...Он  всюду  и  всегда  видел
материал  для  наблюдений,.,
в  силу  никогда  не  искоренимой
привычки  вдумываться  в  людей,
анализировать  их  и  обобщать.
 Г  орький

1860—1904

А.П.  ЧЕХОВ
 ПОВЕСТИ  И  РАССКАЗЫ
 МОСКВА
 «ПРОСВЕЩЕНИЕ»
 1986

ББК  84Р1-44
 4-56
 Текст  печатается  на  основе  издания:
 Чехов  А.  П.  Собрание  сочинений  в  12-ти  т.,  ГИХЛ,  1954—1957.
 Составитель,  автор  вступительной  статьи  и  примечаний  А.  Б.  Есин
 Чехов  А.  П.
 456  Повести  и  рассказы  /  Сост.,  авт.  вступ.  ст.  и  примеч.
А.  Б.  Есин.—  М.:  Просвещение,  1986.—  192  с.:  ил.
 Книга  включает  в  себя  рассказы  и  повести  А.  П.  Чехова  1880—1898  гг.  и  рассчитана
на  учащихся  4—7  классов,  снабжена  предисловием  и  примечаниями.
 4800000000-298 	^ 	0<5 	олп,
 4 	103(03)—86 	ИНф'  ПИСЬМ°  “  86 	ББК 	®4РМ4
 ©  Издательство  «Просвещение»,  1986

А.  П.  ЧЕХОВ  —  ПИСАТЕЛЬ  И  ЧЕЛОВЕК
 Перед  вами  книга  рассказов  и  повестей  Антона  Павловича
Чехова.  Замечательный  писатель,  он  был  еще  и  очень  интересным
человеком,  прожил  хотя  и  короткую,  но  насыщенную  и  не  совсем
обыкновенную  жизнь.  Поэтому,  прежде  чем  вы  приметесь  за  про¬
изведения  Чехова,  мне  хочется  немного  'рассказать  вам  об  их
авторе.
 Великий  русский  писатель  Антон  Павлович  Чехов  родился
в  1860  году  —  за  год  до  отмены  в  России  крепостного  права  —
и  умер  в  1904  году,  всего  несколько  месяцев  не  дожив  до
первой  русской  революции.  Его  творчество  проходило  в  сложную
эпоху,  когда,  с  одной  стороны,  царизм  из  последних  сил  пы¬
тался  подавить  все,  что  было  в  России  живого  и  честного,  а
с  другой  стороны  —  крепло  и  ширилось  освободительное  движе¬
ние,  В.  И.  Ленин  и  его  соратники  создавали  марксистскую
революционную  партию,  и  вся  страна  жила  надеждами  на  близкое
освобождение  от  векового  рабства.  Общее  настроение  подъема,
стремление  к  свободе  по-своему  отразились  и  в  творчестве  Че¬
хова.
 Чехов  родился  в  Таганроге,  небольшом  южном  городе  на
берегу  Азовского  моря.  Там  же  прошли  и  детские  годы  Антоши.
А  детство  у  будущего  писателя  было  трудным.  Его  отец,  Павел
Егорович,  был  мелким  купцом  и  держал  в  городе  лавку.  В  этой-то
лавке  по  приказанию  отца  Антоша  и  должен  был  проводить  це¬
лые  часы  —  обслуживать  покупателей,  следить,  чтобы  служившие
в  лавке  мальчишки  не  таскали  товар...  В  лавке  —  «невесело,
а  главное  —  ужасно  холодно,—  вспоминает  старший  брат  Антона
Павловича  Александр.—  У  мальчиков-лавочников  Андрюшки  и
Гаврюшки  синие  руки  и  красные  носы.  Они  поминутно  постуки¬
вают  ногой  об  ногу  и  ежатся,  и  сутуловато  жмутся  от  мороза...
В  лавке  так  же  холодно,  как  и  на  улице,  и  на  этом  холоде
Антоше  придется  просидеть  по  крайней  мере  часа  три...»
 Когда  вы  будете  читать  рассказ  «Мороз»,  обратите  внима¬
ние,  как  ярко  изображает  Чехов  состояние  человека,  страдаю¬
щего  от  холода:  так  написать  мог  только  тот,  кто  сам  часами
сидел  на  морозе  и  на  всю  жизнь  запомнил  это  ощущение.
 5

Конечно,  на  игры  времени  почти  совсем  не  оставалось.  Брат
Александр  рассказывает,  что  Антоша  «не  имел  возможности
ни  побегать,  ни  порезвиться,  ни  пошалить.  На  это  не  хватало
времени,  потому  что  все  свое  свободное  время  он  должен  был
проводить  в  лавке.  Кроме  того,  на  всем  этом  лежал  отцовский
запрет:  бегать  нельзя  было  потому,  что  «сапоги  побьешь»,  шалить
запрещалось  оттого,  что  «балуются  только  уличные  мальчишки»;
играть  с  товарищами  —  пустая  и  вредная  забава:  «товарищи
бог  знает  чему  научат»...»
 Но  времени  не  оставалось  не  только  на  игры  и  шалости,
времени  не  хватало  и  на  то,  чтобы  выучить  и  приготовить  уроки,
и  это  было  гораздо  хуже,  потому  что  за  плохие  отметки  Павел
Егорович  строго  наказывал  детей,  и  обычным  средством  здесь
была  розга.  Став  уже  взрослым  человеком,  Чехов  как-то  сказал:
«Я  никогда  не  мог  простить  своему  отцу,  что  в  детстве  он  меня
сек».  Унижение  человеческого  достоинства  Чехов  всегда,  с  само¬
го  раннего  детства,  воспринимал  очень  болезненно.
 Кроме  сидения  в  лавке,  существовало  и  еще  одно  ненавист¬
ное  Антоше  дело:  отец  заставлял  мальчиков  петь  в  церковном
хоре.  Вот  как  вспоминает  об  этом  Александр  Чехов:  «Тяжеленько
приходилось  бедному  Антоше,  только  еще  слагавшемуся  маль¬
чику,  с  неразвившейся  еще  грудью,  с  плоховатым  слухом  и  жи¬
деньким  голоском...  Немало  было  пролито  им  слез  на  спевках
и  много  детского  здорового  сна  отняли  у  него  эти  ночные  поздние
спевки.  Павел  Егорович  во  всем,  что  касалось  церковных  служб,
был  аккуратен,  строг  и  требователен.  Если  приходилось  в  боль¬
шой  праздник  петь  утреню,  он  будил  детей  в  два  и  три  часа  ночи
и,  невзирая  ни  на  какую  погоду,  вел  в  церковь  ...  Воскресные
и  праздничные  дни  были  для  детей  Павла  Егоровича  такими  же
трудовыми  днями,  как  и  будни».
 Позднее  Чехов,  вспоминая  о  своих  детских  годах,  не  раз
повторит  грустную  фразу:  «В  детстве  у  меня  не  было  детства...»
 Но  вот  что  удивительно:  несмотря  на  трудную  и  нерадост¬
ную  жизнь,  Антоша  оставался  человеком  веселым  и  жизнерадост¬
ным,  всегда  готовым  на  остроумную  шалость,  розыгрыш,  шутку.
Нужна  была  большая  сила  характера,  чтобы  на  всю  жизнь  со¬
хранить  в  себе  эти  качества,  не  озлобиться  на  весь  мир,  не
потерять  бодрости,  надежды,  чувства  юмора.  Последнее  качество
Чехов  особенно  ценил  и  в  окружающих  людях.  Писатель  Иван
Бунин  вспоминает,  что  Чехов  говорил:  «Да-с,  это  уж  вернейший
признак:  не  понимает  человек  шутки  —  пиши  пропало!»  Совре¬
менники  отмечают  умение  Чехова  вносить  в  любую  компанию
веселье,  смех,  шутку.
 «Бывало,  слушаешь  его  низковатый  голос...  и  буквально
помираешь  со  смеху,—  вспоминает  художник  В.  С.  Симов,—  а
сам  рассказчик  спокоен,  серьезен  и  с  едва  заметной  улыбкой  в
уголках  рта  посматривает  на  своих  дружно,  заливисто  смеющихся
собеседников...  Антон  Павлович  приправлял  свое  повество¬
 6

вание  такими  звукоподражаниями,  паузами,  мимикой,  насыщал
черточками  такой  острой  наблюдательности,  что  все  мы  надры¬
вались  от  смеха,  хохотали  до  колик,  а  Левитан...  катался  на
животе  и  дрыгал  ногами».
 В  девятнадцать  лет  Чехов  переехал  из  Таганрога  в  Моск¬
ву  и  поступил  на  медицинский  факультет  Московского  универ¬
ситета.  Вскоре  в  печати  появились  и  первые  произведения
Чехова.
 И  в  эти  годы  жизнь  писателя  складывалась  нелегко.  К  тому
времени  отец,  Павел  Егорович,  разорился,  и  двадцатилетний
Чехов  стал  фактически  кормильцем  большой  семьи.  Ему  приходи¬
лось  обеспечивать  мать  и  отца,  платить  за  учебу  в  универси¬
тете,  платить  и  за  обучение  младших  —  сестры  и  брата  —  в  гим¬
назии:  до  революции  ведь  не  было  бесплатного  и  обязательного
среднего  образования.  На  все  нужны  были  деньги,  и  Чехов  за¬
рабатывал  их  своими  маленькими  рассказами,  давал  уроки...
Нелегкую  жизнь  молодого  студента,  которую  Чехов  изобразил,
например,  в  рассказе  «Репетитор»,  он  знал  не  понаслышке,  а
испытал  сам.  А  ведь  надо  было  еще  готовиться  к  занятиям,
сдавать  зачеты  и  экзамены...  Чехов  всегда  относился  к  любому
делу,  за  которое  брался,  серьезно  и  ответственно:  он  работал
ночами,  во  многом  себе  отказывал,  но  успешно  закончил  универ¬
ситет  и  стал  хорошим  врачом.
 Будучи  уже  довольно  известным  писателем,  он  не  остав¬
лял  и  медицину.  Одно  время  Чехов  жил  в  деревне,  а  как
плохо  обстояло  в  то  время  дело  с  сельской  медициной,
вы  можете  представить  себе,  прочитав  рассказ  «Сель¬
ские  эскулапы».  К  настоящему  врачу,  да  еще  столичному,  кре¬
стьяне  шли  «на  прием»,  зная,  что  Чехов  никому  не  откажет
и  сделает  для  больного  все,  что  в  его  силах.  А  ведь  Чехов
не  был  практикующим  врачом,  он  был  прежде  всего  писа¬
телем.
 Когда  в  окрестностях  Мелихова,  где  жили  Чеховы,  началась
эпидемия  холеры,  Чехов  стал  заведовать  холерным  участком,
разумеется,  бесплатно.  А  дело  это  было  не  простое.  На¬
до  было  организовать  медицинскую  помощь  в  двадцати  пяти
деревнях  и  селах,  а  толковых  помощников  у  Чехова  почти  не
было,  не  хватало  медикаментов,  средств,  не  были  готовы  боль¬
ничные  бараки;  неграмотные  крестьяне,  не  верившие  в  медицину,
часто  не  доверяли  врачам,  подозревали,  что  врачи  не  борются
с  болезнью,  а  наоборот  —  «морят  людей»...  Младший  брат  Че¬
хова  Михаил  вспоминает,  что  в  тот  год  «несколько  месяцев
Антон  Павлович  почти  не  вылезал  из  тарантаса.  В  это  время
ему  приходилось  и  ездить  по  участку,  и  принимать  больных  у
себя  на  дому,  и  заниматься  литературой.  Разбитый,  усталый
возвращался  он  домой».
 7

Когда  Чехову  исполнилось  тридцать  лет,  он,  неожиданно  для
родных  и  знакомых,  отправился  в  далекое  путешествие  на  остров
Сахалин.  В  то  время  Сахалин  был,  пожалуй,  самым  страшным
местом  во  всей  России:  на  острове  была  каторга,  там  же  се¬
лились  отбывшие  свой  срок  каторжане,  которым  запрещалось
возвращаться  на  материк.  Окружающие  никак  не  могли  понять,
зачем  знаменитому  уже  писателю  уезжать  из  столицы,  ехать
десять  тысяч  верст  через  всю  Россию  в  такое  страшное  и  глухое
место,  как  Сахалин.  А  в  самом  деле,  зачем  понадобилась  Чехову
эта  поездка?
 Причин,  навернб,  было  много.  Прежде  всего,  у  Чехова  всег¬
да  было  стремление  сделать  что-то  крупное,  значительное,  важ¬
ное.  Удивительно  скромный,  он  долго  считал,  что  его  литера¬
турная  работа  мало  что  значит.  В  Чехове,  внешне  очень  «тихом»
человеке,  всегда  жила  тяга  к  героическому.
 Но  главная  причина,  по-видимому,  заключалась  в  другом.
Перед  своей  поездкой  на  Сахалин  Чехов  писал  А.  С.  Суворину:
«Вы  пишете,  что  Сахалин  никому  не  нужен  и  ни  для  кого  не
интересен.  Будто  бы  это  верно?  Сахалин  может  быть  ненужным  и
неинтересным  только  для  того  общества,  которое  не  ссылает  на
него  тысячи  людей  и  не  тратит  на  него  миллионов...  Не  дальше
как  25—30  лет  назад  наши  же  русские  люди,  исследуя  Саха¬
лин,  совершали  изумительные  подвиги,  за  которые  можно  боготво¬
рить  человека,  а  нам  это  не  нужно,  мы  не  знаем,  что  это  за  лю¬
ди,  и  только  сидим  в  четырех  стенах  и  жалуемся,  что  бог
дурно  создал  человека.  Сахалин  —  это  место  невыразимых
страданий...»
 Обратите  внимание  на  то,  что  Чехов  пишет  смы».
В  теперешнем  страшном  положении  «острова  страданий»
виноваты  «мы»  —  образованное  общество,  а  значит,  и  сам
писатель.  Чехов  чувствовал  личную  нравственную  ответственность
за  людей,  которые  живут,  мучаются  и  умирают  на  далеком
Сахалине.
 На  острове  Чехов  провел  перепись  местного  населения,
собрал  большое  количество  сведений  о  каторге  и  ссыльной  ко¬
лонии,  а  возвратившись,  написал  книгу  «Остров  Сахалин».
 Сама  поездка  Чехова  по  тем  временам  была  настоящим  по¬
двигом,  хотя  он,  по  своей  всегдашней  скромности,  пытался  пред¬
ставить  ее  как  самое  обычное  дело.  Но  даже  и  сейчас,  на  ско¬
ром  поезде,  путь  на  Сахалин  занимает  около  недели,  а  во
времена  Чехова  никаких  железных  дорог  на  востоке  страны  не
было,  и  писатель  добирался  до  цели  своего  путешествия  целых
два  месяца!  Сначала  пароходом,  потом  на  лошадях,  потом  снова
пароходом  —  таков  был  ejo  путь  от  Москвы  до  Урала,  от  Урала
через  необъятную  Сибирь  до  Тихого  океана.  Он  проехал  буквально
всю  Россию  от  края  до  края,  чего,  кстати,  до  него  не  делал
ни  один  русский  писатель,  хотя  многие  из  них  путешествовали  в
своей  жизни  немало,  а  Гончаров  даже  совершил  кругосветное
 8

плавание,  о  чем  рассказал  в  своей  книге  «Фрегат  «Паллада».
По  дороге  Чехову  приходилось  мокнуть  до  костей  под  дождем
и  на  переправах  через  реки,  мерзнуть  в  тарантасе  и  на  постоя¬
лых  дворах  —  неуютных,  холодных,  питаться  чем  попало,  не¬
досыпать.  Однажды  его  чуть  не  убила  насмерть  бешено  мчав¬
шаяся  навстречу  тройка,  в  другой  раз  при  переправе  через
разлившуюся  реку  чуть  не  утонула  лодка...  Чехов  не  отсту¬
пил,  не  повернул  назад.  И  у  него  еще  хватало  сил,  бодрости
и  хорошего  настроения  шутливо  описывать  свои  дорожные  не¬
приятности  в  письмах  домой.  А  ведь  у  писателя  тогда  уж  начи¬
налась  неизлечимая  по  тем  временам  болезнь  —  чахотка,  тубер¬
кулез.
 Поездка  на  Сахалин  очень  много  дала  Чехову-писателю.  Он
говорил,  что  теперь  в  его  творчестве  «все  просахалинено».  Прежде
всего  это  сказалось  в  новом,  более  серьезном  взгляде  на  жизнь,
в  более  остром  и  мудром  понимании  ее  вопросов.  Не  случайно
сразу  же  после  Сахалина  Чехов  напишет  вот  эти  замечательные
слова:  «Работать  надо...  Главное  —  надо  быть  справедливым,
а  все  остальное  приложится».  Чехов  был  настоящим  патриотом,
а  настоящий  патриотизм  —  это  не  пустые  слова  о  любви  к  Ро¬
дине,  а  стремление  делом  служить  ей.
 В  поездке  Чехова  на  Сахалин  проявилось  то  свойство  его
характера,  которое  замечательно  подметил  М.  Горький:  «В  его
серых,  грустных  глазах  почти  всегда  мягко  искрилась  тонкая
насмешка,  но  порою  эти  глаза  становились  холодны,  остры  и
жестки;  в  такие  минуты  его  гибкий,  задушевный  голос  звучал
тверже,  и  тогда  мне  казалось,  что  этот  скромный,  мягкий  чело¬
век,  если  он  найдет  нужным,  может  встать  против  враждебной
ему  силы  крепко,  твердо  и  не  уступит  ей».
 При  всей  мягкости  и  деликатности  в  Чехове  действительно
были  мужество  и  воля.  Эти  черты  характера  проявились  еще  в
одном  эпизоде  чеховской  биографии,  о  котором  мне  хочется  сей¬
час  рассказать.
 В  знак  признания  выдающихся  литературных  заслуг  Чехов
был  избран  почетным  академиком.  Спустя  некоторое  время
Академия  избрала  почетным  членом  также  Максима  Горь¬
кого.
 Но  Горький  в  то  время  уже  вел  революционную  деятельность
состоял  под  надзором  полиции  и  вообще  считался  человеком
«неблагонадежным».  Избрание  Горького  не  понравилось  царс¬
кому  правительству,  и  по  личному  указанию  царя  выборы  были
признаны  недействительными,  а  Горький  лишен  академического
звания.  Когда  об  этом  узнал  Чехов,  то  он  в  знак  протеста  про¬
тив  произвола  властей  сам  отказался  от  звания  почетного  ака¬
демика.  А  ведь  Чехов  не  мог  не  знать,  что,  признавая  выборы
Горького  недействительными,  Академия  по  существу  вы¬
полняла  приказ,  исходящий  от  правительства  и  самого  царя.
Протест  Чехова  был,  таким  образом,  протестом  против  действий
 9

