя не отметить соответствие между сменами
археологических культур на территории Украинской Лесостепи
с середины I тыс. до н. э. до середины I тыс. н. э. с изменениями
исторической ситуации в Европе, в том числе и в характере взаи¬
моотношения населения рассматриваемого региона со средизем¬
номорским цивилизационным центром, кочевым миром и цен¬
тральноевропейскими обществами.
При переходе от скифского времени к зарубинецкому проис¬
ходит резкое сокращение торговых контактов местных жителей
с греческими причерноморскими городами, появляется культур¬
ное и, очевидно, военно-политическое противостояние лесостеп¬
ного и степного населения, происходит периориентация с куль¬
турных традиций скифского мира на «моды» и эталоны, воспри¬
нимаемые от кельтских и кельтизированных обществ Подунавья
и прилегающих к нему областей. Косвенно это было связано с
последствиями исторических перемен, происходивших в Среди¬
земноморье в эпоху перехода от классического полисного строя
199
к системе военных эллинистических монархий. Немалую роль в
распространении центральноевропейских традиций на восток
должна была сыграть и кельтская экспансия, в результате кото¬
рой в III в. до н. э. к юго-западу от Карпат, в непосредственной
близости от интересующего нас региона, формируются новые
раннеклассовые общества. В контексте всех этих событий вполне
объяснима та «латенская вуаль», которая характерна для архео¬
логических памятников Повисленья и Среднего Поднепровья
конца I тыс. до н. э. Территория Польши, как и области Запад¬
ной и Правобережной Украины, стали ближайшей периферией
оформившихся в Подунавье, в Чешско-Моравских землях и Кар¬
патской котловине кельтско-иллирийско-дакийских раннеклассо¬
вых обществ.
Аналогичным образом формирование и развитие Черняховской
культуры, наряду с внутренними социально-экономическими при¬
чинами, в значительной степени были связаны с изменением
исторической ситуации на юге Восточной Европы. Во-первых,
Рим, сокрушив эллинистические монархии, прочно утверждает
свою власть на Балканах и в Северном Причерноморье, а затем
простирает свои границы до Нижнего Дуная, Карпат и Подне-
стровья. В результате территория Лесостепной Украины стано¬
вится ближней периферией позднеантичной цивилизации, офор¬
мившейся в рамках военно-бюрократической империи. Во-вторых,
в это же время в ряде районов рассматриваемой территории
фиксируется появление сарматских групп, смешивающихся с
местным населением и частично оседающих в лесостепной зоне.
В-третьих, к северу от Дуная, в Центральной Европе в первые
века нашей эры, прежде всего, в рамках военно-политических
объединений, возглавлявшихся маркоманами и языгами, шел
активный процесс становления и развития раннеклассовых отно¬
шений, аналогичный тому, который можно предполагать и в Ле¬
состепном Поднепровье и Поднестровье.
Еще более грандиозным, эпохальным, историческим переменам
соответствует время перехода от Черняховской культуры к куль¬
турам, чей славянский характер не вызывает сомнений. В это
время позднеантичная цивилизация переживает острейший кри¬
зис. Легионеры покидают территорию бывшей Дакии, повсемест¬
но наблюдается натурализация экономики и затухание город¬
ской жизни, западные провинции оказываются в руках варваров-
федератов, а восточные постепенно оформляются в раннесредне¬
вековую Византию. В то же время степные районы Северного
Причерноморья, частично Подунавья, занимают тюркские коче¬
вые народы, прежде всего — гунны, чье господство в Централь¬
ной Европе решительно изменило сложившуюся в этом регионе
систему римско-варварского противостояния по Дунаю и Рейну.
Обращает на себя внимание тот факт, что в лесной зоне, на¬
200
селение которой непосредственно не находилось в сфере воздей¬
ствия античной цивилизации, являясь по отношению к ней даль¬
ней периферией, резких качественных изменений в археолого¬
культурном облике с рубежа нашей эры не наблюдается. Зару-
бинецкая культура постепенно перерастает в киевскую, которая,
в свою очередь, переходит в заведомо славянские культуры ран¬
него средневековья. Связанное с позднеантичным и степным
мирами население лесостепной полосы Восточной Европы быстро
реагировало на происходившие исторические перемены. Это,
естественно, отразилось и в материальной культуре, претерпева¬
ющей существенные, достаточно резкие изменения. Поэтому мож¬
но согласиться с высказанным относительно рассматриваемого
вопроса мнением Б. А. Рыбакова: «Археологические культуры,
которые ранее как-то отражали (точнее — выражали) этнические
границы, теперь перестали играть роль этнических определите¬
лей и нередко вводят в заблуждение исследователей» [1981.—
№ 1.—С. 66].
Черняховская культура в том виде, в каком она очерчена в
обобщающих работах 70—80-х годов, включает не только Лесо¬
степную Украину (как это было принято считать в послевоенные
десятилетия и что в настоящее время отстаивается М. Ю. Брай-
чевским: — 1988.— С. 5—8), но также степную зону Причерно¬
морья и всю территорию Молдавии и Румынии до Дуная. При
таком подходе полиэтничность данного феномена самоочевидна
и задана изначально, поскольку, как известно по письменным
источникам, на этих обширных пространствах во второй четвер¬
ти I тыс. н. э. обитали самые различные племена и народы (ски¬
фы, сарматы, анты, готы, геты, карпы, бастарны и т. д.).
При этом отметим, что в составленном В. Д. Бараном списке
общих черт, характерных для Черняховской культуры, нет ни
одного собственно этнического. По мнению исследователя, Чер¬
няховская культура есть выражение общности населения юга
Восточной Европы в зоне интенсивного провинциально-римского
влияния [Баран.— 1981.— С. 161—163]. Полиэтничность Черня¬
ховской культуры (в широком понимании от Дуная до Север¬
ского Донца) подчеркивается не только им, но и П. Н. Третьяко¬
вым, и В. В. Седовым, также объясняющими своеобразие данного
феномена главным образом воздействием римских провинций и
стремящимися выделить ее отдельные варианты, которые бы
соответствовали этническим массивам. В рамках Черняховской
культуры В. Д. Баран выделяет три крупных локальных вариан¬
та, среди которых третий, лесостепной, он соотносит с ранними
славянами [1981.— С. 163—164. Карта на с. 257]. Этому близки
и взгляды В. В. Седова [1979.— С. 89—100], очерчивающего об¬
ширный Подольско-Днепровский регион Черняховской культуры,
охватывающий почти всю территорию Лесостепной Украины. По
201
мнению ученого, основную массу его населения составляли сла¬
вяне, а также ассимилируемые ими многочисленные скифо-сар¬
матские группы.
В итоге, В. В. Седов [1979.— С. 100] и В. Д. Баран [1981.—
С. 176], как и в довоенный период Б. Д. Греков и Б. А. Рыбаков,
а после войны М. Ю. Брайчевский, В. И. Довженок, В. П. Пет¬
ров и другие исследователи, помещают на территории Лесостеп¬
ной Украины второй четверти I тыс. н. э. славян-антов. Но если
в настоящее время Черняховскими памятниками для Б. А. Рыба¬
кова и М. Ю. Брайчевского являются только те, которые можно
связать со славянами-антами, то с точки зрения П. Н. Третья¬
кова, В. В. Седова и В. Д. Барана Черняховская культура в ее
широком понимании является по сути восточно-европейской
внешней периферией позднеантичной цивилизации. Различия, как
видим, заключаются не столько в понимании исторического про¬
цесса, сколько в использовании термина «Черняховская культура»
в более узком или более широком смысле, в придании ему этни¬
ческого или несколько иного историко-культурного смысла.
Следует признать, что если Черняховская культура в ее ши¬
роком понимании есть внешняя северо-восточная периферия
Римской империи, а киевская культура представляет лесные
древнеславянские племена того же времени, то исторически рав¬
номасштабными феноменами следует рассматривать не Черняхов¬
скую (в целом) и киевскую культуры: полиэтничное и относи¬
тельно гомогенное в этноязыковом отношении образование, а
лесостепной вариант Черняховской (или Черняховская культура
в ее понимании М. Ю. Брайчевским) и киевскую (в целом), со¬
ответствующие лесостепным и лесным, неодинаковым по уровню
социально-экономического развития славянским общиностям кон¬
ца II — середины V вв. Первые — анты, убедительно соотноси¬
мые М. Ю. Брайчевским [1968] и Б. А. Рыбаковым [1982] с
полянами древнерусских летописей, вторые — древнеславянские
племена лесной зоны, предки летописных древлян, северян, дре¬
говичей и т. д., являющиеся по отношению к позднеантичной
цивилизации, наряду с балтами, оставившими культуры штрихо¬
ванной керамики, отдаленной периферией позднеантичной циви¬
лизации.
В этом смысле граница между областями распространения
Черняховских и киевских памятников, широкая и размытая, отра¬
жает не этноязыковый барьер, а свидетельствует о различиях
между двумя хозяйственно-культурными, связанными с опреде¬
ленными ландшафтными зонами, типами — пашенного земледе¬
лия на лесостепных черноземах и подсечно-огневого на подзоли¬
стых почвах лесных областей. Подобного рода экономическое
районирование полностью совпадает с подразделением позднеан¬
тичной периферии на ближнюю и отдаленную: население Лесо¬
202
степи, имея в своем распоряжении значительный сельскохозяй¬
ственный прибавочный продукт и обитающие в непосредственной
близости от границ империи, быстро втягивается в сферу провин¬
циально-римского влияния, нивилирующего этнические различия
в области материальной культуры; жители же лесной зоны — не
ощущали на себе импульсов, исходивших от более развитых со¬
словно-классовых обществ, и в принципе сохраняли традицион¬
ный патриархальный уклад.
Естественно, что в рамках обеих зон население должно было
быть представлено различными потестарно-политическими объе¬
динениями и иметь определенные (в рамках раннеславянской
общности) этнокультурно-диалектные особенности. Широкую пе¬
реходную зону между «классическими» памятниками Черняхов¬
ской и киевской культур, на основании исследования П. И. Куш¬
нера [1951.— С. 26—34] можно рассматривать как свидетельство
этнического родства оставившего их населения, поскольку, исхо¬
дя из этнографических данных, чем ближе языки, тем менее
четкие границы между этническими общностями и группами.
Сказанное позволяет полагать наиболее вероятной гипотезу
о том, что население, оставившее памятники Черняховской куль¬
туры на территории Лесостепной Украины и киевской — в лесной
зоне, может считаться древнеславянским, связанным культурно¬
исторической преемственностью с носителями зарубинецкой куль¬
туры, с одной стороны, и с племенными княжениями восточных
славян преддревнерусского периода — с другой. Археологические
исследования последних лет также подтверждают непрерывность
в развитии населения рассматриваемого региона со времен сло¬
жения зарубинецкой культуры. При этом отмечается, что в осно¬
ве последней, как писали П. Н. Третьяков и Б. А. Рыбаков, ле¬
жат традиции лесостепного населения более раннего, скифского
времени.
Изучение преемственности археологических культур Лесостеп¬
ной Украины «начисто опровергает «теорию» хиатусов и полного
запустения указанного региона в V в. н. э. Удалось показать
культурный пласт II в. н. э., созданный в процессе интеграции
зарубинецких, пшеворских и липецких элементов накануне
возникновения двух больших культурных образований поздне¬
римского времени — киевской и Черняховской культур» [Этно¬
культурная карта... — 1985.— С. 157]. Делается вывод, что уча¬
стие населения Черняховского региона лесостепи «в сложении
славянских древностей V — VII вв.— пражской и Пеньковской —
несомненно. Известно, что наиболее ранние памятники этих куль¬
тур... появляются именно на территории, занятой перед тем Чер¬
няховской и киевской культурами» [Там же.— С. 51].
Вместе с тем сокращение некоторого количества археологиче¬
ских находок периода культурной трансформации, в частности
203
в середине III в. до н. э. и в третьей четверти V в. и. э., требует
теоретического объяснения. Для этих периодов, на основании
археологических материалов сожженных поселений, можно пред¬
положить резкое усиление военной опасности. Поэтому правомер¬
но подходить к рассмотрению отмеченных явлений с точки зрения
выяснения характера поведения людей в эпоху вражеских на¬
шествий.
На основании обширных этнографических материалов [Ser¬
vice.— 1975.— Р. 67—69] установлено, что на усиление военной
угрозы архаические общества могут реагировать двояким обра¬
зом: консолидацией или рассредоточением. В первом случае,
когда люди полны решимости противостоять врагу, в условиях
возрастающей опасности происходит сплочение ранее более обо¬
собленных этносоциальных групп, создается или укрепляется
центральная система власти, усиливается степень этнической
интеграции, так или иначе находящей свое выражение в культу¬
ре [Fried.— 1966]. Этот вариант можно предположить для пред-
скифского и раннескифского времен, для эпохи расцвета заруби-
нецкой культуры в Среднем Поднепровье, а также для населения
данного региона на протяжении второй половины I тыс. н. э.у
эпохи сложения и развития Древнерусского государства.
Во втором случае, когда силы заведомо не равны, особенно
после военного поражения и гибели органов общественной власти
и управления, социальные организмы дробятся и распадаются
на мельчайшие единицы — вплоть до отдельных малых семей —
способных укрыться, затеряться, спрятаться в труднодоступных
местах. Объясняя такой характер расселения, индейцы шошоны
говорили: «Если бы мы жили большими группами, нас было бы
легко обнаружить». Аналогичную тактику самосохранения избра¬
ли оджибва в районе Великих озер, бежавшие в леса и болота
южноамериканские племена верховий реки Шингу, плато Мато-
Гросса, областей Монтанья и Гран-Чако, спасавшиеся в джунг¬
лях бассейна Конго и в горах Восточной Африки выходцы из
разгромленных африканских «королевств» и т. д. Уместно вспом¬
нить, что аналогичным образом вело себя и население террито¬
рии Лесостепной Украины во время татарских набегов.
Понятно, что при такой системе дисперсного расселения места
обитания и погребения отдельных семей, затерявшихся среди
лесов, болот или гор, археологически почти неуловимы: они не
могли оставить больших долговременных селищ, укрепленных
городищ, значительных по площади и сопроводительному инвен¬
тарю могильников. В такое время неизбежно меняется система
хозяйства, причем, как можно предполагать, возрастает удельный
вес животноводства: в случае вражеского набега скот можно
спрятать, тогда как посевы будут вытоптаны или сожжены. При
этом рушится старая социальная структура и складывается но¬
204
вая, как правило,— менее иерархическая, более эгалитарная,
архаичная по своему облику. Прежняя социально-имуществен¬
ная стратификация в известной степени нивелируется, хотя тра¬
диционное деление на представителей знатных родов и рядовую
массу в основном сохраняется, являясь одной из предпосылок
повторного развития феномена общественного неравенства. При
гибели потестарно-политической системы организации власти
и управления, нарушении устоявшихся ранее норм общественной
и культурной жизни на первый план вновь выступают семейно¬
родовые, клановые связи.
В такой ситуации общество в значительной степени лишается
прежних материальных, в том числе и престижно значимых цен¬
ностей, а при оттоке населения в менее благоприятные для веде¬
ния хозяйства экологические ниши, в сочетании с постоянной уг¬
розой вражеских набегов, сокращается и производство прибавоч¬
ного продукта. Если последний, в мизерном масштабе, и может
быть произведен, то при отсутствии развитых надобщинных
структур власти и управления, ни его существенная концентра¬
ция, ни, тем более, трансформация в престижно значимые ценно¬
сти в принципе невозможны. Естественно, что при подобной си¬
туации торговые контакты с внешним миром, как и внутри дан¬
ного общества, практически замирают; интенсивность внешних
культурных воздействий резко ослабевает, что в свою очередь
может быть связано с ориентацией на собственные, полузабытые
архаические традиции.
Описанное общественное состояние, которое мы (см. : гл. II,
§ 4) можем охарактеризовать как протоклассовое, возникающее в
ходе распада раннеклассовой или даже предклассовой общест¬
венной системы, органически связано с глобальным идейным,
мировоззренческим кризисом. В силу специфики архаического
сознания его преодоление (в том случае, если члены распавшего¬
ся социального организма сохраняют свое этнокультурное един¬
ство, а не растворяются среди соседей, не ассимилируются ими)
осуществляется при помощи периориентации и целенаправленного
воскрешения неких смутно представляемых «идеальных», «уста¬
новленных богами» заветов и традиций предков. Согласно
А. Дж. Тойнби, военные катастрофы стимулируют возрождение
и интенсивную культивацию прежних верований и ритуалов,
забвение которых якобы и вызвало «кару небес» [Toynbee.-—
1956.— II. — Р. 387]. По мнению исследователя, такие устремле¬
ния являются попытками духовного бегства «от невыносимого
настоящего» к идеализируемому прошлому («Золотому веку»),
при болезненном ощущении ошибочности, «греховности» того
пути, который привел к катастрофе.
Особенно остро подобного рода духовные процессы должны
были проявляться в ситуациях, когда в предшествующую кризису
205
эпоху правящая знать, отрываясь от традиционной культуры на¬
рода, широко перенимала чужие, престижные, представления,,
«моды» и образ жизни. Последующие бедствия, естественно,
интерпретируются как обрушившиеся на все общество кары за
прегрешения тех, кто нес ответственность за свой народ перед
богами. Кроме того, переживаемые бедствия могут способствовать
и развитию своего рода «кризиса доверия» к отечественным богам
(не сумевшим защитить в трудную минуту), при обращении к
отдельным фигурам пантеонов соседних народов и восприятии
соответствующих (в том числе и погребальных) ритуалов.
Подобные процессы, в той или иной форме, должны были,
очевидно, происходить и на территории Лесостепной Украины,
прежде всего, как нам представляется, в период распада скиф¬
ской военно-политической системы, и, вероятно, в гораздо мень¬
ших масштабах, в третьей четверти V в. н. э., в связи с отходом
из Центральной Европы разгромленных после смерти Атиллы
гуннских орд, обрушившихся, как можно предполагать, по пути
в Приазовье, на неукрепленные антско-полянские селения.
Учитывая сказанное, можно говорить о том, что для понима¬
ния культурно-археологических изменений, характерных для пе¬
риодов перехода от одной археологической культуры к другой на
территории Украинской Лесостепи в эпоху железного века, отсут¬
ствует необходимость в выдвижении миграционистских гипотез в
качестве главного объяснительного принципа. Более убедитель¬
ным представляется традиционная для советской исторической
науки интерпретация изменений в отдельных сферах материаль¬
ной культуры как закономерного выражения качественных изме¬
нений во всех сферах общественной жизни, сохраняющего этно¬
культурную преемственность населения данной территории при
обязательном учете эпохальных перемен в исторической жизни
народов соседних регионов, прежде всего южного мира Среди¬
земноморско-Переднеазиатских цивилизаций.
В рамках настоящей работы нет возможности остановиться
на рассмотрении этапов и путей этнического процесса в перво¬
бытности и на стадии раннеклассовых отношений. Однако, исхо¬
дя из общих работ по данному вопросу [Козлов.— 1967; 1969;
Генинг.— 1970; 1976; Бромлей.— 1972; 1973; Куббель.— 1982;
Павленко.— 19826; 1982в и Др.], можно не сомневаться в том,
что различным типам социально-экономических отношений позд¬
непервобытных и раннеклассовых обществ соответствуют различ¬
ные по своему характеру типы этнических общностей.
Признание этнокультурной и хозяйственной преемственности
населения территории Украинской Лесостепи с эпохи бронзового
века вовсе не равнозначно постулированию «славянства» населе¬
ния, оставившего памятники чернолесской или тшинецко-кома-
ровской культур, что было бы естественным в рамках классичес¬
206
кого автохтонизма. Системное понимание исторического процесса
предполагает выделение качественных этапов славянского этно¬
генеза, соответствующих особым формам социально-экономиче¬
ской организации (предклассовой, раннеклассовой и т. д.) и вы¬
ражающихся в специфике археологических материалов. Такой
подход в свое время утверждался В. П. Петровым [1972].
При этом следует учитывать, что существование той или иной
этнической общности охватывает, как правило, длительные отрез¬
ки времени, в пределах половины, а то и целого тысячелетия,
причем сложение этносоциального организма занимает как мини¬
мум полтора — два столетия. Поэтому выделяемые для террито¬
рии Украинской Лесостепи I тыс. н. э. археологические культуры,,
срок существования которых, обычно, не превышает двух-трех
веков [Этнокультурная карта...— 1985.— С. 162], не могут быть
прямо соотнесены с этническими общностями на протяжении все¬
го их исторического развития. Вероятно, более корректно было бы
соотносить их с этапами исторического развития тех или иных
этносов или групп родственных этносов.
При этом важно подчеркнуть, что становление некоей этниче¬
ской общности на базе преимущественно одной или нескольких
других общностей предшествующего периода происходит плавно
и постепенно, нередко на протяжении весьма длительного перио¬
да. Последнее связано с длительным сохранением старого этни¬
ческого самосознания при наличии нового (скажем, «русы» и
предшествующее ему, но используемое летописцем «поляне»),
нечеткости специфики материальной культуры новой этнической
общности на первых этапах ее существования и т. д. Поэтому
логично предположить, что некоторые из выделенных в настоя¬
щее время археологических культур, охватывающие непродолжи¬
тельные отрезки времени, могут соответствовать подобного рода
переходным периодам единого процесса интеграции новой этни¬
ческой общности в ходе дезинтеграции старых. В 60-е годы на
эти моменты специальное внимание обратил М. Ю. Брайчевский
[1968.—С. 17—30].
Гипотетически, основываясь на археологических данных и
знании эпохальных исторических изменений, в рамках очерчен¬
ной Б. А. Рыбаковым линии непрерывного этнокультурного раз¬
вития населения Лесостепной Украины, можно выделить четыре
основных этапа этнического развития предков восточных славян
южных земель Древнерусского государства. Первый, в целом
соответствующий предклассовому состоянию позднепервобытного
общества, соотносится с археологическими материалами эпохи
поздней бронзы территории Лесостепной Украины. Второй — охва¬
тывает становление, расцвет и упадок раннеклассовых, «сколотс-
ких», по Б. А. Рыбакову, лесостепных обществ скифского време¬
ни, что по традиционной археологической периодизации соответ¬
207
ствует раннежелезному веку на данной территории. Третий, за¬
нимающий почти тысячелетний период от крушения скифской
военно-политической системы до образования Древнерусского го¬
сударства, связан со сложнейшими трансформационными процес¬
сами общественных отношений при постоянно изменяющемся
характере взаимодействия с цивилизационными центрами и коче¬
вым миром. Такое состояние нельзя (даже на стадии Черняхов¬
ской культуры) полностью считать раннеклассовым из-за относи¬
тельно невысокого уровня социально-экономической стратифика¬
ции, но и, тем более, первобытным, даже позднепервобытным,
предклассовым. Во-первых, получение прибавочного продукта
уже осуществлялось, а, во-вторых, производство и распределение
материальных благ не носило коллективного характера, причем
редистрибутивные отношения, характерные для предклассовых и
раннеклассовых обществ, в сущности уже были пройденным эта¬
пом. Потенциально экономический уровень такого общества
вполне соответствовал и раннеклассовому, и первым фазам со¬
словно-классового состояния, однако эффективного метода кон¬
центрации прибавочного продукта в руках знати (при том, что
редистрибутивная система в прежнем виде возродиться уже не
могла) выработано еще не было.
Поэтому общественный строй этого времени можно предвари¬
тельно определить как протоклассовый. Его преодоление связано
с развитием раннегосударственных институтов и раннегородских
центров на территории Среднего Поднепровья с середины
I тыс. н. э. в рамках политического объединения «Русская земля»
с центром в Киеве, органически перерастающего в Древнерусское
государство. Многие, главным образом, внешние, черты сбли¬
жают Киевскую Русь первых веков ее развития с обычными
сложными раннеклассовыми социальными организмами. Однако
из-за специфики генезиса (в ходе повторного классообразования,
на базе не предклассового, а протоклассового общества) и осо¬
бенностей организации производства и перераспределения (в
частности, реализации как первого, так и второго пути классооб¬
разования), ее общественный строй точнее определить как сослов¬
но-классовый в его раннефеодальной форме, соответствующей мо¬
дели бессинтезного развития феодализма.
Последний этап, связанный со сложением и развитием древне¬
русской народности, и есть собственно восточнославянский, точ¬
нее—период образования, развития и перерастания в русскую,
украинскую и белорусскую народности позднего средневековья
культурно-языковой общности, оформившейся в границах Древне¬
русского государства. Его ранняя стадия на территории Срелнего
Поднепровья хронологически совпадает с последними фазами
предшествующего, третьего этапа на других территориях. Этот,
третий, этап в литературе обычно называют раннеславянским или
208
древнеславянским, помещая его в рамки между рубежом III—
II вв. до н. э. (сложение зарубинецкой культуры) и VIII — IX вв.
(возникновение Киевской Руси).
Далее, если в создателях зарубинецкой культуры усматри¬
вать главным образом потомков лесостепного населения скиф¬
ского и предскифского периодов, то вполне можно согласиться
с определением последнего в качестве праславян. Праславянами
Б. А. Рыбаков называет и их предков — людей, оставивших на
территории Лесостепной Правобережной Украины памятники
позднебронзового века. Но так как их общественный строй
принципиально отличался от того, который предполагается для
праславян скифского времени, а следовательно, и характер со¬
циальных организмов и этнической общности должен был быть
другим, то удобнее их не называть тем же именем, что и по¬
следних. Мы назовем их условно предками праславян или, не
находя более удачного термина, предпраславянами.
В результате, гипотетически, можно выделить следующие
четыре периода непрерывного процесса общественного развития
населения Лесостепной Украины II тыс. до н. э.— I тыс. н. э. :
I — предпраславянский — общество финальной перво¬
бытности, позднебронзовый век, рубеж II — I тыс. до н. э.
II — праславянский — формирующееся и вполне сложив¬
шееся раннеклассовое общество, раннежелезный век или предскиф-
ское и скифское время, вторая-третья четверти I тыс. до н. э.
III — древнеславя некий — протоклассовое общество,
позднеантичное и, частично, раннесредневековое время, послед¬
няя четверть I тыс. до н. э. — последняя четверть I тыс. н. э. (для
лесной зоны; в Лесостепи он завершается двумя-тремя веками
ранее).
IV — восточнославянский — сословно-классовое обще¬
ство в его раннефеодальной форме эпохи Киевской Руси, средне¬
вековое время последней четверти I —первой четверти II тыс. и. э.
Подчеркнем, что предложенная периодизация общественного
и этнического развития населения Лесостепной Украины являет¬
ся не более чем рабочей гипотезой, являющейся, на наш взгляд,
наиболее убедительной, логически последовательной и фактически
обоснованной, способной системно объяснить имеющийся в рас¬
поряжении современной науки эмпирический материал. Опираясь
на нее, мы можем представить общественное развитие древнего
населения интересующего нас региона с точки зрения общетеоре¬
тического понимания становления, развития и трансформации
раннеклассовых социальных организмов.
3. Теоретические предпосылки конкретно-исторического изу¬
чения становления и развития раннеклассовых обществ. Как
уже отмечалось, необходимыми условиями перехода от поздне¬
первобытных, предклассовых обществ к раннеклассовым являют¬
14-8-589
209
ся: 1) производство регулярного пищевого при-
бавочного продукта; 2) его концентрация в руках
представителей знати и 3) последующая транс¬
формация в престижно значимые ценности.
Производство регулярного пищевого прибавоч¬
ного продукта может быть обеспечено двумя ос¬
новными способами: за счет усовершенствования
орг анизации труда и качественного улучшения
орудий труда. В чистом виде первый и второй способы реали¬
зуются достаточно редко. Как правило, они проявляются совме¬
стно, взаимообусловливая и взаимодополняя друг друга. Вместе
с тем применительно к конкретным историческим и экологическим
ситуациям мы можем говорить о ведущей роли первого или вто¬
рого способа.
На территории Лесостепной Украины, как и Европы в целом
(за исключением Эгеиды эпохи бронзы), мероприятия по усовер¬
шенствованию организации производства не могли обеспечить
получение регулярного пищевого прибавочного продукта в объе¬
ме, необходимом для перехода от первобытности к цивилизации.
С одной стороны, здесь не было потребности в искусственном
орошении, внедрение которого бы резко повысило урожайность
зерновых; с другой — экологические условия не создавали пред¬
посылок для жесткого межобщинного разделения труда и высо¬
кого уровня специализации различных коллективов в рамках
единого социального организма. Вместе с тем второй момент,
особенно в области стыка различных ландшафтных зон на тер¬
ритории Среднего Поднепровья, а также, очевидно, в Среднем
Поднестровье, Прикарпатье и Закарпатье, должен был иметь
существенное значение.
Кроме того, появление металлургии, особенно в рассматривае¬
мом регионе, лишенном месторождений ценных руд, было возмож¬
но лишь благодаря развитию редистрибуции, предполагающей
определенный уровень централизованной регуляции производст¬
венного процесса или, как минимум, контроля над ним. Поэтому
определенные усовершенствования организации производства и
перераспределения материальных благ на стадии финальной пер¬
вобытности можно предположить и для населения Украинской
Лесостепи позднебронзового и раннежелезного веков. Однако,
создавая необходимые материальные и организационные предпо¬
сылки для становления и развития черной металлургии, основы
специализированного производства средств производства, они, са¬
ми по себе, еще не обеспечивали качественный скачок в повыше¬
нии уровня производства прибавочного пищевого продукта. По¬
следний был возможен лишь благодаря внедрению новых—желез¬
ных—орудий труда в сферу сельскохозяйственной деятельности,
что и должно было произойти в эпоху раннежелезного века.
210
Концентрация прибавочного продукта в руках
представителей эксплуататорских слоев также может осуществ¬
ляться двумя основными путями, определенными Ф. Энгельсом
[Маркс, Энгельс.— Соч.— Т. 20.— С. 184—185]: 1) за счет мо¬
нополизации знатью общественных должностей
и вытекающей из этого фактической возможности своекорыстного
использования общественных фондов; и 2) за счет эксплуа¬
тации в частных домохозяйствах лиц, лишенных
средств производства, лично свободных или находящихся
в той или иной степени внеэкономической зависимости, вплоть до
рабского состояния. Как уже отмечалось, первый путь связан с
полным господством принципа власти-собственности в сфере позе¬
мельных отношений, тогда как второй предполагает появление
фактического права частной собственности на землю. Конечно,
в реальной действительности докапиталистических эксплуататор¬
ских, раннеклассовых и, тем более, сословно-классовых обществ,
оба пути, как правило, реализовались совместно, взаимодополняя
и взаимообусловливая друг друга.
Вместе с тем, на основании приведенных в предыдущей главе
материалов, можно заключить, что в собственно раннеклассовых
обществах, генетически вырастающих из предклассовых, ведущим
всегда является первый путь, тогда как второй, являясь произ¬
водным от него, вторичным, начинает играть определенную роль
лишь в ходе кризиса, разложения и трансформации собственно
раннеклассовых социальных организмов. На стадии сословно¬
классовых обществ в тех случаях, когда государство сохраняло
функции организатора общественных работ (а потому и остава¬
лось верховным собственником земли) оба пути развития эксплу¬
ататорских отношений переплетаются и сосуществуют. Причем
развитие зрелых (капиталистических) классовых отношений, ос¬
нованных на частной собственности на средства производства,
сдерживается пережитками раннеклассовых отношений государ¬
ственной власти-собственности на землю, материальные и тру¬
довые ресурсы социального организма. В тех случаях, когда кол¬
лективные хозяйственные работы не играют существенной роли,
существуют условия для преодоления, на уровне сословно-клас¬
совых обществ, пережитков раннеклассовых отношений за
счет утверждения феодально-крепостнической или (в редких
случаях развития высокотоварного производства для обеспече¬
ния нужд внешнего рынка) рабовладельческой системы эксплуа¬
тации.