царского  правительства,  протестом  против  царизма.  Чехов  посту¬
пил  как  до  конца  честный  и  принципиальный  человек:  он  не
побоялся  возможных  неприятных  последствий  и  сделал  то,  что
считал  необходимым  и  справедливым.  Мужество  и  глубокое  пони¬
мание  собственного  достоинства  проявились  в  поступке  писателя:
промолчав,  он  не  мог  бы,  вероятно,  уважать  сам  себя.  Интересно,
что  многие  из  современников  Чехова  разделяли  его  возмуще¬
ние  произволом  царской  администрации,  но  открыто  заявить
свой  протест  осмелились  только  два  человека  —  Чехов  и  Ко¬
роленко.
 О  Чехове  можно  рассказывать  еще  долго  и  много,  но  думаю,
что  вы  уже  и  так  поняли  и  почувствовали  главное.  Мужественный
и  до  конца  честный,  удивительно  скромный  и  мягкий  в  обраще¬
нии  с  людьми,  умный,  веселый  и  добрый  —  таким  человеком  был
Антон  Павлович  Чехов  в  жизни.  Таким  он  предстает  перед  нами
и  в  своих  повестях  и  рассказах.
 * 	*  *
 Задумывались  ли  вы  когда-нибудь  о  том,  почему  писатель
пишет  свои  произведения?  Он  делает  это  не  просто  потому,
что  ему  нравится  сочинять  всякие  истории,  как,  например,  кому-
то  нравится  рисовать,  а  кому-то  —  играть  на  скрипке  или  тру¬
бе.  Писатель  пишет  потому,  что  ему  надо  сказать  людям  что-то
очень,  с  его  точки  зрения,  важное.  И  если  это  великий  пи¬
сатель,  то  мысли,  которые  кажутся  важными  ему,  действительно
оказываются  важными  для  многих  и  многих  людей.
 Чехов  был  великим  писателем,  поэтому  то,  что  ему  казалось
необходимым  рассказать  другим  людям,  действительно  необхо¬
димо  нам,  хотя  мы  живем  совсем  в  другое  время.  Как  и  у
всех  писателей,  у  Чехова  есть  свои  любимые  мысли,  из¬
любленные  темы,  вопросы,  к  которым  писатель  возвращается  из
рассказа  в  рассказ.  Это  мысли  о  человеческом  достоинстве,  о
свободе  человека,  о  лучших  качествах  человеческой  личности  —
таланте,  уме,  доброте.  А  еще  —  о  том,  как  мало  иногда
дорожат  люди  тем  лучшим,  что  в  них  есть.
 Вот  мелкий  чиновник  Невыразимое  из  рассказа  «Мелюзга».
Что  сохранилось  в  нем  от  чувства  собственного  достоинства?
Почти  ничего.  Ради  двухрублевой  прибавки  к  жалованию  он
льстит  своему  начальнику,  которого  ненавидит,  называет  его
«отец  и  благодетель».  Вот  герой  рассказа  «Кот»,  тоже  мелкий
чиновник.  Среди  котов,  орущих  по  ночам  и  мешающих  спать,
оказывается  и  кот  его  начальника,  генерала,  и  герой  не  спит
всю  ночь,  но  прогнать  котов  не  смеет,—  генерал  рассердится!
Вот,  наконец,  чиновник  Червяков,  который  из  страха  перед  ге¬
нералом  буквально  умер  —  а  казалось  бы,  чего  Червякову  боять¬
ся?  Никакого  преступления  он  не  совершил,  а  за  случайную  нетак¬
 10

тичность  извинился  (рассказ  «Смерть  чиновника»).  Но  дело  в
том,  что  Червяков  привык  бояться,  потому  что  сам  себя  не
уважает,  не  чувствует  себя  человеком,  а  только  чиновником,
забыл  о  своем  достоинстве.  Да  и  как  ему  не  забыть,  если  вся
жизнь  вокруг  складывается  так,  что  люди  очень  редко  вспоми¬
нают  об  уважении  друг  к  другу  и  к  самим  себе.  Тот,  кто
готов  унижаться  перед  богатством  и  властью,  сам  начинает  уни¬
жать  других,  как  только  получает  такую  возможность.  В  рас¬
сказе  «Суд»  у  героя  пропало  двадцать  пять  рублей;  заподозрив
в  краже  сына,  он  решает  немедленно  его  высечь,  не  дожидаясь
доказательств,  не  потрудившись  даже  просто  поискать  эти  день¬
ги,  которые  в  конце  концов  нашлись  в  кармане  сюртука.  В
рассказе  «Не  в  духе»  отец  сечет  сына  и  вообще  ни  за  что  —
просто  оттого,  что  дурное  настроение.  В  рассказе  «Переполох»
у  барыни  пропала  брошка,  и  она  приказывает  обыскать  вещи
гувернантки  —  девушки,  воспитывающей  ее  дочь.  И  что  ей  до
того,  что  молодая  девушка  оскорблена  этим  до  слез,—  главное
для  барыни  брошку  найти.  А  такие  вещи,  как  человеческое  ува¬
жение,  честь,  достоинство,—  их  в  руки  не  возьмешь,  не  потро¬
гаешь,  значит,  они  и  ценности-то  никакой  не  имеют.
 О  чем  пишет  Чехов  в  этих  рассказах?  Сначала  кажется,  что
о  всяких  мелочах,  о  недоразумениях,  происшествиях,  иногда  за¬
бавных,  а  иногда  и  не  очень.  Но  это  только  на  первый  взгляд.
Если  задуматься,  то  получается,  что  эти  и  многие  другие  че¬
ховские  рассказы  —  не  о  случайных  происшествиях,  а  о  чем-то
гораздо  более  важном  —  о  смысле  жизни,  о  том,  зачем,  ради  чего
живет  человек.  Что  есть  ценного,  хорошего  в  жизни  героев,
чем  они  дорожат?  Милостью  начальства,  лишним  рублем,  брош¬
кой...  Вот  так  и  проживут  они  всю  жизнь,  а  зачем,  ради  какой
цели?  И  как  часто  чеховские  герои,  оглядываясь  в  старости
на  свое  прошлое,  понимают,  что  жизнь,  которая  дается  толь¬
ко  один  раз,  они  потратили  на  что-то  не  то,  делали  что-то
пустое  и  ненужное.  «Жизнь  прошла  без  пользы,  без  всякого
удовольствия,  пропала  зря,  ни  за  понюшку  табаку,—  думает
герой  рассказа  «Скрипка  Ротшильда»  Яков  Бронза,—  впереди  уже
ничего  не  осталось,  а  посмотришь  назад  —  там  ничего  ...  За¬
чем  Яков  всю  свою  жизнь  бранился,  рычал,  бросался  с  кула¬
ками,  обижал  свою  жену?»  Горькое  понимание  приходит  к  че¬
ховским  героям,  горькое  потому,  что  уже  слишком  поздно  и  ни¬
чего  не  вернешь.
 Задумаемся  еще  вот  над  чем:  почему  так  легко  и  просто
оскорбляют  многие  чеховские  герои  других  людей?  Это  говорит
о  привычке  не  считать  человеческое  достоинство  чем-то  важным,
ценным,  значительным.  И,  пожалуй,  эта  привычка  —  самое  страш¬
ное,  потому  что  благодаря  ей  человек,  совершающий  подлость,
не  чувствует  этого,  полагает,  что  поступает  правильно  и
справедливо.  Он  убежден  в  своей  правоте,  и  начни  доказывать
ему,  что  человек  не  имеет  права  издеваться  над  другим  чело¬
 11

веком,  он,  пожалуй,  ничего  не  поймет  и  даже  удивится:  а  чего,
собственно,  от  него  хотят?
 Другая  любимая  тема  Чехова  —  самодовольство,  самоуве¬
ренность  человека  невежественного,  но  твердо  убежденного  в
том,  что  он  все  знает,  а  чего  не  знает,  того  и  знать-то  не
стоит.  Первый  же  рассказ,  который  опубликовал  Чехов,  был  по¬
священ  как  раз  теме  самоуверенной  невежественности.  Это  рас¬
сказ  «Письмо  к  ученому  соседу»,  им  открывается  эта  книжка.
Герой  его,  кажется,  даже  не  знает,  что  Земля  кругл'ая  и  вра¬
щается  вокруг  Солнца,  но  считает  себя  большим  ученым.  Он
готов  поспорить  и  о  том,  что  люди  произошли  от  обезьян,  и
о  том,  что  на  Солнце  есть  пятна,  он  так  уверен  в  себе,  что
даже  посмеивается  над  этими  идеями  и  над  своим  противни¬
ком.  Посмотрите,  каким  самодовольство^  дышит  его  письмо!
Он  глубоко  убежден,  что  разгромил  своего  противника.
 Герои  Чехова  судят  не  только  о  науке,  в  которой  ничего
не  понимают,  но  и  о  литературе,  в  которой  понимают  не  больше.
В  рассказе  «В  ландо»  один  из  героев  рассуждает  о  Тургеневе:
«Ничего  особенного...  Дал  будто  толчок  к  самосознанию,  какую-
то  там  политическую  совесть  в  русском  народе  ущипнул  за  жи¬
вое...  Не  вижу  всего  этого...  Не  понимаю...  Говорят  также,
что  он  имел  большое  влияние  на  развитие  нашего  общества...
Откуда  это  видно?..  На  меня  по  крайней  мере  он  не  имел  ни
малейшего  влияния».
 И  не  приходит  этому  самоуверенному  молодому  человеку  в
голову  простой  вопрос:  «А  сам-то  ты  кто  такой,  чтобы  так  пре¬
небрежительно  отзываться  о  Тургеневе?  И  если  тебе  не
нравится  великий  русский  писатель,  так,  может,  не  писатель  плох,
а  ты  сам  не  слишком-то  умен  и  чуток?»
 Здесь,  кстати,  есть  повод  поговорить  и  о  нас  с  вами  как
о  читателях.  В  отличие  от  чеховского  героя,  мы  ездим  не  в  лан¬
до  на  лошадях,  а  в  автобусах  и  метро,  но,  может  быть,  этот
чеховский  рассказ  —  немножко  и  о  нас  с  вами?  Не  бывает  ли  так,
что  мы  самоуверенно  откладываем  книжку  и  заявляем:  «Мне
не  нравится!  Неинтересный,  скучный  писатель!»  Есть  плохие
и  хорошие  писатели  —  это  верно,  но  ведь  есть  также  плохие
и  хорошие  читатели.  Может  быть,  мы  были  просто  невнимательны,
не  дали  себе  труда  подумать  о  том,  что  читаем,  поговорить  с
автором,  попытаться  его  понять?  Во  всяком  случае,  к  произ¬
ведениям  писателя,  который  не  понравился  сразу,  всегда  есть
смысл  вернуться  через  год-два,  попробовать  прочитать  их  еще
раз.  Писатель-то  не  изменится,  но  вы  сами,  возможно,  изменитесь
как  читатели,  и  то,  что  казалось  скучным,  теперь  покажется  ин¬
тересным.
 Но  вернемся  к  Чехову  и  его  героям.  Их  самоуверенная  ту¬
пость  может  быть  смешной,  но  может  быть  и  мрачной,  страш¬
ной.  Это  бывает  тогда,  когда  с  уверенностью  в  собственной  пра¬
воте  человек  вмешивается  в  жизнь  других  людей,  заставляет  их
 12

жить  так,  как  ему  хочется,  распоряжается  чужой  судьбой.  Тогда
возникают  фигуры,  подобные  унтеру  Пришибееву.  В  своем  селе
он  —  как  бы  добровольный  полицейский:  следит  за  тем,  кто  как
живет,  что  делает,  и  обо  всем,  что  ему  кажется  неправильным,
доносит  начальству,  а  то  и  расправляется  с  «нарушителем»  на
месте.  А  ему  многое  кажется  неправильным,  потому  что  ум  его
ограничен:  ему  хочется  запретить  людям  сидеть  вечерами  со
светом,  собираться  вместе  и  разговаривать,  вообще  хоть  в  чем-
то  проявлять  свою  свободу.  Он  до  глубины  души  убежден,  что
только  он  и  именно  он  знает,  как  надо  жить,  что  разреше¬
но,  а  что  нет,  что  плохо,  а  что  хорошо.  Кто  живет  и
думает  не  так,  тот  враг,  и  Пришибеев  искренне  удивлен,
почему  даже  начальство  не  поощряет,  а  осуждает  его  дея¬
тельность.
 Читая  рассказ,  мы  чувствуем,  что  у  Чехова  совсем  иное
отношение  к  его  герою,  чем,  скажем,  к  помещику  Василию  Се-
мибулатову  из  рассказа  «Письмо  к  ученому  соседу».  Тот  смешон,
но  в  общем-то  довольно  безобиден,  а  Пришибеева  Чехов  изобра¬
жает  так,  что  он  становится  нам  неприятен,  от  этой  мрачной
фигуры  хочется  уйтц  подальше,  даже  что-то  вроде  страха  возни¬
кает  у  читателя:  а  ну  как  попадет  к  такому  в  руки  реальная
власть  —  страшен  и  опасен  будет  тогда  Пришибеев.  В  чем  же
разница  между  героями?  Дело  в  том,  что  Пришибеев  угрожает
самой  главной  ценности  в  представлениях  Чехова  —  человечес¬
кой  свободе.  «Мое  святая  святых,—  писал  Чехов  в  одном  из
писем,—  это  человеческое  тело,  здоровье,  ум,  талант,  вдохно¬
вение,  любовь  и  абсолютнейшая  свобода,  свобода  от  силы  и
лжи,  в  чем  бы  последние  две  ни  выражались».  Такое  ощущение
было  естественным  для  человека  80—90-х  годов  XIX  века,  когда
свобода  всячески  ограничивалась  самодержавием.  Но  Чехов  го¬
ворит  не  только  о  политической  свободе,  а  о  «свободе  от  си¬
лы  и  лжи,  в  чем  бы  последние  две  ни  выражались».  Зависи¬
мость  от  силы  Чехов  хорошо  узнал  на  собственном  опыте.  Как
мы  помним,  отец  заставлял  его  часами  просиживать  в  лавке,  петь
в  церковном  хоре,  лишая  тем  самым  обычных  детских  радостей.
О  том,  как  рано  «сила»  взрослого,  жестокого  мира  подавляет
свободу  детей,  как  безжалостны  хозяева  к  своим  маленьким
слугам,—  грустный  рассказ  «Ванька»  и  страшный,  трагический
рассказ  «Спать  хочется».  Творчество  Чехова  пронизано  нена¬
вистью  к  «силе»,  безжалостно,  без  малейшего  сомнения  в  своем
праве  подавляющей  чужую  свободу,  калечащей  и  губящей  чужую
жизнь.
 А  что  же  такое  «свобода  от  лжи»,  как  это  понимать?  По
мысли  Чехова,  человек  несвободен  не  только  тогда,  когда  кто-то
ограничивает  его  свободу.  Гораздо  важнее  свобода  внутренняя,
то  есть  все  то  же  чувство  собственного  достоинства.  Вспомним
еще  раз  рассказ  «Смерть  чиновника».  Червяков  свободен  от
«силы»,  его  никто  не  принуждает  унижаться  перед  генералом,
 13

но  сознание  своей  приниженности  не  дает  ему  быть  свободным.
Вот  это  и  есть,  по  Чехову,  ложь  —  когда  человек  перестает
ощущать  себя  человеком,  обманывает  самого  себя,  а  поэтому  и
другим  лжет,—  вспомним,  как  Невыразимое  в  рассказе  «Мелюзга»
писал  своему  начальнику  —  «отец  и  благодетель»,  а  на  самом
деле  ненавидел  его.  Человек  лжет  из  подлости,  из  сознания  собст¬
венной  мелкости,  и  освободиться  от  этого  сознания  —  значит  обре¬
сти  настоящую  свободу,  «свободу  от  лжи».  В  одном  из  писем  Чехов
писал:  «Напишите-ка  рассказ  о  том,  как  молодой  человек,  сын
крепостного,  бывший  лавочник,  певчий,  гимназист  и  студент,
воспитанный  на  чинопочитании,  целовании  поповских  рук,  покло¬
нении  чужим  мыслям,  благодаривший  за  каждый  кусок  хле¬
ба,  много  раз  сеченный,  ходивший  по  урокам  без  калош,  дравший¬
ся,  мучивший  животных,  любивший  обедать  у  богатых  родствен¬
ников,  лицемеривший  и  богу  и  людям  без  всякой  надобнос¬
ти,  только  из  сознания  своего  ничтожества,—  напишите,  как
этот  молодой  человек  выдавливает  из  себя  по  каплям  раба
и  как  он,  проснувшись  в  одно  прекрасное  утро,  чувствует,  что
в  его  жилах  течет  уже  не  рабская  кровь,  а  настоящая  челове¬
ческая».
 К  жизни  надо  относиться  честно,  а  это  возможно  только
тогда,  когда  человек  свободен  внутренне,  когда  «в  его  жилах
течет  уже  не  рабская  кровь,  а  настоящая  человеческая».  Тогда
и  приходит  к  человеку  одна  из  самых  ценных,  с  точки  зрения
Чехова,  способностей  —  способность  сочувствовать  другим  людям,
думать  не  об  одном  себе.  Иными  словами,  приходит  ощущение
нравственной  ответственности  человека  за  все,  что  происходит
в  мире.
 Об  этом  написан  один  из  лучших  рассказов  Чехова  —  «По
делам  службы».  Герой  рассказа  Лыжин,  служащий  в  одном  из
глухих  уголков  России,  в  начале  рассказа  думает  о  том,  как
выбраться  из  этой  глуши  в  столицу,  где  жизнь  красива  и  инте¬
ресна.  И  лишь  в  конце  рассказа,  много  передумав  и  перечувст¬
вовав,  он  понимает,  что  «это  самоубийство  и  мужицкое  горе
лежат  у  него  на  совести;  мириться  с  тем,  что  эти  люди  ...  взва¬
лили  на  себя  самое  тяжелое  и  темное  в  жизни,—  как  это  ужасно!
Мириться  с  этим,  а  для  себя  желать  светлой,  шумной  жизни  среди
счастливых,  довольных  людей  и  постоянно  мечтать  о  такой  жиз¬
ни  —  это  значит  мечтать  о  новых  самоубийствах  людей,  задавлен¬
ных  трудом  и  заботой».
 В  человеке  возникает  чувство  личной  вины,  ответственности
за  людей,  осознание  того,  что  именно  он,  здесь,  в  этой  глуши,
должен  сделать  что-то,  чтобы  в  жизни  стало  хоть  чуть-чуть
меньше  горя  и  хоть  немного  больше  радости.  И  человек  уже
иначе  понимает  свое  счастье  —  не  как  личное  эгоистическое  бла¬
гополучие,  а  как  счастье  для  всех.
 Равнодушие  —  это  лень  души.  Ведь  часто  так  мало  надо  че¬
ловеку  от  людей  —  надо,  чтобы  его  выслушали,  сказали  доброе
 14

слово,  улыбнулись.  Но  и  этой  малости  не  то  чтобы  жалко  —
просто  лень  сочувствовать,  понимать...  В  рассказе  «Тоска»  у
извозчика  Ионы  умирает  сын.  Иона  хочет  рассказать  об  этом
кому-нибудь,  поговорить,  излить  душу  и  таким  образом  хоть
немного  облегчить  горе.  Но  рассказать-то,  оказывается,  и  не¬
кому!  Ни  один  человек  не  хочет  выслушать  Иону,  и  тот  в  конце
концов  рассказывает  все...  своей  лошади.
 Такие  рассказы,  как  «Тоска»,  «Интеллигентное  бревно»,
«Репетитор»  —  рассказы  о  сытых  и  равнодушных,—  серьезны,
строги,  иногда  даже  злы.  Но  там,  где  люди  проявляют  сочувствие,
отзывчивость,  сострадание,  там  мы  видим  другого  Чехова,  ви¬
дим  его  мягкую,  добрую  улыбку.  В  рассказе  «Мороз»  герои
обнаруживают  способность  пожалеть  другого  человека,  понять
его:  «Глядя,  как  околоточный  делал  озябшими,  растопыренными
пальцами  под  козырек,  глядя  на  его  нос,  мутные  глаза  и  башлык,
покрытый  около  рта  белым  инеем,  все  почему-то  почувствовали,
что  у  этого  околоточного  должно  болеть  сердце,  что  у  него
втянут  живот  и  онемела  душа...»  Губернатор  и  городской  голова
угощают  околоточного  горячим  питьем,  хотя  околоточный  —  низ¬
ший  полицейский  чин,  а  они  —  начальство.  Но  в  том-то  и  чело¬
вечность  героев  рассказа,  что  для  них  сейчас  не  существует
различия  в  чинах,  а  есть  просто  смертельно  озябший  человек,
которого  надо  пожалеть,  согреть,  потому  что  ведь  и  они  люди,
и  они,  бывало,  мерзли  так,  что  болело  сердце  и  немела  душа.
Околоточный  пил,  а  «старики  молча  глядели  на  него,  и  всем
казалось,  что  у  молодого  околоточного  от  сердца  отходит  боль,
мякнет  душа».  Обратите  внимание  —  «мякнет  душа»  не  от  горяче¬
го  питья  только,  а_от  теплоты  настоящих  человеческих,  нечинов¬
ных  отношений.
 Интересно,  что  Чехов  в  своих  рассказах  часто  говорит  о
необходимости  человеческого,  гуманного  отношения  не  только
к  людям,  но  и  к  животным.  Может  быть,  человечность  по  отноше¬
нию  к  зверям  и  птицам  утверждается  Чеховым  даже  более  на¬
стойчиво.  Почему  это  так?  Потому  ли,  что  животные  перед  че¬
ловеком  особенно  доверчивы  и  беззащитны?  Или  потому,  что  че¬
ловек,  способный  мучать  собаку  или  щегла,  вообще  дешево  стрит?
Как  бы  там  ни  было,  а  сам  Чехов  очень  любил  животных.  Почти
всегда  в  его  доме  жили  собаки;  когда  Чехов  жил  в  Ялте,  то
держал  ручного  журавля.
 Возвращаясь  с  Сахалина  через  Цейлон,  Чехов  привез  оттуда
двух  мангуст.  Вот  что  писал  о  них  сам  Чехов:  «Очень  веселые
и  шустрые  звери...  Они  выходят  на  бой  с  гремучей  змеей  и
всегда  побеждают,  никого  и  ничего  не  боятся;  что  же  касается
любопытства,  то  в  комнате  нет  ни  одного  узелка  или  свертка,
которого  бы  они  не  развернули...  Они  переворачивают  черниль¬
ницы,  стаканы,  выгребают  из  цветочных  горшков  землю,  тормошат
дамские  прически...»
 15

Представляете,  сколько  нужно  терпения  и,  главное,  добро¬
ты,  чтобы  выносить  такие  проделки?  По  тону  письма  вы,  навер¬
но,  чувствуете,  что  Чехов  на  своих  зверьков  нисколько  не  сердится,
а  проказы  их  описывает  с  добродушной  улыбкой.  А  у  кого  дома
есть  животные,  тот  знает,  как  трудно  иногда  не  разозлиться
на  щенка  или  кошку  за  лужицу  на  полу  или  разбитую  чашку...
 Приведу  здесь  еще  один  эпизод  из  воспоминаний  русского  пи¬
сателя  А.  И.  Куприна.  Однажды  живший  у  Чехова  пес  по  кличке
Каштан  попал  под  колесо,  и  ему  раздавило  лапу.  «Бедный  пес
прибежал  домой  на  трех  лапах,  с  ужасающим  воем...  Антон
Павлович  тотчас  же  промыл  рану  теплой  водой  с  сулемой,  присы¬
пал  ее  йодоформом  и  перевязал  марлевым  бинтом.  И  надо  было
видеть,  с  какой  нежностью,  как  ловко  и  осторожно  прикасались
его  большие  милые  пальцы  к  ободранной  ноге  собаки  и  с  какой
острадательной  укоризной  бранил  он  и  уговаривал  визжавшего
Каштана:
 — 	Ах  ты,  глупый,  глупый...  Ну  как  тебя  угораздило?..  Да
тише  ты...  легче  будет...  дурачок...»
 Свою  любовь  к  животным  Чехов  переносил  и  в  рассказы.
Многие  из  них  вы  найдете  в  этой  книге  —  это  «В  Москве  на
Трубной  площади»,  «Событие»,  «Белолобый»  и,  конечно  же,
знаменитая  «Каштанка».
 Мягкость  и  доброту  Чехов  ценит,  конечно,  очень  дорого.
Но  еще  и  сила  должна  быть  в  человеке,  способность  активно
сопротивляться  бездушию,  хамству,  угнетению.  Вспомним  еще
раз  замечательные  слова  Горького  о  Чехове:  «Мне  казалось,
что  этот  скромный,  мягкий  человек,  если  он  найдет  нужным,
может  встать  против  враждебной  ему  силы  крепко,  твердо  и
не  уступит  ей...»  Таков  был  сам  Чехов.  А  вот  его  героям  часто
не  хватает  этой  крепости,  умения  твердо  встать  против  «силы
и  лжи».  Вот  героиня  рассказа  «Размазня»  —  молодая,  симпа¬
тичная  девушка,  по  всему  видно,  что  добрая  и  мягкая.  При
расчете  хозяин  обсчитывает  ее,  издевается,  нагло  обманывает...
А  героиня  не  возражает  ни  слова,  да  еще  и  благодарит  за  те
жалкие  гроши,  которые  хозяин  все  же  соблаговолил  ей  выдать.
Хам  наглеет,  не  встречая  сопротивления,  и  не  удивительно,  что
в  других  домах,  где  служила  героиня,  ей  и  вовсе  ничего  не
платили.  «Разве  можно  на  этом  свете  не  быть  зубастой!  Разве
можно  быть  такой  размазней!»  —  эти  слова  звучат  в  финале
рассказа:  против  силы  надо  бороться  силой  же,  только  —  доброй
силой.
 Чехов  хотел  видеть  человека  свободным  и  сильным,  отзыв¬
чивым  к  горю  и  радости,  знающим,  ради  какой  цели  он  живет,
и  умеющим  добиваться  этой  цели.  Одним  из  таких  людей  Че¬
хов  считал  знаменитого  русского  ученого  и  путешественника
Н.  М.  Пржевальского.  О  людях,  подобных  Пржевальскому,  Чехов
писал:  «Составляя  самый  поэтический  и  жизнерадостный  элемент
общества,  они  возбуждают,  утешают  и  облагораживают.  Их  лично-
 16

сти  —  это  живые  документы,  указывающие  обществу,  что,  кроме
людей...  пишущих  от  скуки  неважные  повести,  ненужные  проекты
и  дешевые  диссертации...  лгущих  ради  куска  хлеба...  есть  еще
люди  иного  порядка,  люди  подвига,  веры  и  ясно  осознанной
цели».
 # 	❖  *
 Чехов  —  писатель  с  хитринкой,  и  читать  его  непросто.  Главная
его  хитрость  в  том,  что  оц  заставляет  по-новому  посмотреть
на  самые  обыкновенные  вещи.  У  Чехова  то  и  дело  оказывается
смешным  то,  что  принято  считать  страшным,  грустным  —  то,  что
поначалу  казалось  смешным.
 Вот  в  рассказе  «Страшная  ночь»  герой,  возвращаясь
поздно  вечером  к  себе  домой,  видит  в  комнате  неизвест¬
но  откуда  взявшийся  гроб...  Страшно?  Ну  еще  бы  не
страшно!  Не  буду  пересказывать,  что  дальше  случилось  в  рас¬
сказе,  скажу  только,  что  «страшная  ночь»  оказалась  совсем  не
страшной,  а  рассказ  получился  очень  смешным.
 А  вот  в  рассказе  «Событие»  герои  смеются  над  псом-обжо-
рой,  который  съел  маленьких  котят...  Не  смешно  только  детям.
И  если  подумать,  то*  действительно,  что  же  смешного  в  том,
что  здоровый,  глупый  пес  сожрал  маленьких,  симпатичных  и,
главное,  таких  беззащитных  котят?
 Мы  видели  уже,  что  героям  чеховских  рассказов  важной  часто
представляется  какая-нибудь  мелочь,  а  действительно  важное
прячется  или  вовсе  исчезает  из  их  жизни.  Чехов  часто  пока¬
зывает  жизнь  такой,  какой  она  кажется  его  герою,  но  при
этом  дает  почувствовать  читателю,  какова  эта  жизнь  на  самом
деле  и  какой  она  должна  быть.
 В  рассказе  «Сельские  эскулапы»  описывается  прием  боль¬
ных  в  сельской  больнице,  и  все  как  будто  идет  как
полагается: 	регистрируют  пациентов,  осматривают,  пропи¬
 сывают  лекарства...  Довольны  собой  лечащие,  убежденные,
что  делают  полезное  и  благородное  дело,  довольны  больные.
Но  ведь  на  самом-то  деле  все  это  сплошное  шарлатанство,  а
не  медицина,  не  лечение  и  помощь,  а  какое-то  издевательство,
когда  больного,  чтобы  выяснить,  что  у  него  болит,  тычут  ку¬
лаком  в  живот,  а  от  любой  болезни  прописывают  соду.  Кажется,
что  в  селе  есть  медицинское  обслуживание,  на  самом  же  деле  такое
лечение,  пожалуй,  хуже,  чем  вообще  никакого.  И  уже  нетрудно
понять,  какой  хотел  бы  Чехов  видеть  сельскую  медицину.
 Еще  одна  чеховская  хитрость  —  он  не  любит  «разжевывать»
читателю  главную  мысль,  идею  своих  рассказов.  Он  просто  опи¬
сывает  тот  или  иной  случай,  событие,  сценку  и  хочет,  чтобы
читатель  сам  догадался,  кто  в  рассказе  хороший,  а  кто  не  очень,
где  добро,  а  где  зло.  Чехов  уважает  своего  читателя,  предпо¬
лагает,  что  тот  достаточно  умен  и  наблюдателен,  и  что  он  все  может
 17

понять  сам  и  ему  не  надо  заботливо  подсказывать:  «Видишь,
вот  этот  дядя  плохой,  а  этот  хороший».  ЧехоЕ  доверяет  читателям,
а  раз  сегодня  читатели  —  вы,  то,  значит,  Чехов  доверяет  вам.
Только  это  доверие  надо  оправдать.  А  для  этого  над  расска¬
зами  Чехова  надо  думать,  их  не  стоит  читать  невнимательно,
наспех,  потому  что  тогда  они  неинтересны.
 Чехов  дает  нам  возможность  как  бы  самим  «досочинить»  то,
что  автор  не  сказал  прямо,  на  что  он  только  намекнул.  Вот  в  рас¬
сказе  «Беглец»  деревенского  мальчика  Пашку  кормят  в  больни¬
це  обедом.  «Взглянув  в  миску,  Пашка  увидел  жирные  щи,  а  в
щах  кусок  мяса...  Долго  он  ел  щи,  облизывая  после  каждого  хлеб¬
ка  ложку,  потом,  когда,  кроме  мяса,  в  миске  ничего  не  осталось,  по¬
косился  на  старика  и  позавидовал,  что  тот  все  еще  хлебает.  Со
вздохом  он  принялся  за  мясо,  стараясь  есть  его  возможно  доль¬
ше,  но  старания  его  ни  к  чему  не  привели:  скоро  исчезло  и  мя¬
со».
 На  первый  взгляд,  Чехов  описывает  то,  что  всем  хорошо
знакомо  и  потому  не  очень-то  интересно:  как  человек  ест.  Но
приглядимся  внимательнее:  ведь  в  этой  зарисовке  вся  Пашкина
жизнь  —  трудная  деревенская  жизнь,  бедность,  когда  и  поесть
досыта  не  удается,  недаром  Пашка  так  растягивает  удоволь¬
ствие  от  еды  и  завидует  соседу,  что  тот  еще  хлебает,  недаром
старается  особенно  медленно  есть  мясо:  нечасто,  наверно,  до¬
стается  ему  эта  еда...  Мальчик,  которому  в  больнице  кажется
лучше,  чем  дома!  Какая  же  скудная  жизнь  в  деревне,  как  не¬
сладко  приходится  Пашке,  его  матери,  другим  крестьянам!
 Вот  мы  уже  и  «досочинили»  то,  на  что  Чехов  только  намек¬
нул,  и  если  вам  стало  интересно,  давайте  попробуем  еще.  В  рас¬
сказе  «Скрипка  Ротшильда»  уже  известный  нам  Яков  Брон¬
за  видит,  что  его  жена  Марфа  не  сегодня-завтра  умрет.  И  вот
что  пишет  Чехов  дальше:  «...Яков  глядел  на  нее  со  скукой  и
вспоминал,  что  завтра  Иоанна  Богослова,  послезавтра  Николая
Чудотворца,  а  потом  воскресенье,  потом  понедельник  —  тяже¬
лый  день.  Четыре  дня  нельзя  будет  работать,  а  наверное  Марфа
умрет  в  какой-нибудь  из  этих  дней;  значит,  гроб  надо  делать
сегодня.  Он  взял  свой  железный  аршин,  подошел  к  старухе  и
снял  с  нее  мерку.  Потом  она  легла,  а  он  перекрестился  и  стал
делать  гроб.
 Когда  работа  была  кончена,  Бронза  надел  очки  и  записал
в  свою  книжку:  «Марфе  Ивановой  гроб  —2  р.  40  к.».
 Эту  сцену  автор  описывает  будто  бы  совершенно  равнодуш¬
но,  никак  не  выражая  своего  отношения  к  Бронзе  и  к  тому,  что
он  делает.  Но  так  ли  уж  надо  давать  прямую  оценку  тому,
что  изображено  в  этих  строках?  Мы  ведь  и  сами  все  можем  по¬
нять.  Представим  себе  эту  сцену,  вдумаемся  в  нее:  снимать  мер¬
ку  для  гроба  с  живого  человека,  с  которым  прожил  вместе  пять¬
десят  лет,  делать  для  живого  человека  гроб  да  еще  с  точностью
до  копеек  записывать  его  стоимость  —  это  ведь  действительно
 18

страшно.  Это  полное  омертвение  души,  и  не  случайно  Чехов  как
бы  мимоходом  замечает,  что  Яков  глядел  на  Марфу  «со  ску¬
кой»,—  не  с  грустью,  не  с  жалостью,  не  с  состраданием,  а  с  са¬
мым  неподходящим  в  этот  момент  чувством:  со  скукой,  равно¬
душно.
 Может  быть,  читая  последние  страницы,  вы  решили,  что  Че¬
хов  был  писателем  мрачным  и  рассказывал  только  о  страш¬
ном  и  грустном?  На  самом  деле  ничего  подобного.  Чехов  был
остроумнейшим  писателем,  и  много  его  веселых  рассказов  мы
включили  в  эту  книжку.
 А.  Б.  Есин

ПИСЬМО  к  УЧЕНОМУ  СОСЕДУ
 Село  Блины-Съедены
 Дорогой  Соседушка!
 Максим...  (забыл  как  по  батюшке,  извените  великодушно!)
Извените  и  простите  меня  старого  старикашку  и  нелепую  душу
человеческую  за  то,  что  осмеливаюсь  Вас  беспокоить  своим  жал¬
ким  письменным  лепетом.  Вот  уже  целый  год  прошел  как  Вы  из¬
волили  поселиться  в  нашей  части  света  по  соседству  со  мной
мелким  человечиком,  а  я  все  еще  не  знаю  Вас,  а  Вы  меня  стрекозу
жалкую  не  знаете.  Позвольте  ж  драгоценный  соседущка  хотя
посредством  сих  старческих  гиероглифоф  познакомиться  с  Вами,
пожать  мысленно  Вашу  ученую  руку  и  поздравить  Вас  с  приездом
из  Санкт-Петербурга  в  наш  недостойный  материк,  населенный
мужиками  и  крестьянским  народом  т.  е.  плебейским  элементом.
Давно  искал  я  случая  познакомиться  с  Вами,  жаждал,  потому
что  наука  в  некотором  роде  мать  наша  родная,  все  одно  как  и
цивилизацыя  и  потому  что  сердечно  уважаю  тех  людей,  знамени¬
тое  имя  и  звание  которых  увенчанное  ореолом  популярный  славы,
лаврами,  кимвалами,  орденами,  лентами  и  аттестатами  гремит
как  гром  и  молния  по  всем  частям  вселенного  мира  сего  види¬
мого  и  невидимого  т.  е.  подлунного.  Я  пламенно  люблю  астроно¬
мов,  поэтов,  метафизиков,  приват-доцентов,  химиков  и  других
жрецов  науки,  к  которым  Вы  себя  причисляете  чрез  свои  умные
факты  и  отрасли  наук  т.  е.  продукты  и  плоды.  Говорят,  что  вы
много  книг  напечатали  во  время  умственного  сидения  с  трубами,
градусниками  и  кучей  заграничных  книг  с  заманчивыми  рисун¬
ками.  Недавно  заезжал  в  мои  жалкие  владения,  в  мои  руины  и
развалины  местный  сосед  мой  Герасимов  и  со  свойственным  ему
фанатизмом  бранил  и  порицал  Ваши  мысли  и  идеи  касательно  че¬
ловеческого  происхождения  и  других  явлений  мира  видимого
и  восставал  и  горячился  против  Вашей  умственной  сферы  и  мыс¬
лительного  горизонта  покрытого  светилами  и  аэроглитами.  Я  не
согласен  с  Герасимовым  касательно  Ваших  умственных  идей,
 20