Реализация первого пути становления эксплуататор¬
ских отношений в процессе сложения раннеклассовых обществ
может протекать в двух основных формах, опреде¬
ленных ранее в качестве р е д и с т р и б у т и в н о-хоз я й ст в е н-
ной и редистрибутив но-даннической. Редистрибу¬
14
211
тивно-хозяйственный способ концентрации прибавочного продукта,
в тенденции связанный с первым способом увеличения производ¬
ства прибавочного продукта, основывается на централизованной
организации производства и перераспределения материальных
благ при высокой специализации отдельных производственных
подразделений. Последние не обеспечивают себя всем необходи¬
мым, при том, что определенные виды продукции производятся
ими в объеме, требующемся для покрытия нужд всего социаль¬
ного организма в целом. Благодаря редистрибуции все получают
необходимый для жизни минимум материальных благ, тогда как
излишки остаются в распоряжении выполняющей организацион¬
но-перераспределительные функции знати. В такой ситуации пе¬
рераспределению подвергается не только прибавочный, но и не¬
обходимый продукт, а социальный организм, в известном смысле,
является единым хозяйственным комплексом.
Редистрибутивно-даннический способ концентрации прибавоч¬
ного продукта, связанный со вторым способом увеличения про¬
изводства прибавочного продукта, в принципе предполагает хо¬
зяйственную автономию, самообеспечиваемость отдельных общин.
В качестве военно-политического образования раннеклассового
типа подобного рода (как правило, сложный) социальный орга¬
низм способен существовать лишь постольку, поскольку приба¬
вочный продукт, производимый в отдельных общинах, неизменно
стекается в некий лидирующий центр. На получаемые средства
правящая знать, с одной стороны, обеспечивает военно-политиче¬
скую безопасность всего общества (что предполагает не только
содержание армии, но и организацию в государственном масшта¬
бе производства обмундирования, вооружения и т. д.), а с дру¬
гой — осуществляет собственное престижное потребление, что и
определяет ее эксплуататорский статус. В этом случае основная
масса перераспределяемого в центре прибавочного продукта при¬
обретается путем изымания дани, причем необходимый продукт
не выходит за рамки хозяйственно автономных общин.
На территории Лесостепной Украины отсутствовали предпо¬
сылки для реализации первого способа увеличения производи¬
тельности труда, а следовательно, и для преобладания хозяйст-
венно-редистрибутивного способа концентрации прибавочного
продукта. Известную роль он, впрочем, мог играть в эпоху позд¬
ней бронзы, когда металлические изделия уже начали применять
в производственной сфере, а также на первом этапе освоения
производства железных орудий труда и вооружения, когда тех¬
нология черной металлургии еще не получила широкого распро¬
странения. Со временем, по мере распространения знаний и тех¬
нических навыков, железоделательное производство начинало
организовываться на местах, постепенно приобретая характер
общинного ремесла. Поэтому редистрибутивно-хозяйственная
212
концентрация продукта все более ограничивалась рамками от¬
дельных общин, тогда как на уровне социального организма
отчуждение материальных ценностей обеспечивалось редистрибу-
тивно-данническим способом.
Из-за отсутствия необходимости в организации крупномас¬
штабных хозяйственных работ и возможности производства
средств производства на местах, вне зависимости от центральной
власти, по мере развития черной металлургии и кузнечного дела
на территории лесостепной зоны создавались все необходимые
объективные условия для перехода от раннеклассовых отношений
древнеевропейского типа к сословно-классовым в их феодальной
форме. Однако, в силу конкретных исторических обстоятельств,
ни в Западной, ни в Центральной, ни в Восточной Европе непо¬
средственного перехода от раннеклассовых обществ раннежелез-
ного века к классической феодальной системе, как мы ее видим
в средние века, не произошло. Между ними лежит приблизитель¬
но тысячелетний разрыв. В каждом из регионов существовали
свои причины, выяснение которых находится в плоскости кон¬
кретно-исторического, а не общетеоретического рассмотрения
проблемы.
Третьим условием, определяющим утверждение классовой
системы отношений в любой из ее форм, является трансфор¬
мация сконцентрированного прибавочного про¬
дукта в престижно значимые ценности. При перехо¬
де от первобытности к цивилизации это может осуществляться
благодаря развитию производства последних внутри данного со¬
циального организма, и путем получения их извне, в ходе насиль¬
ственного отчуждения или торговых контактов. Как правило, эти
способы реализуются совместно, причем развитие внешних связей
является необходимым условием, поскольку престижными явля¬
ются именно те ценности, которые в силу редкости материала, из
которого они сделаны, или специфики технологии не могут быть
произведены на данной территории. В периферийных обществах,
ориентирующихся на ценности и моды соседнего цивилизацион¬
ного центра, особенно ценились привозные товары. Внешней пе¬
риферией цивилизаций Средиземноморско-Переднеазиатского кру¬
га являлась Украинская Лесостепь в I тыс. до н. э.— I тыс. н. э.
Однако и здесь, как во всяком раннеклассовом обществе, осуще¬
ствлялось и местное производство престижных ценностей как из
привозных, так и из местных материалов.
Для конкретно-исторического рассмотрения становления, раз¬
вития и трансформации раннеклассовых обществ недостаточно
определять лишь специфику увеличения производительности труг
да, концентрацию и трансформацию прибавочного продукта.
Выявленные нами до сих пор особенности социально-экономиче¬
ского развития населения Украинской Лесостепи, а именно: уве¬
213
личение производительности труда за счет усовершенствования
средств производства на стадии раннежелезного века при реди-
стрибутивно-данническом характере концентрации прибавочного
продукта и перспективе трансформации раннеклассовых отноше¬
ний в феодальные — являются лишь тем общим, что характерно
для раннеклассовых социальных организмов древнеевропейского
типа и, в этом смысле, приложимо ко всем обществам раннеже¬
лезного века средней полосы Европы южнее зоны распростране¬
ния подзолистых и дерново-подзолистых почв хвойных и смешан¬
ных лесов.
В свою очередь это отличает их от раннегосударственных об¬
разований древневосточного типа и подводит под модель древне¬
европейского пути развития.
Но конкретно-исторический подход требует выявление специ¬
фики развития населения каждого отдельно взятого региона. Для
этого необходимо рассматривать те аспекты исторического процес¬
са, которые логически не могут быть выведены из знания о спо¬
собе увеличения производительности труда и механизме концен¬
трации прибавочного продукта.
Важнейшими методологическими принципами конкретно-истори¬
ческого изучения истории древнего населения отдельного региона в
широком временном диапазоне являются: 1) рассмотрение соци¬
альных организмов данной территории в системе категорий цивили¬
зационный центр — внутренняя, ближняя и отдаленная периферии,
а также, в плоскости взаимодействия обществ одного статуса, но
связанных с различными хозяйственно-культурными типами (ска¬
жем, пашенного земледелия и кочевого скотоводства в одинаковой
степени выступающих в роли ближней периферии); 2) определение
социально-экономического статуса изучаемого общества относи¬
тельно предшествующей ему стадии развития, относительно того
общества, с которым интересующий нас социальный организм свя¬
зан линиями этнокультурной преемственности.
Первое предполагает рассмотрение исследуемого
социального организма в системе его связей с
более развитыми, менее развитыми и находящи¬
мися на приблизительно одинаковой с ним сту¬
пени развития, но опирающихся на иную хозяй¬
ственную систему обществами. Этот момент исследо¬
вателями, как правило, учитывается. По-существу задолго до того,
как этнографами к концу 70-х годов был разработан соответствую¬
щий понятийный аппарат [Первобытная периферия...— 1978], ав¬
торы историко-археологических работ рассматривали, например,
носителей Черняховской культуры как общество, чье развитие в
значительной степени определялось характером взаимоотношений
с соседней, более развитой позднеантичной цивилизацией, и кото¬
рое, в свою очередь, воздействовало на сохранявших более арха¬
214
ичный жизненный уклад обитателей лесной зоны, находившихся
вне прямого влияния провинциально-римской культуры.
Гораздо меньшее внимание исследователи обращали на тот
уровень развития, на котором находились непо¬
средственные предки изучаемого по археологи¬
ческим данным общества. Это объясняется неясностью в
соотношении населения, оставившего памятники сменяющих на од¬
ной территории друг друга различных археологических культур
(лесостепной скифской и зарубинецкой, зарубинецкой и Черняхов¬
ской, Черняховской и лесостепных раннеславянских памятников).
Данный принцип соблюдался в тех случаях, когда преемственность
населения не вызывала сомнений (например, смена белогрудов-
ской, чернолесской и лесостепной скифской культур [Теренож-
кин.— 1961]), или же при рассмотрении развития восточных сла¬
вян с середины I тыс. н. э. [Толочко.— 1982; 1985], либо когда ис¬
следователи [Довженок. — 1961; 1970; 1972; Брайчевський. — 1964;
1968; Петров.— 1972 и др.], несмотря на наличие альтернативной
точки зрения, считая свои позиции более убедительными, реконстру¬
ировали ход социально-экономического развития исходя из посылки
о преемственности населения данной территории в рамках всего ин¬
тересующего их отрезка времени. Сказанное относится и к концеп¬
ции Б. А. Рыбакова, отстаивающего идею преемственности общест¬
венного развития лесостепного населения Восточной Европы.
Вместе с тем, признавая линию преемственного развития и да¬
же подчеркивая неоднократный выход населения данной террито¬
рии на уровень сложения эксплуататорских отношений (о чем на¬
глядно свидетельствуют археологические материалы), исследова¬
тели иногда оказываются связанными категориями «первобытное»
и «раннеклассовое» («раннерабовладельческое» или «раннефео¬
дальное») общество. Прямая линия развития первобытных отно¬
шений прослеживается до начала раннежелезного века, когда они
органически перерастают в раннеклассовые, о чем можно судить
по памятникам Скифской Лесостепи. Сходного, а затем, безуслов¬
но, и гораздо более сложного типа социально-экономической стра¬
тификации население Лесостепной Украины достигает лишь в эпо¬
ху утверждения Древнерусского государства, которое по своей
сущности должно принципиально отличаться от общественной си¬
стемы «сколотских» княжеств. Чтобы закрепить эти отличия тер¬
минологически, Б. А. Рыбаков, не сомневающийся в феодальном
характере древнерусского общества, определяет общественный
строй Лесостепной Скифии как «раннерабовладельческий». Он
пишет: «Вся сумма сведений о сколотском (праславянском) обще¬
стве Среднего Поднепровья V—IV вв. до н. э. позволяет предпо¬
лагать здесь наличие раннеклассового, по всей вероятности ран¬
нерабовладельческого строя» [1981.— № 1.— С. 60]. Возникает
впечатление, что единственным основанием для «раннерабовла¬
215
дельческой» атрибутации социально-экономического строя «ско-
лотского» общества является традиция пятичленной формацион¬
ной схемы, согласно которой на смену первобытному закономерно
приходит рабовладельческий.
Какова же тогда социально-экономическая атрибуция общест¬
венных отношений древнеславянского общества лесостепной зоны
на протяжении тысячелетного существования — от гибели «сколот-
ских» княжеств до образования Киевской Руси?
Большинство исследователей как само собой резумеющееся оп¬
ределяют их в качестве первобытных (позднепервобытных, перво¬
бытнообщинных). Такая позиция правомерна в двух случаях: когда
отрицается преемственность этнокультурного и социально-экономи¬
ческого развития между лесостепными обществами скифского и
последующего времен; или когда общественный строй Лесостепной
Скифии определяется как первобытный, причем более архаичный,
чем во времена зарубинецкой культуры.
Активные сторонники последнего понимания общественного
строя лесостепных обитателей скифского времени в настоящее вре¬
мя уже отсутствуют. Но если вышесказанное верно, и мы признаем
«сколотское» общество раннеклассовым и непосредственно связан¬
ным с древнеславянским, представленным памятниками зарубинец¬
кой культуры Среднего Поднепровья, то возникает вопрос: каким
образом раннеклассовое общество вновь стало первобытным? Ка¬
ким образом и почему должна была бы произойти регенерация
позднепервобытных потестарно-редистрибутивных структур, если
уровень развития производительных сил обеспечивал появление
системы экономически самостоятельных домохозяйств, связанных
между собой отношениями индивидуального обмена?
Единственным аргументом в пользу «первобытной» атрибута¬
ции общественного строя древних славян лесостепной зоны явля¬
ется отсутствие в их среде (и то лишь относительно зарубинецкого
времени) значительной социально-экономической стратификации.
Последняя едва заметна и по археологическим материалам грече¬
ских колоний Северного Причерноморья на первом этапе их суще¬
ствования. Не станем же мы на этом основании утверждать, что
Ольвию или Херсонес основывали первобытные люди. Для перво¬
бытности характерно не только отсутствие или неразвитость иму¬
щественного расслоения. Ее важнейшей, системообразующей чер¬
той является коллективизм производства и распределения матери*
альных благ на той ступени развития производительных сил, кото¬
рая не знала регулярного производства прибавочного продукта.
Однако уровень развития производительных сил древнеславянско¬
го общества на территории Лесостепи обеспечивал возможность
производства пищевого прибавочного продукта, не предполагая
коллективного (то есть централизованно регулируемого) производ¬
ства и перераспределения материальных благ на более высоком
216
уровне социальной организации, чем большесемейное домохозяй¬
ство.
Мы считаем, что имеются все основания рассматривать обще¬
ственный строй древних славян в соответствии с разработанной
К. Марксом моделью «германского способа производства», который
как и «азиатский» или «античный» ничего специфически первобыт¬
ного не содержал. Как и общественные отношения ионийцев или
эолийцев в период между крушением ахейских княжеств и утверж¬
дением полисов в качестве городов-государств, древнеславянское
общество можно, вероятно, характеризовать как протоклассовое.
Уровень производительных сил обеспечивал создание минимума
прибавочного продукта в рамках экономически автономных домо¬
хозяйств, хотя длительное время и не возникало устойчивой эф¬
фективной системы концентрации этих излишков в руках монопо¬
лизирующей власть и богатство знати. Это и определяло замедлен¬
ные темпы повторного классообразования, приведшего, в конечном
итоге, к сложению уже не типичных раннеклассовых, а скорее, со¬
словно-классовых, феодальных отношений. На грани последнего
население Украинской Лесостепи находилось уже в эпоху Черня¬
ховской культуры, но окончательно они утвердились только в эпо¬
ху образования Киевской Руси. Однако путь перерастания прото-
классового древнеславянского общества в эксплуататорское, соче¬
тавшее первоначально раннеклассовые и сословно-классовые чер¬
ты, протекал совершенно иначе, чем в Эгеиде. Понятно, что и воз¬
никшие в двух названных случаях социальные организмы были
принципиально различны.
Вышеизложенное позволяет, по нашему мнению, говорить о
том, что историческое развитие населения Украинской Лесостепи
на протяжении двух-трех тысячелетий, предшествующих образова¬
нию Древнерусского государства, целесообразно рассматривать в
системе категорий «позднепервобытное» («предклассовое») —
«раннеклассовое» (древнеевропейского типа) — «протоклассовое»
(типа «германского способа производства» по термину К. Марк¬
са) — «сословно-классовое» (в данном случае во многом подобное
раннеклассовому — раннефеодальное) общества. Сказанное дает
возможность терминологически разграничить на территории Лесо¬
степной Украины общественный строй предпраславянского, прасла-
вянского, древнеславянского и восточнославянского обществ.
§ 2. Социально-экономическое развитие праславянского
и древнеславянского общества на территории
Лесостепной Украины
1. Раннеклассовые социальные организмы праславян скиф¬
ского времени. Решающей предпосылкой начала классообразо¬
вательного процесса на территории Лесостепной Украины, как и
217
повсеместно, было освоение производящих форм экономики, в дан¬
ном случае — комплексного земледельческо-скотоводческого хо¬
зяйства. В эпоху распространения памятников трипольской куль¬
туры данный процесс был завершен. Однако при техническом
уровне энеолита в умеренной полосе Европы объективные пред¬
посылки для дальнейшего увеличения производительности земле¬
дельческого труда отсутствовали. Как отмечалось ранее, в данной
климатической зоне экономический подъем только за счет одних
организационных преобразований в системе хозяйства был невоз¬
можен, а технологический переворот, связанный с заменой камен¬
ных орудий труда металлическими, не мог быть осуществлен до
появления черной металлургии.
Определенные сдвиги в области развития металлургии наблю¬
даются со времени белогрудовской культуры позднебронзового ве¬
ка Лесостепного Правобережья. Основу хозяйственных занятий ее
населения, по всей видимости, составляло еще достаточно прими¬
тивное пашенное земледелие в сочетании с развитым скотоводст¬
вом, при подсобном значении охоты и рыболовства. Основная мас¬
са орудий труда изготовлялась из камня, но большинство предме¬
тов вооружения были уже бронзовыми [Тереножкин.—1961.—
С. 175—180; Археология УССР.—1985.—Т. 1.—С. 505—506, 511].
Переворот в производительных силах еще не произошел, хотя со¬
зревали его экономические и социальные предпосылки, а появле¬
ние бронзового вооружения способствовало становлению иерархи¬
чески организованных сложных вождеств и редистрибутивно-дан-
нических форм межплеменной эксплуатации.
Потребность в бронзовом вооружении, возраставшая по мере
усиления военной опасности со стороны находившихся на рубеже
утверждения раннеклассовых отношений степных племен, пред¬
полагала повышение степени концентрации общественных средств
в руках родовой аристократии уже на межплеменном уровне, в
неком выделяющемся лидирующем центре. Это определялось, в
первую очередь, небходимостью приобретения металлических изде¬
лий у дако-фракийских обществ, содержанием металлургов и, ве¬
роятно, некоторых других категорий специалистов, а также, воз¬
можно, и специальных военных отрядов юношей, что, судя по эт¬
нографическим, в частности — африканским, данным, типично для
предклассовых обществ финальной первобытности. Возраставшие
общественные потребности предполагали необходимость интенси¬
фикации сельскохозяйственного производства, невозможной без
производства железных орудий труда.
Первые следы добычи и использования железа на территории
Восточной Европы относятся к концу II тыс. до н. э. [Граков.—
1958]. Шлаки и отдельные изделия из железа найдены при раскоп¬
ках памятников белогрудовской культуры и на соседних, в целом
синхронных ей, лесостепных культур (высоцкой, лебедовской, бон-
218
дарихинской) [Археология УССР.— 1985.— Т. 1.— С. 505]. Массо¬
вые находки изделий из железа характерны для следующего
этапа развития местного населения, представленного памятника¬
ми чернолесской культуры [Тереножкин.—1961.— С. 119]. Появ¬
ление местной черной металлургии явилось решающей предпосыл¬
кой общего экономического подъема формировавшегося в рамках
складывавшегося сложного предклассового социального организ¬
ма праславянского общества.
Археологически чернолесская культура выглядит достаточно
скромно [Археология УССР.—1986.— Т. 2.— С. 29—33]. Она пред¬
ставлена небольшими открытыми селищами, наряду с которыми
постепенно возникают хорошо укрепленные городища, сосредото¬
ченные в бассейне Тясмина и в верховьях Ингульца, на территории
протяженностью в 100 км. На фоне множества крепостей (диа¬
метром 40—100 м) заметно выделяются большие, защищенные
несколькими линиями рвов, валов и стен, городища со следами
постоянной жизни, ремесленной деятельности, продовольственных
складов (зерновые ямы) и наличием знати (богатые клады лич¬
ных украшений и оружия). Исторически они соотносимы с начи¬
нающими развиваться в это же время кельтскими оппидумами,
хотя данный вопрос и требует специального исследования. Самым
крупным и наиболее укрепленным является Чернолесское горо¬
дище, площадь которого достигала 1,5 км в диаметре. Наряду с
Пеньковским оно было самым южным, порубежным со степью
укрепленным пунктом, прикрывавшим правобережных праславян
от нападений киммерийцев.
Не менее интересно и Субботовское городище, на территории
которого найдены многочисленные обломки литейных форм и дру¬
гие свидетельства развития цветной металлургии, а также клады,
содержащие дорогие украшения, орудия труда, слитки бронзы и
ценное, престижно значимое оружие. Характерно, что вблизи
Субботовского городища, окруженного крепостями (Залевки, Го-
ловятино, Секирное, Лубенцы, Волчий Шпиль, Иван-город, Ада-
мовка, Калантаев), сосредоточены и наиболее богатые погребаль¬
ные комплексы чернолесской культуры: подкурганные деревянные
гробницы, с захоронениями знатных лиц и сопровождающих их
людей. Данный район, по всей видимости, являлся редистрибутив-
но-политическим центром сложного социального организма черно¬
лесской культуры.
Несмотря на значительные трудовые затраты по возведению не¬
которых погребальных комплексов и человеческие жертвоприно¬
шения, сопроводительный инвентарь достаточно скромен, а в мо¬
гилах знатных лиц, помимо посуды встречаются лишь бронзовые
и, гораздо реже, серебряные украшения. В целом в культуре
преобладает обряд трупосожжения, однако среди аристократии,
очевидно, под влиянием степных жителей, начинает практиковать¬
219
ся и трупоположение, получившее широкое распространение в сле¬
дующие века.
Сказанное позволяет рассматривать общество чернолесской
культуры как предклассовое, находящееся на финальной ступени
первобытности, а его крупнейшие городища со следами концентра¬
ции власти, прибавочного продукта, ремесленной деятельности и
военной силы, в качестве предгородских центров.
Экономическую базу праславянского общества чернолесской
культуры составляло комплексное земледельческо-скотоводческое
хозяйство, интенсификация которого должна была осуществлять¬
ся за счет внедрения железных орудий и освоения под пашню но¬
вых пространств. Экономический рост должен был обеспечиваться
и за счет определенной хозяйственной специализации занимающих
различные экологические ниши общин, связанных системой реди¬
стрибуции. В рамках ареала распространения памятников черно¬
лесской культуры природные условия позволяли развивать высоко¬
продуктивное пашенное земледелие на лесостепных черноземах
Правобережья, а затем и Левобережья Днепра, осваивать лесные
богатства Киевщины (в том числе развивать черную металлургию
на базе болотных руд) и содержать крупные стада скота на юге,
выпасавшиеся летом в прилегающих степных районах. При этом
огромную роль в хозяйственной жизни должна была играть Днеп¬
ровская пойма, служившая не только центральной водно-транс¬
портной артерией всего предгосударственного образования, но и
обеспечивавшая население рыбой и водоплавающей птицей, а так¬
же сеном для зимнего содержания скота. Все это неизбежно долж¬
но было привести, исходя из предклассового уровня развития
производства и перераспределения материальных благ, к хозяй¬
ственной специализации отдельных общин при последующей ре¬
дистрибуции продуктов труда. А по мере укрепления надобщинных
и надплеменных органов общественной власти и управления'—к
концентрации в руках знати общественного прибавочного про¬
дукта при последующем своекорыстном использовании его части.
Огромный объем трудовых затрат по возведению оборонитель¬
ной системы на юге Лесостепного Правобережья с уверенностью
позволяет предполагать наличие устойчивой потестарно-политичес-
кой системы власти и управления в рамках сложного вождества.
Власть-собственность лидирующего центра, занимавшего, судя по
всему, бассейн Тясмина и имевшего «столицей» Субботовское го¬
родище, над трудовыми и материальными ресурсами подчиненных
праславянских племен-вождеств Среднего Поднепровья и приле¬
гающих лесостепных районов, до Днестра на западе и до Север¬
ного Донца на востоке, была, видимо, настолько велика, что по¬
зволила совместными усилиями укрепить юг Правобережной
Лесостепи.
Однако применительно к чернолесскому этапу развития пра-
220
славянского общества на территории Восточной Европы у нас еще
нет оснований говорить о появлении эксплуатации и, соответствен¬
но, раннеклассовых отношений. Общественные средства для прес¬
тижного потребления использовались еще в минимальном объеме,
тем более что эффективных способов трансформации натуралы
ного продукта в богатства еще не существовало. Концентриро¬
вавшиеся в руках знати излишки общественного производства дол¬
жны были в первую очередь расходоваться на организацию и обес¬
печение внешней безопасности, что в конкретных условиях ранне-
железного века предполагало централизованную закупку и достав¬
ку необходимого сырья (прежде всего меди и прочих не характер¬
ных для данной территории металлов), содержание при ставках
верховного правителя и региональных вождей ремесленников и
дружинников, а также материальное обеспечение строителей укре¬
пленных пунктов.
Как видим, на стадии чернолесской культуры можно предполо¬
жить наличие двух условий утверждения раннеклассовых отноше¬
ний — производства и концентрации в руках знати значительного,
все возрастающего, объема натурального прибавочного продукта,
при отсутствии третьего — возможности его трансформации в пре¬
стижно значимые ценности. Их местное производство еще в долж¬
ной мере не было освоено, а непосредственных связей с миром юж¬
ных цивилизаций пока еще не было. Процесс реализации третьего
момента относится уже к периоду так называемой скифской ар¬
хаики, непосредственно предшествовавшему окончательному утвер¬
ждению кочевых скифов в Северном Причерноморье, и связан с
развитием внешней торговли.
Началу контактов праславян с античным обществом предшест¬
вовали бурные события в Припонтийских степях, отразившиеся и
на жизни лесостепных племен. Ко второй половине VIII в. до н. э.
относится гибель чернолесских городищ в Потясминье, виновни¬
ками чего были, очевидно, занимавшие степи киммерийцы или
разгромившие их скифы. Археологически это связывается с пере¬
ходом от чернолесской культуры к жаботинской ступени развития
лесостепного населения (750—650 гг. до н. э.), наиболее ярко
представленной богатыми подкурганными захоронениями в неред¬
ко сожженных с ритуальными целями деревянных гробницах. Со¬
средоточены они на Черкасчине и содержат уже не только цен¬
ное оружие и прочие дорогие бронзовые изделия, но и золото [Ков-
паненко.—1966; Археология УССР.—1986.— Т. 2.— С. 34—36].
Вполне вероятно, что, разгромив ядро сложного социального ор¬
ганизма, известного нам по материалам чернолесской культуры,
кочевники, стремившиеся к богатствам переднеазиатских царств,
привлекали в свое войско и дружины периферийных по отноше¬
нию к Тясминскому центру племен. Появление золота свидетель¬
ствует об их успехах в военных походах.
221
Однако на рассматриваемом этапе скифская гегемония в Се¬
верном Причерноморье была непрочной и непродолжительной. Со¬
блазненная богатствами восточных царств основная масса кочев¬
ники перемещается в Прикубанье и Предкавказье, ставшие свое¬
го рода плацдармом для скифских вторжений в Переднюю Азию,
где в это время шла упорная борьба между Ассирией и ее про¬
тивниками [Мурзш.—1978]. В результате относительной военно¬
политической безопасности население Лесостепной Украины, оче¬
видно, уже к началу VII в. до н. э. не только восстанавливает, но
и превосходит свой прежний экономический потенциал. К этому
времени каменные и костяные орудия труда уже практически вы¬
тесняются железными.
К середине VI в. до н. э. в Лесостепи вновь возникает систе¬
ма хорошо укрепленных городищ, среди которых выделяется груп¬
па крупнейших, во много раз превосходящие по размерам черно-
лесские, достигающие 500 (Трахтемировское), 1000 (Немировское)
и даже 4400 (Вельское, крупнейшее в Европе раннежелезного ве¬
ка) га. В отличие от предшествующего периода они не концентри¬
руются в определенном регионе, а соответствуют, очевидно, трем,
возникшим после гибели тясминского центра, социальным орга¬
низмам. Археологически последние представлены киево-черкас¬
ской, восточноподольской и ворсклинской группами памятников,
охватывающими, соответственно Среднее Поднепровье (между
устьями Тясмина и Ирпеня), лесостепной бассейн Южного Буга
и Днепровское Левобережье в бассейне Ворсклы. Вполне возмож¬
но, что вместе они образовывали союз под главенством правите¬
лей Среднего Поднепровья. Однако едва ли есть основания пред¬
полагать данническую эксплуатацию с его стороны двух других.
В рассматриваемую эпоху уровень производительных сил обес¬
печивал уже не только самостоятельное существование трех ран¬
неполитических объединений, но и развитие в каждом из них со¬
циально-имущественного неравенства. Наряду с большими укреп¬
ленными центрами и крепостями на их территории появляются
богатые подкурганные захоронения в сожженных деревянных гроб¬
ницах, содержащие золотые изделия, ценное оружие, шлемы и
доспехи, дорогую античную керамику, греческие амфоры с вином,
а также скелеты сопровождающих лиц и боевых коней [Спицын.—
1918; Ильинская.—1975; Ковпаненко.—1981; Археология УССР.—
1986.— Т. 2.— С. 96—100]. В это время лесостепная знать уже при¬
общается к предметам роскоши, поступающим, главным образом,
из греческих поселений, возникающих в конце VII — начале VI в.
до н. э. по берегам Буго-Днепровского лимана.
Торговые связи греков и обитавших на Правобережье прасла-
вян устанавливаются ко второй четверти VII в. до н. э., что фик¬
сируется находками специфической родосско-ионийской керамики
в лесостепном междуречье Днепра и Южного Буга. На протяже¬
222
нии второй половины VII—VI вв. до н. э. эти связи значительно
активизируются: на территорию Лесостепной Украины, особенно
в районы Каневщины и Черкасчины, осуществляется массовый
ввоз античной росписной керамики, металлических изделий, ам¬
форы с вином и, возможно, оливковым маслом, а также, вероятно,
высококачественных тканей. В свою очередь из Лесостепи вниз
по Днепру и Южному Бугу поступало зерно и, очевидно, другие
сельскохозяйственные продукты [Онайко.—1966; Рыбаков.—1979.—
С. 138; Мурзин.—1986.—С. 6].
Развитие внешней торговли праславян с античными греками
значительно ускорило реализацию третьего условия утверждения
раннеклассовых отношений: трансформацию натурального приба¬
вочного продукта в престижно значимые ценности. Сказанное по¬
зволяет говорить о том, что по сравнению с чернолесским време¬
нем лесостепное общество к VI в. до н. э. достигло качественно
более высокой ступени, которую можно охарактеризовать как ран¬
неклассовую. Об этом свидетельствуют завершившаяся трансфор¬
мация всех трех субсистем (о чем говорит отделение ремесла от
земледелия, четкая социальная стратификация и появление суб¬
культуры знати), предполагаемый рост населения и становление
раннегородских центров, что рассмотрено Б. А. Шрамко на ма¬
териалах Бельского городища [1975.—1984; 1987]. Престижное по¬
требление знати не вызывает сомнений. Это позволяет говорить о
наличии раннеклассовых эксплуататорских отношений, основанных
на редистрибутивно-даннической системе отчуждения прибавочно¬
го продукта. Исторически лесостепные княжества, как и совре¬
менные им кельтские, фракийские и иллирийские социальные ор¬
ганизмы, должны быть отнесены к типу древнеевропейских ранне¬
классовых обществ. Их ближайшим этнографически зафиксиро¬
ванным аналогом, при соответствующих оговорках, могут считать¬
ся африканские «королевства» полосы саванн.
В условиях развивавшихся торговых связей с греческими коло¬
нистами, при фактическом освобождении от зависимости со сторо¬
ны кочевников, правящая знать была заинтересована в увеличе¬
нии производства натурального прибавочного продукта. Послед¬
нее, очевидно, достигалось теми же методами, что и в чернолес-
ское время: хозяйственным освоением неиспользовавшихся ранее
внутренних районов, производственной специализацией отдельных
общин и, как можно предполагать, бурным развитием отгонного
скотоводства в южных районах Лесостепи. Последнему благопри¬
ятствовал отток недавних хозяев Северопричерноморских и При¬
азовских степей, киммерийцев и скифов, в Малую Азию и на Кав¬
каз. Судя по находкам лесостепной керамики VII—VI вв. до н. э.
в Нижнем Побужье [Марченко.—1974.—С. 16], Степное Причер¬
номорье в это время начинает осваиваться сколотскими колонис¬
тами, чему, очевидно, способствовали не только проходившие по
223
этим землям торговые пути к греческим поселениям, но и природ¬
ные богатства региона. Появившиеся в первой половине VI в. до
н. э. городища по южному краю Лесостепи, с явными следами их
использования в качестве укрепленных загонов для скота [Пет¬
ров.—1972.— С. 168—172], можно рассматривать не только как
крепости для защиты земледельческого населения от кочевников,
но и как убежища для стад, выпасавшихся летом в открытой сте¬
пи. При этом следует обратить внимание на мысль В. П. Петрова
о том, что в данном случае, как и в других, развитие отгонного
скотоводства ускоряло темпы социально-имущественного расслое¬
ния: в собственности знати оказывались огромные стада, уход за
которыми осуществляли немногочисленные зависимые лица, а мас¬
са рядового населения обрабатывала свои земельные участки.
Ситуация резко изменилась во второй половине VI в. до н. э.
К этому времени относится перемещение центра скифского объе¬
динения из Предкавказья в Нижнее Поднепровье, о чем можно
судить не только на основании сообщений Геродота, но и по ар¬
хеологическим материалам, в частности, резкому увеличению
скифских захоронений в Северном Причерноморье с конца VI в.
до н. э. Как полагает В. Ю. Мурзин, причиной того явилось
стремление ираноязычных кочевников к установлению контроля
над торговыми коммуникациями, связывавшими античные центры
Буго-Днепровского лимана и, возможно, Боспора с лесостепными
земледельческими районами [1986].
Разделяя в общем данную точку зрения, отметим, что скифам,
как и всяким кочевникам, для окончательного выхода на стадию
раннеклассовых отношений, кроме увеличения поголовья стад, что
неизбежно связано с расширением пастбищных угодий, были не¬
обходимы: во-первых, данническая эксплуатация оседлоземледель¬
ческого населения, получение от него зерна и железа; во-вторых,
эффективные средства трансформации натурального прибавочного
продукта (своего или отчуждаемого у соседей) в престижно зна¬
чимые ценности. В кочевых обществах последнее неизбежно свя¬
зано с установлением военных или торговых контактов с миром
развитых цивилизаций.
В годы дислокации основной массы скифов в Прикубанье и
Предкавказье даннической эксплуатации подвергалось местное зем¬
ледельческо-скотоводческое население. Опираясь на материальные
ресурсы и собственные стада, кочевники могли обеспечить себя
престижно значимыми ценностями за счет грабительских походов
на юг и получения богатых «даров» от переднеазиатских правите¬
лей. Однако с рубежа VII—VI вв. до н. э., после победы анти-
ассирийской коалиции, скифы уже не могли безнаказанно разо¬
рять Закавказье и переднеазиатские земли. Данный путь получе¬
ния престижных ценностей был исчерпан. Поэтому их интересы со¬
средоточились на развитии скотоводства (для чего требовалось
224
расширение пастбищ) и установлении торговых связей с появив¬
шимися в Северном Причерноморье греческими колонистами.
Вероятно, скифо-сколотский конфликт развивался на протяже¬
нии нескольких десятилетий первой половины — середины VI в.
до н. э. и первоначально мог быть вызван борьбой за пастбища
Приазовья и Нижнего Поднепровья. Предвидя скифское нашест¬
вие, сколоты сооружают укрепленные городища по южному краю
Лесостепи. Победа скифов в открытом сражении, упомянутом Ге¬
родотом [IV. 1—4], означала захват степных пастбищ и установ¬
ление контроля над коммуникациями Северного Причерноморья.
Судя по тому что городища не были взяты, нет оснований гово¬
рить о том, что земли лесостепных праславян были завоеваны
скифами. Сколотские крепости возвышались на границе со степью
до середины IV в. до н. э. Мы в значительной степени согласны
с мнением Б. А. Шрамко [1983], выступающим против концепции
полного подчинения степным населением лесостепных земледель¬
ческих обществ.
Однако нельзя игнорировать и тот факт, что скифы, утвердив¬
шись в Степном Приднепровье, не только отрезали сколотам вы¬
ход к морю, но, обладая явным боевым превосходством при стол¬
кновении на открытой местности, могли беспрепятственно разорять
неукрепленные селища, сжигать и вытаптывать посевы, создавая
тем самым невыносимые для нормальной жизни условия. Сколот-
ское население могло какое-то время отсиживаться за валами го¬
родищ, но рано или поздно должно было заключить мирный до¬
говор на кабальных условиях.
Аналогичным образом и скифы, несмотря на свою победу и
захват новых пастбищ, при сохранении конфронтации со сколот-
скими княжествами не могли получать земледельческие продукты
в виде дани и обогащения за счет контроля над греко-лесостепной
торговлей. Дальнейшая война, таким образом, была бы бессмыс¬
ленной для обеих сторон: оседлые земледельцы не могли защитить
свои поля, а скифы овладеть их городищами. Компромиссное сог¬
лашение (по-видимому, на условиях признания лесостепными пра-
славянами и их соседями вассально-даннической зависимости
при гарантии безопасности и свободной торговли с греками)
было необходимо обеим сторонам.
В результате к концу VI— началу V в. до н. э., возможно,
еще до похода Дария в Северное Причерноморье, на территории
Украины складывается сложный (точнее даже «суперсложный»,
состоящий из целой иерархической системы вассально-зависимых
раннеполитических образований) раннеклассовый социальный ор¬
ганизм — Скифское царство или «Большая Скифия», ядром кото¬
рого были так называемые царские скифы Нижнего Поднепровья
и Степного Крыма. Центром последних было Каменское городи¬
ще ниже Днепровских порогов. Сказанное позволяет присоеди¬
15-8-589
225
ниться к мнению исследователей, в частности, А. М. Хазанова
[1975], считающих, что в основе общественного строя Скифского
царства лежали даннические отношения, характер которых отра¬
жал иерархию зависимости между различными по уровню сопод-
чиненности компонентами, что не отрицает, безусловно, наличия
эксплуататорских отношений и в каждом из последних.
Одним из первых такую концепцию сформулировал Ю. В. Го¬
тье, писавший, что скифское государство основывалось на господ¬
стве «кочевой орды, хорошо организованного конного войска, над
остальными, более слабыми и, быть может, более древними степ¬
няками с одной стороны, над оседлым населением прилегающих
к степной местности — с другой». Исследователь сопоставлял
Скифию по политической структуре и системе эксплуатации с
Хазарией и Золотой Ордой: «Одни были властители и собирали
дань, другие были подвластные и платили дань ценностями, на¬
туральными продуктами, а иногда просто поставляли властите¬
лям живую силу — воинов». Однако такая система господства
смягчалась сложным переплетением этнических и социальных от¬
ношений, так что рядовое земледельческое население почти не
ощущало прямого деспотического гнета кочевой верхушки
[Готье.— 1925.—С. 247—248].
Подобного рода система утвердилась, очевидно, не сразу после
появления скифов в Северном Причерноморье, а постепенно — на
протяжении второй половины VI—V в. до н. э., пока окончатель¬
но не оформилась в рамках могущественной державы Атея первой
половины IV в. до н. э. Судя по сохранению укрепленных городищ
и активных связей с греческими колониями, лесостепные княжест¬
ва, и при выплате дани, вначале сохраняли политическую авто¬
номию и относительно высокий экономический потенциал. Кочевая
аристократия накапливала огромные богатства, но и вассалы
стремились не отставать в роскоши от степных царей. Престижные
эталоны кочевников быстро воспринимались знатью зависимых об¬
ществ, что нашло прямое отражение в материальной культуре и
погребальном обряде лесостепного населения Украины VI—IV вв.
до н. э. Судя по тому, что вначале скифского владычества уровень
престижного потребления кочевой аристократии заметно повыша¬
ется, а у лесостепной знати не понижается, логично предположить
увеличение эксплуатации рядового земледельческого населения
Лесостепи. Однако возможности увеличения объема отчуждаемо¬
го прибавочного продукта были ограничены тем, что источники
роста производительности труда эпохи раннежелезного века бы¬
ли исчерпаны.
Возраставшая зависимость оседлых земледельцев от кочевни¬
ков должна была двояким образом сказываться на развитии экс¬
плуататорских отношений в обществах Лесостепи. С одной сто¬
роны, местная знать все более приобщалась к роскоши, что тре¬
226
бовало дополнительных средств, повышения норм эксплуатации
и вело к более четкому социально-имущественному расслоению.
С другой, по мере укрепления и милитаризации Скифского госу¬
дарства, должна была усиливаться зависимость лесостепных кня¬
жеств от кочевников. Это предполагало, что все большая часть
прибавочного продукта безвозмездно отчуждалась в пользу по¬
следних, что, естественно, подрывало уровень престижного по¬
требления праславянской знати, еще ранее лишившейся обширных
стад и причерноморско-приазовских пастбищ. К тому же привле¬
чение отрядов к участию в военных предприятиях скифских царей
также должно было отрицательно сказываться на общем эконо¬
мическом состоянии населения Лесостепи.
Итак, внутренние резервы увеличения производительности тру¬
да, связанные с внедрением железных орудий труда, при сохра¬
нении и развитии традиционной редистрибутивно-даннической си¬
стемы отчуждения всего производимого общинниками прибавоч¬
ного продукта, уже исчерпались в VI в. до н. э., тогда как мест¬
ная, и кочевая знать нуждались в увеличении объема даннических
поступлений. Рядовые общинники, как и в других раннеклассовых
обществах, довольствовались необходимым продуктом, а излиш¬
ки концентрировались в руках властьимущих. Но если в чернолес-
ское время это оправдывалось потребностью в организации само¬
обороны и не было связано с престижным потреблением знати,
то в V в. до н. э. означало прямую эксплуатацию земледельцев
со стороны своей и кочевой аристократии. Поэтому рядовые об¬
щинники были не заинтересованы в увеличении производитель¬
ности труда, что препятствовало развитию производительных сил.
Дальнейший социально-экономический прогресс мог осущест¬
виться лишь при отказе от редистрибутивных методов концентра¬
ции прибавочного продукта и переходе к системе экономически
самостоятельных отдельных домохозяйств, свободно распоряжаю¬
щихся значительной долей производимых ими излишков. Однако
это означало бы подрыв экономической основы господства знати,
крушение всей системы эксплуататорских отношений раннеклассо¬
вого типа. Аналогичная кризисная ситуация ранее наблюдалась
в Восточносредиземноморских обществах позднебронзового века.
Усиление эксплуатации должно было губительно сказываться
на состоянии крестьянских хозяйств, и не исключено, что начало
праславянского проникновения в лесную зону в какой-то степени
могло объясняться стремлением части населения освободиться от
возраставшего гнета. Археологические источники V—IV вв. до н. э.
свидетельствуют о неуклонном упадке лесостепных районов, со¬
кращении торговых связей с античными центрами и постепенном
обеднении даже высших слоев общества. В то же время наиболее
богатые курганы царских скифов в Нижнем Поднепровье относят¬
ся главным образом к IV в. до н. э. Из античных источников
15
227
известно, что на протяжении V — первой половины IV в. до н. э.
значительно возрастает давление скифов в Подунавье и на Балка¬
нах. Нелишне вспомнить и сообщения древних авторов о жесто¬
ком обращении скифов с представителями подвластных им наро¬
дов, относящиеся к IV в. до н. э. Скифским господством должны
были тяготиться не только представители знати, но и рядовое
земледельческое население. К середине IV в. до н. э. относится ги¬
бель лесостепных городищ и начинающееся запустение лесостеп¬
ных районов Правобережья, южные районы которого превраща¬
ются кочевниками в пастбища. В IV—III вв. до н. э. здесь встре¬
чаются типичные для кочевых скифов катакомбные погребения
[Археология УССР.—1986.—Т. 2.— С. 101].
Эти данные позволяют высказать предположение о восстании
сколотского населения Лесостепи против скифского господства,
окончившегося поражением и гибелью всей социально-политиче¬
ской структуры праславянских княжеств Правобережья. Иначе
трудно объяснить, почему кочевникам понадобилось разорять соб¬
ственных данников, лишая тем самым самих себя регулярного
притока продуктов земледелия. Неудачное (преждевременное?)
выступление сколотов в середине IV в. до н. э. могло быть связа¬
но с антискифской политикой боспорских царей, фракийского
двора или, после уничтожения государства одриссов, готовивше¬
гося к решительной схватке с Атеем Филиппа II Македонского.
Разгром лесостепных вассалов должен был не только ослабить
военное могущество скифов, но и лишить их прежней продоволь¬
ственно-металлургической базы. Все это создало благоприятные
условия для победы македонцев в 339 г. до н. э. и последующей
деградации скифского государства в Нижнем Поднепровье на про¬
тяжении III в. до н. э.
Распад «Большой Скифии» как суперсложного раннеклассо¬
вого социального организма означал резкое сокращение в степ¬
ных районах и практически полную ликвидацию в лесостепи кон¬
центрации прибавочного продукта в руках знати. Гибель реди-
стрибутивно-политических структур лесостепных княжеств, при
наличии важнейших предпосылок, обеспечивающих возможность
ведения самостоятельного хозяйства отдельными семьями, приве¬
ла к коренной трансформации всей системы социально-экономи¬
ческих отношений. На руинах раннеклассового праславянского
общества складывалась протоклассовая система древних
славян.
2. Протоклассовое общество древних славян на территории
Лесостепной Украины. С крушением раннеполитических струк¬
тур, гибелью городищ, уничтожением большей части знати и свя¬
занных с ней лиц, жизнь в южных районах Лесостепи становилась
небезопасной. Местное население укрывается в труднодоступных
местах и отходит в лесную зону, постепенно ассимилируя или от-
228
гесняя ее исконных обитателей — промежуточных между прасла-
вянами и прабалтами этнических групп. В такой ситуации, при
вынужденной рассредоточенности людей по обширной, труднопро¬
ходимой территории и ведении самостоятельного хозяйства от¬
дельными семьями, складывается новая система общественных от¬
ношений, связанная с появлением того типа общин, который
К. Маркс называл «германским». Нет оснований предполагать у
древних славян последних веков до нашей эры существовали точ¬
но те же формы социально-экономического строя, которые были
описаны Тацитом в его «Германии». Однако в данной экологичес¬
кой зоне, при наличии железных орудий труда и распаде реди-
стрибутивной системы и базировавшейся на ней социальной струк¬
туры, при том что органы власти были уничтожены, но население
в массе своей не оказалось в подчинении у победителей, естествен¬
но, должна была развиться и производственная самостоятельность
отдельных семей, объединявшихся в территориальные, соседские
общины для совместного обеспечения безопасности. Образование
подобного рода вторичных общин диктовалось и собственно эко¬
номическими нуждами: обменом производственных излишков на
металлические ремесленные изделия.
В системе хозяйства, судя по изменению в топографии и ха¬
рактере расселения, должны были произойти существенные сдви¬
ги. Южная полоса Лесостепи на какое-то время теряет свое зна¬
чение. Крупные городища не восстанавливаются, а люди селятся
в небольших, состоящих из 5—15 жилищ, хуторах, расположен¬
ных в нескольких километрах друг от друга и группирующихся на
определенных территориях в гнезда. На высоких мысовых высту¬
пах, над поймами рек сооружаются укрепленные убежища, своими
незначительными размерами не идущие ни в какое сравнение с го¬
родищами скифского времени. Все это свидетельствует не только
о возможном сокращении численности населения на данной терри¬
тории, но и прежде всего, о сложении совершенно иной, чем в
скифское время, системы организации общественной власти и
управления.
Отток населения с открытых черноземных пространств в леси¬
стые и заболоченные районы, на подзолистые почвы неизбежно
связан с сокращением урожайности, с изменениями в соотношении
удельного веса земледелия и скотоводства. Как отмечает Е. В. Мак¬
симов, в зарубинецкое время, при развитии в лесных районах пе¬
реложного, подсечно-огневого земледелия урожайность составля¬
ла приблизительно 3—5 центнеров с га, причем значительное рас¬
пространение получает свиноводство, а также разведение круп¬
ного и мелкого рогатого скота, при подсобном значении охоты и
рыболовства [1982.— С. 171]. Видовой состав стада и культурных
растений тот же, что и в последующие века, а добыча железа и
металлургия, базируясь на технологических традициях скифского
229
времени [Шрамко.—1965], достигает новых успехов [Довженок.—
1972; Максимов.—1972; 1982; Пачкова.—1974].
Такая система хозяйства, при наличии достаточно высокораз¬
витого ремесленного производства средств производства, обеспечи¬
вала получение определенного минимума избыточных средств. В
Среднем Поднепровье производительность труда должна была за¬
метно повыситься по мере стабилизации военно-политического по¬
ложения и возрождения жизни на плодородных лесостепных зем¬
лях. Однако ни по материалам погребений, ни на основании изу¬
чения поселений не удается проследить сколько-нибудь существен¬
ной социально-экономической стратификации.
Относительная эгалитарность древнеславянского общества кон¬
ца I тыс. до н. э., притом что уровень развития производительных
сил вполне обеспечивал производство минимума прибавочного про¬
дукта, объясняется отсутствием редистрибутивно-даннической си¬
стемы и власти-собственности наследственной аристократии на
земли и трудовые ресурсы общинных коллективов. Все это, вместе
с базировавшейся на них раннеполитической системой скифского
времени, погибло в IV в. до н. э. Поэтому в последующие века,
при общедоступности железных орудий труда, отсутствии необхо¬
димости в коллективных хозяйственных работах, дисперсном рассе¬
лении людей и обилии неиспользованных земель, не существовало
экономических предпосылок для возрождения потестарно-реди-
стрибутивных органов и их власти-собственности на территорию и
ее ресурсы.
Сходная ситуация наблюдалась в «темные века» греческой ис¬
тории, последовавшие за падением микенских княжеств. Но если
в условиях Эгеиды рубежа II—I тыс. до н. э. одна часть населе¬
ния была завоевана и закрепощена завоевателями, а другая —
мигрировала на острова и в прибрежные земли Малой Азии, где
военно-политическая обстановка требовала, а хозяйственные усло¬
вия допускали концентрацию относительно большого числа людей
в рамках одного укрепленного поселения, то на территории Север¬
ной Украины, судя по всему, местные жители не были подчинены
победителям-скифам. В силу экологических условий и политичес¬
ких обстоятельств люди селились отдельными хуторами. Если в
ионийско-эолийских полисных общинах начинает быстро разви¬
ваться заморская торговля, создающая предпосылки для специа¬
лизации на выращивании высокотоварных культур, оливков и ви¬
нограда, а затем и на производстве высококачественных ремеслен¬
ных изделий (керамики, тканей и т. д.), то в последние века до
нашей эры древние славяне не имели возможностей для широкого
развития внешнеторговых связей, а следовательно, и стимула для
интенсификации производства. При учете ряда других факторов
(плотности населения, урожайности и т. п.) сказанное в самых
общих чертах объясняет бурное развитие товарного производст¬
230
ва и рабовладельческих отношений в торгово-промышленных по¬
лисах Греции и полное преобладание натуральных форм хозяй¬
ства в обществе древних славян.
В Эгеиде и в зоне греческой (очевидно, и финикийской) коло¬
низации сложились протоклассовые общества «античного способа
производства», на базе которого в дальнейшем возникает, при на¬
личии соответствующих условий, рабовладельческая система экс¬
плуатации. В Лесостепной Украине и в лесной зоне сложились
протоклассовые общества «германского», по терминологии К. Мар¬
кса, «способа производства», в перспективе трансформирующиеся
в отношения феодального типа. Если в первом, античном, случае
повторное развитие классовых отношений преимущественно свя¬
зано с развитием эксплуатации в рамках отдельных домохо¬
зяйств, то во втором, среднеевропейском, главным образом за счет
создания системы отчуждения части прибавочного продукта в ви¬
де ренты-налога, выделяющейся в качестве правящего сословия
военной знатью. Поэтому на базе общин античного типа разви¬
вается республиканская форма правления, при участии в общест¬
венной жизни всех свободных (демократия) или только богатей¬
ших из них, эксплуатирующих чужой труд (олигархия). Европей¬
ские же протоклассовые общества умеренной зоны на протяжении
I тыс. н. э. демонстрируют генезис различных форм сословно¬
иерархических раннефеодальных форм организации власти и уп¬
равления, неизменно связанных с появлением монархической власти
по мере упрочения института военного лидерства.
С развитием органов военно-политической власти, в ходе кото¬
рого народное собрание всех свободных общинников-воинов все
более подчинялось надобщинному институту власти военного ли¬
дера и его дружины, устанавливалась система военной демокра¬
тии, постепенно перераставшая в княжескую власть. Некоторое
исключение, очевидно, составляли только общины-волости Северо-
Западной Руси, прежде всего — Новгород, развивавшиеся в зоне
славянской колонизации лесной зоны при подчинении местного
фино-угорского населения и отсутствии на протяжении длитель¬
ного времени реальной внешней угрозы.
Итак, в послескифский период единственным реальным путем
развития социально-экономического неравенства на территории
Лесостепи и примыкавших к ней областей лесной зоны было вы¬
деление военной знати, концентрировавшей в своих руках общест¬
венные средства, необходимые для организации самообороны, и,
в случае военной удачи, присваивающей лучшее из трофеев. Одна¬
ко с конца III до середины I в. до н. э. политическая обстановка
была не на столько напряженной, чтобы обусловить появления
заметной прослойки профессиональных воинов. Восточные груп¬
пы кельтов направили свои основные силы в Македонию, Гре¬
цию, Фракию и Анатолию. Вскоре их силы иссякли в борьбе с эл¬
231
линистическими царствами. Сарматы, совершая периодически на¬
беги на приднепровские области, стремились, главным образом, к
ограблению более богатых причерноморских районов. При этом
древние славяне в последние века до нашей эры были еще недо¬
статочно организованы для грабительских походов в античные
центры.
В результате, несмотря на наличие первого условия классооб-
разования — возможность производства прибавочного продукта —
отсутствовало второе: это отчуждение у непосредственных про¬
изводителей и концентрация в руках социальной верхушки. Ари¬
стократические семьи, связывавшие свое происхождение с мифо¬
логизированными правителями предшествующей эпохи, могли
пользоваться, особенно в религиозных делах, большим влиянием
и авторитетом, что еще не давало значительных материальных вы¬
год. Удачливые военные предводители могли рассчитывать на луч¬
шую часть военной добычи, но и это еще не делало их эксплуа¬
таторами по отношению к основной массе общинников.
Качественные изменения в жизни раннеславянских племен Сред¬
него Поднепровья происходят во второй половине I в. до н. э.—
I в. н. э., что непосредственно связано с сарматской экспансией:
перемещением языгов и роксолан на запад. В это тревожное вре¬
мя, на протяжении I в. до н. э. по крутому правому берегу Днеп¬
ра реконструируются старые городища (Пилипенкова гора, Мо¬
настырей и др.) и возводятся новые укрепленные пункты (Ходо¬
совка, Бабина гора и др.). Судя по всему, они составляли единую
оборонительную линию, прикрывающую с востока население Ле¬
состепного Правобережья к северу от устья р. Рось. Однако уже
к концу этого столетия крепости приднепровских славян были
уничтожены вторгшимися сарматами [Максимов.—1982.— С. 28,
78]. Местное население частично отходит к Южному Бугу, Днест¬
ру и в Подесенье, а по Тясмину и Роси, вплоть до Стугны, появ¬
ляются многочисленные богатые сарматские курганы. Появление
сарматов, очевидно — роксолан, в Лесостепном Правобережье не
привело к исчезновению в данном районе древнеславянского на¬
селения. Как отмечает Е. В. Максимов, большинство зарубинец-
ких памятников на данной территории существуют до середины
или конца II в. н. э. [Этнокультурная карта...—1985.— С. 16], ког¬
да, в основном на их основе, здесь складываются, согласно В. Д. Ба¬
рану Черняховская и киевская культуры [Там же.— С. 159—160].
Судя по размаху фортификационного строительства, из-за сар¬
матской угрозы на протяжении I в. до н. э., роль надобщинных
военно-политических органов власти и управления среднеднепров¬
ских славян значительно возрастает, что, естественно, наводит на
мысль о концентрации каких-то средств в руках общественных ли¬
деров. Однако, судя по археологическим данным, явные следы
престижного потребления не фиксируются: судя по всему, оказы¬
232
вающийся в руках знати прибавочный продукт почти полностью
расходуется на общественные нужды.
Утверждение сарматского господства в Среднем Поднепровье
явно интенсифицировало процесс классообразования. Сарматы, вы¬
ступая как организованная военно-политическая сила, подчинив-
щая местное земледельческое население, должны были наладить
данническую эксплуатацию. Это подтверждается не только богат¬
ством погребений сарматской знати, но и фактом появления сар¬
матских (преимущественно — женских) могильников в северных
районах Лесостепи, достаточно удаленных от причерноморских
кочевий, среди относительно густой сети поселений древних славян
Днепровского Правобережья. Последнее свидетельствует о том,
что к югу от Стугны, в Поросье и Потясминье, сарматская знать
селилась вместе с побежденным местным населением, постепенно
переходя от кочевого образа жизни к полукочевому и оседлому.
Это, естественно, предполагало развитие каких-то форм зависи¬
мости местных общин от знатных сарматских родов, вероятно, ана¬
логичных тем, какие известны в Фессалии. Здесь утверждается
зависимость типа илотии. На эту мысль наводит и тот факт, что
сарматы появляются на границах Римской империи уже тяжело¬
вооруженными. Такое снаряжение (при отсутствии сильной цар¬
ской власти) могло быть обеспечено только благодаря эксплуата¬
ции земледельческого населения, имевшего надежную металлур¬
гическую базу.
Несмотря на гибель укрепленных пунктов, господство сарма-
тов-роксолан в Среднем Поднепровье, в частности на севере Ки¬
евщины, не сказалось пагубно на общем уровне производства.
Скорее даже напротив: к I в. н. э. относится развитие на террито¬
рии будущего Киева и его округи нескольких крупных неукреплен¬
ных селищ (Оболонь в пойме Днепра и др.). Пойменное расселение
едва ли можно объяснить, как это иногда делают, стремлением
местного населения укрыться среди болот от набегов сарматской
конницы: во-первых, если в летнее время для прохождения по¬
следней топи еще могли быть каким-то препятствием, то зимой
такое селение совершенно беззащитно; во-вторых, как уже отме¬
чалось ранее, если бы военно-политическая обстановка и после по¬
беды сарматских отрядов оставалась напряженной, то следовало
бы ожидать не концентрацию населения на большом поселении,
а, напротив, его рассредоточение; в-третьих, если бы Оболонь в то
время представляла собою непроходимые топи, то здесь отсутст¬
вовали какие бы то ни было условия для развития крупного
земледельческого поселения. По нашему мнению, названные изме¬
нения в топографии расселения, при исчезновении укрепленных
пунктов, скорее свидетельствуют об установлении стабильных от¬
ношений между сарматской знатью, нуждавшейся в продуктах зем¬
леделия и железных изделиях, и местными общинами, выплачи-
233
вавшими дань и не опасавшимися опустошительных на¬
бегов.
В пользу такого предположения свидетельствует и появление в
лесной части Среднего Поднепровья крупного металлургическо¬
го центра в Лютеже [Бидзиля, Пачкова.—1969], обеспечивавше¬
го железом не только местные общины, но и, по нашему мнению,
нуждавшуюся в тяжелом вооружении и боевом снаряжении сар¬
матскую знать близлежащих лесостепных районов. В это же вре¬
мя можно предположить и заметное возрастание роли общин, рас¬
положенных на территории современного Киева, в организации
вновь оживившейся торговли по Днепру: от лесных областей Верх¬
него Поднепровья до возродившейся после гетского разгрома в
середине I в. до н. э. Ольвии. Это открывало возможность не толь¬
ко сбыта в районы Северного Причерноморья местных сельскохо¬
зяйственных продуктов, но и предполагало посредничество в тор¬
говле между обитателями лесной и лесостепной зон, на стыке ко¬
торых впоследствии и возник Киев. П. П. Толочко считает, что
характерной особенностью рассматриваемого периода «является то,
что экономический центр Среднего Поднепровья перемещается по¬
степенно из Каневщины на Киевщину» [1972.— С. 125]. Послед¬
нее, очевидно, было связано и с тем, что если к югу от Стугны,
в Поросье и Потясминье, должно было установиться непосредст¬
венное господство роксоланской аристократии над местным населе¬
нием, часть которого отошла в более безопасные районы, то для
Киевщины к северу от Стугны сарматские материалы не харак¬
терны. Это позволяет предполагать не более чем данническую за¬
висимость местных общин от гегемонов-роксолан, господствовав¬
ших в Среднем Поднепровье.
Следует обратить внимание на тот факт, что при установлении
даннической зависимости победители изымают дань не сами, а
получают ее от представителей общинной знати, что укрепляет соци¬
ально-экономические позиции представителей последней в рамках
соответствующих коллективов. Выступая в роли посредников между
гегемонами и рядовыми общинниками, главы знатных родов, пользу¬
ющиеся в своей среде особым авторитетом, оказываются причаст¬
ными к процессу отчуждения, концентрации и перераспределения
прибавочного продукта. Естественно, что некоторая часть послед¬
него оказывается в их личном распоряжении, что, в условиях
оживления торговли по Днепру, создавало условия для его транс¬
формации в престижно значимые ценности. Логично предполо¬
жить и постепенное сближение роксоланской и местной знати: при¬
шельцы стремились упрочить свое положение, а представители
славянской аристократии — закрепить свой высокий социальный
статус. Оседая, сарматы воспринимали хозяйственно-бытовой ук¬
лад местного населения, его верования, обряды и, через смешан¬
ные браки, постепенно ассимилировались. Эти процессы среди
234
т
той части роксолан, которая закрепляется на Правобережье Днеп¬
ра, особенно должны были усилиться со второй половины I в.
н. э., когда [Рикман.—1975.— С. 27—39] значительная часть сар¬
мат перемещается к западу от Приднепровья и сосредоточивается
в низовьях Днестра, Прута и Дуная.