потому  что  живу  и  питаюсь  одной  только  наукой,  которую  прови¬
дение  дало  роду  человеческому  для  вырытия  из  недр  мира  види¬
мого  и  невидимого  драгоценных  металлов,  металоидов  и  брилли¬
антов,  но  все-таки  простите  меня,  батюшка,  насекомого  еле  види¬
мого,  если  я  осмелюсь  опровергнуть  по-стариковски  некоторые
Ваши  идеи  касательно  естества  природы.  Герасимов  сообщил
мне,  что  будто  Вы  сочинили  сочинение  в  котором  изволили  изло¬
жить  не  весьма  существенные  идеи  на  щот  людей  и  их  первород¬
ного  состояния  и  допотопного  бытия.  Вы  изволили  сочинить  что
человек  произошел  от  обезьянских  племен  мартышек  орангуташек
и  т.  п.  Простите  меня  старичка,  но  я  с  Вами  касательно  этого  важ¬
ного  пункта  не  согласен  и  могу  Вам  запятую  поставить.  Ибо,  если
бы  человек,  властитель  мира,  умнейшее  из  дыхательных  существ,
происходил  от  глупой  и  невежественной  обезьяны  то  у  него  был
бы  хвост  и  дикий  голос.  Если  бы  мы  происходили  от  обезьян,  то
нас  теперь  водили  бы  по  городам  Цыганы  на  показ  и  мы  платили
бы  деньги  за  показ  друг  друга,  танцуя  по  приказу  Цыгана  или  сидя
за  решеткой  в  зверинце.  Разве  мы  покрыты  кругом  шерстью?
Разве  мы  не  носим  одеяний,  коих  лишены  обезьяны?  Разве  мы  лю¬
били  бы  и  не  презирали  бы  женщину,  если  бы  от  нее  хоть  немножко
пахло  бы  обезьяной,  которую  мы  каждый  вторник  видим  у  Пред¬
водителя  Дворянства?  Если  бы  наши  прародители  происхо¬
дили  от  обезьян,  то  их  не  похоронили  бы  на  христианском  клад¬
бище;  мой  прапрадед  например  Амвросий,  живший  во  время  оно  в
царстве  Польском  был  погребен  не  как  обезьяна,  а  рядом  с  аба-
том  католическим  Иоакимом  Шостаком,  записки  коего  об  уме¬
ренном  климате  и  неумеренном  употреблении  горячих  напитков
хранятся  еще  доселе  у  брата  моего  Ивана  (Майора).  Абат
значит  католический  поп.  Извените  меня  неука  за  то,  что  меша¬
юсь  в  Ваши  ученые  дела  и  толкую  по-своему  по-старчески  и  на¬
вязываю  вам  свои  дикообразные  и  какие-то  аляповатые  идеи,
которые  у  ученых  и  цивилизованных  людей  скорей  помещаются
в  животе  чем  в  голове.  Не  могу  умолчать  и  не  терплю  когда  уче¬
ные  неправильно  мыслят  в  уме  своем  и  не  могу  не  возразить  Вам.
Герасимов  сообщил  мне,  что  вы  неправильно  мыслите  об  луне  т.  е.
об  месяце,  который  заменяет  нам  солнце  в  часы  мрака  и  темно¬
ты,  когда  люди  спят,  а  Вы  проводите  электричество  с  места  на
место  и  фантазируете.  Не  смейтесь  над  стариком  за  то  что  так
глупо  пишу.  Вы  пишите,  что  на  луне  т.  е.  на  месяце  живут  и  оби¬
тают  люди  и  племена.  Этого  не  может  быть  никогда,  потому  что
если  бы  люди  жили  на  луне  то  заслоняли  бы  для  нас  магичес¬
кий  и  волшебный  свет  ее  своими  домами  и  тучными  пастбищами.
Без  дождика  люди  не  могут  жить,  а  дождь  идет  вниз  на  землю,
а  не  вверх  на  луну.  Люди  живя  на  луне  падали  бы  вниз  на  землю,
а  этого  не  бывает.  Нечистоты  и  помои  сыпались  бы  на  наш  ма¬
терик  с  населенной  луны.  Могут  ли  люди  жить  на  луне,  если  она
существует  только  ночью,  а  днем  изчезает?  И  правительства
не  могут  дозволить  жить  на  луне,  потому  что  на  ней  по  причине
 21

далекого  расстояния  и  недосягаемости  ее  можно  укрываться  от
повинностей  очень  легко.  Вы  немножко  ошиблись.  Вы  сочинили
и  напечатали  в  своем  умном  сочинении,  как  сказал  мне  Гера¬
симов,  что  будто  бы  на  самом  величайшем  светиле,  на  солнце,  есть
черные  пятнушки.  Этого  не  может  быть,  потому  что  этого  не  мо¬
жет  быть  никогда.  Как  Вы  могли  видеть  на  солнце  пятны,
если  на  солнце  нельзя  глядеть  простыми  человеческими  глаза¬
ми,  и  для  чего  на  нем  пятны,  если  и  без  них  можно  обойтиться?
Из  какого  мокрого  тела  сделаны  эти  самые  пятны,  если  они  не
сгорают?  Может  быть,  по-вашему  и  рыбы  живут  на  солнце?  Из-
вените  меня  дурмана  ядовитого,  что  так  глупо  сострил!  Ужас¬
но  я  предан  науке!  Рубль  сей  парус  девятнадцатого  столетия
для  меня  не  имеет  никакой  цены,  наука  его  затемнила  у  моих
глаз  своими  дальнейшими  крылами.  Всякое  открытие  терзает
меня  как  гвоздик  в  спине.  Хотя  я  невежда  и  старосветский  по¬
мещик,  а  все  же  таки  негодник  старый  занимаюсь  наукой  и  от¬
крытиями,  которые  собственными  руками  произвожу  и  наполняю
свою  нелепую  головешку,  свой  дикий  череп  мыслями  и  комплек¬
том  величайших  знаний.  Матушка  природа  есть  книга,  которую
надо  читать  и  видеть.  Я  много  произвел  открытий  своим  соб¬
ственным  умом,  таких  открытий,  каких  еще  ни  один  реформатор
не  изобретал.  Скажу  без  хвастовства,  что  я  не  из  последних
касательно  образованности,  добытой  мозолями,  а  не  богатством
родителей  т.  е.  отца  и  матери  или  опекунов,  которые  часто  гу¬
бят  детей  своих  посредством  богатства,  роскоши  и  шестиэтажных
жилищ  с  невольниками  и  электрическими  позвонками.  Вот  что
мой  грошовый  ум  открыл.  Я  открыл,  что  наша  великая  огненная
лучистая  хламида  солнце  раз  в  год  рано  утром  занимательно  и
живописно  играет  разноцветными  цветами  и  производит  своим
чудным  мерцанием  игривое  впечатление.  Другое  открытие.  Отчего
зимою  день  короткий,  а  ночь  длинная,  а  летом  наоборот?  День
зимою  оттого  короткий,  что  подобно  всем  прочим  предметам  ви¬
димым  и  невидимым  от  холода  сжимается  и  оттого,  что  солнце
рано  заходит,  а  ночь  от  возжения  светильников  и  фонарей  расши¬
ряется,  ибо  согревается.  Потом  я  открыл  еще,  что  собаки  весной
траву  кушают  подобно  овцам  и  что  кофей  для  полнокровных  людей
вреден,  потому  что  производит  в  голове  головокружение,  а  в  гла¬
зах  мутный  вид  и  тому  подобное  прочее.  Много  я  сделал  открытий
и  кроме  этого  хотя  и  не  имею  аттестатов  и  свидетельств.  При-
ежжайте  ко  мне  дорогой  соседушко,  ей-богу.  Откроем  что-ни-
будь  вместе,  литературой  займемся  и  Вы  меня  поганенького
вычислениям  различным  поучите.
 Я  недавно  читал  у  одного  Французского  ученого,  что  львиная
морда  совсем  не  похожа  на  человеческий  лик,  как  думают  уче¬
ный.  И  насщот  этого  мы  поговорим.  Приежжайте,  сделайте
милость.  Приежжайте  хоть  завтра  например.  Мы  теперь  постное
едим,  но  для  Вас  будим  готовить  скоромное.  Дочь  моя  Ната¬
шенька  просила  Вас,  чтоб  Вы  с  собой  какие-нибудь  умные  книги
 22

привезли.  Она  у  меня  эманципе  все  у  ней  дураки  только  она  одна
умная.  Молодеж  теперь  я  Вам  скажу,  дает  себя  знать.  Дай
им  бог!  Через  неделю  ко  мне  прибудет  брат  мой  Иван  (Майор),
человек  хороший  но  между  нами  сказать,  Бурбон  и  наук  не  лю¬
бит.  Это  письмо  должен  Вам  доставить  мой  ключник  Трофим
ровно  в  8  часов  вечера.  Если  же  привезет  его  пожже,  то  побейте
его  по  щекам,  по  профессорски,  нечего  с  этим  племенем  цере¬
монится.  Если  доставит  пожже  то  значит  в  кабак  анафема  захо¬
дил.  Обычай  ездить  к  соседям  не  нами  выдуман  не  нами  и  окон¬
чится,  а  потому  непременно  приежжайте  с  машинками  и  кни¬
гами.  Я  бы  сам  к  Вам  поехал,  да  конфузлив  очень  и  смелости  не
хватает.  Извените  меня  негодника  за  беспокойство.
 Остаюсь  уважающий  Вас  Войска  Донского  отставной  уряд¬
ник  из  дворян,  ваш  сосед
 Василий  Семи-Булатов.
 СУД
 Изба  Кузьмы  Егорова,  лавочника.  Душно,  жарко.  Прокля¬
тые  комары  и  мухи  толпятся  около  глаз  и  ушей,  надоедают...
Облака  табачного  дыму,  но  пахнет  не  табаком,  а  соленой  рыбой.
В  воздухе,  на  лицах,  в  пении  комаров  тоска.
 Большой  стол;  на  нем  блюдечко  с  ореховой  скорлупой,  нож¬
ницы,  баночка  с  зеленой  мазью,  картузы,  пустые  штофы.  За  сто¬
лом  восседают:  сам  Кузьма  Егоров,  староста,  фельдшер  Иванов,
дьячок  Феофан  Манафуилов,  бас  Михайло,  кум  Парфентий  Ива¬
ныч  и  приехавший  из  города  в  гости  к  тетке  Анисье  жандарм
Фортунатов.  В  почтительном  отдалении  от  стола  стоит  сын  Кузь¬
мы  Егорова,  Серапион,  служащий  в  городе  в  парикмахерской  и
теперь  приехавший  к  отцу  на  праздники.  Он  чувствует  себя  очень
неловко  и  дрожащей  рукой  теребит  свои  усики.  Избу  Кузьмы
Егорова  временно  нанимают  для  медицинского  «пункта»,  и
теперь  в  передней  ожидают  расслабленные.  Сейчас  только  при¬
везли  откуда-то  бабу  с  поломанным  ребром...  Она  лежит,  стонет
и  ждет,  когда,  наконец,  фельдшер  обратит  на  нее  свое  благо¬
склонное  внимание.  Под  окнами  толпится  народ,  пришедший  по¬
смотреть,  как  Кузьма  Егоров  своего  сына  пороть  будет.
 — 	Вы  все  говорите,  что  я  вру,—  говорит  Серапион,—  а  пото¬
му  я  с  вами  говорить  долго  не  намерен.  Словами,  папаша,  в  де¬
вятнадцатом  столетии  ничего  не  возьмешь,  потому  что  теория,
как  вам  самим  небезызвестно,  без  практики  существовать  не
может.
 — 	Молчи!—  говорит  строго  Кузьма  Егоров.—  Материй  ты
не  разводи,  а  говори  нам  толком:  куда  деньги  мои  девал?
 — 	Деньги?  Гм...  Вы  настолько  умный  человек,  что  сами  долж¬
ны  понимать,  что  я  ваших  денег  не  трогал.  Бумажки  свои  вы
не  для  меня  копите...  Грешить  нечего...
 — 	Вы,  Серапион  Косьмич,  будьте  откровенны,—  говорит  дья¬
 23

чок.—  Ведь  мы  вас  для  чего  это  спрашиваем?  Мы  вас  убедить
желаем,  на  путь  наставить  благой...  Папашенька  ваш  ничего
вам,  окроме  пользы  вашей...  И  нас  вот  попросил...  Вы  откровен¬
но...  Кто  не  грешен?  Вы  взяли  у  вашего  папаши  двадцать
пять  рублей,  что  у  них  в  комоде  лежали,  или  не  вы?
 Серапион  сплевывает  в  сторону  и  молчит.
 — 	Говори  же!—кричит  Кузьма  Егоров  и  стучит  кулаками
о  стол.—  Говори:  ты  или  не  ты?
 — 	Как  вам  угодно-с...  Пускай...
 — 	Пущай,—  поправляет  жандарм.
 — 	Пущай,  это  я  взял...  Пущай!  Только  напрасно  вы,  папаша,
на  меня  кричите!  Стучать  тоже  не  для  чего.  Как  ни  стучите,  а
стола  сквозь  землю  не  провалите.  Денег  ваших  я  никогда  у  вас
не  брал,  а  ежели  брал  когда-нибудь,  то  по  надобности...  Я  живой
человек,  одушевленное  имя  существительное,  и  мне  деньги  нуж¬
ны.  Не-камень!..
 — 	Поди  да  заработай,  коли  деньги  нужны,  а  меня  обирать
нечего.  Ты  у  меня  не  один,  у  меня  вас  семь  человек!
 — 	Это  я  и  без  вашего  наставления  понимаю,  только  по  сла¬
бости  здоровья,  как  вам  самим  это  известно,  заработать,  сле¬
довательно,  не  могу.  А  что  вы  меня  сейчас  куском  хлеба  попрек¬
нули,  так  за  это  самое  вы  перед  господом  богом  отвечать  ста¬
нете...
 — 	Здоровьем  слаб!..  Дело  у  тебя  небольшое,  знай  себе  стриги
да  стриги,  а  ты  и  от  этого  дела  бегаешь.
 — 	Какое  у  меня  дело?  Разве  это  дело?  Это  не  дело,  а  одно
только  поползновение.  И  образование  мое  не  такое,  чтоб  я  этим
делом  мог  существовать.
 — 	Неправильно  вы  рассуждаете,  Серапион  Косьмич,—  го¬
ворит  дьячок.—  Ваше  дело  почтенное,  умственное,  потому  вы
служите  в  губернском  городе,  стрижете  и  бреете  людей  умст¬
венных,  благородных.  Даже  генералы,  и  те  не  чуждаются  ва¬
шего  ремесла.
 — 	Про  генералов,  ежели  угодно,  я  и  сам  могу  вам  объяснить.
 Фельдшер  Иванов  слегка  выпивши.
 — 	По  нашему  медицинскому  рассуждению,—  говорит  он,—
ты  скипидар  и  больше  ничего.
 — 	Мы  вашу  медицину  понимаем...  Кто,  позвольте  вас  спро¬
 сить,  в  прошлом  годе  пьяного  плотника,  вместо  мертвого  тела,
чуть  не  вскрыл?  Не  проснись  он,  так  вы  бы  ему  живот  распороли.
А 	кто 	касторку  вместе  с  конопляным  маслом 	мешает?
 — 	В  медицине  без  этого  нельзя.
 — 	А  кто  Маланью  на  тот  свет  отправил? 	Вы  дали  ей 	слаби¬
 тельного,  потом  крепительного,  а  потом  опять  слабительного,  она
и 	не 	выдержала.  Вам  не  людей  лечить,  а,  извините, 	собак.
 — 	Маланье  царство  небесное,—  говорит 	Кузьма  Егоров.—
 Ей  царство  небесное.  Не  она  деньги  взяла,  не  про  нее  и  разго¬
вор...  А  вот  ты  скажи...  Алене  отнес?
 24

— 	Гм...  Алене!..  Постыдились  бы  хоть  при  духовенстве  и  при
господине  жандарме.
 — 	А  вот  ты  говори,  ты  взял  деньги  или  не  ты?
 Староста  вылезает  из-за  стола,  зажигает  о  колено  спичку  и
почтительно  подносит  ее  к  трубке  жандарма.
 — 	Ффф...—  сердится  жандарм.—  Серы  полный  нос  напус¬
тил!
 Закурив  трубку,  жандарм  встает  из-за  стола,  подходит  к  Се-
рапиону  'и,  глядя  на  него  со  злобой  и  в  упор,  кричит  пронзитель¬
ным  голосом:
 — 	Ты  кто  таков?  Ты  что  же  это?  Почему  так?  А?  Что  же  это
значит?  Почему  не  отвечаешь?  Неповиновение?  Чужие  деньги
брать?  Молчать!  Отвечай!  Говори!  Отвечай!
 — 	Ежели...
 — 	Молчать!
 — 	Ежели...  Вы  потише-с!  Ежели...  Не  боюсь!  Много  вы  об
себе  понимаете!  А  вы  —  дурак,  больше  ничего!  Ежели  папаше
хочется  меня  на  растерзание  отдать,  то  я  готов...  Терзайте!  Бейте!
 — 	Молчать!  Не  ра-а-разговаривать!  Знаю  твои  мысли!  Ты
вор?  Кто  таков?  Молчать!  Перед  кем  стоишь?  Не  рассуждать!
 — 	Наказать-с  необходимо,—  говорит  дьячок  и  вздыхает.—
Ежели  они  не  желают  облегчить  вину  свою  сознанием,  то  необ¬
ходимо,  Кузьма  Егорыч,  посечь.  Так  я  полагаю:  необходимо!
 — 	Влепить!—  говорит  бас  Михайло  таким  низким  голосом,
что  все  пугаются.
 — 	В  последний  раз:  ты  или  нет?—  спрашивает  Кузьма  Его¬
ров.
 — 	Как  вам  угодно-с...  Пущай...  Терзайте!  Я  готов...
 — 	Выпороть!—  решает  Кузьма  Егоров  и,  побагровев,  выле¬
зает  из-за  стола.
 Публика  нависает  на  окна.  Расслабленные  толпятся  у  дверей
и  поднимают  головы.  Даже  баба  с  переломленным  ребром,  и  та
поднимает  голову...
 — 	Ложись!—  говорит  Кузьма  Егоров.
 Серапион  сбрасывает  с  себя  пиджачок,  крестится  и  со  сми¬
рением  ложится  на  скамью.
 — 	Терзайте,—  говорит  он.
 Кузьма  Егоров  снимает  ремень,  некоторое  время  глядит  на
публику,  как  бы  выжидая,  не  поможет  ли  кто,  потом  начинает...
 — 	Раз!  Два!  Три!—  считает  Михайло  низким  басом.—  Во¬
семь!  Девять!
 Дьячок  стоит  в  углу  и,  опустив  глазки,  перелистывает  книж¬
ку...
 — 	Двадцать!  Двадцать  один!
 — 	Довольно!—  говорит  Кузьма  Егоров.
 — 	Еще-с!—  шепчет  жандарм  Фортунатов.—  Еще!  Еще!  Так
его!
 — 	Я  полагаю:  необходимо  еще  немного!—  говорит  дьячок,
 отрываясь  от  книжки. 	25