Дальнейший социально-экономический подъем населения Сред¬
него Поднепровья относится ко II в. н. э. К этому времени собст¬
венно сарматские погребения на территории Лесостепного Право¬
бережья исчезают, и спустя почти полтысячелетия здесь возрож¬
дается «сколотский» обряд захоронения с сожжением деревянных
гробниц и сопроводительного инвентаря. Его появление М. И. Вязь-
митина объясняет восприятием осевшими сарматами от местного
населения обычая трупосожжения [Археология УССР.—1986.—
Т. 2.— С. 201]. А. В. Симоненко считает более вероятным, что
основная масса сарматов к началу II в. н. э. перемещается к рим¬
ским границам, и погребения в сожженных деревянных гробницах
оставлены не их ассимилированными потомками, а представителя¬
ми местной знати.
Теоретически возможно и то, и другое. Безотносительно к то¬
му, к какой точке зрения мы присоединимся, вывод о том, что во
II в. н. э. население данного региона представляло уже достаточ¬
но единый этносоциальный организм, знать которого, не говоря
уже о рядовом населении, ориентировалась на исконные местные
праславянские традиции, остается в силе. Очевидно, господствую¬
щая прослойка этого общества в массе своей восходила к родовой
знати зарубинецкого времени, породнившейся и ассимилировав¬
шей ту часть сарматской аристократии, которая прочно обосно¬
валась в Лесостепном Поднепровье. Не исключено, что этноним
этого, в основе своей древнеславянского социального организма,
связан с именем сарматов-роксолан, прямо отразился на гидро¬
нимике Поросья и содержал корень «рос».
Экономический подъем населения Лесостепной Украины и, осо¬
бенно, Среднего Поднепровья II в. н. э. фиксируется прежде
всего по огромному количеству римских монет того времени на
данной территории. Их приток, как это обосновал М. Ю. Брай-
чевский [1959], объясняется в первую очередь развитием хлебной
торговли местного населения с Балкано-Дунайскими провинциями
и городами Северного Причерноморья, переживавшими в это вре¬
мя второй расцвет. Местом наибольшего сосредоточения римских
монет стала территория современного Киева, что, вероятно, связа¬
но с его уникальной ролью торгового, политического и культурного
посредника между лесными и лесостепными славянами Восточной
Европы [Толочко.—1972].
Казалось бы, уже во II в. н. э. складываются благоприятные
условия для утверждения эксплуататорских отношений на терри¬
тории Среднего Поднепровья. Уровень развития производительных
235
сил достаточно высок. Тем более, что после сарматского вторже¬
ния I в. до н. э. военная обстановка здесь была относительно
спокойной, и можно предположить интенсивное хозяйственное ис¬
пользование плодородных черноземов на открытых пространствах
Лесостепи. Определенные формы институционализированной воен¬
но-политической власти также должны были существовать как ми¬
нимум со времен утверждения гегемонии роксолан, что автомати¬
чески предполагает и наличие механизмов отчуждения прибавоч¬
ного продукта у непосредственных производителей. В условиях
оживления торговли в I в. н. э. и бурного развития во II в. н. э.,
особенно после установления римского владычества в Северном
Причерноморье и завоевания Траяном Дакии, в полной мере могло
осуществиться и третье условие классообразования: трансфор¬
мация прибавочного продукта в престижно значимые ценности.
В первые века нашей эры торговые связи лесостепных славян с
античным миром были не менее широкими, чем в скифское время.
Подобного рода историческая ситуация принципиально не изменя¬
лась приблизительно до начала второй трети III в. н. э.
Вместе с тем необходимо отметить тот парадоксальный факт,
что если по уровню социально-экономического развития населе¬
ние Лесостепной Украины в позднеантичное время стояло на бо¬
лее высокой ступени, чем в скифское, то степень социально-иму¬
щественной стратификации в рамках лесостепных княжеств VI—
V вв. до н. э. была неизмеримо более явственной. Рассмотрим
этот вопрос более подробно, поскольку от его решения зависит и
понимание общего и специфического в становлении раннеклассовых
и сословно-классовых общественных отношений на территории Ле¬
состепной Украины и, шире, во всей умеренной полосе Европы.
Если в условиях Лесостепной Скифии (как и на первых порах
существования древнеславянского общества раннезарубинецкой
культуры) в качестве самостоятельных видов ремесленного произ¬
водства выделились только производство средств производства и
предметов вооружения, с одной стороны, и, возможно, изготовле¬
ние ювелирных изделий — с другой, то во II—III вв. н. э. появля¬
ется ремесленное производство предметов массового потребления,
ориентированное на средние слои населения (гончарное, стеколь¬
ное, токарное и т. п.). Если в скифское время ремесло обеспечи¬
вало, во-первых, относительно высокий уровень производительно¬
сти земледельческого труда, во-вторых, обороноспособность и
политическую целостность сложного социального организма,
в-третьих, частично, престижное потребление знати, или, иными
словами, работало на нужды общества и на удовлетворение по¬
требностей знати, то теперь его продукцией в повседневном быту
начинают широко пользоваться и рядовые общинники. Таким об¬
разом, завершается сложение полной двучленной структуры ре¬
месленного производства (групп А и Б).
236
Следует отметить и явный прогресс в области земледелия; на¬
чинают внедряться более совершенные, плужного типа, орудия
обработки почвы. Причем логично предположить, что рост продук¬
тивности земледелия органически связан и с успехами животно¬
водства. Обилие римских монет, известных по кладам и бесчис¬
ленным единичным находкам, наводит на мысль об их использо¬
вании во внутренней торговле [Брайчевський.—1959]. При учете
такого уровня экономического развития весьма вероятной пред¬
ставляется и мысль о том, что при наличии самостоятельных се¬
мейных домохозяйств и появлении товарно-денежных отношений
земля постепенно переходит в индивидуальное пользование, что
способствует возникновению частного землевладения [Брайчев¬
ський.— 1964.— С. 273—277].
Появление кладов монет, связанных как с развитием частной
собственности на продукты труда, так и с развитием денежного
обращения, свидетельствует о значительном имущественном рас¬
слоении и достаточно далеко зашедшем развитии частнособствен¬
нических отношений. Уровень последних представляется куда бо¬
лее высоким, чем в типичных древнеевропейских обществах ран-
нежелезного века, не говоря уже о древневосточных и древнеаме¬
риканских цивилизациях. В экономическом отношении общество,
оставившее памятники Черняховской культуры, стояло выше обыч¬
ных раннеклассовых обществ, что, безусловно, объясняется не толь¬
ко его внутренними успехами, но и мощным стимулирующим
воздействием соседней позднеантичной цивилизации, в чей
аграрно-сырьевой придаток постепенно превращалось погранич¬
ное население умеренной полосы Европы между Рейном
и Днепром.
Однако, сравнивая социально-имущественное расслоение на¬
селения Черняховской культуры, проанализированное Н. М. Крав¬
ченко [1987], и праславян Лесостепной Скифии по материалам
погребений, неизбежно возникает вывод о том, что в середине
I тыс. до н. э. социальная стратификация была значительно более
резкой. Для позднеантичного времени на территории Украины не
известны погребения, по объему трудовых затрат и ценности со¬
проводительного инвентаря, сопоставимые с курганами лесостеп¬
ной (не говоря о степной) знати скифского периода. Клады пред-
черняховского и Черняховского времени поражают не столько
ценностью украшений, сколько обилием монет. Но если в трудо¬
вых затратах по возведению погребального комплекса фиксиру¬
ется социальный статус умершего, то клад свидетельствует лишь
о богатстве его владельца, поэтому определять уровень общест¬
венного расслоения на основании сопоставления этих двух кате¬
горий источников не совсем правомерно. По данным же могиль¬
ников, разрыв между властьимущими и рядовыми в скифское
время был гораздо более значительным, чем в черняховское.
237
Чем же объяснить тот факт, что общество с более развитой
экономической базой дает качественно более низкий уровень со¬
циальной стратификации? Ключ к решению этой проблемы ле¬
жит, очевидно, в механизме концентрации и перераспределении
прибавочного продукта, неразрывно связанных как со степенью
экономической самостоятельности отдельных домохозяйств, так и
с превалирующим способом трансформации прибавочного продук¬
та в престижно значимые ценности.
В условиях лесостепного праславянского, как и всякого дру¬
гого раннеклассового общества, осуществляется полная монопо¬
лизация общественного прибавочного продукта в руках кастово
обособленной аристократии, концентрировавшей его редистрибу-
тивно-данническим способом и трансформировавшей натуральную
продукцию в престижно значимые ценности через ее централизо¬
ванный сбыт на внешний рынок. При такой системе наследствен¬
ная знать бесконтрольно распоряжается практически всем приба¬
вочным продуктом данного общества, его материальными и тру¬
довыми ресурсами, тогда как массы довольствуются лишь тем,
что необходимо для воспроизводства их рабочей силы. По срав¬
нению с поздней первобытностью их железный уровень прак¬
тически не возрастает, тогда как аристократия приобщается
к роскоши.
Совершенно иная ситуация характерна для древнеславянского
общества лесостепных районов Украины зарубинецкого и, тем бо¬
лее, Черняховского периодов. Ее основу составляли объединенные
в соседские общины экономически самостоятельные домохозяйст¬
ва, главы которых могли свободно распоряжаться большей частью
производимых излишков. Такое состояние не должно было изме¬
ниться и во время установления сарматской гегемонии в Среднем
Поднепровье, хотя, очевидно, в это время у непосредственных
производителей-земледельцев и отчуждалась определенная часть
их прибавочного продукта. Ассимиляция осевшей в Лесостепи
части сармат-роксолан при интенсивном развитии торговых связей
с нуждавшимися в сельскохозяйственной продукции позднеантич¬
ными центрами способствовала экономическому подъему II в. н. э.
В основе последнего лежала личная заинтересованность каждого
домохозяйства в производстве максимально большего объема при¬
бавочного продукта, который полностью или (при наличии дан¬
нической или даже крепостнической, типа илотии, эксплуатации)
частично обменивался на ремесленные товары или римские мо¬
неты, выступавшие в роли всеобщего эквивалента стоимости. На¬
личие свободных средств в руках среднего слоя определило и воз¬
можность развития ремесленного производства товаров массового
потребления на местах, прежде всего — керамики. Его организа¬
торами, как справедливо предполагает В. Д. Баран [1981.—
С. 128—129], на первых порах были, очевидно, выходцы из рим¬
238
ских провинций, производственные навыки которых вскоре могли
быть усвоены и местными мастерами.
Соответственно, люди, пользовавшиеся в быту ремесленными
товарами провинциально-римского типа, как импортного, так и
местного производства, не были представителями некоего, прод¬
вигавшегося с запада или юго-запада на восток этноса, а явля¬
лись в массе своей средней по достатку, обеспеченной частью
местных жителей: древних славян и славяно-сармат в Среднем
Поднепровье, славяно-дакийцев в Верхнем и гето-сармат в Ниж¬
нем Поднестровье и т. д. При этом важно отметить, что, как пока¬
зывают современные исследования [Этнокультурная карта...—
1985.— С. 74], готы, носители вельбарской культуры, появились
на территории Лесостепной и Степной Украины в период, когда
Черняховская культура уже оформилась.
Вышесказанное объясняет тот факт, что, располагая значи¬
тельно более высоким экономическим потенциалом, древнесла¬
вянское общество периода становления и развития Черняховской
культуры по сравнению с праславянским лесостепным скифско¬
го времени было менее стратифицировано. В римское время зна¬
чительная часть прибавочного продукта оставалась в руках не¬
посредственных производителей. Жизненный уровень средних сло¬
ев по сравнению со скифским периодом значительно возрос, а
общественная верхушка не располагала столь эффективными сред¬
ствами эксплуатации рядовых общинников, как в середине I тыс.
до н. э. Вместе с тем, исходя из наличия имущественной (так или
иначе связанной с социальными различиями) дифференциации,,
возникает вопрос о том, каким же путем в данных условиях долж¬
на осуществляться концентрация материальных средств в частных
руках.
В первой половине I тыс. н. э. на территории Лесостепной Ук¬
раины происходили процессы как первого, так и второго пути
классообразования. К I в. н. э. в связи с сарматской экспансией
и, как можно предполагать, созданием в Среднем Поднепровье
крупного военно-политического объединения во главе с роксола¬
нами, явно ускоряются темпы обособления военно-политической
знати: с одной стороны, концентрирующей в своих руках данни¬
ческие поступления, а с другой — получающей от рядовых общин¬
ников «дары» и подношения. Это же должно было происходить и
на сопредельных территориях, в том числе и в оказавшихся в
даннической зависимости общинах; с той лишь разницей, что в
данном случае местная знать могла присваивать часть тех средств,
которые собирались для общественных нужд и передачи гегемо¬
нам. С оживлением торговли важным источником обогащения
должны были становиться и сборы разнообразных пошлин, все¬
возможные формы посредничества в торговле и т. д., что также
осуществлялось общинно-племенной знатью. По мере возрастания
239
ее социально-экономических и военно-политических функций раз¬
вивалось и укреплялось право власти-собственности представите¬
лей родовой, передающей свой социальный статус по наследству,
аристократии на территорию и ее ресурсы. Однако в отличие от
типичных раннеклассовых обществ, в условиях сложившейся си¬
стемы частных домохозяйств, реальная власть-собственность воен¬
ных лидеров и социально-политической знати утверждалась в пер¬
вую очередь на земли и угодья, еще не вошедшие в систему
активного хозяйственного использования. На этих территориях
представители влиятельных кланов могли организовывать собст¬
венные хозяйства с использованием зависимых работников или же
передавать их неполноправным лицам в условное владение.
По мере распада традиционных общинно-клановых связей и ги¬
бели ряда социальных организмов (например, Дакии в начале
II в. н. э.) в обществе появлялось известное число изгоев и бе¬
женцев, не имевших определенного социально-правового статуса
и средств к существованию, но в то же время, нередко являвших¬
ся квалифицированными ремесленниками, опытными воинами
и т. п. Оказываясь на чужой земле, они ищут покровительства
представителей местной знати и, становясь клиентами, поступают
на службу, получая в условное держание участок земли или ор¬
ганизовывая какое-либо ремесленное производство, часть доходов
от которого поступает патрону. Аналогичным образом, хотя и в
более жестоких формах, начинают использоваться и порабощен¬
ные пленники, сажающиеся на землю или вливающиеся в свиту
господина. В перспективе положение тех и других сближается, а
их потомки оказываются лично зависимыми, но владеющими сред
ствами производства, стоящими вне общинных структур данного
социального организма. Наличие таких лиц определяет богатство
и влияние их патронов, в свою очередь, как правило, занимаю¬
щих высокие общественные должности и обогащающихся за счет
причастности к общественным средствам, налоговым и данниче¬
ским поступлениям.
Как видим, в реальных условиях протоклассовых обществ
среднеевропейской полосы позднеантичного времени первый и вто¬
рой путь классообразования реализовывались совместно, взаимо-
обусловливая и взаимодополняя друг друга. Власть знати и ее
право распоряжаться неиспользованным земельным фондом со¬
здавали условия для появления при главах аристократических ро¬
дов многочисленных клиентов и невольников, в массе своей на¬
делявшихся средствами производства (в первую очередь — земель¬
ными наделами) фактически за общественный счет, притом что
выплачивавшаяся ими рента-налог всецело присваивалась их гос¬
подином. Вместе с тем наличие подобного рода зависимых лиц, в
случае необходимости составлявших вооруженную свиту патрона,
усиливало социальный вес последнего и, таким образом, опреде¬
240
ляло, наряду с другими факторами, его реальную возможность
обогащения за счет общественных средств, военной добычи или
пожалований, даров со стороны провинциально-римских властей
или глав соседних племен и общин. Такие люди и сосредоточива¬
ли в своих руках значительную массу натурального прибавочного
продукта, реализуя его на внешнем рынке за римские деньги или
в обмен на престижно значимые ценности. Они и являлись владель¬
цами кладов римских монет, в которых встречаются и императорские
медальоны (либо трофеи, либо подарки местным аристократам).
Сказанное позволяет сделать вывод о том, что на территории
Украинской Лесостепи и, прежде всего, Среднего Поднепровья, в
первой четверти I тыс. н. э. шел активный процесс трансформации
протоклассового общества (через развитие черт, характерных для
раннеклассовых социальных организмов) в сословно-классовое,
раннефеодального типа. Поэтому мы в целом согласны с Б. Д. Гре¬
ковым, Б. А. Рыбаковым, В. И. Довженком, М. Ю. Брайчевским
и другими, определивших общество Черняховской культуры как
складывающееся раннефеодальное. Аналогичные процессы, как от¬
мечалось ранее, происходили в эту же эпоху в сходных формах и
в Центральной Европе, к северу от Дуная, как, очевидно, в При¬
кубанье и на Северном Кавказе, то есть по всей территории ближ¬
ней периферии позднеантичной цивилизации.
Новый этап в утверждении раннефеодальных отношений на
территории Украины был связан с эпохой так называемых «гот¬
ских» или «скифских» войн, охватывающей, главным образом,
вторую треть III в. — время глубочайшего политического кризиса
Римской империи. Сама возможность победоносных походов вар¬
варских полчищ из областей Северо-Западного Причерноморья на
Боспор, в Подунавье, на Балканы и в Малую Азию свидетельст¬
вует о высоком экономическом потенциале и политической спло¬
ченности, согласованности действий социальных организмов, ос¬
тавивших памятники эпохи расцвета Черняховской культуры. На¬
тиск на римские границы, продолжавшийся почти непрерывно на
протяжении нескольких десятилетий, практически исключал ре¬
гулярные крупномасштабные торговые связи между провинциями
и периферией империи. Поэтому, вполне возможно, что варвар¬
ское население территории Молдавии и Украины в III в. полно¬
стью обеспечивало себя всеми необходимыми сельскохозяйствен¬
ными и ремесленными товарами. В отличие от предшествующей
эпохи занятые в этих областях мастера едва ли могли быть сво¬
бодными переселенцами, временно работающими на варварской
периферии. Они должны были быть либо ассимилировавшимися
потомками последних, либо освоившими их технологию местными
специалистами. В середине III в. число ремесленников пополня¬
лось и за счет уводимых в плен жителей разоренных варварскими
дружинами провинций.
16-8-589
241
Ill в. не внес существенных изменений в характер производст¬
ва и концентрации в руках знати общественного прибавочного
продукта, однако принципиально иной стала форма его трансфор¬
мации в престижно значимые ценности. Если ранее последние прш
обретались благодаря торговле и, отчасти, деятельности местных
ремесленников, то теперь усилившаяся военная знать считала бо¬
лее выгодным обогащаться за счет военных грабежей. Натураль¬
ный прибавочный продукт, отправлявшийся ранее в античные
центры, теперь обеспечивал массу профессиональных воинов —
наиболее трудоспособную часть населения, исключенную из сферы
материального производства. При помощи содержавшихся на об¬
щественные средства воинов, а также используя личные отряды,
военная знать захватывала сокровища, обладание которыми де¬
монстрировало ее господствующее положение в обществе. В ее
руках оказывалась основная масса пленников, освобождавшихся
за выкуп или превращавшихся в эксплуатируемых лично зависи¬
мых производителей. Все это вело к усилению социально-эконо¬
мической стратификации.
Известное представление о древнеславянском, антско-полян-
ском, обществе Украинской Лесостепи III—IV вв. может дать со¬
циальная структура вестготов того времени, находившихся при¬
близительно на том же уровне экономического развития. Они
занимали территорию Молдавии и Нижнего Подунавья, соответ¬
ствуя, таким образом, второму (по В. Д. Барану) региону Чер¬
няховской культуры, и являлись ближайшими юго-западными
соседями антов, соприкасавшихся с ними, очевидно, в районе Сред¬
него Поднестровья. В рассматриваемый период у вестготов суще¬
ствовала наследственная королевская власть, четко обособившая¬
ся от рядового населения родовая аристократия, постоянные воен¬
ные дружины, а также рабы и вольноотпущенники, хотя основную
массу населения составляли свободные общинники [Корсунский.—
1965.— С. 62—64]. При этом «вольноотпущенники» являлись, в
основном, лично зависимыми, но владеющими средствами произ¬
водства людьми, близкими по статусу разнообразным категориям
клиентов.
Конечно, у более отдаленных от римских провинций и не при¬
нимавших столь активного участия в их разграблении антов ко¬
личество невольников, вольноотпущенников и лично зависимых,
эксплуатируемых знатью их потомков должно было быть менее
значительным. Однако, судя по данным Черняховских могильни¬
ков Среднего Поднепровья [Кравченко.—1987], и применительно
к антскому обществу можно говорить о достаточно дробном со¬
циальном делении. При этом важно подчеркнуть, что главу ан¬
тского объединения — Божа — как и правителей вестготов, остго¬
тов и гуннов, Иордан [Гетика, 247] называет рексом — термином,
употреблявшимся для обозначения наследственной царской, коро¬
242
левской, княжеской власти. На этом основании исследователи де¬
лают вывод о том, что «власть Божа мыслилась, видимо, уже как
наследственная; вокруг него был значительный слой высшей пле¬
менной (или союзно-племенной) верхушки, участвовавшей в управ¬
лении объединением, скорее всего возглавлявшей отдельные пле¬
мена союза» [Королюк, Литаврин, Флоря.—1982.— С. 19]. Отно¬
сительно данной эпохи Б. А. Рыбаков предполагает появление
раннегосударственных институтов в рамках антского объединения
[1981.— № 1.— С. 68; 1982.— С. 41], а М. Ю. Брайчевский, отож¬
дествляя антов с летописными полянами, предлагает рассматри¬
вать это объединение в качестве «варварского королевства», ана¬
логичного «королевствам» готов, лангобардов или бургундов
[1964.—С. 132; 1988.—С. 6].
Очевидно, говорить о становлении раннегосударственных орга¬
нов власти и управления в антском (Полянском) обществе фи¬
нальной античности вполне правомерно. Об этом свидетельствует
и определяемый по археологическим источникам высокий уровень
социально-экономического развития, и наличие развитой военно¬
политической организации, возглавляемой наследственным князем
и аристократией (Иордан упоминает о 70 старейшинах, погибших
вместе с Божем и его сыновьями). Данное объединение можно
охарактеризовать как «земельное княжение», аналогичное суще¬
ствовавшему в раннем средневековье у древлян или вятичей.
Не удивительно, что при наличии благоприятных исторических ус¬
ловий у антов-полян такая форма общественной организации сло¬
жилась на несколько веков раньше. Его археологическим эквива¬
лентом в рассматриваемое время можно, вероятно, считать ядро
третьего (по В. Д. Барану), лесостепного, варианта Черняховской
культуры в междуречье Днестра — Днепра, а также примыкающих
к нему районах Днепровского Левобережья.
Относительно IV в. можно говорить о сложении на территории
Украины, Молдавии и прилегающих к ней районов Румынии трех
сложных социальных организмов: остготского, вестготского и ант¬
ского, соответствующих [по В. Д. Барану], I, II и III регионам Чер¬
няховской культуры. На протяжении III в. они находились еще в
стадии формирования, представляя более-менее устойчивую кон¬
ференцию скифо-сармато-гето-дакийско-славянско-германских эт¬
нополитических группировок, преследующих общую цель: ограб¬
ление римских провинций, получение престижно значимых ценно¬
стей, необходимых для окончательного утверждения сословно-клас¬
совой общественной структуры раннефеодального типа. Во второй
трети III в. варварские войска, состоявшие из представителей раз¬
личных этнических групп южной части Восточной Европы, возглав¬
лялись главным образом сарматами или готами, но к началу IV в.
в низовьях Дуная и Днепра власть закрепляется за представителя¬
ми вестготского и остготского правящих домов.
16
243
На рубеже III—IV ъв. существенно изменяется и внешнеполи¬
тическая ситуация. В правление Диоклетиана и Константина Рим¬
ская империя вновь окрепла настолько, что новые нападения на ее
территорию не сулили варварам никаких успехов. Отказавшись от
Дакии и стабилизировав границу по Дунаю римляне наносят го¬
там ряд тяжелых поражений. Однако привычка жить за счет до¬
полнительных средств толкала варварских, в первую очередь ост¬
готских, правителей на поиск новых путей обогащения, связанных,
в новой обстановке, с попытками организации даннической экс¬
плуатации недавних союзников.
Побежденный римлянами в 332 г., остготский король Гиберих
вскоре нападает на вандалов и возвращается с богатой добычей.
Наследовавший ему Германарих начинает широкое завоевание со¬
седних народов, стремясь уже не столько к их разовому ограбле¬
нию, сколько к организации их даннической эксплуатации. Общий
список якобы подчиненных им племен [Иордан, Гетика, 116] не
вызывает доверия. Однако агрессия против герулов и венедов (оче¬
видно, западной части славянских племен, так как славян Лесо¬
степи Иордан называет антами) представляется вполне вероятной.
Непосредственно граничившие с остготами вестготы, а возможно,
анты и росомоны, уже, очевидно, находились в каких-то договор¬
ных отношениях с ними, что не исключает стремления Германари-
ха подчинить их даннической эксплуатации. Однако, как отмечает
Иордан, гегемония остготов держалась недолго [Гетика, 121]. Соз¬
данное Германарихом раннеполитическое объединение начало рас¬
падаться еще при его жизни. В 365—367 гг. из него вышли вестготы.
Вскоре, после тяжелого ранения, полученного в стычке с предста¬
вителями росомонской знати, Германарих скончался (375 г.). За
этим последовали: подчинение остготов гуннами, их попытка осво¬
бодиться от зависимости, война с антами и окончательное подчи¬
нение гуннами. Создание суперсложного раннефеодального соци¬
ального организма под главенством остготской династии Амалов,
несмотря на временные успехи Германариха, не удалось. В борьбе
с готами, в конце IV в. погибла и правящая элита антского обще¬
ства.
Причиной гибели суперсложного социального организма «дер¬
жавы Германариха» явились не социально-экономические факторы
(развивавшаяся форма надстройки вполне соответствовала произ¬
водственному базису), а политические моменты как внутреннего,
так и внешнего характера. Создавшееся остготами объединение не
могло быть прочным в силу целого ряда внутренних причин. Сос¬
тавлявшие его ядро остготы ни экономически, ни культурно не пре¬
восходили подчиненные ими народы. Их власть могла поддержи¬
ваться только насилием. Но осуществлять такое насилие было слож¬
но в силу того, что зависимые общества не только являлись совер¬
шенно самостоятельными в экономическом плане, но и сохраняли
244
свои раннеполитические структуры. Их подчинение остготам не
оправдывалось ни экономическими выгодами, ни интересами сов¬
местной обороны. Кроме того, в этнокультурном плане население
подчиненных Германарихом территорий было разнородным, дале¬
ким от господствующей готской военной знати. Все это и привело
к тому, что перед лицом первой же значительной военной угрозы со
стороны гуннов, остготы оказались одни: просуществовавший не¬
долгое время под их главенством сложный социальный организм
к моменту появления гуннов уже фактически распался. Победа по¬
следних завершила его крушение.
Установление гуннской гегемонии в Северном Причерноморье
не сказалось негативно на образе жизни антов-полян лесостепных
областей Украины. В отличие от более южных районов, Черняхов¬
ские материалы прослеживаются здесь и в первой половине V в.
Тот факт, что при готском нападении на антов (при Винитаре)
гунны выступили на стороне последних, притом что Лесостепь не
была разграблена кочевниками, свидетельствует об установлении
мирных антско-гуннских взаимоотношений: гунны стремились к
границам Рима и, естественно, были заинтересованы иметь у себя
в тылу союзников, а не врагов. Как и все кочевники они нуждались
в надежной зерновой и металлургической базе. Поэтому «дружест¬
венные» отношения между ними представляли собой (очевидно, в
относительно мягкой форме) данническую зависимость лесостеп¬
ных славян от гуннских властителей.
Вместе с тем вытеснение вестготов из Нижнего Подунавья и
установление гуннского господства в Центральной Европе, очевид¬
но, благоприятствовали расселению славян в юго-западном и за¬
падном направлении. Кочевников-гуннов и земледельцев-славян
привлекали различные ландшафтные зоны — степь и лесостепь —
пересекающиеся в областях Нижнего и Среднего Подунавья. Кро¬
ме того, гунны были заинтересованы в привлечении земледельче¬
ского населения в разоренные ими области, где начинало склады¬
ваться ядро государства Аттилы второй четверти V в. н. э.
Несмотря на все это, обстановка V в. не особенно благопри¬
ятствовала интенсификации социально-экономического развития
лесостепного славянства. Связи с античной цивилизацией (пере¬
живавшей в это время глубочайший кризис, окончившийся ги¬
белью Западной империи и перерождением Восточной в ранне¬
средневековую Византию), стимулировавшей ранее общественный
и культурный прогресс, фактически оборвались. Оформившаяся
в рамках антского «княжения» к концу IV в. политическая над¬
стройка сильно пострадала в ходе борьбы с готами. Судя по тому
что анты в VI в. не подчинялись единому правителю, можно пред¬
положить, что после гибели Божа и его сыновей (то есть, после
пресечения правящей ранее династии) антское «княжение», как
иерархически организованный сложный социальный организм, уже
245
не возродилось, а новая княжеская династия у приднепровской
части антов — полян-русов начинается с Кия, деятельность кото¬
рого большинство ученых относит, вслед за Б. А. Рыбаковым, ко
времени правлению Юстиниана I (527—565 гг.), вероятнее всего,
ко времени окончания антско-византийской (начало 530—545 гг.),
но до начала антско-аварских (560 г.) войн. Таким образом, на
протяжении всего V и начала VI вв. прибавочный продукт не кон¬
центрировался в руках сколько-нибудь сильного правителя и ан¬
тское общество вновь оказалось на уровне протоклассовых от¬
ношений.
§ 3. Социально-экономические факторы, определившие
сложение ядра Древнерусского государства
Одним из наиболее значительных достижений советской исто¬
рической науки послевоенных лет было определение А. Н. Насо¬
новым [1951], по данным летописей, социально-политического
объединения среднеднепровских славян преддревнерусского перио¬
да «Русской земли». Б. А. Рыбакову [1953] удалось показать со¬
ответствие границ данного социального организма с территорией
распространения богатых кладов Среднего Поднепровья и Днеп¬
ровского Лесостепного Левобережья третьей четверти I тыс. н. э.,
содержащих своеобразные пальчатые фибулы и ювелирные изде¬
лия специфического облика, определенные исследователем как
«древности русов».
В дальнейшем идея о локализации русов в Лесостепном Под-
непровье в VI—VIII вв. была более детально обоснована на осно¬
вании анализа различных категорий археологических материа¬
лов. М. Ю. Брайчевский в качестве археологического эквивалента
начальной Руси считает памятники пастырского и волынцевского
типов, связанные с ювелирными комплексами пальчатых фибул,
соотносимые с установленными по летописям пределами «Русской
земли» и свидетельствующие о том, что оставившее их население
по уровню своего развития заметно опережало соседей [1968.—
С. 165—170]. Аналогичным образом П. Н. Третьяков рассматри¬
вал и многочисленные поселения Среднего Поднепровья третьей
четверти I тыс., для которых характерен сравнительно высокий
уровень ремесленного производства. По мнению исследователя,
оставившее их население «составляло единый массив обитателей
древнейшей Русской земли, непосредственных предков среднеднеп¬
ровского населения времен Киевской Руси» [Третьяков.— 1970.—
С. 92].
Поскольку на данной территории в последней четверти I тыс.
н. э. размещалось ядро Древнерусского государства, а в период
Черняховской культуры здесь существовало раннеполитическое
246
объединение антов, целесообразной представляется точка зрения
И. П. Шасткольского на «Русскую землю» VI—VIII вв. как на
определенный этап социально-политического развития среднеднеп¬
ровских славян, следующий за стадией «племенного» или «зе¬
мельного» княжения [1972.— С. 56—60]. Ее вполне можно счи¬
тать формирующимся ядром Древнерусского государства. В силу
действия ряда взаимообусловленных факторов, проанализирован¬
ных в работах П. П. Толочко [1972, 1972а.— С. 35—41; 1982; Но¬
вое в археологии Киева.— С. 38—78 и др.], главой данного над¬
племенного образования становится Киев, чье формирование и
развитие как городского центра является результатом утвержде¬
ния Киевской Руси в качестве суперсложного раннефеодального
государственного организма.
Постараемся определить факторы, способствовавшие становле¬
нию ядра Древнерусского госудрства, предварительно, в общих
чертах, рассмотрев историческую ситуацию на юге Восточной Ев¬
ропы в первые века средневековья.
Крушение державы Аттилы и отступление гуннов из Централь¬
ной Европы в Приазовские степи ставило перед среднеднепров¬
скими славянами задачу организации самообороны, причем нахо¬
дившиеся в самом опасном, пограничном районе русы скорее всего
и должны были выступить в роли инициаторов создания новой во¬
енно-политической федерации на базе прежнего антского (Полян¬
ского) племенного княжения Божа. Важным стимулом к сплоче¬
нию лесостепных славян в первой половине VI в. должно было
послужить и обострение отношений с Византией. В это время сла¬
вяне-анты, согласно ранневизантийским историкам, уже составля¬
ли основное население северного берега Дуная. Жили они рас¬
сеяно, и, на первых порах, после колонизации опустевших с ухо¬
дом вестготов на Балканы земель, не имели устойчивой военно¬
политической организации.
На основании текста Прокопия Кесарийского, В. П. Петров
[1972.— С. 26—39] показал, что, вопреки широко распространен¬
ному мнению, начало антско-византийской войны положили не
славяне, а вторгавшиеся на осваиваемые ими земли Дунайского
Левобережья для захвата рабов, пограничные византийские отря¬
ды. На террор императорских войск анты смогли, вскоре, отреаги¬
ровать сплоченным выступлением и добиться крупных успехов.
С середины 30-х годов VI в. пограничные византийские части уже
не могли противостоять их ответным вторжениям. Столь мощный
натиск едва ли мог осуществляться силами только придунайских
общин. Гораздо вероятнее предполагать, что им на помощь приш¬
ли и отряды соплеменников из Лесостепной Украины, в частнос¬
ти — из Среднего Поднепровья, что подтверждается находками
ювелирных изделий типа «древностей русов» в Нижнем Поду-
навье.
247
Почти пятнадцатилетняя антско-византийская война показала
силу окрепшей федерации юго-восточной части славян, принесла
богатую добычу и обеспечила получение значительных денежных
сумм от константинопольского двора. Однако, очевидно, ее более
важным итогом явилось дальнейшее обособление прослойки про¬
фессиональных дружинников во главе с князьями, все более
властно использовавших общественные средства. Вновь начинал
укрепляться механизм концентрации части прибавочного продукта
в руках военной знати.
При этом анты, в конфликте с Византией, не стремились к
захвату чужих территорий, хотя и пытались завладеть стратеги¬
чески важным пунктом на Нижнем Дунае — крепостью Туррис.
Судя по условиям мира и заключения антигуннского союза антов
с империей [История Византии.—1967.— Т. I.— С. 340], лесостеп¬
ная часть славян была более обеспокоена защитой собственных
земель от набегов кочевников. Однако главный удар по антской
федерации нанесли не гунны, а орды авар во главе с ханом Бая¬
ном, обрушившиеся на славянские земли на рубеже 50—60-х го¬
дов VI в. Византийские историки красочно описывают бедствия,
принесенные антам аварским нашествием.
В 567—568 гг. основная масса кочевников перемещается на
территорию Среднего Подунавья, откуда, подчинив часть склавен-
ских племен, они совершают походы на Византию, в Западную
Европу и в Прикарпатье, разоряя землю дулебов. После 602 г.
антской федерации, как политической реальности, уже не сущест¬
вовало: ее нижнедунайские компоненты переоформились в новый
союз и вступили в договорные отношения с Византией, став ее
федератами. В Среднем Поднепровье, очевидно, в связи с этими
событиями, окончательно выкристаллизовывается протогосударст-
венное объединение «Русская земля», пережившее движение бул¬
гар хана Аспаруха в третьей четверти VII в. и устоявшее во вре¬
мя хазарского нашествия середины VIII в.
Аналогичные процессы социально-политической консолидации
в ту эпоху происходили и в других частях южной половины сла¬
вянского мира: в начале 20-х годов VII в. в ходе широкого ан-
тиаварского восстания в западнославянских землях возникает
держава Само, а «семь племен» Нижнего Подунавья, слившись
с ордой хана Аспаруха, в 679 г. трансформируются в новое го¬
сударство — Болгарию.
Как видим, важнейшим внешним стимулом формирования про-
тогосударственных и раннегосударственных славянских образо¬
ваний третьей четверти I тыс. н. э. была военная угроза, главным
образом со стороны двигавшихся с востока тюркоязычных кочев¬
ников. Первыми сталкивались с ними поляне-русы Среднего Под-
непровья. Социально-экономическое развитие, происходившее в
столь сложных условиях, убедительно свидетельствует об их воен¬
248
но-политическом могуществе, о способности их дружин противо¬
стоять накатывавшимся из степей ордам.
Становление нового раннеполитического объединения на терри¬
тории Лесостепной Украины в третьей четверти I тыс. н. э. свя¬
зано с определенными изменениями в экономической субсистеме,
фиксируемыми по археологическим материалам. В первую оче¬
редь, в основе экономического подъема лежали успехи в производ¬
стве средств производства — металлургии и кузнечном деле.
В третьей четверти I тыс. н. э. на территории Правобережной
Украины появляются достаточно крупные железоделательные цент¬
ры, известные по раскопкам у сел Гайворон на Южном Буге и
Григорьевка на Житомирщине. Большое количество железопла¬
вильных горнов (25 — на первом и 30 — на втором) свидетель¬
ствует, что их продукция была рассчитана не на потребление ка¬
кой-либо отдельной общины, а удовлетворяла запросы более круп¬
ных социально-политических образований. Соответственно, такого
рода производственные центры должны были подчиняться органам
складывавшейся политической надстройки, так как от их работы
зависело не только (и, очевидно, не столько) сельскохозяйствен¬
ное производство, сколько обороноспособность всего общества. Ве¬
роятнее всего, потребность в железе отдельных общин в основ¬
ном удовлетворялась за счет местных металлургов, тогда как ра¬
бота крупных производственных центров обеспечивала нужды обо¬
роны социального организма в целом.
В VII—VIII вв. в южном регионе восточнославянского мира,
как отмечает Г. А. Вознесенская, происходит дальнейшее обособ¬
ление кузнечного дела от металлургии, что подтверждается наход¬
ками кузницы с соответствующим набором инструментов на Пас¬
тырском городище и кузнечных инструментов на городище у
с. Зимно. Однако, несмотря на увеличение объема производства,
в технике кузнечного дела по сравнению с предшествующим пе¬
риодом существенных изменений не произошло [Вознесенская.—
1978.— С. 64]. Эти и другие данные позволяют говорить о том, что
прогресс в сфере производства средств производства и предметов
вооружения в рассматриваемое время носил скорее не качествен¬
ный, а количественный характер. Технологические изменения поч¬
ти не ощутимы, хотя наблюдается концентрация железодеятель¬
ного и кузнечного производств, работающих на заказ и под конт¬
ролем раннеполитических органов власти и управления. Такого
рода изменения в области социальной организации ремесленного
производства должны были быть связаны не только с укреплением
органов политической надстройки, но и с соответствующим этому
увеличением объема, концентрировавшегося в руках их руководи¬
телей, натурального продукта, за счет которого содержались по¬
стоянные дружины, развивались ремесленные центры и возраста¬
ла степень престижного потребления знатью.
249
Более сложим является вопрос о характере ремесленного про-
изводства предметов потребления. По сравнению с предшествую¬
щим Черняховским временем наблюдается упадок гончарного про¬
изводства. Деградация ремесел, продукция которых рассчитана
на рыночный сбыт, свидетельствует о явном упадке едва начавших
развиваться в позднеантичное время товарных отношений, о пол¬
ном господстве натуральной системы хозяйства. Об этом же гово¬
рит и отсутствие притока массовых импортных изделий, что объяс¬
няется исторической ситуацией в Европе того времени.
Вместе с тем, при общем упадке производства предметов по¬
требления, именно в это время в Среднем Поднепровье наблюда¬
ется расцвет ювелирного дела, о чем можно судить по находкам
остатков соответствующих мастерских и многочисленных кладов,
содержащих изделия, названные Б. А. Рыбаковым «древностями
русов». Данное обстоятельство вполне объяснимо в контексте си¬
стемы условий классообразования. Если в период консолидации
«Русской земли» усиливается механизм концентрации обществен¬
ного прибавочного продукта в руках военно-политической знати, а
при слабости внешнеторговых связей его обмен на импортные то¬
вары в значительном масштабе осуществляться не может, точно
так же, как в силу исторической обстановки нет возможности осу¬
ществлять регулярные грабительские походы против цивилиза¬
ционных центров, единственным путем получения престижно зна¬
чимых ценностей является организация собственного производст¬
ва таких изделий. Историческая обстановка первых столетий ран¬
него средневековья в равной мере определяла как упадок товар¬
ного производства бытовых предметов массового потребления, так
и расцвет ювелирного ремесла, обслуживающего престижные за¬
просы знати.
Перечисленные изменения в системе производства предметов
потребления должны были быть прямо связаны с определенными
сдвигами в сфере циркуляции (а значит и в области концентрации)
прибавочного продукта. В условиях обострившейся на юге Вос¬
точной Европы со второй половины V в. военно-политической си¬
туации, с прекращением стимулировавших ранее экономические
и культурные процессы импульсов со стороны южных цивилиза¬
ций, заметно возрастает роль военной знати, концентрирующей в
своих руках общественные средства. Расходуя его главным обра¬
зом на нужды самообороны, укрепляющаяся княжеская власть ор¬
ганизовывает крупное железоделательное производство и соору¬
жает в стратегически важных пунктах укрепленные «грады». В по¬
следних сосредоточиваются органы надобщинного управления, ма¬
териальные средства, военные силы, ремесленники, выполняющие
общественные заказы и работающие на престижное потребление
знати. Фокусной точкой движения, концентрации и перераспреде¬
ления прибавочного продукта в масштабах среднеднепровского
250
раннеполитического объединения становится Киев. На региональ¬
ном уровне сходные процессы должны были протекать и в та¬
ких формировавшихся раннегородских центрах, как Пастырское
городище, Чернигов, Переяслав, Родня, Витачев, Вышгород, Лю-
беч и др. Концентрация средств в политических центрах разного
уровня способствовала их становлению в качестве городов ранне¬
феодального общества [Толочко.—1985; 1985а].
Напомним, что в основе хозяйства восточнославянского об¬
щества на протяжении всей его истории лежало земледелие, со¬
четавшееся с животноводством, при некоторой роли рыболовства
и охоты. За счет усовершенствования орудий обработки почвы и
уборки урожая земледелие становилось более продуктивным. При
этом важно обратить внимание на отмеченный В. И. Довженком
факт, что в определяющих экономический потенциал сферах про¬
изводства, не только металлургии и металлообработки, но и в зем¬
леделии, славянское население Лесостепи использовало достиже¬
ния предшествующего, Черняховского времени. Так, если во вто¬
рой четверти I тыс. н. э. здесь только появляются орудия плуж¬
ного типа, то «все наральники второй половины тысячелетия, что
найдены в лесостепных районах, относятся к типу широколезвий¬
ных, близких в функциональном отношении к плугу» [Довже-
нок.— 1972.—С. 48].
Как видим, при оценке характера экономики среднеднепров¬
ских славян преддревнерусского периода выделяются следующие
моменты. На основании достижений предшествующих веков в об¬
ласти земледелия, металлургии и металлообработки в третьей чет¬
верти I тыс. н. э. наблюдается дальнейший рост основных, опре¬
деляющих экономический потенциал общества, сфер: производст¬
во средств производства (равно как и вооружение) и сельскохо¬
зяйственной продукции. Это обеспечивало прочную основу появ¬
ления и укрепления ядра Древнерусского государства. При из¬
менении исторической ситуации для организации самообороны
большая, по сравнению с предыдущим периодом, часть прибавоч¬
ного продукта отчуждается у непосредственных производителей и
концентрируется в руках знати, что, наряду с другими факторами,
способствует упадку товарного производства предметов потреб¬
ления, но создает условия для развития ювелирного ремесла, ори¬
ентирующегося на запросы военной знати. Можно предположить,
что по сравнению с эпохой Черняховской культуры в руках не¬
посредственных производителей оставался меньший объем про¬
изводившегося ими прибавочного продукта, тогда как знать, опи¬
равшаяся на военные дружины, располагала большими средст¬
вами.
Такое состояние экономической субсистемы предопределяло и
некоторые изменения (по сравнению с Черняховским периодом) в
реализации процесса классообразования. Усиливается значение
251
первого из двух выделенных Ф. Энгельсом путей классообразования,
притом что, для реализации второго, условия V—VIII вв. были
мало благоприятны. Основная масса прибавочного продукта со¬
средоточивалась в руках представителей органов общественной
власти во главе с киевским великим князем, опиравшихся на
представителей региональных общинных и надобщинных струк¬
тур. Угасание товарно-рыночных отношений в середине I тыс.
практически сводило на нет возможность личного обогащения вне
причастности к системе власти, а следовательно, и вне контроля
за движением прибавочного продукта от непосредственного про¬
изводителя к политическому лидеру. Именно в это время и скла¬
дывалась на территории Среднего Поднепровья и в прилегающих
районах та многоступенчатая социально-политическая иерархия
древнерусского общества, которая на основании письменных ис¬
точников была реконструирована Б. А. Рыбаковым [1981.— № 2]
для Руси IX в. В основе ее лежало нерасчлененное единство со¬
циального (нередко — наследственного) статуса личности, ее
места в системе общественной власти и управления, правового
статуса и материального обеспечения. На основании разделения
общественного труда (как между умственным и физическим, так
и в рамках каждой из этих сфер деятельности) формируются со¬
словия, система отношений между которыми предполагает эксплу¬
атацию вышестоящими нижестоящих.
Как видим, логично предположить, что в рамках «Русской
земли» еще до хазарского нашествия были представлены два глав¬
ных условия становления классового общества: производство и
концентрация натурального прибавочного продукта. Однако с его
трансформацией в престижно значимые ценности дело обстояло
гораздо сложнее. Как отмечалось, в силу конкретных причин глав¬
ным направлением реализации последнего было развитие юве¬
лирного дела на собственной территории. Известно, что на Сред¬
нем Поднепровье отсутствуют месторождения цветных и благород¬
ных металлов, драгоценных камней и прочих материалов для со¬
ответствующего производства. Поэтому при сокращении торговых
связей их доставка была затруднительна. Тем более этого доро¬
гого сырья не было у лесных племенных княжений, так что его
нельзя было получить и за счет ограбления соседей. Уровень ре¬
месла был еще невысок и местные мастера не могли обеспечить
должный уровень престижного потребления знати. Требовался
выход на внешний, южный, рынок, однако в низовьях Днепра гос¬
подствовали кочевники, а Византия с конца VI по начало IX вв.
находилась в состоянии глубокого экономического и социально-по¬
литического кризиса.
Исходя из сказанного, становится понятным значение уста¬
новления тесных славяно-хазарских связей во второй половине
VIII в. для окончательного утверждения новых общественных от¬
252
ношений в Приднепровье. С одной стороны, хазарское нашествие,
в результате которого погиб южный форпост Русской земли —
Пастырское городище и, очевидно, другие славянские поселения
в пограничных со степью районах, должно было причинить значи¬
тельный материальный ущерб и привести к ощутимым потерям в
людских ресурсах. У славян Лесостепного Левобережья, попавших
в зависимость к каганату (вероятно, не собственно хазар Нижнего
Поволжья, а хазаро-булгаро-аланского объединения в бассейне
Северского Донца) замедлились темпы социально-экономического
развития. Вполне вероятно, что и киевский князь некоторое время
платил кагану откупную дань, что в какой-то степени гарантиро¬
вало безопасность жителям правобережного Лесостепного Подне-
провья. Естественно, такого рода безвозмездное отчуждение части
общественного прибавочного продукта негативно сказывалось на
темпах общественного развития «Русской земли».
Вместе с тем хазарское давление вынуждало среднеднепров¬
ских славян консолидировать свои силы. П. П. Толочко пишет,
что «государство «Русская земля» развивалось и крепло в борь¬
бе с хазарской экспансией» [1987.— С. 28]. Вопрос о том, как
именно происходило сплочение лесостепных приднепровских сла¬
вян вокруг Киева в ходе совместной их организации (повторяя
слова А. Дж. Тойнби) «отклика» на «вызов», со стороны степи
еще недостаточно исследован. Однако можно высказать некото¬
рые предварительные предположения.
Исследователи единодушны в том, что богатые клады Средне¬
го Поднепровья, содержащие так называемые древности русов,
были закопаны их владельцами в середине VIII в. в связи с ха¬
зарским нашествием. Удивительный, на первый взгляд, факт от¬
сутствия подобного рода кладов на Киевщине П. Н. Третьяков
убедительно объяснил тем, что этот, наиболее удаленный от сте¬
пи, район «Русской земли» не испытал удара со стороны кочев¬
ников. Поэтому у его населения не было необходимости зарывать
в землю сокровища [1970.— С. 99]. На основании этого факта
правомерно предположить значительный отток населения из юж¬
ных районов Правобережной Лесостепи и с Левобережья на Ки¬
евщину, что другими словами, означало переход этих людей под
покровительство и защиту киевского правителя. Не имея прав на
находившиеся во власти князя земли, будучи беженцами и изгнан¬
никами, они попадали в прямую зависимость от представителей
местной власти, выделивших им те или иные участки. Находив¬
шиеся среди них ремесленники и дружинники сосредоточивались
в политических центрах и, прежде всего, в самом Киеве, посту¬
пая на службу к князю. Все это, безусловно, усиливало его власть,
делая его более независимым от вече. Кроме того, гибель посе¬
лений (в том числе и крупнейшей крепости на юге — Пастырско¬
го городища) по Ворскле, Роси и Тясмину при истреблении зна¬
253
чительной части тамошней военной знати и ликвидации матери¬
альной базы у тех представителей аристократических родов, ко¬
торые укрылись при дворе киевского князя, делало последнего
единственным полновластным правителем Среднего Поднепровья,
не имеющим ни реальных, ни потенциальных конкурентов среди
местных властителей.
Выдвижение Киева в качестве естественного центра консоли¬
дации славян Среднего Поднепровья и, шире, всей Лесостепной
Украины в условиях хазарской угрозы привело к тому, что лево¬
бережное, оказавшееся в наиболее тяжелом положении, и право¬
бережное население, искало у него защиту и покровительство.
Кроме того, на протяжении VII в. Прикарпатье и Волынь, заня¬
тые племенными союзами (княжениями?) хорватов и дулебов (с
которыми исследователи давно соотносят сведения арабского ав¬
тора X в. Аль-Масуди о мощном славянском раннеполитическом
объединении валинана-волынян во главе с «царем».— Ключев¬
ский.—1987.— Т. 1.— С. 123) подверглись опустошительному на¬
шествию авар и были разгромлены. Это способствовало включе¬
нию их ослабленных восточных компонентов в складывавшееся
вокруг Киева раннеполитическое объединение, в сфере влияния
которого, естественно, оказались пограничные со степью тиверцы
и уличи, а также, возможно, обитавшие вблизи Киева древляне.
Если исходить из гипотезы о том, что нивелировка облика
материальной культуры косвенно отражает процессы социально-
экономической и этнокультурной интеграции, то можно пред¬
положить, что складывавшееся единство материальной культуры
славянского населения лесостепных и лесных областей Украины к
западу от Днепра, оставившего памятники типа Луки-Райковец-
кой, свидетельствует о становлении нового сложного социального
организма.
Взаимодействие Руси с Хазарией не только стимулировало про¬
цесс консолидации восточнославянских племенных княжений во¬
круг Киева (способствовавшего возрастанию объема концентри¬
ровавшегося в руках великих князей прибавочного продукта), но
открывало путь славянским товарам на рынки Востока. Каганы,
после неудачных войн с арабами в 20—30-х годах VIII в., пред¬
почитали поддерживать с Халифатом мирные торговые отноше¬
ния. Однако, как отмечали восточные авторы, ничего своего, кро¬
ме рыбьего клея нижневолжские хазары предложить не могли.
Это и толкало их к распространению даннической зависимости на
различные племена и народы Восточной Европы. В то же время,
восточные, мусульманские и иудейские купцы стремились проник¬
нуть в самые отдаленные местности для получения интересовав¬
ших их товаров, в первую очередь — пушнины.
Последовавшая, очевидно, вскоре после первых военных столк¬
новений, на каких-то договорных началах стабилизация отношений
254
между Хазарией и Русью открыла восточным торговцам дорогу
к Среднему Поднепровью, на территории которого найдено мно¬
жество арабских дирхемов VIII—IX вв. Особенно большое их ко¬
личество обнаружено на территории Киева [Новое в археологии
Киева.—1981.— С. 358]. Л. В. Янин датировал начало поступле¬
ний дирхемов 70—80-и годами VIII в. [1956. — С. 84—86], с чем
в принципе согласны и авторы работ последующих лет [Новое в
археологии Киева.—1981.— С. 361]. С этого времени наряду с
монетами в Киев проникают и другие товары восточного проис¬
хождения — изделия из цветных и благородных металлов, а так¬
же (в чем можно не сомневаться, представляя в целом торговлю
мусульманского мира) дорогие ткани. Тот факт, что приезжие
купцы расплачивались с местным населением звонкой монетой,
свидетельствует о наличии элементов товарно-рыночных отноше¬
ний. Сказанное подтверждается и появлением в Киеве гончарной
керамики, датируемой VII—VIII вв. По мнению П. П. Толочко,
к IX—X вв. изготовление последней «приобретает характер ре¬
месленного производства, рассчитанного на рынок» [Новое в ар¬
хеологии Киева.—1981.— С. 293].
Можно высказать предположение, хотя этот вопрос и нужда¬
ется в специальном исследовании, что к рубежу VIII—IX вв., при
установлении регулярных торговых связей с мусульманским ми¬
ром, население Среднего Поднепровья как минимум достигло (ес¬
ли не превзошло) уровень развития товарно-рыночных отношений,
характерный для Черняховского времени. Приток восточного се¬
ребра и престижно значимых ценностей определил заметное ус¬
корение темпов оформления слоя социальной знати.
В отличие от Черняховского времени, ко второй половине VIII в.
в Среднем Поднепровье, как можно полагать, уже сложился еди¬
ный политический центр — место концентрации, трансформации и
потребления известной части прибавочного продукта, производи¬
мого на подвластной киевскому князю территории. Поэтому ос¬
новным торговым контрагентом восточного мира на Руси должны
были быть не средние или даже богатые люди, а государство в
лице киевского правителя и его доверенных лиц. Правящее воен¬
но-административное сословие молодого государства нуждалось в
престижно значимых ценностях в обмен на концентрировавшийся
в его руках натуральный продукт. Последнее, в свою очередь,
определяло потребность киевских князей в самостоятельном вы¬
ходе на мировой рынок. Судя по многочисленным свидетельст¬
вам мусульманских авторов раннего средневековья [Заходер.—
1967; — Новосельцев.—1965], это и происходит в IX в. Ибн-Хор-
дадбех писал: «А русы-купцы — один из разделов славян: они во¬
зят мех белок, черно-бурых лисиц и мечи из крайних пределов
славянства до Румского моря, а также до хазарской столицы
Итиль, до Багдада» [Заходер.—1967.— С. 84—85]. Естественно,
255
что подобные предприятия были не по плечу частным лицам. Упо¬
мянутые «купцы-русы» должны были быть торговыми представи¬
телями великокняжеской власти (типа ближневосточных тамка-
ров), сбывающими в Причерноморье и Прикаспии восточноевро¬
пейские товары в обмен на престижно значимые ценности.
Итак, на внешнем рынке централизованно сбывалась опреде¬
ленная часть натурального прибавочного продукта, концентрировав¬
шегося в руках представителей правящего слоя во главе с киев¬
ским князем, а приезжавшие на Русь иноземные купцы могли по¬
лучать еще и ту часть прибавочного продукта, которая остава¬
лась у частных лиц. Таким образом, престижные ценности и день¬
ги поступали не только в результате общегосударственных акций,
но и путем частных мелкомасштабных торговых сделок. Развитие
со второй половины VIII в. через Хазарию широкой торговли Руси
со странами Халифата обеспечивало эффективную трансформацию
определенной части общественного прибавочного продукта в бо¬
гатства и сокровища, подчеркивавшие высокий статус их владель¬
ца. Это вело к окончательному утверждению сословно-классовых
отношений раннефеодального типа. Еще более этот процесс ин¬
тенсифицируется с установлением прямых торговых связей между
Киевом и Константинополем.
Необходимо учитывать, что развитие внешней торговли с се¬
редины VIII в. не только обеспечивало престижно значимыми цен¬
ностями правящую знать складывавшегося Древнерусского госу¬
дарства, но и прямо стимулировало стремление киевских князей
к подчинению славянских раннеполитических объединений лесной
зоны. Мусульманский и византийский рынки нуждались не в сель¬
скохозяйственной продукции Лесостепи, а в товарах более север¬
ных областей. Спросом пользовались меха, мед, воск, а также же¬
лезные изделия, в частности мечи. Поэтому, опираясь на доста¬
точно высокий экономический потенциал Лесостепи и опытные,
хорошо вооруженные дружины, киевские князья стремятся к вас¬
сально-данническому подчинению земельных княжений лесных сла¬
вян. Б. А. Рыбаков рассматривает данный процесс в аспекте ор¬
ганизации правителями Киевской Руси полюдья — как формы ор¬
ганизации сбора дани в общегосударственном масштабе [1981.—
№ 2.— С. 54—56].
Создание суперсложного раннефеодального социального орга¬
низма с центром в Киеве, достигающего своего первого расцвета
в эпоху правления кагана Аскольда способствовало не только ус¬
коренному развитию его ядра, где концентрировались данничес¬
кие поступления, но и периферийных областей, входивших в об¬
ширную систему концентрации и трансформации прибавочного
продукта. Региональные правители ориентируются на систему цен¬
ностей киевского двора и, через посредничество столицы, включа¬
ются в систему международного товарообмена. Это стимулирует
256
их стремление к увеличению норм эксплуатации подвластного им
рядового населения, тогда как включение в административно-по¬
литическую структуру Киевской Руси еще более институциона¬
лизирует оформившуюся структуру публичной власти.
Можно полагать, что первоначально престижно значимые им¬
портные товары попадали в руки князей и старейшин вассальных
по отношению к Киеву земель, через неэквивалентное перераспре¬
деление в столице полученных на внешнем рынке ценностей, глав¬
ным образом в виде «подарков» от киевского князя. Но с нача¬
ла X в., а возможно, как доказывает М. Ю. Брайчевский [1980],
уже и в середине IX в., под эгидой центральной власти автоном¬
ными торговыми партнерами Византии начинают выступать и
представители отдельных городских общин (Чернигова, Переясла-
ва, Любеча и т. д.). Их права оговорены в древнейшем из сохра¬
нившихся русско-византийских договоров, датируемом летописью
907 г. Очевидно, после выплаты дани, главы зависимых от Киева
городских общин и племенных княжений, оставшуюся часть со¬
средоточенного в их руках прибавочного продукта могли реализо¬
вывать на внешнем рынке, причем киевские великие князья в до¬
говорах с греками (очевидно, как с хазарами и другими народа¬
ми) должны были защищать их интересы как свои собственные.
Итак, к IX в. на территории Среднего Поднепровья, а затем и
в зависимых от него восточнославянских землях окончательно ус¬
танавливаются эксплуататорские отношения, связанные, прежде
всего, с реализацией первого пути классообразования — в про¬
цессе утверждения прав власти-собственности киевского князя и
подчиненного ему военно-административного аппарата на матери¬
альные и трудовые ресурсы контролируемых ими территорий. Кон¬
кретной реализацией этого права стала организация в общегосу¬
дарственном масштабе системы централизованного отчуждения,
концентрации и трансформации определенной части общественного
прибавочного продукта. Вместе с тем в данную систему попадал
далеко не весь общественный прибавочный продукт: определенный
его процент циркулировал через систему внутренней торговли. По¬
следнее приводило к его накоплению в частных руках, что и оп¬
ределяло возможности реализации второго из двух выделенных
Ф. Энгельсом путей становления эксплуататорских отношений.
Это в перспективе связано с широким развитием товарно-рыноч¬
ных отношений и посадского ремесла при появлении в крупней¬
ших городах торгового и ростовщического капитала.
Последнее связано с изживанием раннеклассовых и оконча¬
тельным утверждением сословно-классовых отношений феодаль¬
ного типа. Однако рассмотрение дальнейшего исторического раз¬
вития южной части восточных славян в рамках уже сложившегося
Древнерусского государства выходит за пределы нашей темы.
17-8-589
257
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
На основании проведенного исследования мы приходим к вы¬
воду, что в рамках единой формации докапиталистических клас¬
совых обществ (соответствующей одной ступени развития про¬
изводительных сил) целесообразно разграничивать две стадии.
Для первой, раннеклассовой, характерны: власть-собственность
правящего военно-административного сословия на материальные
и трудовые ресурсы соответствующих социальных организмов;
централизованная организация деятельности определенных, важ¬
нейших для жизнедеятельности данного общества, сфер производ¬
ства при строгом административном контроле над всеми осталь¬
ными; централизованная редистрибуция практически всего при¬
бавочного и известной части необходимого натурального продукта;
тождество эксплуататорской прослойки правящему, нередко кас-
тово оформленному, сословию. В таком обществе, соответственно,
отсутствуют: частная собственность на землю, свобода и возмож¬
ность личного предпринимательства, товарно-рыночная система пе¬
рераспределения материальных благ и услуг, расхождение между
социальным и имущественным статусом индивида — общественное
положение обусловливает степень достатка.
Становление раннеклассовых обществ полностью определяется
первым из двух, выделенных Ф. Энгельсом, путей сложения экс¬
плуататорских отношений, для которого характерны монополиза¬
ция знатью общественных должностей и, соответственно, право
распоряжаться материальными и трудовыми ресурсами коллекти¬
ва, в том числе и его прибавочным продуктом. Производственной
основой такого состояния является общественная потребность в
централизованной организации, регуляции и координации коллек¬
тивных трудовых усилий. В конечном итоге это связано с той
или иной степенью организационного обеспечения роста произ¬
водительности общественного труда на финальных стадиях перво¬
бытности и начальных этапах развития эксплуататорского общест¬
ва. Поэтому мы можем говорить о том, что раннеклассовым яв¬
ляется всякое эксплуататорское общество, в системе которого от¬
сутствуют частная собственность на основное средство производи
258
ства (землю) и прибавочный продукт, то вар но-рыночное производ¬
ство и обогащение за счет эксплуатации лишенных средств произ¬
водства лиц в рамках индивидуальных домохозяйств. Для него
характерна централизованная организация производства и отчуж¬
дения, перераспределения и трансформации натурального приба¬
вочного продукта, являющаяся базисной основой эксплуатации и
социально-имущественной стратификации.