— 	И  хоть  бы  пискнул!—  удивляется  публика.
 Больные  расступаются,  и  в  комнату,  треща  накрахмаленными
юбками,  входит  жена  Кузьмы  Егорова.
 — 	Кузьма!—  обращается  она  к  мужу.—  Что  это  у  тебя  за
деньги  я  нашла  в  кармане?  Это  не  те,  что  ты  давеча  искал?
 — 	Они  самые  и  есть...  Вставай,  Серапион!  Нашлись  деньги!
Я  положил  их  вчерась  в  карман  и  забыл...
 — 	Еще-с!—  бормочет  Фортунатов.—  Влепить!  Так  его!
 — 	Нашлись  деньги!  Вставай!
 Серапион  поднимается,  надевает  пиджачок  и  садится  за  стол.
Продолжительное  молчание.  Дьячок  конфузится  и  сморкается  в
платочек.
 — 	Ты  извини,—  бормочет  Кузьма  Егоров,  обращаясь  к  сыну.—
Ты  не  того...  Черт  же  его  знал,  что  они  найдутся?  Извини...
 — 	Ничего-с.  Нам  не  впервой-с...  Не  беспокойтесь.  Я  на  вся¬
кие  мучения  всегда  готов.
 — 	Ты  выпей...  Перегорит...
 Серапион  выпивает,  поднимает  вверх  свой  синий  носик  и  бо¬
гатырем  выходит  из  избы.  А  жандарм  Фортунатов  долго  потом
ходит  по  двору,  красный,  выпуча  глаза,  и  говорит:
 — 	Еще!  Еще!  Так  его!
 СЕЛЬСКИЕ  ЭСКУЛАПЫ
 Земская  больница.  Утро.
 За  отсутствием  доктора,  уехавшего  со  становым  на  охоту,
больных  принимают  фельдшера:  Кузьма  Егоров  и  Глеб  Глебыч.
Больных  человек  тридцать.  Кузьма  Егоров,  в  ожидании,  пока
запишутся  больные,  сидит  в  приемной  и  пьет  цикорный  кофе.
Глеб  Глебыч,  не  умывавшийся  и  не  чесавшийся  со  дня  своего
рождения,  лежит  грудью  и  животом  на  столе,  сердится  и  запи¬
сывает  больных.  Записывание  ведется  ради  статистики.  Запи¬
сывают  имя,  отчество,  фамилию,  звание,  место  жительства,  гра¬
мотен  ли,  лета  и  потом,  после  приемки,  род  болезни  и  выданное
лекарство.
 — 	Черт  знает  что  за  перья!  —  сердится  Глеб  Глебыч,  выводя
в  большой  книге  и  на  маленьких  листочках  чудовищные  мысле¬
те  и  азы.—  Что  это  за  чернила?  Это  деготь,  а  не  чернила!  Удивля¬
юсь  я  этому  земству!  Велит  больных  записывать,  а  денег  на  чер¬
нила  две  копейки  в  год  дает!  Подходи!—  кричит  он.
 Подходит  мужик  с  закутанным  лицом  и  «бас»  Михайло.
 — 	Кто  таков?
 — 	Иван  Микулов.
 — 	А?  Как?  Говори  по-русски!
 — 	Иван  Микулов.
 — 	Иван  Микулов!  Не  тебя  спрашиваю!  Отойди!  Ты!  Звать
как?
 Михайло  улыбается.
 26

— 	Нетто  не  знаешь?—  спрашивает  он.
 — 	Чего  же  смеешься?  Черт  их  знает! 	Тут 	некогда, 	время
 дорого,  а  они  с  шутками!  Звать  как?
 — 	Нетто  не  знаешь?*  Угорел?
 — 	Знаю,  но  должен  спросить,  потому 	что 	форма 	такая...
 А  угореть  неотчего...  Не  такой  пьяница,  как  ваша  милость.  Не
запоем  пьем...  Имя  и  фамилия?
 — 	Зачем  же  я  стану  тебе  говорить,  ежели  ты  сам  знаешь?
Пять  лет  знаешь...  Аль  забыл  на  шестой?
 — 	Не  забыл,  но  форма!  Понимаешь?  Или  ты  не  понимаешь
русского  языка?  Форма!
 — 	Ну,  коли  форма,  так  черт  с  тобой!  Пиши!  Михайло  Фе-
дотыч  Измученко...
 — 	Не  Измученко,  а  Измученков.
 — 	Пущай  будет  Измученков...  Как  хочешь,  лишь  бы  выле¬
чил...  Хоть  Шут  Иваныч...  Все  одно...
 — 	Сословия  какого?
 — 	Бас.
 — 	Лет  сколько?
 — 	А  кто  ж  его  знает!  На  крестинах  не  был,  не  знаю.
 — 	Сорок  будет?
 — 	Может,  и  будет,  а  может,  и  не  будет.  Пиши,  как  знаешь.
 Глеб  Глебыч  смотрит  некоторое  время  на  Михайлу,  думает  и
 пишет  37.  Потом,  подумав,  зачеркивает  37  и  пишет  41.
 — 	Грамотен?
 — 	А  нешто  певчий  может  быть  неграмотный?  Голова!
 — 	При  людях  ты  должен  мне  «вы»  говорить,  а  не  кричать
так.  Следующий!  Кто  таков?  Как  звать?
 — 	Микифор  Пуголова,  из  Хапловой.
 — 	Хапловских  не  лечим!  Следующий!
 — 	Сделайте  такую  божескую  милость...  Ваше  высокоблаго¬
родие.  Верстов  двадцать  пешком  шел...
 — 	Хапловских  не  лечим!  Следующий!  Отойди!  Не  курить
здесь!
 — 	Я  не  курю,  Глеб  Глебыч!
 — 	А  что  это  у  тебя  в  руке?
 — 	Это  у  меня  палец  завязан,  Глеб  Глебыч!
 — 	А  не  цыгарка?  Хапловских  не  лечим!  Следующий!..
 Глеб  Глебыч  оканчивает  записывание.  Кузьма  Егоров  на¬
пивается  кофе,  и  начинается  прием.  Первый  берет  на  себя  фар¬
мацевтическую  часть  —  и  идет  в  аптеку,  второй  —  терапевти¬
ческую  —  и  надевает  клеенчатый  фартук.
 — 	Марья  Заплаксина!—  вызывает  по  книге  Кузьма  Егоров.
 — 	Здесь,  батюшка!
 В  приемную  входит  маленькая,  в  три  погибели  сморщенная,
как  бы  злым  роком  приплюснутая  старушонка.  Она  крестится  и
почтительно  кланяется  эскулапствующему.
 — 	Кгм...  Затвори  дверь!..  Что  болит?
 27

— 	Голова,  батюшка.
 — 	Так...  Вся,  или  только  половина?
 — 	Вся,  батюшка...  как  есть  вся...
 — 	Головы  так  не  кутай...  Сними  эту  тряпку!  Голова  должна
быть  в  холоде,  ноги  в  тепле,  корпус  в  посредственном  климате...
Животом  страдаешь?
 — 	Страдаю,  батюшка...
 — 	Так...  А  ну-ка  потяни  себя  за  нижнюю  веку!  Хорошо,  доволь¬
но.  У  тебя  малокровие...  Я  тебе  капель  дам...  По  десяти  капель
утром,  в  обед  и  вечером.
 Кузьма  Егоров  садится  и  пишет  рецепт.
 «Rp  Liquor  ferri1  3  гр.  того,  что  на  окне  стоит,  а  то,  что
на  полке  Иван  Якавлич  не  велели  без  него  распечатывать,  по  де¬
сяти  капель  три  раза  в  день  Марьи  Заплаксиной».
 Старуха  спрашивает,  на  чем  принимать  капли,  кланяется  и
уходит.  Кузьма  Егоров  бросает  рецепт  в  аптеку  через  окошечко,
сделанное  в  стене,  и  вызывает  следующего  больного.
 — 	Тимофей  Стукотей!
 — 	Здесь!
 В  приемную  входит  Стукотей,  тонкий  и  высокий,  с  большой
головой,  очень  похожий  издалека  на  палку  с  набалдашником.
 — 	Что  болит?
 — 	Сердце,  Кузьма  Егорыч.
 — 	В  каком  месте?
 Стукотей  показывает  под  ложечку.
 — 	Так...  Давно?
 — 	С  самой  святой...  Давеча  пешком  шел,  так  разов  десять
садился...  Знобит,  Кузьма  Егорыч...  В  жар  бросает,  Кузьма  Его¬
рыч.
 — 	Гм...  Еще  что  болит?
 — 	Признаться  сказать,  Кузьма  Егорыч,  все  болит,  ну,  а  уж
вы  лечите  одно  сердце,  а  насчет  другого  прочего  —  не  беспо¬
койтесь...  Другое  пусть  бабы  лечат...  Вы  мне  спиртику  какого-
нибудь  дайте,  чтоб  к  сердцу  не  подкатывало.  К  сердцу  все  это
так  подкатывает,  подкатывает,  а  потом  как  подхватит,  значит,
вот  в  это  самое  место,  как  подхватит,  так  и...  того...  Спинищу
дерет.  В  голове  точно  камень...  И  кашель  тоже.
 — 	Аппетит  есть?
 — 	Ни  боже  мой...
 Кузьма  Егоров  подходит  к  Стукотею,  нагинает  его  и  давит  ему
кулаком  под  ложечку.
 — 	Этак  больно?
 — 	Ой...  ой...  ввв...  Больно!
 — 	А  этак  больно?
 — 	Ввв...  Смерть!!
 1 	Раствор  железа  (лат.).
 28

Кузьма  Егоров  задает  ему  несколько  вопросов,  думает  и  зо¬
вет  на  помощь  Глеба  Глебыча.  Начинается  консилиум.
 — 	Покажи  язык!—обращается  Глеб  Глебыч  к  больному.
Больной  широко  раскрывает  рот  и  вываливает  язык.
 — 	Высунь  больше!
 — 	Больше  невозможно,  Глеб  Глебыч.
 — 	На  этом  свете  все  возможно.
 Глеб  Глебыч  смотрит  некоторое  время  на  больного,  о  чем-то
мучительно  думает,  пожимает  плечами  и  молча  выходит  из  при¬
емной.
 — 	Должно  быть,  катар!—  кричит  он  из  аптеки.
 — 	Дайте  ему  olei  ricini1  и  ammonii  caustici!2  —  кричит  Кузь¬
ма  Егоров.—  Растирать  живот  утром  и  вечером!  Следующий!
 Больной  выходит  из  приемной  и  идет  к  окошечку,  ведущему
из  коридора  в  аптеку.  Глеб  Глебыч  наливает  треть  чайного  ста¬
кана  касторки  и  подает  Стукотею.  Стукотей  медленно  выпивает,
облизывается,  закрывает  глаза  и  трет  палец  о  палец,  то  есть  про¬
сит  заесть  чем-нибудь.
 — 	Это  тебе  спирт!—кричит  Глеб  Глебыч,  подавая  ему  склян¬
ку  с  нашатырным  спиртом.—  Растирать  живот  суконной  тряпкой
утром  и  вечером...  Посуду  возвратить!  Не  облокачиваться!  Отой¬
ди!
 К  окошечку,  закрывая  рот  шалью  и  ухмыляясь,  подходит  ку¬
харка  отца  Григория,  Пелагея.
 — 	Что  вам  угодно-с?—  спрашивает  ее  Глеб  Глебыч.
 — 	Кланялись  вам,  Глеб  Глебыч,  Лизавета  Григорьевна  и  про¬
сили  у  вас  мятных  лепешек.
 — 	С  удовольствием-ссс...  Для  прекрасных  особ  женского  по¬
ла  на  все  готов-с!
 Глеб  Глебыч  достает  с  полки  банку  с  мятными  лепешками
и  полбанки  высыпает  в  платок  Пелагее.
 — 	Скажите  им,—  говорит  он,—  что  Глеб  Глебыч  улыбался  от
чувств,  когда  лепешки  давал.  Письмо  мое  получили?
 — 	Получили  и  порвали.  Лизавета  Григорьевна  любовью  не
занимается.
 — 	Какая  же  она  гризетка!  Скажите  ей,  что  она  гризетка!
 — 	Михайло  Измученков!—  вызывает  Кузьма  Егоров.
 В  приемную  входит  бас  Михайло.
 — 	Михайлу.  Федотычу!  Наше  глубочайшее!  Что  болит?
 — 	Горло,  Кузьма  Егорыч!  Пришел  к  вам,  собственно  го¬
воря,  чтоб  вы,  с  вашего  позволения,  относительно  моего  здо¬
ровья  того...  Не  так  больно,  как  убыточно...  Через  болезнь  петь
не  могу,  а  регент  за  каждую  обедню  сорок  копеек  вычитает.
За  всенощную  вчера  четвертак  вычел.  Нонче  у  господ  панихида
была,  певчим  дадено  было  три  рубля,  и  на  мою  долю  чрез  бо¬
лезнь  ничего  не  досталось.  И,  с  вашего  позволения,  относитель¬
 1 	Касторового  масла  (лат.).
 2 	Нашатырного  спирта  (лат.).

но  глотки  могу  вам  предположить,  что  очень  уж  дерет  и  хрипит.
Точно  у  тебя  в  горле  какой-то  кот  сидит  и  лапами  того...  Кгм...
Кгм...
 — 	От  горячих  напитков,  стало  быть?
 — 	Не  могу  сказать,  отчего  собственно  болезнь  моя  произош¬
ла,  но  могу  выразиться  вам,  что,  с  вашего  позволения,  горячие  на¬
питки  на  теноров  действуют,  а  на  басов  нисколько.  Бас  от  напит¬
ков,  Кузьма  Егорыч,  гуще  делается  и  представительнее...  На
бас  действует  простуда  больше.
 Из  окошечка  высовывается  голова  Глеба  Цлебыча.
 — 	Чего  старухе-то  дать?—спрашивает  Глеб  Глебыч.—  Же¬
лезо,  что  на  окне  стояло,  вышло.  Я  распечатаю  то,  что  на  полке.
 — 	Нет,  нет!  Не  приказывал  Иван  Яковлич!  Сердиться  будет.
 — 	Чего  же  ей  дать?
 — 	Чего-нибудь!
 «Дать  чего-нибудь»  на  языке  Глеба  Глебыча  значит  «дать
соды».
 — 	Горячих  напитков  употреблять  не  следует.
 — 	Я  и  так  уже  три  дня  не  употребляю...  У  меня  от  простуды...
Действительно,  водка  хрипоту  придает  басу,  но  от  хрипоты  ок¬
тава,  Кузьма  Егорыч,  как  вам  известно,  лучше...  Без  водки  нель¬
зя  нашему  брату...  Что  за  певчий,  ежели  он  водки  не  употреб¬
ляет?  Не  певчий,  а  одна  только,  с  вашего  позволения,  ирония!..
Не  будь  у  меня  такой  должности,  я  и  в  рот  бы  ее,  проклятой,
не  взял.  Водка  есть  кровь  сатаны...
 — 	Вот  что...  Я  дам  вам  порошок...  Вы  разведите  его  в  бутыл¬
ке  и  полощите  себе  горло  утром  и  вечером.
 — 	Глотать  можно?
 — 	Можно.
 — 	Очень  хорошо...  Досадно  бывает,  ежели  глотать  нельзя.
Полощешь,  полощешь,  да  и  выплюнешь  —  жалко!  И  вот  о  чем  я
хотел  вас,  собственно  говоря,  спросить...  А  к  тому,  как  я  животом
слаб,  и  по  этой  самой  причине,  с  вашего  позволения,  каждый  ме¬
сяц  кровь  себе  пущаю  и  травку  пью,  то  можно  ли  мне  в  законный
брак  вступить?
 Кузьма  Егоров  некоторое  время  думает  и  говорит:
 — 	Нет,  не  советую!
 — 	Чувствительно  вам  благодарен...  Славный  вы  у  нас  цели¬
тель,  Кузьма  Егорыч!  Лучше  докторов  всяких!  Ей-богу!  Сколь¬
ко  душ  за  вас  богу  молится.  И-и-и!..  Страасть!
 Кузьма  Егоров  скромно  опускает  глазки  и  храбро  прописыва¬
ет  Natrii  bicarbonici,  то  есть  соды.
 РАДОСТЬ
 Было  двенадцать  часов  ночи.
 Митя  Кулдаров,  возбужденный,  взъерошенный,  влетел  в  квар¬
тиру  своих  родителей  и  быстро  заходил  по  всем  комнатам.  Роди¬
 30

тели  уже  ложились  спать.  Сестра  лежала  в  постели  и  дочиты¬
вала  последнюю  страничку  романа.  Братья-гимназисты  спали.
 — 	Откуда  ты?—  удивились  родители.—  Что  с  тобой?
 — 	Ох,  не  спрашивайте!  Я  никак  не  ожидал!  Нет,  я  никак
не  ожидал!  Это...  это  даже  невероятно!
 Митя  захохотал  и  сел  в  кресло,  будучи  не  в  силах  держаться
на  ногах  от  счастья.
 — 	Это  невероятно!  Вы  не  мбжете  себе  представить!  Вы  по¬
глядите!
 Сестра  спрыгнула  с  постели  и,  накинув  на  себя  одеяло,  подо¬
шла  к  брату.  Гимназисты  проснулись.
 — 	Что  с  тобой?  На  тебе  лица  нет!
 — 	Это  я  от  радости,  мамаша!  Ведь  теперь  меня  знает  вся
Россия!  Вся!  Раньше  только  вы  одни  знали,  что  на  этом  свете
существует  коллежский  регистратор  Дмитрий  Кулдаров,  а  те¬
перь  вся  Россия  знает  об  этом!  Мамаша!  О,  господи!
 Митя  вскочил,  побегал  по  всем  комнатам  и  опять  сел.
 — 	Да  что  такое  случилось?  Говори  толком!
 — 	Вы  живете,  как  дикие  звери,  газет  не  читаете,  не  обраща¬
ете  никакого  внимания  на  гласность,  а  в  газетах  так  много  за¬
мечательного!  Ежели  что  случится,  сейчас  все  известно,  ничего
не  укроется!  Как  я  счастлив!  О,  господи!  Ведь  только  про  знаме¬
нитых  людей  в  газетах  печатают,  а  тут  взяли  да  про  меня  на¬
печатали!
 — 	Что  ты?  Где?
 Папаша  побледнел.  Мамаша  взглянула  на  образ  и  перекрес¬
тилась.  Гимназисты  вскочили  и,  как  были,  в  одних  коротких  ноч¬
ных  сорочках,  подошли  к  своему  старшему  брату.
 — 	Да-с!  Про  меня  напечатали!  Теперь  обо  мне  вся  Россия
знает!  Вы,  мамаша,  спрячьте  этот  нумер  на  память!  Будем  чи¬
тать  иногда.  Поглядите!
 Митя  вытащил  из  кармана  номер  газеты,  подал  отцу  и  ткнул
пальцем  в  место,  обведенное  синим  карандашом.
 — 	Читайте!
 Отец  надел  очки.
 — 	Читайте  же!
 Мамаша  взглянула  на  образ  и  перекрестилась.  Папаша  каш¬
лянул  и  начал  читать:
 — 	«29  декабря,  в  11  часов  вечера,  коллежский  регистратор
Дмитрий  Кулдаров...
 — 	Видите,  видите?  Дальше!
 —...коллежский  регистратор  Дмитрий  Кулдаров,  выходя  из
портерной,  что  на  Малой  Бронной,  в  доме  Козихина,  и  находясь
в  нетрезвом  состоянии...
 — 	Это  я  с  Семеном  Петровичем...  Все  до  тонкостей  описано!
Продолжайте!  Дальше!  Слушайте!
 —...и  находясь  в  нетрезвом  состоянии,  поскользнулся  и
упал  под  лошадь  стоявшего  здесь  извозчика,  крестьянина  де-
 31