Вторая стадия докапиталистического эксплуататорского общест¬
ва — сословно-классовое общество — характеризуется некоторым
развитием частнособственнических отношений, лимитированных
верховной, но, в значительной степени номинальной, собственнос-
стью государства на главное средство производства — землю и
трудовые ресурсы социального организма. С этим непосредственно
связано появление индивидуальной трудовой деятельности и част¬
ного владения землей при возможности распоряжения со стороны
непосредственных производителей определенной частью создан¬
ного ими прибавочного продукта. При наличии благоприятных ус¬
ловий это допускает некоторое развитие товарно-рыночных отно¬
шений и ограниченное использование в частных домохозяйствах
дополнительной рабочей силы. Укрепление прав собственности и
появление возможности сосредоточения в руках частных лиц зна¬
чительных средств создает предпосылки для появления несоот¬
ветствия между социальным и экономическим статусом индивида.
Однако при всем том верховная власть-собственность государства
(в его бюрократической или феодальной форме) сохраняется^ что
и обеспечивает возможность рентно-налоговой эксплуатации не¬
посредственных производителей со стороны сословия власть-
имущих.
Таким образом, в сословно-классовых обществах еще в полной
мере сохраняются эксплуататорские отношения между управляю¬
щими и управляемыми, возникшие в процессе утверждения ранне¬
классовой социально-экономической системы на базе феномена
власти-собственности и редистрибуции материальных благ. Наря¬
ду с этим, здесь уже, в той или иной степени, реализуется и вто¬
рой из двух, выделенных Ф. Энгельсом, путей классообразования,
связанный с эксплуатацией лишенных средств производства (а
то и свободы) индивидов в рамках частных домохозяйств. Про¬
изводственной основой такого развития является все возрастаю¬
щее значение усовершенствования средств труда в процессе увели¬
чения производительности труда, при закреплении владельческих
прав на земельные участки за отдельными семьями. Развитие то¬
варно-рыночных отношений предполагает появление заинтересо¬
ванности в расширении производства прибавочного продукта за
счет внедрения новых технологий и привлечения в хозяйство допол¬
нительной рабочей силы. Однако возможности экономического рос¬
та на этой основе ограничены как узостью рынка сбыта товаров,
17
259
так и административно-бюрократической регламентацией и нало¬
говым гнетом со стороны государства (преимущественно на Вос¬
токе) или явлениями, связанными с феодальной раздробленностью
(на Западе). Устранение тормозящих рост частного предпринима¬
тельства факторов, при освоении машинной индустрии, приводит
к победе капиталистического способа производства.
Наряду со стадиями развития докапиталистических классовых
обществ можно определить и основные пути их исторического дви¬
жения. Выделяются два основных типа раннеклассовых обществ:
древневосточный и древнеевропейский, исторические перспективы
развития которых в значительной степени различны.
Древневосточный тип раннеклассовых обществ в решающей
степени связан с выполнением государственным аппаратом важ¬
нейших экономических функций по организации производства и
редистрибуции материальных благ. Производство организуется в
масштабах всего социального организма, а концентрация приба¬
вочного продукта в руках знати осуществляется, главным обра¬
зом, хозяйственно-редистрибутивным способом. В древнеевропей¬
ских раннеклассовых обществах, не нуждавшихся в проведении
широкомасштабных общественных работ хозяйственного назначе¬
ния, производственная деятельность организуется и контролиру¬
ется на уровне экономически автономных общин. Однако ранне¬
государственная власть и здесь удерживает в своих руках систе¬
му циркуляции практически всего прибавочного и даже части не¬
обходимого натурального продукта в масштабах социального ор¬
ганизма в целом. За счет этих средств (кроме престижного по¬
требления знати) в рамках государственно-дворцового сектора
осуществляется ремесленное производство вооружения и боевого
снаряжения, а отчасти, и средств производства, не говоря уже о
предметах роскоши. При системе, когда сельскохозяйственное про¬
изводство организуется на общинном уровне, концентрация приба¬
вочного продукта в руках знати осуществляется главным образом
даннически-редистрибутивным способом.
Как видим, идентичным для обоих типов раннеклассовых об¬
ществ является феномен власти-собственности государственного
аппарата на материальные и трудовые ресурсы коллектива, что
проявляется в праве отчуждения у непосредственных производи¬
телей практически всего, производимого ими, натурального приба¬
вочного продукта. Однако способы, обеспечивающие качественный
скачок в росте производительности труда на стадии сложения ран¬
неклассовых отношений в двух выделенных типах обществ соот¬
ветствующей стадии развития различны.
Если в обществах древневосточного типа рост производитель¬
ности труда при переходе от первобытности к цивилизации обес¬
печивался усовершенствованием организации производственного
процесса по мере успехов в организации коллективных работ и раз¬
260
витии централизованного перераспределения материальных благ
и трудовых ресурсов в рамках соответствующих социальных ор¬
ганизмов, то во втором случае получение прибавочного продукта
определялось усовершенствованием системы средств производства,
что фактически означало внедрение металлических, прежде всего
железных, орудий труда в область земледелия. А это, в качестве
обязательной предпосылки, предполагало организационное отделе¬
ние ремесленного производства от сельскохозяйственной сферы
при централизованном (на том или ином уровне управления) обес¬
печении ремесленника и членов его семьи для их нормальной
трудовой и социальной жизни.
Таким образом, усовершенствование централизованной систе¬
мы организации производства и распределения материальных благ
в любом случае является необходимым условием становления ран¬
неклассовых обществ. Однако при древневосточном пути развития
для выхода на новый уровень производства натурального приба¬
вочного продукта достаточно одних организационных преобразо¬
ваний, тогда как при становлении социальных организмов древне¬
европейского типа это еще не обеспечивало соответствующего
скачка в развитии производительных сил. Вместе с тем, органи¬
зационные преобразования создавали предпосылки для отделения
ремесла, а развитие ремесленного производства средств производ¬
ства и внедрение металлических орудий в земледельческую сферу,
обеспечивали выход на должный уровень производительности тру¬
да. С этим органически связаны и различия в роли ремесла в
процессе становления раннеклассовых социальных организмов
обоих типов: если в первом случае появление ремесла является
следствием общего роста производительности земледельческого
труда, а его главной задачей — трансформация натурального при¬
бавочного продукта в престижно значимые ценности, то во вто¬
ром — только благодаря появлению ремесленного производства
орудий труда создаются условия для производства достаточного
для развития раннеклассовых отношений сельскохозяйственных из¬
лишков.
Иными словами, если в древневосточных обществах ремесло
появляется в виде производства предметов потребления для нужд
знати и культа и, тем самым, обеспечивает трансформацию нату¬
рального прибавочного продукта в престижно значимые ценности,
то в древнеевропейских обществах оно, в первую очередь, возни¬
кает как производство средств производства и предметов вооруже¬
ния, обеспечивая тем самым саму возможность производства (и от¬
чуждения) натурального прибавочного продукта.
Различие в перспективе развития системы производства, свя¬
занное с наличием или отсутствием возможности перехода к си¬
стеме экономически самообеспечивающихся домохозяйств, пред¬
определяло различия в дальнейшей эволюции и трансформации
261
древневосточных и древнеевропейских раннеклассовых социальных
организмов.
В древневосточных обществах выполнение госу¬
дарством организационных функций по обеспечению сельскохо¬
зяйственной деятельности являлось важнейшим условием всей
экономической жизни. Поэтому, несмотря на то что возможность
увеличения производства прибавочного продукта за счет усовер¬
шенствования организации труда была быстро исчерпана, роль
государства в обеспечении осуществления коллективных работ
оставалась неизменной. Это, даже с применением железных ору¬
дий труда, определяло невозможность экономического обособле¬
ния крестьянского домохозяйства от подчинения общинным и над¬
общинным органам в производственном отношении, а следова¬
тельно, и отсутствие достаточных условий для развития частно¬
собственнических отношений в системе землепользования.
Несмотря на ограниченное развитие товарно-рыночного произ¬
водства (главным образом в крупных городах и их предместьях),
объективные условия сельскохозяйственного производства не до¬
пускали ликвидацию доминирующей роли бюрократического ап¬
парата в производственной и, тем более, распределительной сфе¬
рах. Львиная доля общественного прибавочного продукта изыма¬
лась государством у мелких и крупных домохозяев и расходова¬
лась на непроизводительные затраты, в частности на престижное
потребление социальной знати и культа. Подобного рода непреодо¬
лимое противоречие между государственным и частновладельче¬
ским началами в экономической жизни в конечном итоге привело
к застойному характеру сословно-классового общества восточного
типа. Ввиду сдерживающей развитие частного предприниматель¬
ства и товарно-рыночных отношений роли государственно-бюрокра¬
тического аппарата возможности технического прогресса и второго
пути развития эксплуататорских отношений были принципиально
ограничены.
В рамках древнеевропейских обществ, когда сель¬
ское хозяйство велось отдельными домохозяйствами, владевшими
железными орудиями труда, создавались широкие перспективы для
развития и конечной победы частнособственнических отношений,
товарно-рыночной системы перераспределения материальных благ
и эскплуатации человека человеком в индивидуальных домохозяй¬
ствах. Широкое распространение ремесленного производства средств
производства делало его централизованное изготовление и распре¬
деление излишними. Производственная самостоятельность, возмож¬
ность распоряжаться частью произведенного прибавочного продук¬
та главами домохозяйств создавали необходимые условия для ши¬
рокого развития товарно-рыночных отношений, а следовательно, и
использования дополнительной рабочей силы.
Однако долгое время недостаточный уровень развития внутрен¬
262
ней торговли при, соответственно, преобладании натуральных форм
хозяйства не обеспечивал появление широкого рынка, что сдержи¬
вало развитие экономических форм эксплуатации. При политиче¬
ской власти военного сословия, не выполнявшего сколько-нибудь
существенных функций по организации производства, развивается
система внеэкономического отчуждения части производимого крес¬
тьянами прибавочного продукта со стороны лиц, имеющих власть
над соответствующей территорией.
Сказанное объясняет различие в системе эксплуатации в рам¬
ках восточных и европейских сословно-классовых обществ.
На Востоке не было условий для самостоятельного ведения мел¬
кого крестьянского хозяйства и сельскохозяйственное производство
нуждалось в централизованной организации. Поэтому оформивше¬
еся на стадии раннеклассовых отношений сословие властьимущих
в дальнейшем закономерно перерастает в чиновничье-бюрократи-
ческий аппарат, коллективно эксплуатирующий труд объединен¬
ных в рамках общин «азиатского типа» крестьян и связанных кор¬
поративными узами городских ремесленников. Несмотря на опре¬
деленную реализацию второго пути классообразования, основная
линия эксплуататорских отношений проходит не между частными
лицами (собственник и раб, наемный работник, арендатор), а меж¬
ду представителями сословия властьимущих, в руках которых со¬
средоточиваются рентно-налоговые поступления, и массой лиц, за¬
нятых в производственной сфере. Государство, стремящееся к ста¬
бильности налоговых поступлений, фактически прикрепляет массу
трудового населения к земле, хотя в условиях прочности общинно¬
корпоративных связей это складывается стихийно и может не нуж¬
даться в законодательном оформлении. Так, развивается характер¬
ная для Востока государственно-крепостническая система эксплуа¬
тации, допускающая, в ряде случаев, возможность трансформации
в сторону феодально-крепостнических отношений, весьма близких
европейской системе феодализма. Однако последний процесс, не¬
избежно связанный с системой ослабления власти политического
центра, в принципе носит обратимый характер.
На Западе, при наличии железных орудий труда, открывались
возможности для ведения сельского хозяйства силами отдельных
семей, так как земледелие не нуждалось в организации крупно¬
масштабных коллективных работ. Поэтому оформившееся на эта¬
пе утверждения раннеклассовых отношений сословие властьиму¬
щих на следующем этапе уже не выполняет никаких существенных
экономических функций, но всецело занято в военно-администра¬
тивной сфере. В условиях полного преобладания натурального хо¬
зяйства это, в конечном итоге, приводит к развитию непосредствен¬
ных форм зависимости и эксплуатации между отдельными предста¬
вителями военного сословия и крестьянскими домохозяйствами, что
так или иначе санкционируется верховной властью. Таким обра¬
263
зом, складывается типичная феодально-крепостническая система
эксплуатации, характерная именно для европейских обществ, хотя
некоторые аналогии ей могут быть найдены и в отдельных восточ¬
ных обществах в определенные периоды их исторического сущест¬
вования. При этом система личной зависимости никогда не охва¬
тывает всех членов общества, что создает условия для развития
лично свободной трудовой деятельности, тогда как концентрация
основной массы прибавочного продукта в руках частных лиц сти¬
мулирует развитие товарно-рыночных отношений, предпринима¬
тельства и всего того, что обеспечивает переход от феодально-
крепостнического варианта сословно-классовых обществ к капи¬
талистическому способу производства.
Сказанное может быть выражено схемой:
Докапиталистические классовые общества
Стадии развития
Пути развития
Восточный
Западный
Сословно-клас¬
совые общест¬
ва
Сословно-классовые общества
восточного типа
Сословно-классовые общества
западного типа
Раннеклассо¬
вые общества
Раннеклассовые общества
древневосточного типа
Раннеклассовые общества
древнеевропейского типа
Предложенное понимание стадий и путей развития докапита¬
листических эксплуататорских обществ имеет смысл только на
уровне предельно абстрактного рассмотрения всемирно-историче¬
ского процесса. Оно не претендует на воспроизводство конкретно¬
исторического пути развития отдельных народов. Отождествление
логической модели с эмпирической реальностью исторического про¬
цесса было бы глубоко ошибочно. «Абстракции отнюдь не дают
рецепта или схемы, под которые можно подогнать исторические
эпохи. Наоборот, трудности только тогда и начинаются, когда при¬
ступают к рассмотрению и упорядочению материала..., когда при¬
нимаются за его действительное изображение» [Маркс, Энгельс.—
Соч. — Т. 3. — С. 26].
Логическая модель, фиксирующая наиболее существенные свой¬
ства, связи и отношения феноменов определенной предметной об¬
ласти, призвана дать общую характеристику каждого из последних
как представителя определенного класса явлений. Однако опреде¬
ление индивидуальных черт, особенностей и отличий выходит за
рамки возможностей теоретического метода. В основе изучения
каждого единичного феномена должно лежать общетеоретическое
понимание всего соответствующего класса явлений, но его инди¬
264
видуальность может быть понята лишь при синтезе теоретических
и эмпирических методов исследования.
Для осмысления исторической специфики различных докапита¬
листических классовых обществ необходимо учитывать конкретные
обстоятельства их возникновения. Здесь важно разграничивать об¬
щества, возникающие в результате первичного и повторного клас-
сообразования, формирующиеся в качестве древнейших цивилиза¬
ционных центров или на периферии уже сложившихся государств.
Речь идет о том, возникает ли рассматриваемый социальный ор¬
ганизм в ходе естественной трансформации позднепервобытных,
предклассовых обществ (организованных в виде простых или слож¬
ных чифдомов-вождеств) в раннеклассовые, или же эксплуататор¬
ские отношения складываются на базе протоклассовых, покоящих¬
ся на системе индивидуальных экономически автономных домохо¬
зяйств и управляемых потестарно-политическими институтами во¬
енно-демократического типа.
Как было показано, протоклассовые общества складываются
при наличии достаточных условий для ведения самостоятельного
крестьянского хозяйства силами отдельных семей при доминанте
торгового (а не редистрибутивного) принципа перераспределения
материальных благ. Они могут возникать как в процессе повторно¬
го классообразования, в ходе интеграции элементов распавшихся
ранее раннеклассовых организмов, так и в результате разложения
позднепервобытных, предклассовых военно-редистрибутивных струк¬
тур в условиях мощного воздействия на периферию высокоразви¬
того сословно-классового общества. Появиться они могут только
в тех экологических зонах, где возможно неорошаемое земледелие
при наличии выделившегося в самостоятельную сферу и экономи¬
чески не зависимого от военно-политических органов власти ремес¬
ленного производства средств производства. Такие условия сло¬
жились в Эгеиде в начале I тыс. до н. э. и в умеренной зоне Ев¬
ропы, на периферии Римской империи, в начале I тыс. н. э.
Классические общины «античного типа», прообразы полисных
городов-государств возникают в зоне неорошаемого земледелия
средиземноморского типа в железном веке в процессе интеграции
не оказавшихся под властью завоевателей потомков членов рас¬
павшихся раннеклассовых социальных организмов Ахейской Гре¬
ции. Последние в целом вполне подходят под древневосточный тип
раннеклассовых обществ, однако в их системе крупномасштабные
коллективные работы не осуществлялись. Таким образом, при ши¬
роком внедрении железных орудий труда в земледелие и гибели
редистрибутивно-бюрократической системы концентрации, перерас¬
пределения и трансформации прибавочного продукта, создались
объективные условия для развития индивидуальной трудовой дея¬
тельности, относительно свободного распоряжения главами домо¬
хозяйств произведенными излишками материальных благ и торго¬
265
вого перераспределения продуктов труда. Это создает предпосылки
для утверждения античного типа сословно-классовых отношений.
В случае появления широкого рынка сбыта (что в тех условиях
было возможным лишь при развитии заморской торговли) созда¬
вались предпосылки для привлечения в такого рода экономически
самостоятельные домохозяйства дополнительной (в том числе и
рабской) рабочей силы.
Кроме того, в тех же экологических условиях, на той же сту¬
пени развития производительных сил, но при утверждении власти
завоевателей, устанавливаются эксплуататорские отношения кре¬
постнического типа, характерные для Спарты, Фессалии или Кри¬
та. Общественный строй последних в целом, по своей экономичес¬
кой сущности, соответствует модели сословно-классового, а не ран¬
неклассового общества, однако в них на уровне надстроечных
явлений, главным образом в Спарте, искусственно консервирова¬
лись архаические феномены, типичные для раннеклассовых
обществ.
Вторым вариантом развития экплуататорских отношений в про¬
цессе вторичного классообразования на базе протоклассовых об¬
ществ может считаться исторический путь народов средней поло¬
сы Европы и Скандинавско-Прибалтийского региона в I тыс. н. э.
Здесь протоклассовые военно-демократические общества, базиру¬
ющиеся на общинной организации «германского типа», по опреде¬
лению К. Маркса, складывались, с одной стороны, на основе раз¬
вития новой системы социально-экономических отношений между
потомками членов погибших раннеклассовых обществ древнеевро¬
пейского типа раннежелезного века (кельтских — к северу от Ду¬
ная, «скифизированных» на территории Лесостепной Украины
и др.), а с другой — по мере разложения (в условиях развитого
железного века, на периферии позднеантичной, а затем и склады¬
вавшейся Западноевропейской цивилизации, при существеннейшей
роли скотоводства в системе хозяйства) предклассовых потестар-
но-редистрибутивных структур раннежелезного века. Такой путь
развития, предполагающий в качестве своего условия производ¬
ственную самостоятельность отдельных домохозяйств и развитие
надобщинных военно-демократических органов власти и управле¬
ния, по сути связан с генезисом сословно-классовых отношений
европейского, феодального типа, возникающих либо в ходе синте¬
за позднеантичных и варварских социально-экономических струк¬
тур («синтезный», западноевропейский вариант становления фео¬
дальных отношений), либо в процессе непосредственного перерас¬
тания протоклассовых отношений в феодальные, что характерно
для обществ Восточной, Северной и, частично, Центральной Евро¬
пы эпохи раннего средневековья.
Важно отметить, что модели становления «бессинтезных» евро¬
пейских раннефеодальных обществ и древнеевропейских раннеклас¬
266
совых социальных организмов во многих существеннейших чертах
довольно близки друг другу. Сказанное в первую очередь относит¬
ся к методам отчуждения, концентрации и трансформации приба¬
вочного продукта, становления городских центров, характера отно¬
шений с соседними цивилизациями и т. д. В обоих случаях ут¬
верждение эксплуататорских отношений происходит по мере обра¬
зования сложного или даже суперсложного социального организма,
в рамках которого его ядро, лидирующий центр, данническим
образом эксплуатирует зависимые, периферийные компоненты.
В обоих случаях раннегородской столичный центр формируется
как центр военно-политической власти, где происходят концентра¬
ция, трансформация, перераспределение и потребление отчуждае¬
мого в масштабах всего социального организма прибавочного
продукта, тогда как основная линия эксплуатации проходит не
между собственником и работником в рамках индивидуального
домохозяйства, а между сословием властьимущих и рядовыми
общинниками. В конечном итоге это определяется тем, что в обо¬
их рассматриваемых случаях мы сталкиваемся с феноменом вер¬
ховной власти-собственности раннегосударственного аппарата на
материальные и трудовые ресурсы коллектива и ведущей ролью
первого из двух, выделенных Ф. Энгельсом, путей классообразо-
вания. Поэтому многие закономерности становления раннеклас¬
сового общества древнеевропейского типа имеют прямое отноше¬
ние и к генезису раннефеодальных социальных организмов «бес-
синтезного» пути развития эпохи раннего средневековья.
Вместе с тем важно подчеркнуть и коренные отличия двух рас¬
сматриваемых типов общественных отношений. Сущность их зак¬
лючается в различной системе организации общественного произ¬
водства и распределения на уровне общины.
В раннеклассовых социальных организмах древнеевропейского
типа эпохи раннежелезного века ремесленное производство средств
производства носило общинный характер: мастер работал на заказ
общины под контролем местных органов власти и, соответственно,
получал обеспечение из общественных фондов. Аналогично и зем¬
ледельцы, получая орудия труда от общинных органов власти, не
являлись самостоятельными в производственном отношении и не
могли свободно распоряжаться производимым в их домохозяйст¬
вах прибавочным продуктом. Этому соответствовали отсутствие
даже зачатков товарно-рыночных отношений, экономическая за¬
висимость непосредственных производителей от представителей
знати и отсутствие ремесленного производства предметов массово¬
го потребления при развитии изготовления престижно значимых
ценностей для личного потребления знати. На территории Лесо¬
степной Украины такое состояние мы предполагаем в скифский
период. Подобная раннеклассовая система общественных отноше¬
ний плавно и постепенно складывается в процессе эволюции пред-
267
классовых позднепервобытных сложных вождеств позднебронзо¬
вого века.
Иной характер носит производство и, соответственно, циркуля¬
ция прибавочного продукта на стадии сложения раннесредневеко¬
вых феодальных обществ. По мере развития металлургии и кузнеч¬
ного дела, при военно-политических потрясениях и ломке потестар-
но-редистрибутивных структур, в условиях перемещений населения,
особенно при земледельческой колонизации лесной зоны, из общин
в качестве самостоятельных в производственном отношении ячеек
стали выделяться отдельные домохозяйства — большесемейные
«микро»-общины (типа южнославянской задруги), или отдельные
малые семьи. Они могли самостоятельно распоряжаться какой-то
частью произведенного ими прибавочного продукта, что создавало
условия для развития внутренней торговли и ремесел, в том числе
и производства предметов массового потребления (гончарство и
т. п.), а это, в свою очередь, допускало ограниченное применение
в частных домохозяйствах дополнительной (в том числе и лично
зависимой) рабочей силы.
Однако основным методом эксплуатации становится отчужде¬
ние внеэкономическим способом у мелких домохозяев другой части
производимого ими прибавочного продукта — вначале военизиро¬
ванным сословием властьимущих в виде раннегосударственного
аппарата, а постепенно, и отдельными феодалами — удельными
князьями и боярами-вотчинниками. При таком развитии, в отличие
от модели становления классических раннеклассовых обществ, из¬
начально присутствуют оба из выделенных Ф. Энгельсом пути
классообразования при решающей роли, на первых порах, перво¬
го, но закономерном преобладании на последующих ступенях вто¬
рого. На территории Лесостепной Украины эти процессы, проте¬
кание которых во многом определялось и характером периодиче¬
ски изменяющихся внешних связей, реализовывались, с перемен¬
ным успехом, на протяжении всего I тыс. н. э. и в конечном итоге
завершились образованием Киевской Руси. На определенном этапе
ее развития в крупных городских центрах должны были создавать¬
ся условия для появления зачатков буржуазных отношений, одна¬
ко неблагоприятные для восточных славян события XIII—XIV вв.
надолго задержали этот процесс. В последующие века развитие
буржуазных отношений на территории Восточной Европы в значи¬
тельной мере происходило при стимулирующем воздействии со сто¬
роны более развитых западноевропейских стран. Вместе с тем, на
основании полученных выводов, можно утверждать, что на местной
почве они могли зародиться и развиваться самостоятельно.
Предпринятое нами соотнесение общей логической схемы эта¬
пов и путей развития докапиталистических классовых обществ с
историческими судьбами отдельных цивилизаций позволяет конкре¬
тизировать предложенную ранее схему.
268
Пути разбития
Ступени
и стадии
развития
Восточный путь раз¬
вития докапиталис¬
тических обществ
Западный путь развития
докапиталистических обществ
о
га
<?3
Он
га
Европейские средневековые
сословно-классовые общества —>
феодального типа
Восточные со¬
словно-классовые
общества государ
ствеино-бюрокра-
тического типа
А
Античные
сословно¬
классовые
общества
А
I
«синтезные»
А
I
«бессинтезные»
А
I
I
I
I
I
I Средиземномор-
' ские протоклассо-
| вые общества «ан-
• тичного способа
‘ производства»
Среднеевропейские
протоклассовые
общества «герман¬
ского способа
производства»
А
А
Раннеклассовые
общества древне¬
европейского типа
А
Раннеклассовые общества
древневосточного типа («азиатского
способа производства»):
«ирригационно¬
го земледелия»
А
«неполивного
земледелия»
А
Предклассовые позднепервобытные оседлоземледельческие
общества:
развивающиеся при решающей развивающиеся при решаю-
роли усовершенствования ор- щей роли усовершенствова-
ганизации труда ния орудий труда
сЗ
га
н
8
£
\0
О
О
3
га
о
о
о
СЗ
О
н
о
си
с
Прежде всего, представляется целесообразным разделить ран¬
неклассовые социальные организмы древневосточного типа на те,,
которые в своем последующем развитии не могут преодолеть до¬
минанту государственного начала в экономической сфере, и те, на
базе которых при наличии ряда благоприятных условий возможно
развитие свободного от контроля бюрократического государства
предпринимательства. Первые, связанные с ирригационным земле¬
делием и общинами «азиатского типа», при некотором развитии
частнособственнических отношений трансформируются в сословно¬
классовые общества восточного типа. Для них характерен госу¬
дарственно-крепостнический принцип эксплуатации непосредствен¬
ных производителей. Вторые — способны к коренной трансформа¬
ции, в результате которой тем или иным путем утверждаются сос¬
ловно-классовые отношения «античного типа», основанные на экс¬
плуатации полноправными свободными гражданами лично зависи¬
мых производителей: «крепостных» типа илотов или пенестов, ве¬
дущих собственное хозяйство и не являющихся собственностью
своих господ, или рабов, а также свободных, но политически бес¬
правных лиц—метэков. В силу рассмотренных ранее причин это
общество не способно выйти на уровень капиталистических отно¬
шений.
На новую, капиталистическую, ступень формационного развития
способны выйти лишь сословно-классовые общества европейского
типа, связанные с феодальной системой эксплуатации мелких зем¬
ледельцев самостоятельных в производственном отношении, но свя¬
занных внеэкономическими методами принуждения. В случае «син-
тезного пути развития» данная система во многом связана с позд¬
неантичными формами отношений, тогда как при «бессинтезном»
становлении феодальных структур в ее основе должен лежать тот
тип общественных отношений, который К. Маркс охарактеризовал
как «германский способ производства». Последний возникает в
обществах европейского пути развития при гибели или разложении
раннеклассовых или даже предклассовых социальных организмов
раннежелезного века, при мощном воздействии со стороны среди¬
земноморских сословно-классовых обществ. Как и на этапе станов¬
ления античного мира, здесь мы сталкиваемся с феноменом прото-
классовых обществ. Схематически сказанное можно представить
следующим образом (см. табл, на с. 269).
СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология //Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е Изд.-
T. 3.— С. 7—554.
Маркс К. Вынужденная эмиграция // Там же.— Т. 8.— С. 565—571.
Маркс К. Британское владычество в Индии//Там же.— Т. 9.— С. 130—136.
Маркс К. К критике политической экономии : Предисловие//Там же.— Т. 13.—
Q g g
Маркс К. Китайские дела//Там же.— Т. 15.— С. 529—532.
Маркс К. Наброски ответа на письмо В. И. Засулич//Там же.— Т. 19.— С. 400—
421.
Маркс К. Капитал. (T. 1.— М., 1960.— 907 с.— (Соч.: 2-е изд.). К. Маркс и
Ф. Энгельс; Т. 23).
Маркс К. Капитал.— Т. 3, ч. 2. // Там же.— Т. 25.
Маркс К. Письмо Ф. Энгельсу, 2 июня 1853 г.//Соч.— 2-е изд.— Т. 28.— С. 212—
216.
Маркс К. Процесс производства капитала//Соч.— 2-е изд.— Т. 46, ч. 1.—
С. 185—376.
Формы, предшествующие капиталистическому производству//Там же.— С. 461—
508.
Маркс К. Конспект работы Л. Г. Моргана «Древнее общество» // Архив Маркса
и Энгельса.— Т. 9.— 215 с.
Энгельс Ф. Анти-Дюринг//Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд.— Т. 20.— С. 5*—
448.
Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства//Там
же.—Т. 21.—С. 23—178.
Энгельс Ф. Письмо К. Марксу, 6 июня 1853 г.//Там же.— Т. 28.— С. 216—223.
Энгельс Ф. Письмо К. Марксу, 26 мая 1853 г.//Там же.— С. 208—210.
Энгельс Ф. Письмо Иозефу Блоху, 21—22 сент. 1890' г.//Там же.— Т. 37.—
С. 393—397.
Ленин В. И. Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демо¬
кратов?//Поли. собр. соч.— T. 1.— С. 125—346.
Ленин В. И. Критические заметки по национальному вопросу //Там же.— Т. 24.—
С. 113—150.
Ленин В. И. Великий почин//Там же.— Т. 39.— С. 1—29.
Аристотель. Афинская полития: Государственное устройство афинян.— М.; Л.:
Госиздат, 1936.— 198 с.
Геродот. История: В 9 кн.— М. : Наука, 1972.— 599 с.
Гесиод. Работы и дни // Эллинские поэты / В пер. В. В. Вересаева.— М. : Худож.
лит., 1963.— 407 с.
Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов.—
М. : Мысль, 1979.— 620 с.
271
Иордан. О происхождении и деяниях гетов.— М.: Изд-во вост, лит., 1960.— 435 с.
Тацит. Германия//Тацит. Соч. : В 2 т.— М. : Наука, 1969.— Т. 2.
Флавий Филострат. Жизнь Аполлония Тианского.— М.: Наука, 1985.— 327 с.
Фукидид. История.— Л.: Наука, 1981.— 543 с.
Цезарь, Гай Юлий. Записки Юлия Цезаря и его продолжателей о Галльской
войне, о Гражданской войне, об Александрийской войне.— М.; Л. : Изд-во
АН СССР, 1948.
Авдиев В. И. История древнего Востока : Лекции в Высшей партийной школе.—
М., Госполитиздат.— 1940.
Авдиев В. И. История древнего Востока.— М. : ОГИЗ, 1948.— 588 с.
Авдусин Д. А. Происхождение древнерусских городов//ВИ.— 1980.— № 12.—
С. 24—42.
Аверкиева Ю. П. Разложение родовой общины и формирование раннеклассовых
отношений в обществе индейцев северо-западного побережья Северной Аме¬
рики // ТИЭ. Нов. сер.— 1961.— Т. 70.— 266 с.
Аверкиева Ю. П. Индейцы Северо-Западного побережья Северной Америки // Се¬
вероамериканские индейцы.— М. : Прогресс, 1978.— С. 318—360.
Алаев Л. Б. Формационные черты феодализма и Восток // НАА.— № 3.— С. 78—
90.
Алекшин В. А. Социальный строй раннеземледельческих обществ по погребаль¬
ным памятникам культур Средней Азии и Ближнего Востока // Автореф.
дис. ... канд. ист. наук.— М., 1977.— 20 с.
Алекшин В. А. Социальная структура и погребальный обряд древнеземледель¬
ческих обществ.— Л. : Наука, 1986.— 191 с.
Андреев И. Л. Пережитки азиатского способа производства в современном аф¬
риканском обществе//Общее и особенное в историческом развитии стран
Востока.— М. : Наука, 1966.— С. 192—199.
Андреев Ю. В. Раннегреческий полис (гомеровский период).— Л. : Изд-во ЛГУ,
1976.— 142 с.
Андреев Ю. В. Античный полис и восточные города-государства // Античный по¬
лис.— Л. : Изд-во ЛГУ, 1979.— С. 8—27.
Андреев Ю. В. Спарта как тип полиса//Античная Греция.— М. : Наука, 1983.—
Т. 1.—С. 194—217.
Андрианов Б. А. Земледелие наших предков.— М. : Наука, 1978.— 167 с.
Артамонов М. И. Происхождение славян.— Л. : Изд-во ЛГУ, 1950.— 51 с.
Артамонов М. И. Вопросы расселения восточных славян и советская археоло¬
гия//Проблемы всеобщей истории.— Л. : Изд-во ЛГУ, 1967.— С. 29—69.
Арутюнов С. А. Этнографическая наука и изучение культурной динамики//Ис¬
следования по общей этнографии.— М. : Наука, 1979.— С. 24—60.
Арутюнов С. А. Процессы и закономерности вхождения инноваций в культуру
этноса//СЭ.— 1982.— № 1.— С. 8—21.
Археология зарубежной Азии.— М. : Высш, шк., 1986.— 358 с.
Археология Украинской ССР: В 3 т.— Киев: Наук, думка, 1985—1986.
Афанасьев В. Г. Системность и общество.— М. : Политиздат, 1980.— 386 с.
Баран В. Д. Ранш слов’яни м!ж Дшстром i Прип’яттю.— К.: Наук, думка,
1972.—243 с.
Баран В. Д. Славяне в середине I тысячелетия н. э. // Проблемы этногенеза сла¬
вян.— Киев : Наук, думка, 1978.— С. 5—38.
Баран В. Д. Чернях1вська культура: За матер1алами Верхнього Дшстра i Захщ-
ного Бугу.— К. : Наук, думка, 1981.— 263 с.
Баран В. Д. Сложение славянской средневековой культуры и проблема расселе¬
ния славян//Славяне на Днестре и Дунае.— Киев : Наук, думка, 1983.—
С. 5—48.
Башилов В. А. Древние цивилизации Перу и Боливии.— М. : Наука, 1972.—
212 с.
Башилов В. А. Некоторые общие аспекты «неолитической революции» // КСИА.—
1984.—Вып. 180.—С. 99—101.
272
Башилов В. А. «Неолитическая революция» в древнем Перу//Там же.— С. 91—
95.
Башилов В. А., Серов С. Я. Новые книги по истории культуры инков // СЭ.—
1975.—№ 4.—С. 184^—187.
Белявский А. В. Этнос в древнем мире//Докл. отд. и ком. ГО СССР.— 1967 —
Вып. 3.—С. 18—37.
Березанская С. С. Северная Украина в эпоху бронзы.— Киев : Наук, думка,
1982.—212 с.
Березкин Ю. Е. Мочика : Цивилизация индейцев Северного побережья Перу в
I—VII вв.— Л.: Наука, 1983.— 165 с.
Берзин Э. О. Некоторые вопросы возникновения раннеклассовых формаций // Об¬
щее и особенное в историческом развитии стран Востока.— М.: Наука,
1966.—С. 59—75.
Берлее О. Д. Трудовое население Египта в эпоху Среднего царства.— М. : Нау¬
ка, 1972.
Берлее О. Д. Важнейший источник для истории египетского общества эпохи
Среднего царства // Проблемы социальных отношений и форм зависимости
на древнем Востоке.— М. : Наука, 1984.— С. 35—51.
Берлее О. Д. Древнейшее описание социальной организации Египта//Там же.—
1984а.— С. 26—34.
Бибби Дж. В поисках Дильмуна.— М. : Наука, 1984.— 367 с.
Бидзиля В. И. Этническая карта Восточной Европы первой половины I тысяче¬
летия н. э. // Становление раннефеодальных славянских государств.— Киев :
Наук, думка, 1972.— С. 19—30.
Бидзиля В. И., Пачкова С. П. Зарубинецкое поселение у с. Лютеж // МИА.—
1969.—№ 160.—С. 51—74.
Блаватская Т. В. Ахейская Греция во втором тысячелетии до н. э.— М. : Наука,
1966.—256 с.
Блаватская Т. В. Греческое общество второго тысячелетия до новой эры и его
культура.— М. : Наука, 1976.— 172 с.
Блауберг И. В., Юдин Э. Г. Становление и сущность системного подхода.— М. :
Наука, 1973.— 270 с.
Богомолов А. С. Идея развития в буржуазной философии XIX и XX вв.— М. :
Наука, 1962.
Богословский Е. С. Об основных производителях материальных и духовных цен¬
ностей в Египте второй половины II тыс. до н. э.//Проблемы социальных
отношений и форм зависимости на древнем Востоке.— М. : Наука, 1984.—
С. 52—80.
Богословский Е. С. «Рабы» в текстах Дер эль-Медина//Там же.— 1984а.—
С. 81—127.
Большаков О. Г. Средневековый город Ближнего Востока (VII —■ середина
XII вв.) : (Социально-экономические отношения).— М. : Наука, 1984.— 342 с.
Бонгард-Левин Г. М. Республики Индии : (Проблематика и основные материа¬
лы) Ц В ДИ.— 1966.— № 3.— С. 8—35.
Бонгард-Левин Г. М., Ильин Г. Ф. Древняя Индия.— М.: Наука, 1969.—736 с.
Бонгард-Левин Г. М., Ильин Г. Ф. Индия в древности.— М. : Наука, 1985.—
756 с.
Бородай Ю. М., Делле В. Ж., Плимак В. Г. Наследие К. Маркса и проблемы
теории докапиталистических формаций.— М. : Наука, 1974.
Брайчевський М. Ю. Римська монета на територп Украши.— К.: Вид-во АН
УРСР, 1959.—244 с.
Брайчевський М. Ю. Б1ля джерел слов’янсько! державносп : (Сощально-еконо-
м1чний розвиток чернях1вських племен).— К. : Наук, думка, 1964.— 355 с.
Брайчевський М. Ю. Походження Русь—К. : Наук, думка, 1968.— 224 с.
Брайчевский М. Ю. О первых договорах Руси с греками // Сов. ежег. междунар.
права., 1978.— М., 1980.— С. 268—280.
18-3-589
273
Брайчевський М. Ю. Утвердження християнства на Pyci.— К. : Наук, думка,
1988.—259 с.
Брентъес Б. От Шанидара до Аккада.— М.: Наука, 1976.— 359 с.
Бромлей Ю. В. Опыт типологизации этнических общностей//СЭ.— 1972.— № 5.—
С. 61—81.
Бромлей Ю. В. Этнос и этнография.— М. : Наука, 1973.— 283 с.
Бромлей Ю. В. Очерки теории этноса.— М. : Наука, 1983.— 412 с.
Бунятян Е. П. Рядовое население степной Скифии IV—III вв. до н. э. : Автореф.
дис.... канд. ист. наук.— Киев, 1981.— 24 с.
Бунятян Е. П. Методика социальной реконструкции по данным рядовых скиф¬
ских могильников // Теория и методы археологических исследований.— Ки¬
ев : Наук, думка, 1982.— С. 136'—184.
Бунятян Е. П. К вопросу о материально-технической базе кочевых обществ //
Фридрих Энгельс и проблемы истории древних обществ.— Киев : Наук, дум¬
ка, 1984.—С. 109—124.
Бунятян Е. П. Методика социальных реконструкций в археологии.— Киев : На¬
ук. думка, 1985.— 228 с.
Бунятян Е. П. Формы собственности у кочевников//Проблемы реконструкции
исторического процесса в археологии.— Киев : Наук, думка, 1985а.— С. 21—
43.
Бутинов Н. А. Первобытнообщинный строй//ПИДО.— 1968.— Кн. 1.— С. 89—
155.
Бутинов Н. А. Общественно-родовой строй мотыжных земледельцев // Ранние
земледельцы.— Л.: Наука, 1980.— С. 110—135.
Бюттнер Т. История Африки с древнейших времен.— М.: Наука, 1981.— 253 с.
Варга Е. С. Очерки по проблемам политэкономии капитализма.— М. : Наука,
1964.
Васильев Л. С. Рабовладение и феодализм в древнем Китае // Общее и особен¬
ное в историческом развитии стран Востока.— М. : Наука, 1966.— С. 104'—
121.
Васильев Л. С. Становление политической администрации//НАА.— 1980.—
№ 1.—С. 172—186.
Васильев Л. С. Протогосударство-чифдом как политическая структура // НАА.—
1981.—№ 6.—С. 157—175.
Васильев Л. С. Феномен власти-собственности // Типы общественных отношений
на Востоке в средние века.— М. : Наука, 1982.— С. 60>—99.
Васильев Л. С. Проблемы генезиса Китайского государства.— М. : Наука, 1983.—
326 с.
Васильев Л. С. Курс лекций по Древнему Востоку (Средний и Дальний Вос¬
ток).— М. : Изд-во Моск. гос. ин-та междунар. отнош., 1985.— 101 с.
Васильев Л. С. Курс лекций по Древнему Востоку (Ближний Восток).— М.:
Изд-во Моск. гос. ин-та междунар. отнош., 1985.— 101 с.
Васильев Л. С. Социальная структура и социальная мобильность на традицион¬
ном Востоке//Классы и сословия в докапиталистических обществах Азии.—
М. : Наука, 1986.—С. 28—44.
Васильев Л. С., Стучевский И. А. Три модели возникновения и эволюции дока¬
питалистических обществ // ВИ.— 1966.— № 6.— С. 77—90.
Вернер И. К происхождению и распространению антов и склавенов // СА.—
1972.—№ 4 — С. 102—115.
Вознесенская Г. А. Кузнечное производство у восточных славян // Древняя Русь
и славяне.— М.: Наука, 1978.— С. 61—65.
Воробьев М. В. Япония в III—VII вв.— М. : Наука, 1980.— 344 с.
Гелъцер М. Л. Тамкар и его роль в Передней Азии XIV—XIII вв. до н. э. (по
материалам Угарита) //ВДИ.— 1964.— № 2.— С. 3—16.
Генине В. Ф. Энтический процесс в первобытности.— Свердловск : Изд-во УГУ,
1970.— 126 с.
274
Проблемы соотношения археологической культуры и этноса // Вопросы этногра¬
фии Удмуртии.— Ижевск : Изд-во Удмурд. ГУ, 1976.— С. 3—37.
Генине В. Ф. Объект и предмет науки в археологии.— Киев: Наук, думка,
1983.— 224 с.
Генине В. Ф. Проблема социальной структуры общества кочевых скифов IV—
III вв. до н. э. по археологическим данным//Фридрих Энгельс и проблемы
истории древних обществ.— Киев : Наук, думка, 1984.— С. 215—234.
Генине В. Ф., Павленко Ю. В. Институт племени как орган зарождающейся по¬
литической надстройки//Там же.— С. 102—143.
Геореадзе Г. Г. Очерки по социально-экономической истории хеттского государ¬
ства.— Тбилиси, 1973.
Глазычев В. Л. Западное Средиземноморье : Системы расселения и образы про¬
странства // Западное Средиземноморье в первом тысячелетии до н. э.— Л. :
Гос. Эрмитаж, 1984.— С. 16—39.
Годелье М. Понятие азиатский способ производства и марксистская схема раз¬
вития общества//НАА.— 1965.— № 1.— С. 102—104.
Годинер Э. С. Становление государства в Буганде // Становление классов и го¬
сударства.— М. : Наука, 1976.— С. 124—190.
Годинер Э. С. Возникновение и эволюция государства в Буганде.— М. : Наука,
1983.— 152 с.
Готье Ю. В. Очерки по истории материальной культуры Восточной Европы до
образования первого русского государства.— Л. : Изд-во Брокгауз и Еф¬
рон.— 270 с.
Горюнов Е. А. Ранние этапы истории славян Днепровского Левобережья.— Л. :
Наука, 1981.— 136 с.
Граков Б. Н. Старейшие находки железных вещей в Европейской части СССР //
СА.— 1958.—№ 4.—С. Зь-9.
Греков В. Д. Очерки по истории феодализма в России: Система господства и
подчинения в феодальной деревне // ИГАИМК.— 1934.— Вып. 72.— 159 с.
Греков Б. Д. Рабство и феодализм в Древней Руси//Там же.— 1934а.—
Вып. 86.— 164 с.
Греков Б. Д. Киевская Русь.—М.; Л. : Изд-во АН СССР, 1939.— 2-е изд.— М.,
1953.—586 с.
Греков Б. Д. Славяне : Возникновение и развитие Киевского государства.— М. :
Изд-во АН УССР, 1946.—60 с.
Гуляев В. И. Проблема становления царской власти у древних майя. Станов¬
ление классов и государства.— М. : Наука, 1976.— С. 191—248.
Гуляев В. И. Города-государства майя : (Структура и функции города в ран¬
неклассовом обществе).— М. : Наука, 1979.— 308 с.
Гуляев В. И. Город и общество в Центральной Мексике накануне конкисты //
Археология Старого и Нового Света.— М.: Наука, 1982.— С. 191—211.
Гумилев Л. Н. Гетерохронность увлажнения Евразии в древности (ландшафт и
этнос) // ВЛУ.— Сер. геологии и географии.— 1966.— Вып. 1.
Гумилев Л. Н. Этнос как явление//Докл. отд. и ком. ГО СССР.— 1967.—
Вып. 3.—С. 90—107.
Гумилев Л. Г, Этногенез и этносфера//Природа.— 1970.— № 1.— С. 46—55;
№ 2.— С. 43—50.
Гумплович Л. Социология и политика.— М., 1895.
Гумплович Л. Основы социологии.— Спб., 1899.
Гуревич А. Я. Феодализм // ФЭС.— 1983.— С. 720'—722.
Гуревич А. Я. Аграрный строй варваров // История крестьянства в Европе. Эпо¬
ха феодализма.— М. : Наука, 1985.— Т. 1.— С. 90—136.
Дандамаев М. А. Нерабские формы зависимости в древней Передней Азии (к
постановке вопроса) // Проблемы социальных отношений и форм зависимо¬
сти на древнем Востоке.— М. : Наука, 1984.— С. 5—25.
Данилова Л. В. Дискуссионные проблемы теории докапиталистических обществ //
ПИДО.— 1968.—Кн. 1.—С. 27—66.
18
275
Деревянко А. П. Древние культуры Кореи // Археология зарубежной Азии — М. :
Высш, шк., 1986.— С. 3201—334.
Деревянко А. П. Древние культуры Японии//Там же.— С. 335—351.
Добро люб ский А. О. О реконструкции социальной структуры общества кочев¬
ников средневековья по данным погребального обряда // Археологические ис¬
следования Северо-Западного Причерноморья.— Киев : Наук, думка, 1978.—
С. 107—119.
Довженок В. И. Прогрес землеробства в древнш Pyci // Bích. АН УРСР.— 1952.—
№ 4.— С. 26—36.
Довженок В. И. Землеробство древньо! Pyci.— К. : Вид-во АН УРСР, 1961.'—
267 с.
Довженок В. И. Черняховская культура в истории населения Среднего Поднеп-
ровья // КСИА.— 1970.— Вып. 121.— С. 39—43.
Довженок В. И. Экономические предпосылки сложения Древнерусского государ¬
ства // Становление раннефеодальных славянских государств.— Киев : Наук,
думка, 1972.— С. 41—55.
Долгий И. М., Левинсон А. Т. Архаическая культура и город//ВФ.— 1971.—
№ 4.— С. 91—102.
Дьяконов И. М. О площади и составе населения шумерского «города-государ¬
ства» // В ДИ.— 1950.— № 2.— С. 77—93.
Дьяконов И. М. К вопросу о судьбе пленных в Ассирии и Урарту//ВДИ.—
1952.—№ 1.—С. 90—100.
Дьяконов И. М. Государственный строй древнего Шумера//ВДИ.— 1952а.—
№ 2.—С. 13—38.
Дьяконов И. М. Общественный и государственный строй древнего Шумера.—
М. : Изд-во АН СССР, 1959.—283 с.
Дьяконов И. М. Проблемы вавилонского города II тыс. до н. э. (по материалам
Ура)//Древний Восток : города и торговля.— Ереван : Изд-во АНАрмССР,
1973.—С. 30—64.
Дьяконов И. М. Города-государства Шумера//История древнего мира.— М. :
Наука, 1982а.—T. 1.—С. 49—63.
Дьяконов И. М. Сирия, Финикия и Палестина в III—II тыс. до н. э.//Там же.—
19826.—С. 215—235.
Дьяконов И. М. Урарту, Фригия, Лидия//Там же.— 1982в.— Т. 2.— С. 45—68.
Дьяконов И. М., Якобсон В. А. «Номовые государства», «территориальные цар¬
ства», «полисы» и «империи»//VIII Всесоюз. авт.— читат. конфер.: Тез.
докл.— М., 1981.—С. 27—31.
Дьяконов И. М., Якобсон В. А. «Номовые государства», «территориальные цар¬
ства», «полисы» и «империи». Проблемы типологии//ВДИ.— 1982.— № 2.—
С. 3—16.
Дьяконов И. М„ Якобсон В. А., Янковская Н. Б. Общие черты второго периода
древней истории//История древнего мира.— М. : Наука, 1982.— Т. 2.—
С. 5—26.
Жданко Т. А. Номадизм в Средней Азии и Казахстане: (Некоторые исторические
и этнографические проблемы) // История, археология и этнография Средней
Азии.— М. : Наука, 1968 — С. 274—281.
Железный век Африки.— М. : Наука, 1982.— 191 с.
Залесский H. Н. О социальной структуре этрусков // Учен. зап. ЛГУ. Сер. ист.
наук.— 1960.— Вып. 17.
Залюбовина Г. Т. Динамика становления государственности в Афинах (роль ро¬
довой аристократии) // Раннеклассовые формации : Теоретические проблемы
становления государства и города.— М. : Изд-во МГПИ, 1984.— С. 10—22.
Заходер Б. Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе.— М. : Наука,
1967.—T. 1.—212 с.
Златкин И. Я. Концепция истории кочевых народов А. Тойнби и историческая
действительность // Современная историография стран зарубежного Восто¬
ка.— М. : Наука, 1971.
276
Златковская Т. Д. Возникновение государства у фракийцев в VII—V вв. до
н. э.— М.: Наука, 1971.— 267 с.
Златковская Т. Д. Об этнических общностях и этнических процессах в доклас¬
совой и раннеклассовой эпохах//В ДИ.— 1974.— № 2.— С. 183—191.
Ильинская В. А. Раннескифские курганы бассейна р. Тясмин.— Киев : Наук, дум¬
ка, 1975.— 197 с.
Илюшечкин В. П. Ф. Энгельс о происхождении общественных классов и госу¬
дарства и данные современной науки//Филос. науки.— 1984.— № 6.—
С. 17—23.
Илюшечкин В. И. Сословно-классовое общество в истории Китая : (Опыт систем¬
но-структурного анализа).— М. : Наука, 1986.— 395 с.
История Византии: В 3 т.— М.: Наука, 1967.— Т. 1.— 523 с.
История древнего Востока. Месопотамия.— М. : Наука, 1983.— Т. 1, ч. 1.— 534 с.
История древнего мира.— М.: Наука, 1982.— Т. 1—3.
История народов Восточной и Центральной Азии.— М.: Наука, 1986.— 580 с.
История Тропической Африки.— М.: Наука, 1984.— 375 с.
Казаманова Л. И. Социальная борьба на Крите в 20-х годах III в. до н. э. //
Древний Восток и античный мир.— М.: Изд-во МГУ, 1972.— С. 151—165.
Карлов В. В. О факторах экономического и политического развития русского го¬
рода в эпоху средневековья//Русский город.— М.: Наука, 1976.
Ким С. Р. Раннеклассовые государства в Центральном Камеруне // ПИДО.—
1968.—Кн. 1.—С. 576—595.
Кирчо Л. Б. Проблема древних городов и урбанизации в освещении западных
исследователей // Древние города.— Л. : Наука, 1977.— С. 24—28.
Кнабе Г. С. Понимание культуры в древнем Риме и ранний Тацит // История фи¬
лософии и вопросы культуры.— М.: Наука, 1975.— С. 62—130.
Кнорозов Ю. В. Иероглифические рукописи майя.— Л.: Наука, 1975.— 272 с.
Кобищанов Ю. М. Феодализм, рабство и азиатский способ производства // Об¬
щее и особенное в историческом развитии стран Востока.— М. : Наука,
1966.—С. 43—47.
Кобищанов Ю, М. Мелконатуральное производство в общинно-кастовых систе¬
мах Африки.— М.: Наука, 1982.
Кобищанов Ю. М. Африканские цивилизации: Становление и эволюция // Афри¬
ка : Культурное наследие и современность.— М.: Наука, 1985.— С. 69—131.
Ковалев С. И. Экономика античного общества//ИГАИМК.— 1934.— Вып. 99.—
С. 89—98.
Ковпаненко Г. Т. Племена сюфського часу на Ворсклк—К.: Наук, думка, 1981.—
160 с.
Козлов В. И. О понятии этнической общности//СЭ.— 1967.— № 2.— С. 100—111.
Козлов В. И. Динамика численности народов.— М. : Наука, 1969.— 258 с.
Кокин М. Д., Папаян Г. К. «Цзин-тянь»: Аграрный строй древнего Китая.— Л.:
Изд-во Ленингр. Вост, ин-та, 1930.— 183 с.
Колобова К. М. К вопросу о возникновении Афинского государства // В ДИ.—
1968.—№ 4.—С. 41—55.
Колчин Б. А., Сайко Э. В. Особенности развития и организации производства //
Становление производства в эпоху энеолита и бронзы : По материалам Юж¬
ной Туркмении.— М. : Наука, 1981.— С. 9'—34.
Кон И. С. Позитивизм в социологии.— Л. : Наука, 1964.
Кон И. С. Социологическая концепция Герберта Спенсера//История буржуаз¬
ной социологии XIX — начала XX века.— М.: Наука, 1979.— С. 40—51.
Королюк В. Д., Литаврин Г, Г., Флоря Б. И. Древняя славянская этническая
общность//Развитие этнического самосознания славянских народов в эпоху
раннего средневековья.— М.: Наука, 1982.— С. 10—33.
Корсунский А. Р. О социальном строе вестготов в IV в.//ВДИ.— 1965.— № 3.—
С. 54—74.
Кочакова Н. Б. Города-государства йоруба.— М.: Наука, 1968.— 200 с.
Косарев М. Ф. Факторы и особенности зарождения древних раннеклассовых об¬
277
разований в таежной зоне Западной Сибири // Конф. «Причины превращения
первобытного общества в рабовладельческое и феодальное» : Тез. докл.— М.,
1984.—С. 28—36.
Кошеленко Г. А. Древнегреческий полис//Античная Греция.— М. : Наука,
1983.—Т. 1.—С. 9—36.
Кошеленко Г. А. Проблемы становления государственности в Древней Греции//
Конф. «Причины превращения первобытного общества в рабовладельческое
и феодальное» : Тез. докл.— М., 1984.— С., 36—42.
Кошеленко Г. А. Классики марксизма-ленинизма о двух путях формирования
древнегреческой государственности // Раннеклассовые формации. Теоретиче¬
ские проблемы становления государства и города.— М. : Изд-во МГПИ,
1984а.—С. 5—10.
Кравченко Н. М. Исследование славянских памятников на р. Стугне // Славяне
и Русь.— Киев : Наук, думка, 1979.— С. 74—92.
Кравченко Н. М. О методике социологического анализа погребального обряда
Черняховской культуры // Исследование социально-исторических проблем в
археологии.— Киев : Наук, думка, 1987.— С. 209—227.
Крюков М. В. Социальная дифференциация в древнем Китае: (Опыт сравнитель¬
но-исторической характеристики) // Разложение родового строя и формиро¬
вание классового общества.— М.: Наука, 1968.— С. 199—293.
Крюков М. В., Софронов М. В., Чебоксаров Н. Н. Древние китайцы : Проблемы
этногенеза.— М. : Наука, 1978.— 342 с.
Куббель Л. Е. Сонгайская держава : Опыт исследования социально-политическо¬
го строя.— М. : Наука, 1974.— С. 335.
Куббель Л. Е. Об особенностях классообразования в средневековых обществах
Западного Судана // Становление классов и государства.— М. : Наука,
1976.—С. 87—123.
Куббель Л. Е. Этнические общности и потестарно-политическая структура до¬
классового и раннеклассового общества.— М.: Наука, 1982.— С. 124—146.
Куббель Л. Е. Формирование отношений зависимости и эксплуатации в доколо¬
ниальной Африке //НАА.— 1986.— С. 72—81.
Куза А. В. Города в социально-экономической системе древнерусского феодаль¬
ного государства X—XIII вв. //КСИА.— 1984.— Вып. 179.
Кузищин В. И. Крестьянское хозяйство древнего Рима как экономический тип //
В ДИ.— 1973.—№ 3.—С. 35—54.
Кухаренко Ю. В. Памятники железного века на территории Полесья.— М. :
Изд-во АН СССР, 1961.—70 с.
Кушнер (Кнышев) П. И. Этнические территории и этнические границы // ТИЭ.
Н. с.— 1951.—Т. 15.—278 с.
Лапин В. В. Греческая колонизация Северного Причерноморья.— Киев : Наук,
думка, 1966.— 240 с.
Лашу к Л. П. О формах донациональных этнических связей//ВИ.— 1967.—
№ 4.— С. 77—92.
Лебедев Г. С. Этнический процесс и образование государств в Восточной Евро¬
пе (балты, финно-угры, славяне) // Проблемы этнических исследований Ев¬
ропейского Северо-Востока.— Пермь : Изд-во Перм. ГУ, 1982.— С. 41—55.
Липперт Ю. История культуры.— Спб., 1902.— 448 с.
Ляпушкин И. И. Славяне Восточной Европы накануне образования Древнерус¬
ского государства.— Л. : Наука, 1968.— 192 с.
Мавродин В. В. Образование Древнерусского государства.— Л.: Изд-во ЛГУ,
1945.—432 с.
Мадьяр Л. И. Экономика сельского хозяйства Китая.— М.; Л., 1928.
Маккей Э. Древнейшая культура долины Инда.— М. : Изд-во иностр, лит., 1951.
Маккуин Дж. Г. Хетты и их современники в Малой Азии.— М.: Наука, 1983.—
183 с.
Максимов Е. В. Среднее Поднепровье на рубеже нашей эры.— Киев : Наук, дум¬
ка, 1972.— 183 с.
278
Максимов Е. В. Зарубинецкая культура на территории УССР.— Киев : Наук,
думка, 1982.— 184 с.
Марков Г. Е. Некоторые проблемы общественной организации кочевников Азии //
СЭ.— 1970.— № 6.— С. 74—89.
Марков Г. Е. Некоторые проблемы возникновения и ранних этапов кочевниче¬
ства в Азии//СЭ.— 1973.— № 1.— С. 101—113.
Марков Г. Е. Кочевники Азии: Структура хозяйства и общественной организа¬
ции.— М.: Изд-во МГУ, 1976.— 318 с.
Марченко К. К. Варвары в составе населения Березани и Ольвии во второй по¬
ловине VII — первой половине I вв. до н. э. : Автореф. дис. ... канд, ист. на¬
ук.— Л., 1974.— 16 с.
Масанов Н. Э. Проблемы социально-экономической истории Казахстана на ру¬
беже XVIII—XIX веков.— Алма-Ата : Наука, 1984.— 175 с.
Массон В. М. Средняя Азия и Древний Восток.— М.; Л. : Наука, 1964.— 467 с.
Массон В. М. От возникновения земледелия до сложения раннеклассового об¬
щества // Докл. и сообщ. археол. СССР : Междунар. конгр. ист. и протоис¬
ториков.— М. : Наука, 1966.— С. 163«—169.
Массон В. М. Становление раннеклассового общества на Древнем Востоке //
ВИ.— 1967.—№ 5.—С. 82—94.
Массон В. М. Экономические предпосылки сложения классового общества // Ле¬
нинские идеи в изучении истории первобытного общества, рабовладения и
феодализма.— М.: Наука, 1970.— С. 58—75.
Массон В. М. Неолит Средней Азии//МИА.— 1970а.— Вып. 168.— С. 105—116.
Массон В. М. Поселение Джейтун : (Проблема становления производящего хо¬
зяйства) //МИА.— 1971.— Вып. 180.— 208 с.
Массон В. М. Экономический и социальный строй древних обществ.— Л.: Наука,
1976.— 191 с.
Массон В. М. Типология древних городов и исторический процесс//Древние го¬
рода.— Л. : Наука, 1977.— С. 5—7.
Массон В. М. Раннеземледельческие общества и формирование поселений город¬
ского типа//Ранние земледельцы.— Л.: Наука, 1980.— С. 178—185.
Массон В. М. Формирование раннеклассовых обществ и вопросы типологии древ¬
них цивилизаций // Древний Восток и античный мир.— М.: Изд-во МГУ,
1980а.—С. 12—40.
Массон В. М. Алтын-Депе.— Л. : Наука, 1981.— 171 с.
Массон В. М. Основные направления культурно-исторического процесса // Ста¬
новление производства в эпоху энеолита и бронзы.— М. : Наука, 1981а.—
С. 35*—48.
Массон В. М. Формирование древнейших цивилизаций в Средней Азии и Индоста¬
не//Древние культуры Средней Азии и Индостана.— Л.: Наука, 1984.
Массон В. М. Пути становления классового общества и государства // Конф.