ревни  Дурыкиной,  Юхновского  уезда,  Ивана  Дротова.  Испу¬
ганная  лошадь,  перешагнув  через  Кулдарова  и  протащив  через
него  сани  с  находившимся  в  них  второй  гильдии  московским
купцом  Степаном  Луковым,  помчалась  по  улице  и  была  задер¬
жана  дворниками.  Кулдаров,  вначале  находясь  в  бесчувствен¬
ном  состоянии,  был  отведен  в  полицейский  участок  и  освиде¬
тельствован  врачом.  Удар,  который  он  получил  по  затылку...
 — 	Это  я  об  оглоблю,  папаша.  Дальше!  Вы  дальше  читайте!
 — 	...который  он  получил  по  затылку,  отнесен  к  легким.  О
случившемся  составлен  протокол.  Потерпевшему  подана  меди¬
цинская  помощь...»
 — 	Велели  затылок  холодной  водой  примачивать.  Читали  те¬
перь?  А?  То-то  вот!  Теперь  по  всей  России  пошло!  Дайте  сюда!
 Митя  схватил  газету,  сложил  ее  и  сунул  в  карман.
 — 	Побегу  к  Макаровым,  им  покажу...  Надо  еще  Иваниц¬
ким  показать,  Наталии  Ивановне,  Анисиму  Васильевичу...  По¬
бегу!  Прощайте!
 Митя  надел  фуражку  с  кокардой  и,  торжествующий,  радост¬
ный,  выбежал  на  улицу.
 РАЗМАЗНЯ
 На  днях  я  пригласил  к  себе  в  кабинет  гувернантку  моих  детей,
Юлию  Васильевну.  Нужно  было  посчитаться.
 — 	Садитесь,  Юлия  Васильевна!—сказал  я  ей.—  Давайте
посчитаемся.  Вам,  наверное,  нужны  деньги,  а  вы  такая  цере¬
монная,  что  сами  не  спросите...  Ну-с...  Договорились  мы  с  вами
по  тридцати  рублей  в  месяц...
 — 	По  сорока...
 — 	Нет,  по  тридцати...  У  меня  записано...  Я  всегда  платил
гувернанткам  по  тридцати...  Ну-с,  прожили  вы  два  месяца...
 — 	Два  месяца  и  пять  дней...
 — 	Ровно  два  месяца...  У  меня  так  записано.  Следует  вам,
значит,  шестьдесят  рублей...  Вычесть  девять  воскресений...  вы
ведь  не  занимались  с  Колей  по  воскресеньям,  а  гуляли  только...
да  три  праздника...
 Юлия  Васильевна  вспыхнула  и  затеребила  оборочку,  но...
ни  слова!..
 — 	Три  праздника...  Долой,  следовательно,  двенадцать  руб-*
лей...  Четыре  дня  Коля  был  болен  и  не  было  занятий...  Вы  за¬
нимались  с  одной  только  Варей...  Три  дня  у  вас  болели  зубы,
и  моя  жена  позволила  вам  не  заниматься  после  обеда...  Две¬
надцать  и  семь  —  девятнадцать.  Вычесть...  останется...  гм...
сорок  один  рубль.  Верно?
 Левый  глаз  Юлии  Васильевны  покраснел  и  наполнился  вла¬
гой.  Подбородок  ее  задрожал.  Она  нервно  закашляла,  засмор¬
калась,  но  —  ни  слова!..
 32

— 	Под  Новый  год  вы  разбили  чайную  чашку  с  блюдечком.
Долой  два  рубля...  Чашка  стоит  дороже,  она  фамильная,  но...
бог  с  вами!  Где  наше  не  пропадало!  Потом-с,  по  вашему  недо¬
смотру  Коля  полез  на  дерево  и  порвал  себе  сюртучок...  Долой
десять...  Горничная  тоже  по  вашему  недосмотру  украла  у  Вари
ботинки.  Вы  должны  за  всем  смотреть.  Вы  жалованье  получа¬
ете.  Итак,  значит,  долой  еще  пять...  Десятого  января  вы  взяли
у  меня  десять  рублей...
 — 	Я  не  брала!—  шепнула  Юлия  Васильевна.
 — 	Но  у  меня  записано!
 — 	Ну,  пусть...  хорошо.
 — 	Из  сорока  одного  вычесть  двадцать  семь  —  останется  че¬
тырнадцать...
 Оба  глаза  наполнились  слезами...  На  длинном  хорошеньком
носике  выступил  пот.  Бедная  девочка!
 — 	Я  раз  только  брала,—  сказала  она  дрожащим  голосом.—
Я  у  вашей  супруги  взяла  три  рубля.  Больше  не  брала...
 — 	Да?  Ишь  ведь  ,  а  у  меня  и  не  записано!  Долой  из  четыр¬
надцати  три,  останется  одиннадцать...  Вот  вам  ваши  деньги,
милейшая!  Три...  три,  три...  один  и  один...  Получите-с!
 И  я  подал  ей  одиннадцать  рублей...  Она  взяла  и  дрожащими
пальчиками  сунула  их  в  карман.
 — 	Merci1,—  прошептала  она.
 Я  вскочил  и  заходил  по  комнате.  Меня  охватила  злость.
 — 	За  что  же  merci?—  спросил  я.
 — 	За  деньги.
 — 	Но  ведь  я  же  вас  обобрал,  черт  возьми,  ограбил!  Ведь  я
украл  у  вас!  За  что  же  merci?
 — 	В  других  местах  мне  и  вовсе  не  давали...
 — 	Не  давали?  И  немудрено!  Я  пошутил  над  вами,  жестокий
урок  дал  вам...  Я  отдам  вам  все  ваши  восемьдесят!  Вон  они  в
конверте  для  вас  приготовлены!  Но  разве  можно  быть  такой
кислятиной?  Отчего  вы  не  протестуете?  Чего  молчите?  Разве
можно  на  этом  свете  не  быть  зубастой?  Разве  можно  быть  такой
размазней?
 Она  кисло  улыбнулась,  и  я  прочел  на  ее  лице:  «Можно!»
 Я  попросил  у  нее  прощения  за  жестокий  урок  и  отдал  ей,  к
великому  ее  удивлению,  все  восемьдесят.  Она  робко  замерсика-
ла  и  вышла...  Я  поглядел  ей  вслед  и  подумал:  легко  на  этом  све¬
те  быть  сильным!
 СЛУЧАЙ  С  КЛАССИКОМ
 Собираясь  идти  на  экзамен  греческого  языка,  Ваня  Оттепелев
перецеловал  все  иконы.  В  животе  у  него  перекатывало,  под  серд¬
цем  веяло  холодом,  само  сердце  стучало  и  замирало  от  страха
 1 	Спасибо  (франц.).
 2  Заказ  289
 33

перед  неизвестностью.  Что-то  ему  будет  сегодня?  Тройка  или
двойка?  Раз  шесть  подходил  он  к  мамаше  под  благословение,
а  уходя,  просил  тетю  помолиться  за  него.  Идя  в  гимназию,  он
подал  нищему  две  копейки,  в  расчете,  что  эти  две  копейки  окупят
его  незнания  и  что  ему,  бог  даст,  не  попадутся  числительные
с  этими  тессараконта  и  октокайдека1.
 Воротился  он  из  гимназии  поздно,  в  пятом  часу.  Пришел  и
бесшумно  лег.  Тощее  лицо  его  было  бледно.  Около  покраснев¬
ших  глаз  темнели  круги.
 — 	Ну  что?  Как?  Сколько  получил?—  спросила  мамаша,  по¬
дойдя  к  кровати.
 Ваня  замигал  глазами,  скривил  в  сторону  рот  и  заплакал.
Мамаша  побледнела,  разинула  рот  и  всплеснула  руками.  Шта¬
нишки,  которые  она  починяла,  выпали  у  нее  из  рук.
 — 	Чего  же  ты  плачешь?  Не  выдержал,  стало  быть?—  спро¬
сила  она.
 — 	По...  порезался...  Двойку  получил...
 — 	Так  и  знала!  И  предчувствие  мое  такое  было!—  заговори¬
ла  мамаша.—  Ох,  господи!  Как  же  ты  это  не  выдержал?  Отчего?
По  какому  предмету?
 — 	По  греческому...  Я,  мамочка...  Спросили  меня,  как  будет
будущее  от  «феро»2,  а  я...  я  вместо  того,  чтоб  сказать  «ойсомай»,
сказал  «опсомай».  Потом...  потом...  облегченное  ударение  не
ставится,  если  последний  слог  долгий,  а  я...  я  оробел...  забыл,
что  альфа  тут  долгая...  взял  да  и  поставил  облегченное.  Потом
Артаксерксов  велел  перечислить  энклитические  частицы3...  Я  пере¬
числял  и  нечаянно  местоимение  впутал...  Ошибся...  Он  и  поста¬
вил  двойку...  Несчастный...  я  человек...  Всю  ночь  занимался...
Всю  эту  неделю  в  четыре  часа  вставал...
 — 	Нет,  не  ты,  а  я  у  тебя  несчастная,  подлый  мальчишка!  Я  у
тебя  несчастная!  Щепку  ты  из  меня  сделал,  ирод,  мучитель,  злое
мое  произволение!  Плачу  за  тебя,  за  дрянь  этакую  непутящую,
спину  гну,  мучаюсь  и,  можно  сказать,  страдаю,  а  какое  от  тебя
внимание?  Как  ты  учишься?
 — 	Я...  я  занимаюсь.  Всю  ночь...  Сами  видели...
 — 	Молила  бога,  чтоб  смерть  мне  послал,  не  посылает  греш¬
нице...  Мучитель  ты  мой!  У  других  дети  как  дети,  а  у  меня
один-единственный  —  и  никакой  точки  от  него,  никакого  пути.
Бить  тебя?  Била  бы,  да  где  же  мне  сил  взять?  Где  же,  божья
матерь,  сил  взять?
 Мамаша  закрыла  лицо  полой  кофточки  и  зарыдала.  Ваня  за¬
вертелся  от  тоски  и  прижал  свой  лоб  к  стене.  Вошла  тетя.
 1 	Тессараконта  —  числительное  сорок;  октокайдека  —  восемнадцать.
 2 	Ношу,  несу.
 3 	Энклитика  —  безударное  слово,  примыкающее  к  предшествующему  и
образующее  с  ним  одно  целое  в  отношении  ударения  (например,  частица  «то»
при  слове  «кто»  —  «кто-то»  и  т.  п.).
 34

— 	Ну,  вот...  Предчувствие  мое...—  заговорила  она;  сразу
догадавшись,  в  чем  дело,  бледнея  и  всплескивая  руками.—  Все
утро  тоска...  Ну-у,  думаю,  быть  беде...  Оно  вот  так  и  вышло...
 — 	Разбойник  мой,  мучитель!—  проговорила  мамаша.
 — 	Чего  же  ты  его  ругаешь?—  набросилась  на  нее  тетя,  нерв¬
но  стаскивая  со  своей  головки  платочек  кофейного  цвета.—
Нешто  он  виноват?  Ты  виноватая!  Ты!  Ну,  с  какой  стати  ты  его
в  эту  гимназию  отдала?  Что  ты  за  дворянка  такая?  В  дворяне
лезете?  А-а-а-а...  Как  же,  беспременно,  так  вот  вас  и  сделают
дворянами!  А  было  бы  вот,  как  я  говорила,  по  торговой  бы  час¬
ти...  в  контору-то,  как  мой  Кузя...  Кузя-то,  вот,  пятьсот  в  год  по¬
лучает.  Пятьсот  —  шутка  ли?  И  себя  ты  замучила  и  маль¬
чишку  замучила  ученостью  этой,  чтоб  ей  пусто  было.  Худень¬
кий,  кашляет...  погляди:  тринадцать  лет  ему,  а  вид  у  него,  точно  у
десятилетнего.
 — 	Нет,  Настенька,  нет,  милая!  Мало  я  его  била,  мучителя
моего!  Бить  бы  нужно,  вот  что!  У-у-у...  иезуит,  магомет,  мучи¬
тель  мой!—  замахнулась  она  на  сына.—  Пороть  бы  тебя,  да
силы  у  меня  нет.  Говорили  мне  прежде,  когда  он  еще  мал  был:
«Бей,  бей»...  Не  послушала,  грешница.  Вот  и  мучаюсь  теперь.
Постой  же!  Я  тебя  выдеру!  Постой...
 Мамаша  погрозила  мокрым  кулаком  и,  плача,  пошла  в  комна¬
ту  жильца.  Ее  жилец,  Евтихий  Кузьмич  Купоросов,  сидел  у  себя
за  столом  и  читал  «Самоучитель  танцев».  Евтихий  Кузьмич  —
человек  умный  и  образованный.  Он  говорит  в  нос,  умывается
с  мылом,  от  которого  пахнет  чем-то  таким,  от  чего  чихают  все
в  доме,  кушает  он  в  постные  дни  скоромное  и  ищет  образованную
невесту,  а  потому  считается  самым  умным  жильцом.  Поет  он
‘тенором.
 — 	Батюшка!—  обратилась  к  нему  мамаша,  заливаясь  сле¬
зами.—  Будьте  столь  благородны,  посеките  моего...  Сделайте
милость!  Не  выдержал,  горе  мое!  Верите  ли,  не  выдержал!  Не
могу  я  наказывать,  по  слабости  моего  нездоровья...  Посеките  его
заместо  меня,  будьте  столь  благородны  и  деликатны,  Евтихий
Кузьмич!  Уважьте  больную  женщину!
 Купоросов  нахмурился,  выпустил  сквозь  ноздри  глубочай¬
ший  вздох.  Он  подумал,  постучал  пальцами  по  столу  и,  еще  раз
вздохнув,  пошел  к  Ване.
 — 	Вас,  так  сказать,  учат!  —  начал  он.—  Образовывают,  ход
дают,  возмутительный  молодой  человек!  Вы  почему!
 Он  долго  говорил,  сказал  целую  речь.  Упомянул  о  науке,  о
свете  и  тьме.
 — 	Нда-с,  молодой  человек!
 Кончив  речь,  он  снял  с  себя  ремень  и  потянул  Ваню  за  руку.
 — 	С  вами  иначе  нельзя!—  сказал  он.
 Ваня  покорно  нагнулся  и  сунул  свою  голову  в  его  колени.  Ро¬
зовые,  торчащие  уши  его  задвигались  по  новым  триковым  брю¬
кам  с  коричневыми  лампасами...
 2*
 35

Ваня  не  издал  ни  одного  звука.  Вечером,  на  семейном  совете,
решено  было  отдать  его  по  торговой  части.
 кот
 Варвара  Петровна  проснулась  и  стала  прислушиваться.  Лицо
ее  побледнело,  большие  черные  глаза  стали  еще  больше  и  заго¬
релись  страхом,  когда  оказалось,  что  это  не  сон...  В  ужасе  закры¬
ла  она  руками  лицо,  приподнялась  на  локоть  и  стала  будить  свое¬
го  мужа.  Муж,  свернувшись  калачиком,  тихо  похрапывал  и  ды¬
шал  на  ее  плечо.
 — 	Алеша,  голубчик...  Проснись!  Милый!..  Ах...  это  ужасно!
 Алеша  перестал  храпеть  и  вытянул  ноги.  Варвара  Петровна
 дернула  его  за  щеку.  Он  потянулся,  глубоко  вздохнул  и  прос¬
нулся.
 — 	Алеша,  голубчик...  Проснись.  Кто-то  плачет...
 — 	Кто  плачет?  Что  ты  выдумываешь?
 — 	Прислушайся-ка.  Слышишь?  Стонет  кто-то...  Это,  должно
быть,  дитя  к  нам  подкинули...  Ах,  не  могу  слышать!
 Алеша  приподнялся  и  стал  слушать.  В  настежь  открытое  окно
глядела  серая  ночь.  Вместе  с  запахом  сирени  и  тихим  шепотом
липы  слабый  ветерок  доносил  до  кровати  странные  звуки...  Не  раз¬
берешь  сразу,  что  это  за  звуки:  плач  ли  то  детский,  пение  ли  Ла¬
заря,  вой  ли...  не  разберешь!  Одно  только  было  ясно:  звуки
издавались  под  окном,  и  не  одним  горлом,  а  несколькими...  Были
тут  дисканты,  альты,тенора...
 — 	Да  это,  Варя,  коты!—  сказал  Алеша.—  Дурочка!
 — 	Коты?  Не  может  быть!  А  басы  же  кто?
 — 	Это  свинья  хрюкает.  Ведь  мы,  не  забывай,  на  даче...  Слы¬
шишь?  Так  и  есть,  коты...  Ну,  успокойся,  спи  себе  с  богом.
 Варя  и  Алеша  легли  и  потянули  к  себе  одеяло.  В  окно  потя¬
нуло  утренней  свежестью,  и  стало  слегка  знобить.  Супруги  свер¬
нулись  калачиками  и  закрыли  глаза.  Через  пять  минут  Алеша
заворочался  и  повернулся  на  другой  бок.
 — 	Спать  не  дают,  черт  бы  взял!..  Орут...
 Кошачье  пение  между  тем  шло  crescendo1.  К  певцам  присое¬
динялись,  по-видимому,  новые  певцы,  новые  силы,  и  легкий  шо¬
рох  внизу  под  окном  постепенно  обращался  в  шум,  гвалт,  воз¬
ню...  Нежное,  как  студень,  piano2  достигало  степени  fortissimo3,
и  скоро  воздух  наполнился  возмутительными  звуками.  Одни
коты  издавали  отрывистые  звуки,  другие  выводили  залихватские
трели,  точно  по  нотам,  с  восьмыми  и  шестнадцатыми,  третьи  тя¬
нули  длинную,  однообразную  ноту...  А  один  кот,  должно  быть,
самый  старый  и  пылкий,  пел  каким-то  неестественным  голосом,
не  кошачьим,  то  басом,  то  тенором.
 1 	Усиливаясь  (итал.).
 2 	Тихо  (итал.).
 3 	Очень  громко,  сильно  (итал.)-
 36