«Причины превращения первобытного общества в рабовладельческое и фео¬
дальное» : Тез. докл.— М., 1984.— С. 50—56.
Мачинский Д. А. К вопросу о происхождении зарубинецкой культуры // КСИА
АН СССР.— 1966.—Вып. 107.—С. 3—8.
Мачинский Д. А. К вопросу о территории обитания славян в I—VI веках//
АСГЭ.— 1976.—Вып. 17.—С. 82—100.
Машкин Н. А. Карфагенская держава до Пунических войн//В ДИ.— 1948.—
№ 4.— С. 35—54.
Машкин Н. А. История древнего Рима.— М.: ОГИЗ, 1948а.— 679 с.
Машкин Н. А. Последний век пунического Карфагена//ВДИ.— 1949.'—№ 2.—
С. 40—55.
Маяк И. Л. Рим первых царей: (Генезис римского полиса).— М.: Изд-во МГУ,
1983.— 272 с.
Мейман М. Н., Сказкин С. Д. К вопросу о непосредственном переходе к феода¬
лизму на основе разложения первобытнообщинного способа производства //
ВИ.—I960.—№ 1.—С. 75—99.
279
Мелаарт Дж. Древнейшие цивилизации Ближнего Востока.—М. : Наука, 1982.—
150 с.
Меликишвили Г. А. Возникновение Хеттского царства и проблема древнейшего
населения Закавказья и Малой Азии//ВДИ.— 1965.—№ 1.—С. 3—30.
Меликишвили Г. А. К вопросу о характере древнейших классовых обществ //
ВИ.— 1966.—№ И.—С. 65—80.
Меликишвили Г. А. Некоторые аспекты вопроса о социально-экономическом строе
древних ближневосточных обществ//ВДИ.— 1975.— № 2.— С. 18—45.
Меликишвили Г. А. «Древневосточный» социально-экономический строй и разви¬
тие ближневосточного общества в эллинистическую, позднеантичную и сред¬
невековую эпохи//Кавказско-ближневосточный сборник.— 1984.— Вып. 7.
Меликишвили Г. А. Об основных этапах развития древнего ближневосточного
общества // ВДИ.— 1985.— № 4.— С. 3—34.
Мозолевський Б. М. Товста Могила.— К. : Наук, думка, 1979.— 248 с.
Монгайт А. Л. Археология Западной Европы : Бронзовый и железный век.— М.:
Наука, 1974.— 408 с.
Морган Л. Г. Древнее общество.— Л.: Изд. Ин-та народов севера, 1934.— 350 с.
Мурз1н В. Ю. Сюфи на ГОвшчному Кавказ!//Археолопя.— 1978.— № 27.—
С. 22—36.
Myp3iu В. Ю. Про утворення Швшчнопричорноморсько! Ск1фГ1 // Археолопя.—
1986.—№ 55.—С. 1—10.
Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского го¬
сударства.— М.: Изд-во АН СССР, 1951.— 260 с.
Некрасова Е. К. Проблема основного противоречия феодальной формации //
ИГАИМК— 1934.—Вып. 103.—С. 11—26.
Немировский А. И., Слонимский М. М. Проблемы истории древнейших ранне¬
классовых обществ европейского Средиземноморья//Норция.— 1971.—
Вып. 1.
Немировский А. И., Харсекин А. И. Этруски: Введение в этрускологию.— Воро¬
неж : Изд-во ВГУ, 1969.— 192 с.
Никифоров В. Н. Восток и всемирная история.— М.: Наука, 1975.— 349 с.
Неронова В. Д. Этруски и ранний Рим // История древнего мира.— М.: Наука,
1982.— Т. 2.— С. 423—438.
Никольский Н. М. История : Доклассовое общество. Древний Восток. Античный
мир.— М., 1923.
Никольский Н. М. Община в древнем Двуречье//ВДИ.— 1938.— № 4.— С. 72—98.
Никольский Н. М. К вопросу о ренте-налоге в древнем Двуречье//ВДИ.—
1939.—№ 2.— С. 68—76.
Никольский Н. М. Рабство в древнем Двуречье//ВДИ.—1941.—№ 1.— С. 45—63.
Новое в археологии Киева.— Киев : Наук, думка, 1981.— 456 с.
Новосельцев А. П. Восточные и западные источники о Древнерусском государ¬
стве // Древнерусское государство и его международное значение.— М.: На¬
ука, 1965.— С. 355—419.
Община в Африке.— М. : Наука, 1978.
Онайко Н. А. Античный импорт в Приднепровье и Побужье в VII—V веках до
н. э.— М.: Наука, 1966.— 70 с.
Оппенхейм Л. Древняя Месопотамия.— М.: Наука, 1980.—407 с.
Павленко Ю. В. Основные черты этноса как социальной системы // Актуальные
проблемы археологических исследований в Украинской ССР : Тез. докл.
Киев, 1981.—С. 108.
Павленко Ю. В. Критический анализ теории зарождения цивилизации
А. Дж. Тойнби // Теория и методы археологических исследований — Киев :
Наук, думка, 1982.— С. 89—110.
Павленко Ю. В. Этнос как социальная система // Новые методы археологических
исследований.— Киев : Наук, думка, 1982а.*—С. 40—61.
280
Павленко Ю. В. К вопросу об условиях формирования этноса и этнических
свойств // Методологические и методические вопросы археологии.— Киев :
Наук, думка, 19826.— С. 75—85.
Павленко Ю. В. Основные закономерности и пути формирования раннеклассо¬
вых городов-государств // Фридрих Энгельс и проблемы истории древних об¬
ществ.— Киев : Наук, думка, 1984.
Павленко Ю. В. Категория социальный организм и ее роль в историко-археоло¬
гическом исследовании//Автореф. дис.... канд. ист. наук.— Киев.— 1985.—
18 с.
Павленко Ю. В. Концепция происхождения цивилизации К. Ренфрю и некоторые
проблемы становления раннеклассовых социальных организмов // Археоло¬
гия и методы исторических реконструкций.— Киев : Наук, думка, 1985а.—
С. 119—136.
Павленко Ю. В. Пути становления раннеклассовых обществ и вопросы классо-
образования на территории Украинской Лесостепи // Хозяйство и культура
доклассовых и раннеклассовых обществ : Тез. докл.— М., 1986.— С. 110—112.
Павленко Ю. В. Пути становления раннеклассовых социальных организмов // Ис¬
следование социально-исторических проблем в археологии.— Киев : Наук,
думка, 1987.— С. 72—84.
Пачкова С. П. Господарство схщнослов’янських племен на рубеж1 нашо! ери.—
К.: Наук, думка, 1974.— 136 с.
Первобытная периферия классовых обществ до начала Великих географических
открытий.— М.: Наука, 1978.— 301 с.
Першиц А. И. Общественный строй туарегов Сахары в XIX в. // Разложение ро¬
дового строя и формирование классового общества.— М.: Наука, 1968.—
С. 320—355.
Першиц А. И. К вопросу о социальных отношениях у кочевников // Основные
проблемы африканистики : Этнография. История. Филология.— М.: Наука,
1973.—С. 3—25.
Петров В. П. Черняховский могильник: (По материалам раскопок В. В. Хвойка
в 1900—1901 гг.) //МИА.— 1964.— Вып. 116.—С. 53—117.
Петров В. П. Этногенез славян.— К.: Наук, думка, 1972.— 214 с.
Плетнева С. А. От кочевий к городам.— М.: Наука, 1967.— 200 с.
Полякова Г. Ф. Социально-политическая структура пилосского общества: (Па
данным линейного письма В).— М.: Наука, 1978.— 271 с.
Полякова Г. Ф. Некоторые черты социально-экономического устройства грече¬
ских обществ II тысячелетия до н. э.//Античная Греция.— М.: Наука,
1983.—Т. 1.—С. 37—88.
Пригожин А. Г. Карл Маркс и проблемы социально-экономических формаций//’
Карл Маркс и проблемы истории докапиталистических формаций.— М.; Л.,.
1934.—С. 22—90.
Пригожин А. Г. Ленин и основные проблемы истории докапиталистических фор¬
маций // ПИ ДО.— 1934.— № 1.
Пригожин А. И. Социальная организация.— М.: Наука, 1980.
Приходнюк О. М. Слов’яни на Под1лл1 (VI—VII ст. до н. е.).— К.: Наук, думка,
1975.— 154 с.
Приходнюк О. М. Археолопчш пам’ятки Середнього Придншров’я VI—IX ст.
н. е.— К.: Наук, думка, 1980.— 152 с.
Проблемы социальных отношений и форм зависимости на древнем Востоке.—
М.: Наука, 1984.— 269 с.
Равдоникас В, И. Первобытнокоммунистическое общество//ИГАИМК.— 1934.—
Вып. 99.— С. 3—88.
Раевский Д. С. Очерки идеологии скифо-сарматских племен : Опыт реконструк¬
ции скифской мифологии.— М.: Наука, 1977.— 216 с.
Рашковский Е. Б. Востоковедная проблематика в культурно-исторической кон¬
цепции А. Дж. Тойнби.— М.: Наука, 1976.
281
Рикман Э. А. Этническая история населения Поднестровья и прилегающего По-
дунавья в первые века нашей эры.— М. : Наука, 1975.— 366 с.
Русанова И. П. Славянские древности VI—VII вв.—М. : Наука, 1976— 100 с.
Рыбаков Б. А, Ремесло Древней Руси.— М.: Изд-во АН СССР, 1948.— 792 с.
Рыбаков Б. А. Древние русы // СА.— 1953.— Вып. 17.— С. 23—104.
Рыбаков Б. А. О двух культурах раннего феодализма//Ленинские идеи в изу¬
чении истории первобытности, рабовладения и феодализма.— М. : Наука
1970.—С. 34—48.
Рыбаков Б. А. Геродотова Скифия.— М.: Наука, 1979.— 248 с.
Рыбаков Б. А. Новая концепция предыстории Киевской Руси // История СССР.—
1981. —№ 1.—С. 35—75; № 2.—С. 31—47.
Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII—XIII вв.— М.: Наука
1982. —592 с.
Сайко Э. В. Предпосылки и условия формирования древнего города // Древние
города.— Л. : Наука, 1977.— С. 13—15.
Сайко Э. В., Терехова Н. Н. Становление керамического и металлообрабатываю¬
щего производства // Становление производства в эпоху энеолита и брон¬
зы.— М. : Наука, 1981.— С. 72—122.
Сафронов Г. А. Очерки по истории Китая.— М., 1933.
Сахаров А. М. Города Северо-Восточной Руси XIV—XV вв.— М. : Изд-во АН
СССР, 1959.—С. 12—28.
Седов Л. А. О социально-экономических типах развития // Общее и особенное в
историческом развитии стран Востока.— М.: Наука, 1966.— С. 48—55.
Седов Л. А. Ангкорская империя: (Социально-экономический и государственный
строй Камбоджи в IX—XIV вв.).— М.: Наука, 1967.
Седов Л. А. К типологии средневековых общественных систем Востока: (Попыт¬
ка системного подхода) //НАА.— 1987.— № 5.
Седов В. В. Происхождение и ранняя история славян.— М.: Наука, 1979.— 154 с.
Селецкий Б. П. Социально-политическая борьба в Нумидии накануне Югуртин-
ской войны // В ДИ.— 1964.— № 2.— С. 149—155.
Семенов Ю. И. Проблемы социально-экономического строя древнего Востока //
НАА.— 1965.—№ 4.
Семенов Ю. И. Категория «социальный организм» и ее значение в исторической
науке // ВИ.— 1966.— № 8.— С. 88н-106.
Семенов Ю. И. Теория общественно-экономической формации и всемирная исто¬
рия // Общественно-экономические формации : Проблемы теории.— М. :
Мысль, 1978.—С. 53—87.
Смиленко А. Т. Этнокультурная карта Восточной Европы второй половины I ты¬
сячелетия н. э. // Становление раннефеодальных славянских государств.— Ки¬
ев : Наук, думка, 1972.— С. 30—40.
Смьленко А. Т. Слов’яни та ix сус!ди в степовому ПодншровТ’ (II—XIII ст.).'—
К.: Наук, думка, 1975.— 211 с.
Смиленко А. Т. Древние славяне и их соседи // История Украинской ССР.— Ки¬
ев : Наук, думка, 1981.— Т. 1.
Смирнов И. И. Феодально-крепостническое общество//ИГАИМК.— 1934.—
Вып. 99.—С. 100—121.
Спенсер Г. Основания социологии.— Спб., 1876-—1882.— Т. 1—2.
Спицын А. А. Поля погребальных урн//СА.— 1948.— Вып. 10.— С. 70—72.
Стам С. М. К проблеме города и государства в раннеклассовом и феодальном
обществе//Город и государство в древних обществах.— Л.: Изд-во ЛГУ,
1982 —С. 95—106.
Становление и развитие раннеклассовых обществ.— Л.: Изд-во ЛГУ, 1986.—
336 с.
Струве В. В. Проблема зарождения, развития и разложения рабовладельческого
общества древнего Востока//ИГАИМК.— 1934.— Вып. 77.— С. 32—111.
Струве В. В. Очерки социально-экономической истории древнего Востока // Там
же.— 1934а.— Вып. 97.— 74 с.
282
Струве В. В. История древнего Востока : Краткий курс.— М.: Гос. соц.-эк. издат,
19346.— 132 с.
Струве В. В. История древнего Востока.— М. : ОГИЗ, 1941.— 480 с.
Струве В. В. Некоторые аспекты социального развития древнего Востока // ВИ.—
1965.—№ 5.—С. 100—108.
Стучевский А. И. Зависимое население древнего Египта.— М.: Наука, 1966.—
161 с.
Стучевский И. А. О первичных классовых формациях и азиатском способе про¬
изводства // Общее и особенное в историческом развитии стран Востока.—
М.: Наука, 1966.
Стучевский И. А. Коллективность зернового производства в Древнем Египте эпо¬
хи Нового царства//Древний Восток и античный мир.— М.: Изд-во МГУ,
1972.—С. 37—45.
Стучевский И. А. Земледельцы государственного хозяйства древнего Египта эпо¬
хи Рамессидов.— М. : Наука, 1982.— 255 с.
Сюре-Каналь Ж. Традиционные общества в Тропической Африке и марксистская
концепция «азиатского способа производства»//НАА.— 1965.— № 1.—
С. 101—102.
Тейлор Э. Первобытная культура.— М.: Гос. соц.-эк. издат., 1939.— 567 с.
Тер-Акопян Н. Б. Развитие взглядов К. Маркса и Ф. Энгельса на азиатский спо¬
соб производства и земледельческую общину//НАА.— 1965.— № 2 — С 74—
88; № 3.— С. 70—85.
Тереножкин А. И. Пред скифский период на Днепровском Правобережье.— Ки¬
ев : Изд-во АН УССР, 1961.— 248 с.
Тереножкин А. И. Скифская культура//МИ А.— 1971.— № 177.— С. 15«—24.
Тереножкин А. И. Общественный строй скифов//Скифы и сарматы.— Киев : На¬
ук. думка, 1977.— С. 3—28.
Терпиловский Р. В. Население Нижнего и Среднего Подесенья III—V вв. : Авто-
реф. дис.... канд. ист. наук.— Киев, 1980.— 22 с.
Терпиловский Р. В. Ранние славяне Подесенья. III—V вв.— Киев : Наук, думка,
1984.— 124 с.
Тимофеева Н. К. Религиозно-мифологическая картина мира этрусков.— Новоси¬
бирск : Наука, 1980.— ИЗ с.
Титов В. С. К изучению миграций бронзового века // Археология Старого и Но¬
вого Света.— М.: Наука, 1982.— С. 89—145.
Тихомиров М. Н. Древнерусские города.— М.: Госполитиздат, 1956.— 477 с.
Токарев С. А. Проблема типов этнических общностей//ВФ.— 1964.— № И.—
С. 43—53.
Толочко П. П. Роль Киева в образовании Древнерусского государства // Станов¬
ление раннефеодальных славянских государств.— Киев : Наук, думка, 1972.—
С. 123—131.
Толочко П. П. 1сторична топограф1я стародавнього Киева.— К.: Наук, думка,
1972а.—219 с.
Толочко П. П. Происхождение в ранее развитие Киева//История СССР.—1982.—
№ 1.—С. 36—45.
Толочко П. П. Древний Киев.— Киев : Наук, думка, 1983.— 327 с.
Толочко П. П. Происхождение древнейших восточнославянских городов//Земли
Южной Руси в IX—XIV вв.— Киев : Наук, думка, 1985.— С. 5—19.
Толочко П. П. О социально-топографической структуре древнего Киева и дру¬
гих древнерусских городов//Археологические исследования Киева в 1978*—
1983 гг.— Киев : Наук, думка, 1985.— С. 5—17.
Толочко П. П. Древняя Русь. Очерки социально-политической истории.— Киев:
Наук, думка, 1987.— 246 с.
Толстов С. П. Генезис феодализма в кочевых скотоводческих обществах//
ИГАИМК.— 1934.—Вып. 103.—С. 165^—199.
Третьяков П. Н. Восточнославянские племена.— М. : Изд-во АН СССР, ] 953.—
312 с.
283
Третьяков П. Н. Финно-угры, балты и славяне на Днепре и Волге.—М.; Л.: На¬
ука, 1966.— 308 с.
Третьяков П. Н. У истоков древнерусской народности//МИА.— 1970.—
Вып. 179.— 156 с.
Третьяков 77. Н. По следам древних славянских племен.— Л.: Наука, 1982.—
144 с.
Тюменев А. И. К вопросу об этногенезе греческого народа : Очерк 1.//ВДИ.—
1953.—№ 4.—С. 41—51.
Тюменев А. И. Производители материальных благ в царском хозяйстве времен
третьей династии Ура//ВДИ.— 1954,- № 1.—С. 10—32.
Тюменев А. И. Государственное хозяйство древнего Шумера.— М.: Л.: Изд-во
АН СССР, 1956.—518 с.
Тюменев А. И. Передний Восток и античность//ВИ.— 1957.— № 6.— С. 50—70:
№ 9.— С. 37—56.
Тюрин В. А. О сосуществовании рабовладельческого и феодального укладов на
Востоке // Общее и особенное в историческом развитии стран Востока.— М.:
Наука, 1966.— С. 160'—169.
Тюрин В. А. История Малайзии.— М.: Наука, 1980.— 264 с.
Фадеев Л. Н. Мономотапа. Древняя африканская цивилизация в междуречьи
Замбези-Лимпопо//ТИЭ. Н. с.— 1962.— Вып. 72.— С. 3—88.
Филип Я. Кельтская цивилизация и ее наследие.— Прага : Изд-во Чехосл. АН,
1961.—215 с.
Фролов Э. Д. Рождение греческого полиса // Становление и развитие раннеклас¬
совых обществ.— Л. : Изд-во ЛГУ, 1986.— С. 8—99.
Фроянов И. Я. Киевская Русь : Очерки социально-политической истории.— Л.:
Изд-во ЛГУ, 1980.
Фроянов И. Я. К вопросу о городах-государствах в Киевской Руси : (Историо¬
графические и историко-социологические предпосылки) //Город и государст¬
во в древних обществах.— Л. : Изд-во ЛГУ, 1982.— С. 126—140.
Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Города-государства в Древней Руси//Ста¬
новление и развитие раннеклассовых обществ.— Л. : Изд-во ЛГУ, 1986.—
С. 198—311.
Фурсов А. И. Восточный феодализм и история Запада : Критика одной концеп¬
ции // НА А.— 1987.— № 4.— С. 93»—109.
Хазанов А. М. Социальная история скифов : Основные проблемы развития древ¬
них кочевников евразийских степей.— М.: Наука, 1975.— 275 с.
Хазанов А. М. Разложение первобытнообщинного строя и возникновение клас¬
сового общества // Первобытное общество. Основные проблемы развития.—
М. .-Наука, 1975а.—С. 88—139.
Хазанов А. М. Роль рабства в процессах классообразования у кочевников евра¬
зийских степей//Становление классов и государств.— М.: Наука, 1976.—
С. 255—279.
Хазанов А. М. Классообразование: Факторы и механизмы//Исследования по
общей этнографии.— М. : Наука, 1979.— С. 125'—178.
Хвойка В. В. Древние обитатели территории Среднего Поднепровья и их куль¬
тура в доисторические времена.— Киев, 1913.— 101 с.
Хвостова К. В. Социологические модели : «Западные» и «восточные» типы об¬
щественных отношений // Общее и особенное в историческом развитии стран
Востока.— М.: Наука, 1966.— С. 202—211.
Циркин Ю. Б. Карфаген и его культура.— М.: Наука, 1987.— 287 с.
Чайлд Г. Прогресс и археология.— М. : Изд-во иностр, лит., 1949.— 195 с.
Чайлд Г. У истоков европейской цивилизации.— М.: Изд-во иностр, лит., 1952.—
468 с.
Чайлд Г. Древний Восток в свете новых раскопок.— М. : Изд-во иностр, лит.,
1956.—384 с.
Черняков И. Т. Северо-Западное Причерноморье во второй половине II тыс. до
н. э.— Киев : Наук, думка, 1985.— 171 с.
284
Шасткольский И. П. О начальных этапах формирования древнерусских госу¬
дарств // Становление раннефеодальных славянских государств.— Киев : На¬
ук. думка, 1972.— С. 55—66.
Шарма Р. Ш. Древнеиндийское общество.— М. : Прогресс, 1987.— 632 с.
Шифман И. Ш. Объединение финикийских колоний в Западном Средиземноморье
и возникновение Карфагенской державы//В ДИ.— 1960.— № 2.— С. 39—46.
Шифман И. Ш. Ураритское общество (XIV—XIII вв. до н. э.).— М. : Наука,
1982.—392 с.
Шишова И. А. Рабство на Хиосе // Рабство на периферии античного мира.— Л. :
Наука, 1968.—С. 149—192.
Шишова И, А. О статусе пенестов//ВДИ.— 1975.— № 3.— С. 39'—57.
Шнирельман В. А. Проблемы доклассового и раннеклассового этноса в зарубеж¬
ной этнографии//Этнос в доклассовом и раннеклассовом обществе.— М. :
Наука, 1982.—С. 207—252.
Шрамко Б. А. Хозяйство лесостепных племен Восточной Европы в скифскую
эпоху : Автореф. дис.... д-ра ист. наук.— Киев, 1965.— 36 с.
Шрамко Б. А. Некоторые итоги раскопок Бельского городища и гелоно-будин-
ская проблема // СА.— 1975.— № 1.— С. 65.
Шрамко Б. А. Археология раннего железного века Восточной Европы.— Харь¬
ков : Изд-во ХГУ, 1983.— 134 с.
Шрамко Б. А. Ф. Энгельс и проблема возникновения городов в Скифии//Фрид¬
рих Энгельс и проблемы истории древних обществ.— Киев : Наук, думка,
1984.— С. 235—245.
Шрамко Б. А. Вельское городище скифской эпохи: (Город Гелон).— Киев : На¬
ук. думка, 1987.— 181 с.
Штаерман Е. М. Античность в современных западных историко-философских те¬
ориях//ВДИ.— 1967.—№ 3.—С. 3—24.
Штаерман Е. М. Античное общество : Модернизация истории и исторические ана¬
логии // ПИ ДО.— 1968.— Кн. 1.— С. 638—671.
Штаерман Е. М. О классовой структуре римского общества//В ДИ.— 1969.—
№ 4.— С. 37—59.
Штаерман Е. М. Древний Рим : Проблемы экономического развития.— М. : Нау¬
ка, 1978.— 222 с.
Штаерман Е. М. К проблеме эволюции римского государства // Klio Beitrage zur
Alten Geshichte.— Berlin : Akademie-verlage, 1982.— Heftl Band. 64.— S. 99—
115.
Этнокультурная карта территории Украинской ССР в I тысячелетии н. э.— Ки¬
ев : Наук, думка, 1985.— 184 с.
Яйленко В. П. Греческая колонизация VII—III вв. до н. э.— М. : Наука, 1982.—
213 с.
Яйленко В. П. Архаическая Греция//Античная Греция.— М. : Наука, 1983.—
Т. 1 —С. 128—193.
Янин В. Л. Денежно-весовые системы русского средневековья : Домонгольский
период.— М. : Изд-во МГУ, 1956.— 208 с.
Янковская Н. Б. Некоторые вопросы экономики Ассирийской державы // ВДИ.—
1956.—№ 1.—С. 28—46.
Adams R. М. Some Hypothèses on the Development of Early Civilizations//Ame-
rican Antiquity.— 1956.— N 21.— P. 227—232.
Adams R. M. Early Civilizations. Subsistence and Environment // City Invincible :
A Symposium on Urbanization and Cultural Development in the Ancient Near
East.— Chicago : University of Chicago Press, 1960.
Adams R. M. Agriculture and Urban Life in Early Southwestern Iran // Science.—
1962,—N 136.—P. 109—122.
Adams R. M. The Evolution of Urban Society: Early Mesopofamia and Prehispa-
nic Mexico.— Chicago : Aldine, 1966.
Alden J. R. Trade and Politics in Proto Elamite Iran // Current Anthropology. De-
cember, 1982.—Vol. 25, N 6.—P. 613—640.
285
Binford L. R. Post Pleistocene adaptations // New perspektives in archaeology.—
Chicago : Aldine, 1968.— P. 313—341.
Boserup E. The Conditions of Agricultural Growth.— Chicago : Aldine, 1965.
Carneiro R. L. Slash and Burn Cultivation Among the Ruikuru and its Implica¬
tions for Cultural Development in the Amazon Basin//The Evolution of Hor¬
ticultural Systems in Native South America: Causes and Consequences.— Ca¬
racas : Sociedad de Cencias Naturales da Salle, 1961.
Carneiro R. L. On the Relationship between Size of Population and Complexity of
Social Organization//Southwestern Journal of Anthropology.—1967.—
N 23 (3).—P. 234—243.
Carneiro R. L. A Theory of the Origin of the State//Science.— 1970.— N 169
(3947).—P. 733—738.
Childe V. G. Man Make Himself.— Paperback ed, 1951, New York : New American
Library, Mentor Books.
Childe V. G. The Urban Revolution//Town Planning Review.— 1950.— 21 (1).—
P. 3—17.
Childe V. G. The Birth of Civilization//Past and Present.— 1952.— 2.— P. 1—10.
Coe M. D. Mexico.— New York : Praeger, 1962.
Flannery R. V., Coe M. D. Social and Economic Systems in Formative Mesoameri¬
ca//New Perspectives in Archaeology.— Chicago : Aldine, 1968.— P. 267—268.
Fried M. H. On the Concepts of «Tribe» and «Tribal Society» // Essays on the
Problems of Tribe.— Washington, 1968.— P. 3—18.
Fried M. H. The Evolution of Political Society.— New York: Bandom House, 1967.
Fried M. H. The Nation of Tribe.— Menlo Park, 1975.
Gelb I. J. The function of language in the cultural process of expansion of Me¬
sopotamian society//City Invincible, and Oriental Institute Symposium, 1960.
Gimbutas Al. Bronz Age Cultures in Central and Eastern Europe.— Paris — The
Hague — London : Mouton Ci, 1965.— 680 p.
Harner M. Population Pressure and the Social Evolution of Agriculturalists//So-
uthwestern Jornal of Anthropology.— 1970.— N 26 (1).— P. 67—86.
Rlackhohn C. The moral order in the expanding societi // City Invincible, an Ori¬
ental Institute Symposium.— 1960.
Alumford L. University city // City Invincible, an Oriental Institute Symposium,
1960.
Polany R., Pearson H., Ahrensburg C. M. Trade and market in the early empires.—
Glencoe Hl. : Free Press, 1957.
Renfrew C. The emergence of civilization: The Cuclades and the Aegean in the
third millennium B. C.— London : Methuen, 1972.— 498 p.
Renfrew C. Monuments, mobilization, and social organization in neolithic Wes-
zex // The explanation of culture change : Models in prehistory.— London :
Duckworth, 1973.—P. 539—558.
Sahlins Al. D. Social statification in Polynesia.— Seattle, Wash. : University of
Washington Press, 1958.
Sanders W. T., Price B. J. Mesoamerica: The Evolution of a Civilization.— New
York : Random House, 1968.
Service E. R. Primitive Social Organization//An Evolutionary Perspective, 1962.—
2nd ed.— New York : Random House, 1971.
Service E. R. Origins of the State and Civilization.— New York: Norton, 1975.
Toynbee A. J. Stady of History.— London etc. : Oxford un press, 1956.— Vol. 1—2.
СПИСОК СОКРАЩЕНИИ
АСГЭ
ВДИ
ВИ
ВЛУ
ВФ
ИГАИМК
КСИА АН СССР
НАА
МИА
ПИДО
СА
СЭ
ТИЭ
ФЭС
— Археологический сборник Государственного Эрмитажа
— Вестник древней истории
— Вопросы истории
— Вестник Ленинградского университета
— Вопросы философии
— Известия государственной Академии истории
материальной культуры
— Краткие сообщения Института археологии АН СССР
— Народы Азии и Африки
— Материалы и исследования по археологии СССР
— Проблемы истории докапиталистических
обществ
— Советская археология
— Советская этнография
— Труды Института этнографии АН СССР
— Философский энциклопедический словарь
ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение 3
Глава I. Проблемы изучения раннеклассовых обществ 11
§ 1. Вопросы становления эксплуататорских отношений в трудах К. Маркса
и Ф. Энгельса 11
§ 2. Развитие взглядов советских историков 18
§ 3. Основные концепции происхождения государства и цивилизации, пред¬
ставленные в англо-американской археологии и этнологии .... 34
§ 4. Раннеклассовые общества и их археологические признаки .... 52
Глава II. Генезис и пути развития раннеклассовых организмов ... 74
§ 1. Социально-экономическое развитие позднепервобытных обществ . . 74
§ 2. Факторы, определяющие формирование раннеклассовых социальных ор¬
ганизмов 91
§ 3. Особенности становления и развития раннеклассовых обществ в энео¬
лите, бронзовом и раннежелезном веках 119
§ 4. Процессы вторичного классообразования 157
Глава III. Становление эксплуататорского общества на территории Лесо¬
степной Украины 190
§ 1. Проблемы становления эксплуататорских отношений на территории Ле¬
состепной Украины 190
§ 2. Социально-экономическое развитие праславянского и древнеславянско¬
го общества на территории Лесостепной Украины 217
§ 3. Социально-экономические факторы, определившие сложение ядра Древ¬
нерусского государства 246
Заключение 258
Список литературы 271
Список сокращений 287
НАУЧНОЕ ИЗДАНИЕ
Павленко Юрий Витальевич
РАННЕКЛАССОВЫЕ ОБЩЕСТВА
генезис и пути развития
Художественный редактор С. П. Квитка
Технический редактор Т. С. Березяк
Корректоры Л. Г. Бузиашвили, И. В. Точаненко
ИБ № 9956
Сдано в набор 04.08.88. Поди, в печ. 27.01.89. Формат 60X84/16. Бум. тип. № 1. Лит. гарн.
Выс. печ. Усл. печ. л. 16,74. Усл. кр.-отт. 16,74. Уч.-изд. л. 20,41. Тираж 1000 экз. Заказ 8-589.
Цена 3 р. 90 к.
Издательство «Наукова думка», 252601, Киев 4, ул. Репина, 3
Киевская книжно-журнальная типография научной книги, 252004, Киев 4, ул. Репина, 4.