— 	Мал...  мал...  Ту...  ту...  ту...  каррряу...
 Если  б  не  пшиканье,  то  и  подумать  нельзя  было  бы,  что  это
коты  поют...  Варя  повернулась  на  другой  бок  и  проворчала  что-
то...  Алеша  вскочил,  послал  в  воздух  проклятие  и  запер  окно.
Но  окно  не  толстая  вещь:  пропускает  и  звук,  и  свет,  и  электри¬
чество.
 — 	Мне  в  восемь  часов  вставать  надо,  на  службу  ехать,—
выругался  Алеша,—  а  они  ревут,  спать  не  дают,  дьяволы...  Да
замолчи  хоть  ты,  пожалуйста.  Баба!  Нюнит  над  самым  ухом!
Хныкает  тут!  Чем  же  я  виноват?  Ведь  они  не  мои!
 — 	Прогони  их!  Голубчик!
 Муж  выругался,  спрыгнул  с  кровати  и  пошел  к  окну...  Ночь
клонилась  к  утру.
 Поглядев  на  небо,  Алеша  увидел  одну  только  звездочку,  да
и  та  мерцала  точно  в  тумане,  еле-еле...  В  липе  заворчали  воро¬
бьи,  испуганные  шумом  открывающегося  окна.  Алеша  поглядел
вниз  на  землю  и  увидел  штук  десять  котов.  Вытянув  хвосты,  ши¬
пя  и  нежно  ступая  по  травке,  они  дромадерами  ходили  вокруг
хорошенькой  кошечки,  сидевшей  на  опрокинутой  вверх  дном
лохани,  и  пели.  Трудно  было  решить,  чего  в  них  было  больше:
любви  ли  к  кошечке,  или  собственного  достоинства?  За  любовью
ли  они  пришли,  или  только  за  тем,  чтобы  достоинство  свое  по¬
казать?  В  отношениях  друг  к  другу  сквозила  самая  утон¬
ченная  ненависть...  По  ту  сторону  палисадника  терлась  о  ре¬
шетку  свинья  с  поросятами  и  просилась  в  садик.
 — 	Пшли!  —  пшикнул  Алеша.—  Кшш!  Вы,  черти!  Пш!..  Фють!
 Но  коты  не  обратили  на  него  внимания.  Одна  только  кошечка
 поглядела  в  его  сторону,  да  и  то  мельком,  нехотя.  Она  была
счастлива,  и  не  до  Алеши  ей  было...
 — 	Пш...  пш...  анафемы!  Тьфу,  черт  бы  вас  взял  совсем!  Ва¬
ря,  дай-ка  сюда  графин!  Мы  их  окатим!  Вот  черти!
 Варя  прыгнула  с  кровати  и  подала  не  графин,  а  кувшин  из
рукомойника.  Алеша  лег  грудью  на  подоконник  и  нагнул  кувшин.
 — 	Ах,  господа,  господа!—  услышал  он  над  своей  головой
чей-то  голос.—  Ах,  молодежь,  молодежь!  Ну  можно  ли  так  де¬
лать,  а?  Аахаххх...  Молодежь!!
 И  за  сим  последовал  вздох.  Алеша  поднял  вверх  лицо  и  уви¬
дел  плечи  в  ситцевом  халате  с  большими  цветами  и  сухие,  жи¬
листые  пальцы.  На  плечах  торчала  маленькая  седовласая  го¬
ловка  в  ночном  колпаке,  а  пальцы  грозили...  Старец  сидел  у  ок¬
на  и  не  отрывал  глаз  от  котов.  Его  глазки  светились  вожделе¬
нием  и  были  полны  масла,  точно  балет  глядели.
 Алеша  разинул  рот,  побледнел  и  улыбнулся...
 — 	Почивать  изволите,  ваше-ство?—  спросил  он  ни  к  селу
ни  к  городу.
 — 	Нехорошо-с,  милостисдарь!  Вы  идете  против  природы,  мо¬
лодой  человек!  Вы  подрываете...  эээ...  так  сказать,  законы  при¬
роды!  Нехорошо-с!  Какое  вам  дело?  Ведь  это...  эээ...  организм?
 37

Как  по-вашему?  Организм?  Надо  понимать!  Не  хвалю,  милос-
тисдарь!
 Алеша  струсил,  пошел  на  цыпочках  к  кровати  и  смиренно
лег.  Варя  прикорнула  возле  него  и  притаила  дыхание.
 — 	Это  наш...—  прошептал  Алеша.—  Сам...  И  не  спит.  На
котов  любуется.  Вот  дьявол-то!  Неприятно  жить  вместе  с  на¬
чальником.
 — 	Молодой  человек!—  услышал  через  минуту  Алеша  стар¬
ческий  голос.—  Где  вы?  Пожалуйте  сюда!
 Алеша  подошел  к  окну  и  обратил  свое  лицо  к  старцу.
 — 	Видите  вы  этого  белого  кота?  Как  вы  находите?  Это  мой!
Манера-то,  манера!  Поступь!..  Поглядите-ка!  Мяу,  мяу...  Вась¬
ка!  Васюшка,  шельма!  Усищи-то  какие  у  паршака!  Сибир¬
ский,  шельма!  Из  мест  отдаленных...  хе-хе-хе...  А  кошечке  быть...
быть  в  беде!  Хе-хе.  Всегда  мой  кот  верх  брал.  Вы  в  этом  сейчас
убедитесь!  Манера-то,  манера!
 Алеша  сказал,  что  ему  очень  нравится  шерсть.  Старичок  на¬
чал  описывать  образ  жизни  этого  кота,  его  привычки,  увлекся
и  рассказывал  вплоть  до  солнечного  восхода.  Рассказывал  со
всеми  подробностями,  причмокивая  и  облизывая  свои  жилистые
пальцы...  Так  и  не  удалось  соснуть!
 В  первом  часу  следующей  ночи  коты  опять  затянули  свою
песню  и  опять  разбудили  Варю.  Гнать  котов  прочь  Алеша  не
смел.  Среди  них  был  кот  его  превосходительства,  его  началь¬
ника.  Алеша  и  Варя  до  утра  прослушали  кошачий  концерт.
 СМЕРТЬ  ЧИНОВНИКА
 В  один  прекрасный  вечер  не  менее  прекрасный  экзекутор,
Иван  Дмитриевич  Червяков,  сидел  во  втором  ряду  кресел  и  гля¬
дел  в  бинокль  на  «Корневильские  колокола».  Он  глядел  и  чув¬
ствовал  себя  наверху  блаженства.  Но  вдруг...  В  рассказах  часто
встречается  это  «но  вдруг».  Авторы  правы:  жизнь  так  полна
внезапностей!  Но  вдруг  лицо  его  поморщилось,  глаза  подкати¬
лись,  дыхание  остановилось...  он  отвел  от  глаз  бинокль,  наг¬
нулся  и...  пчхи!!!  Чихнул,  как  видите.  Чихать  никому  и  нигде
не  возбраняется.  Чихают  и  мужики,  и  полицмейстеры,  и  иногда
даже  и  тайные  советники.  Все  чихают.  Червяков  нисколько  не
сконфузился,  утерся  платочком  и,  как  вежливый  человек,  по¬
глядел  вокруг  себя:  не  обеспокоил  ли  он  кого-нибудь  своим  чи¬
ханьем?  Но  тут  же  пришлось  сконфузиться.  Он  увидел,  что  ста¬
ричок,  сидевший  впереди  него,  в  первом  ряду  кресел,  старатель¬
но  вытирал  свою  лысину  и  шею  перчаткой  и  бормотал  что-то.
В  старичке  Червяков  узнал  статского  генерала  Бризжалова,  слу¬
жащего  по  ведомству  путей  сообщения.
 «Я  его  обрызгал!—  подумал  Червяков.—  Не  мой  начальник,
чужой,  но  все-таки  неловко.  Извиниться  надо».
 38

Червяков  кашлянул,  подался  туловищем  вперед  и  зашептал
генералу  на  ухо:
 — 	Извините,  ваше-ство,  я  вас  обрызгал...  я  нечаянно...
 — 	Ничего,  ничего...
 — 	Ради  бога,  извините.  Я  ведь...  я  не  желал!
 — 	Ах,  сидите,  пожалуйста!  Дайте  слушать!
 Червяков  сконфузился,  глупо  улыбнулся  и  начал  глядеть  на
сцену.  Глядел  он,  но  уже  блаженства  больше  не  чувствовал.
Его  начало  помучивать  беспокойство.  В  антракте  он  подошел
к  Бризжалову,  походил  возле  него  и,  поборовши  робость,  про¬
бормотал:
 — 	Я  вас  обрызгал,  ваше-ство...  Простите...  Я  ведь...  не  то
чтобы...
 — 	Ах,  полноте...  Я  уж  забыл,  а  вы  все  о  том  же!—  сказал  ге¬
нерал  и  нетерпеливо  шевельнул  нижней  губой.
 «Забыл,  а  у  самого  ехидство  в  глазах,—  подумал  Червяков,
подозрительно  поглядывая  на  генерала.—  И  говорить  не  хочет.
Надо  бы  ему  объяснить,  что  я  вовсе  не  желал...  что  это  закон
природы,  а  то  подумает,  что  я  плюнуть  хотел.  Теперь  не  подумает,
так  после  подумает!..»
 Придя  домой,  Червяков  рассказал  жене  о  своем  невежестве.
Жена,  как  показалась  ему,  слишком  легкомысленно  отнеслась
к  происшедшему;  она  только  испугалась,  а  потом,  когда  узнала,
что  Бризжалов  «чужой»,  успокоилась.
 — 	А  все-таки  ты  сходи,  извинись,—  сказала  она.—  Поду¬
мает,  что  ты  себя  в  публике  держать  не  умеешь!
 — 	То-то  вот  и  есть!  Я  извинялся,  да  он  как-то  странно...  Ни
одного  слова  путного  не  сказал.  Да  и  некогда  было  разгова¬
ривать.
 На  другой  день  Червяков  надел  новый  вицмундир,  подстриг¬
ся  и  пошел  к  Бризжалову  объяснить...  Войдя  в  приемную  гене¬
рала,  он  увидел  там  много  просителей,  а  между  просителями
и  самого  генерала,  который  уже  начал  прием  прошений.  Опросив
несколько  просителей,  генерал  поднял  глаза  и  на  Червякова.
 — 	Вчера  в  «Аркадии»,  ежели  припомните,  ваше-ство,—  на¬
чал  докладывать  экзекутор,—  я  чихнул-с  и...  нечаянно  обрыз¬
гал...  Изв...
 — 	Какие  пустяки...  Бог  знает  что!  Вам  что  угодно?—  обра¬
тился  генерал  к  следующему  просителю.
 «Говорить  не  хочет!—подумал  Червяков,  бледнея.—  Сер¬
дится,  значит...  Нет,  этого  нельзя  так  оставить...  Я  ему  объясню...»
 Когда  генерал  кончил  беседу  с  последним  просителем  и  на¬
правился  во  внутренние  апартаменты,  Червяков  шагнул  за  ним
и  забормотал:
 — 	Ваше-ство!  Ежели  я  осмеливаюсь  беспокоить  ваше-ство,
то  именно  из  чувства,  могу  сказать,  раскаяния!..  Не  нарочно,
сами  изволите  знать-с!
 Генерал  состроил  плаксивое  лицо  и  махнул  рукой.
 39

— 	Да  вы  просто  смеетесь,  милостисдарь!—  сказал  он,  скры¬
ваясь  за-дверью.
 «Какие  же  тут  насмешки?—  подумал  Червяков.—  Вовсе  тут
нет  никаких  насмешек!  Генерал,  а  не  может  понять!  Когда  так,
не  стану  же  я  больше  извиняться  перед  этим  фанфароном!
Черт  с  ним!  Напишу  ему  письмо,  а  ходить  не  стану!  Ей-богу,  не
стану!»
 Так  думал  Червяков,  идя  домой.  Письма  генералу  он  не  на¬
писал.  Думал,  думал,  никак  не  выдумал  этого  письма.  Пришлось
на  другой  день  идти  самому  объяснять.
 — 	Я  вчера  приходил  беспокоить  ваше-ство,—  забормотал
он,  когда  генерал  поднял  на  него  вопрощающие  глаза,—  не  для
того,  чтобы  смеяться,  как  вы  изволили  сказать.  Я  извинялся
за  то,  что,  чихая,  брызнул-с...  а  смеяться  я  и  не  думал.  Смею
ли  я  смеяться?  Ежели  мы  будем  смеяться,  так  никакого  тогда,
значит,  и  уважения  к  персонам...  не  будет...
 — 	Пошел  вон!!  —  гаркнул  вдруг  посиневший  и  затрясшийся
генерал.
 — 	Что-с?—  спросил  шепотом  Червяков,  млея  от  ужаса.
 — 	Пошел  вон!!—  повторил  генерал,  затопав  ногами.
 В  животе  у  Червякова  что-то  оторвалось.  Ничего  не  видя,
ничего  не  слыша,  он  попятился  к  двери,  вышел  на  улицу  и  по¬
плелся...  Придя  машинально  домой,  не  снимая  вицмундира,  он
лег  на  диван  и...  помер.
 ЗЛОЙ  МАЛЬЧИК
 Иван  Иваныч  Лапкин,  молодой  человек  приятной  наруж¬
ности,  и  Анна  Семеновна  Замблицкая,  молодая  девушка  со
вздернутым  носиком,  спустились  вниз  по  крутому  берегу  и  усе¬
лись  на  скамеечке.  Скамеечка  стояла  у  самой  воды,  между  гус¬
тыми  кустами  молодого  ивняка.  Чудное  местечко!  Сели  вы  тут,
и  вы  скрыты  от  мира  —  видят  вас  одни  только  рыбы  да  пауки-
плауны,  молнией  бегающие  по  воде.  Молодые  люди  были  воору¬
жены  удочками,  сачками,  банками  с  червями  и  прочими  рыбо¬
ловными  принадлежностями.  Усевшись,  они  тотчас  же  принялись
за  рыбную  ловлю.
 — 	Я  рад,  что  мы,  наконец,  одни,—  начал  Лапкин,  огляды¬
ваясь.—  Я  должен  сказать  вам  многое,  Анна  Семеновна...  Очень
многое...  Когда  я  увидел  вас  в  первый  раз...  У  вас  клюет...  Я  по¬
нял  тогда,  для  чего  я  живу,  понял,  где  мой  кумир,  которому  я
должен  посвятить  свою  честную,  трудовую  жизнь...  Это,  должно
быть,  большая  клюет...  Увидя  вас,  я  полюбил  впервые,  полю¬
бил  страстно!  Подождите  дергать...  пусть  лучше  клюнет...  Ска¬
жите  мне,  моя  дорогая,  заклинаю  вас,  могу  ли  я  рассчитывать  —
не  на  взаимность,  нет!—  этого  я  не  стою,  я  не  смею  даже  помыс¬
лить  об  этом,—  могу  ли  я  рассчитывать  на...  Тащите!
 40

Анна  Семеновна  подняла  вверх  руку  с  удилищем,  рванула  и
вскрикнула.  В  воздухе  блеснула  серебристо-зеленая  рыбка.
 — 	Боже  мой,  окунь!  Ах,  ах...  Скорей!  Сорвался!
 Окунь  сорвался  с  крючка,  запрыгал  по  травке  к  родной  сти¬
хии  и...  бултых  в  воду!
 В  погоне  за  рыбой  Лапкин  вместо  рыбы  как-то  нечаянно  схва¬
тил  руку  Анны  Семеновны,  нечаянно  прижал  ее  к  губам...  Та  от¬
дернула,  но  уже  было  поздно:  уста  нечаянно  слились  в  поцелуй.
Это  вышло  как-то  нечаянно.  За  поцелуем  следовал  другой  по¬
целуй,  затем  клятвы,  уверения...  Счастливые  минуты!  Впрочем,
в  этой  земной  жизни  нет  ничего  абсолютно  счастливого.  Счаст¬
ливое  обыкновенно  носит  отраву  в  себе  самом  или  же  отравля¬
ется  чем-нибудь  извне.  Так  и  на  этот  раз.  Когда  молодые  люди
целовались,  вдруг  послышался  смех.  Они  взглянули  на  реку  и
обомлели:  в  воде  по  пояс  стоял  голый  мальчик.  Это  был  Коля,  гим¬
назист,  брат  Анны  Семеновны.  Он  стоял  в  воде,  глядел  на  мо¬
лодых  людей  и  ехидно  улыбался.
 — 	А-а-а...  вы  целуетесь?—сказал  он.—  Хорошо  же!  Я  скажу
мамаше.
 — 	Надеюсь,  что  вы,  как  честный  человек...—  забормотал
Лапкин,  краснея.—  Подсматривать  подло,  а  пересказывать  низ¬
ко,  гнусно  и  мерзко...  Полагаю,  что  вы,  как  честный  и  благо¬
родный  человек...
 — 	Дайте  рубль,  тогда  не  скажу!—  сказал  благородный  че¬
ловек.—  А  то  скажу.
 Лапкин  вынул  из  кармана  рубль  и  подал  его  Коле.  Тот  сжал
рубль  в  мокром  кулаке,  свистнул  и  поплыл.  И  молодые  люди  на
этот  раз  уже  больше  не  целовались.
 На  другой  день  Лапкин  привез  Коле  из  города  краски  и  мя¬
чик,  а  сестра  подарила  ему  все  свои  коробочки  из-под  пилюль.
Потом  пришлось  подарить  и  запонки  с  собачьими  мордочками.
Злому  мальчику,  очевидно,  все  это  очень  нравилось,  и,  чтобы
получить  еще  больше,  он  стал  наблюдать.  Куда  Лапкин  с  Анной
Семеновной,  туда  и  он.  Ни  на  минуту  не  оставлял  их  одних.
 — 	Подлец!—  скрежетал  зубами  Лапкин.—  Как  мал,,  и  какой
уже  большой  подлец!  Что  же  из  него  дальше  будет?!
 Весь  июнь  Коля  не  давал  житья  бедным  влюбленным.  Он
грозил  доносом,  наблюдал  и  требовал  подарков;  и  ему  все  было
мало,  и  в.  конце  концов  он  стал  поговаривать  о  карманных
часах.  И  что  же?  Пришлось  пообещать  часы.
 Как-то  раз  за  обедом,  когда  подали  вафли,  он  вдруг  захо¬
хотал,  подмигнул  одним  глазом  и  спросил  у  Лапкина:
 — 	Сказать?  А?
 Лапкин  страшно  покраснел  и  зажевал  вместо  вафли  салфетку.
Анна  Семеновна  вскочила  из-за  стола  и  убежала  в  другую
комнату.
 И  в  таком  положении  молодые  люди  находились  до  конца
августа,  до  того  самого  дня,  когда,  наконец,  Лапкин  сделал
 41

Анне  Семеновне  предложение.  О,  какой  это  был  счастливый
день!  Поговоривши  с  родителями  невесты  и  получив  согласие,
Лапкин  прежде  всего  побежал  в  сад  и  принялся  искать  Колю.
Найдя  его,  он  чуть  не  зарыдал  от  восторга  и  схватил  злого  маль¬
чика  за  ухо.  Подбежала  Анна  Семеновна,  тоже  искавшая  Колю,
и  схватила  за  другое  ухо.  И  нужно  было  видеть,  какое  наслажде¬
ние  было  написано  на  лицах  у  влюбленных,  когда  Коля  плакал
и  умолял  их:
 — 	Миленькие,  славненькие,  голубчики,  не  буду!  Ай,  ай,
простите!
 И  потом  оба  они  сознавались,  что  за  все  время,  пока  были
влюблены  друг  в  друга,  они  ни  разу  не  испытывали  такого  счас¬
тья,  такого  захватывающего  блаженства,  как  в  те  минуты,  когда
драли  злого  мальчика  за  уши.
 В  ЛАНДО
 Дочери  действительного  статского  советника  Брындина,  Кити
и  Зина,  катались  по  Невскому  в  ландо.  С  ними  каталась  и  их  ку¬
зина  Марфуша,  маленькая,  шестнадцатилетняя  провинциалка-
помещица,  приехавшая  на  днях  в  Питер  погостить  у  знатной
родни  и  поглядеть  на  «достопримечательности».  Рядом  с  нею
сидел  барон  Дронкель,  свежевымытый  и  слишком  заметно  вы¬
чищенный  человечек  в  синем  пальто  и  синей  шляпе.  Сестры  ката¬
лись  и  искоса  поглядывали  на  свою  кузину.  Кузина  и  смешила,
и  компрометировала  их.  Наивная  девочка,  отродясь  не  ездившая
в  ландо  и  не  слыхавшая  столичного  шума,  с  любопытством  рас¬
сматривала  обивку  в  экипаже,  лакейскую  шляпу  с  галунами,
вскрикивала  при  каждой  встрече  с  вагоном  конножелезки...  А  ее
вопросы  были  еще  наивнее  и  смешнее...
 — 	Сколько  получает  жалованья  ваш  Порфирий?—  спро¬
сила  она  между  прочим,  кивнув  на  лакея.
 — 	Кажется,  сорок  в  месяц...
 — 	Не-уже-ли?!  Мой  брат  Сережа,  учитель,  получает  только
тридцать!  Неужели  у  вас  в  Петербурге  так  дорого  ценится  труд?
 — 	Не  задавайте,  Марфуша,  таких  вопросов,—  сказала  Зи¬
на,—  и  не  глядите  по  сторонам.  Это  неприлично.  А  вон  погля¬
дите  —  поглядите  *  искоса,  а  то  неприлично,—  какой  смешной
офицер!  Ха-ха!  Точно  уксусу  выпил!  Вы,  барон,  бываете  таким,
когда  ухаживаете  за  Амфиладовой.
 — 	Вам,  mesdames1,  смешно  и  весело,  а  меня  терзает  со¬
весть,—  сказал  барон.—  Сегодня  у  наших  служащих  панихида
по  Тургеневе,  а  я,  по  вашей  милости,  не  поехал.  Неловко,  знаете
ли...  Комедия,  а  все-таки  следовало  бы  поехать,  показать  свое
сочувствие...  идеям...  Mesdames,  скажите  мне  откровенно,  при-
ложа  руку  к  сердцу,  нравится  вам  Тургенев?
 — 	О  да...  понятно!  Тургенев  ведь...
 1  Сударыни  (франц.).
 42

— 	Подите  же  вот...  Всем,  кого  ни  спрошу,  нравится,  а  мне...
не  понимаю!  Или  у  меня  мозга  нет,  или  же  я  такой  отчаянный
скептик,  но  мне  кажется  преувеличенной,  если  не  смешной,  вся
эта  галиматья,  поднятая  из-за  Тургенева!  Писатель  он,  не  стану
отрицать,  хороший...  Пишет  гладко,  слог  местами  даже  боек,
юмор  есть,  но...  ничего  особенного...  Пишет,  как  и  все  русские
писаки...  Как  и  Григорьевич,  как  и  Краевский...  Взял  я  вчера
нарочно  из  библиотеки  «Заметки  охотника»,  прочел  от  доски
до  доски  и  не  нашел  решительно  ничего  особенного...  Ни  само¬
сознания,  ни  про  свободу  печати...  никакой  идеи!  А  про  охоту
так  и  вовсе  ничего  нет.  Написано,  впрочем,  недурно!
 — 	Очень  даже  недурно!  Он  очень  хороший  писатель!  А  как
он  про  любовь  писал!—вздохнула  Кити.—  Лучше  всех!
 — 	Хорошо  писал  про  любовь,  но  есть  и  лучше.  Жан  Ришпен,
например.  Что  за  прелесть!  Вы  читали  его  «Клейкую»?  Дру¬
гое  дело!  Вы  читаете  и  чувствуете,  как  все  это  на  самом  деле
бывает!  А  Тургенев...  что  он  нацисал?  Идеи  все...  но  какие  в  Рос¬
сии  идеи?  Все  с  иностранной  почвы!  Ничего  оригинального,  ни¬
чего  самородного!
 — 	А  природу  как  он  описывал!
 — 	Не  люблю  я  читать  описания  природы.  Тянет,  тянет...  «Солн¬
це  зашло...  Птицы  запели...  Лес  шелестит...»  Я  всегда  пропус¬
каю  эти  прелести.  Тургенев  хороший  писатель,  я  не  отрицаю,
но  не  признаю  за  ним  способности  творить  чудеса,  как  о  нем
кричат.  Дал  будто  толчок  к  самосознанию,  какую-то  там  поли¬
тическую  совесть  в  русском  народе  ущипнул  за  живое...  Не  вижу
всего  этого...  Не  понимаю...
 — 	А  вы  читали  его  «Обломова»?—  спросила  Зина.—  Там  он
против  крепостного  права!
 — 	Верно...  Но  ведь  и  я  же  против  крепостного  права!
Так  и  про  меня  кричать?
 — 	Попросите  его,  чтоб  он  замолчал!  Ради  бога!  —  шепнула
Марфуша  Зине.
 Зина  удивленно  поглядела  на  наивную,  робкую  девочку.  Глаза
провинциалки  беспокойно  бегали  по  ландо,  с  лица  на  лицо,  свети¬
лись  нехорошим  чувством  и,  казалось,  искали,  на  кого  бы  излить
свою  ненависть  и  презрение.  Губы  ее  дрожали  от  гнева.
 — 	Неприлично,  Марфуша!  —  шепнула  Зина.—  У  вас  слезы.
 — 	Говорят  также,  что  он  имел  большое  влияние  на  развитие
нашего  общества,—  продолжал  барон.—  Откуда  это  видно?  Не
вижу  этого  влияния,  грешный  человек.  На  меня  по  крайней  мере
он  не  имел  ни  малейшего  влияния.
 Ландо  остановилось  возле  подъезда  Брындиных.
 В  МОСКВЕ  НА  ТРУБНОЙ  ПЛОЩАДИ
 Небольшая  площадь  близ  Рождественского  монастыря,  ко¬
торую  называют  Трубной,  или  просто  Трубой;  по  воскресеньям
на  ней  бывает  торг.  Копошатся,  как  раки  в  решете,  сотни  ту¬
 43

лупов,  бекеш,  меховых  картузов,  цилиндров.  Слышно  разного¬
лосое  пениё  птиц,  напоминающее  весну.  Если  светит  солнце  и  на
небе  нет  облаков,  то  пение  и  запах  сена  чувствуются  сильнее,  и  это
воспоминание  о  весне  возбуждает  мысль  и  уносит  ее  далеко¬
далеко.  По  одному  краю  площади  тянется  ряд  возов.  На  возах  не
сено,  не  капуста,  не  бобы,  а  щеглы,  чижи,  красавки,  жаворонки,
черные  и  серые  дрозды,  синицы,  снегири.  Все  это  прыгает  в  пло¬
хих,  самоделковых  клетках,  поглядывает  с  завистью  на  свободных
воробьев  и  щебечет.  Щеглы  по  пятаку,  чижи  подороже,  остальная
жь  птица  имеет  самую  неопределенную  ценность.
 — 	Почем  жаворонок?
 Продавец  и  сам  не  знает,  какая  цена  его  жаворонку.  Он  че¬
шет  затылок  и  запрашивает  сколько  бог  на  душу  положит  —  или
рубль,  или  три  копейки,  смотря  по  покупателю.  Есть  и  дорогие
птицы.  На  запачканной  жердочке  сидит  полинялый  старик-дрозд
с  ощипанным  хвостом.  Он  солиден,  важен  и  неподвижен,  как  от¬
ставной  генерал.  На  свою  неволю  он  давно  уже  махнул  лапкой
и  на  голубое  небо  давно  уже  глядит  равнодушно.  Должно  быть,
за  это  свое  равнодушие  он  и  почитается  рассудительной  птицей.
Его  нельзя  продать  дешевле,  как  за  сорок  копеек.  Около  птиц  тол¬
кутся,  шлепая  по  грязи,  гимназисты,  мастеровые,  молодые  люди
в  модных  пальто,  любители  в  донельзя  поношенных  шапках,  в
подсученных,  истрепанных,  точно  мышами  изъеденных  брюках
Юнцам  и  мастеровым  продают  самок  за  самцов,  молодых  за  ста¬
рых...  Они  мало  смыслят  в  птицах.  Зато  любителя  не  обманешь.
Любитель  издали  видит  и  понимает  птицу.
 — 	Положительности  нет  в  этой  птице,—  говорит  любитель,  за¬
сматривая  чижу  в  рот  и  считая  перья  в  его  хвосте.—  Он  теперь
поет,  это  верно,  но  что  ж  из  эстого?  И  я  в  компании  запою.  Нет,
ты,  брат,  мне  без  компании,  брат,  запой;  запой  в  одиночку,  ежели
можешь...  Ты  подай  мне  того  вон,  что  сидит  и  молчит!  Тихоню  по¬
дай!  Этот  молчит,  стало  быть,  себе  на  уме...
 Между  возами  с.  птицей  попадаются  возы  и  с  другого  рода
живностью.  Тут  вы  видите  зайцев,  кроликов,  ежей,  морских  сви¬
нок,  хорьков.  Сидит  заяц  и  с  горя  солому  жует.  Морские  свинки
дрожат  от  холода,  а  ежц  с  любопытством  посматривают  из-под
своих  колючек  на  публику.
 — 	Я  где-то  читал,—  говорит  чиновник  почтового  ведомства,
в  полинялом  пальто,  ни  к  кому  не  обращаясь  и  любовно  погляды¬
вая  на  зайца,—  я  читал,  что  у  какого-то  ученого  кошка,  мышь,
кобчик  и  воробей  из  одной  чашки  ели.
 — 	Очень  это  возможно,  господин.  Потому  кошка  битая,  и  у
кобчика  небось  весь  хвост  повыдерган.  Никакой  учености  тут
нет,  сударь.  У  моего  кума  была  кошка,  которая,  извините,  огурцы
ела.  Недели  две  полосовал  кнутовищем,  покудова  выучил.
Заяц,  ежели  его  бить,  спички  может  зажигать.  Чему  вы  удивляе¬
тесь?  Очень  просто!  Возьмет  в  рот  спичку  и  —  чирк!  Животное
то  же,  что  и  человек.  Человек  от  битья  умней  бывает,  так  и  тварь.
 44

В  толпе  снуют  чуйки  с  петухами  и  утками  под  мышкой.  Птица
всё  тощая,  голодная:  Из  клеток  высовывают  свои  некрасивые,  об¬
лезлые  головы  цыплята  и  клюют  что-то  в  грязи.  Мальчишки  с  го¬
лубями  засматривают  вам  в  лицо  и  тщатся  узнать  в  вас  голуби¬
ного  любителя.
 — 	Да-с!  Говорить  вам  нечего!  —  кричит  кто-то  сердито.—
Вы  посмотрите,  а  потом  и  говорите!  Нетто  это  голубь?  Это  орел,
а  не  голубь!
 Высокий,  тонкий  человек  с  бачками  и  бритыми  усами,  по  на¬
ружности  лакей,  больной  и  пьяный,  продает  белую,  как  снег,  бо¬
лонку.  Старуха-болонка  плачет.
 — 	Велела  вот  продать  эту  пакость,—  говорит  лакей,  презри¬
тельно  усмехаясь.—  Обанкрутилась  на  старости  лет,  есть  нечего,  и
теперь  вот  собак  да  кошек  продает.  Плачет,  целует  их  в  поганые
морды,  а  сама  продает  от  нужды.  Ей-богу,  факт!  Купите,  господа!
На  кофий  деньги  надобны.
 Но  никто  не  смеется.  Мальчишка  стоит  возле  и,  прищурив
один  глаз,  смотрит  на  него  серьезно,  с  состраданием.
 Интереснее  всего  рыбный  отдел.  Душ  десять  мужиков  сидят  в
ряд.  Перед  каждым  из  них  ведро,  в  ведрах  же  маленький
кромешный  ад.  Там  в  зеленоватой,  мутной  воде  копошатся  кара-
сики,  вьюнки,  малявки,  улитки,  лягушки-жерлянки,  тритоны.
Большие  речные  жуки  с  поломанными  ногами  шныряют  по  ма¬
ленькой  поверхности,  карабкаясь  на  карасей  и  перескакивая  через
лягушек.  Лягушки  лезут  на  жуков,  тритоны  на  лягушек.  Живуча
тварь!  Темно-зеленые  лини,  как  более  дорогая  рыба,  пользуются
льготой:  их  держат  в  особой  баночке,  где  плавать  нельзя,  но  все
же  не  так  тесно...
 — 	Важная  рыба  карась!  Держанный  карась,  ваше  высоко¬
благородие,  чтоб  он  издох!  Его  хоть  год  держи  в  ведре,  а  он  все
жив!  Неделя  уж,  как  поймал  я  этих  самых  рыбов.  Наловил  я  их,
милостивый  государь,  в  Перерве  и  оттуда  пешком.  Караси  по  две
копейки,  вьюны  по  три,  а  малявки  гривенник  за  десяток,  чтоб
они  издохли!  Извольте  малявок  за  пятак.  Червячков  не  прика¬
жете  ли?
 Продавец  лезет  в  ведро  и  достает  оттуда  своими  грубыми,
жесткими  пальцами  нежную  малявку  или  карасика  величиной  с
ноготь.  Около  ведер  разложены  лески,  крючки,  жерлицы,  и  отли¬
вают  на  солнце  пунцовым  огнем  прудовые  червяки.
 Около  возов  с  птицей  и  около  ведер  с  рыбой  ходит  старец-
любитель  в  меховом  картузе,  железных  очках  и  калошах,  похожих
на  два  броненосца.  Это,  как  его  называют  здесь,  «тип».  За  душой
у  него  ни  копейки,  но,  несмотря  на  это,  он  торгуется,  волнует¬
ся,  пристает  к  покупателям  с  советами.  За  какой-нибудь  час
он  .успевает  осмотреть  всех  зайцев,  голубей  и  рыб,  осмотреть
до  тонкостей,  определить  всем,  каждой  из  этих  тварей,  породу,
возраст  и  цену.  Его,  как  ребенка,  интересуют  щеглята,  карасики
и  малявки.  Заговорите  с  ним,  например,  о  дроздах,  и  чудак
 45

расскажет  вам  такое,  чего  вы  не  найдете  ни  в  одной  книге.  Рас¬
скажет  вам  с  восхищением,  страстно  и  вдобавок  еще  в  невежест¬
ве  упрекнет.  Про  щеглят  и  снегирей  он  готов  говорить  без
конца,  выпучив  глаза  и  сильно  размахивая  руками.  Здесь  на  Тру¬
бе  его  можно  встретить  только  в  холодное  время,  летом  же  он
где-то  за  Москвой  перепелов  на  дудочку  ловит  и  рыбку  удит.
 А  вот  и  другой  «тип»  —  очень  высокий,  очень  худой  госпо¬
дин  в  темных  очках,  бритый,  в  фуражке  с  кокардой,  похожий  на
подьячего  старого  времени.  Это  любитель;  он  имеет  не  малый  чин,
служит  учителем  в  гимназии,  и  это  известно  завсегдатаям
Трубы,  и  они  относятся  к  нему  с  уважением,  встречают  его  покло¬
нами  и  даже  придумали  для  него  особенный  титул:  «Ваше  место-
имение».  Под  Сухаревой  он  роется  в  книгах,  а  на  Трубе  ищет
хороших  голубей.
 — 	Пожалуйте!  —  кричат  ему  голубятники.—  Господин  учи¬
тель,  ваше  местоимение,  обратите  ваше  внимание  на  турманов!
Ваше  местоимение!
 — 	Ваше  местоимение!  —  кричат  ему  с  разных  сторон.
 — 	Ваше  местоимение!  —  повторяет  где-то  на  бульваре  маль¬
чишка.
 А  «его  местоимение»,  очевидно,  давно  уже  привыкший  к  этому
своему  титулу,  серьезный,  строгий,  берет  в  обе  руки  голубя  и,
подняв  его  выше  головы,  начинает  рассматривать  и  при  этом
хмурится  и  становится  еще  более  серьезным,  как  заговорщик,
 И  Труба,  этот  небольшой  кусочек  Москвы,  где  животных  любят
так  нежно  и  Где  их  так  мучают,  живет  своей  маленькой  жизнью,
шумит  и  волнуется,  и  тем  деловым  и  богомольным  людям,  кото¬
рые  проходят  мимо  по  бульвару,  непонятно,  зачем  собралась  эта
толпа  людей,  эта  пестрая  смесь  шапок,  картузов  и  цилиндров,
о  чем  тут  говорят,  чем  торгуют.
 РЕПЕТИТОР
 Гимназист  VII  класса  Егор  Зиберев  милостиво  подает  Пете
Удодову  руку.  Петя,  двенадцатилетний  мальчуган  в  сером
костюмчике,  пухлый  и  краснощекий,  с  маленьким  лбом  и  щети¬
нистыми  волосами,  расшаркивается  и  лезет  в  шкаф  за  тетрадками.
Занятие  начинается.
 Согласно  условию,  заключенному  с  отцом  Удодовым,  Зиберев
должен  заниматься  с  Петей  по  два  часа  ежедневно,  за  что  и  по¬
лучает  шесть  рублей  в  месяц.  Готовит  он  его  во  II  класс  гимназии.
(В  прошлом  году  он  готовил  его  в  I  класс,  но  Петя  порезался.)
 — 	Ну-с...—  начинает  Зиберев,  закуривая  папиросу.—  Вам
задано  четвертое  склонение.  Склоняйте  fructus1!
 Петя  начинает  склонять.
 — 	Опять  вы  не  выучили!  —  говорит  Зиберев,  вставая.—
 1 	Плод  (лат.).
 46

В  шестой  раз  задаю  вам  четвертое  склонение,  и  вы  ни  в  зуб
толкнуть!  Когда  же,  наконец,  вы  начнете  учить  уроки?
 — 	Опять  не  выучил?  —  слышится  за  дверями  кашляющий
голос,  и  в  комнату  входит  Петин  папаша,  отставной  губернский
секретарь  Удодов.—  Опять?  Почему  же  ты  не  выучил?  Ах  ты,
свинья,  свинья!  Верите  ли,  Егор  Алексеич?  Ведь  и  вчерась  порол!
 И,  тяжело  вздохнув,  Удодов  садится  около  сына  и  засматрива¬
ет  в  истрепанного  Кюнера.  Зиберев  начинает  экзаменовать  Петю
при  отце.  Пусть  глупый  отец  узнает,  как  глуп  его  сын!  Гимназист
входит  в  экзаменаторский  азарт,  ненавидит,  презирает  малень¬
кого  краснощекого  тупицу,  готов  побить  его.  Ему  даже  досадно
делается,  когда  мальчуган  отвечает  впопад,—  так  опротивел  ему
этот  Петя!
 — 	Вы  даже  второго  склонения  не  знаете!  Не  знаете  вы  и  пер¬
вого!  Вот  вы  как  учитесь!  Ну,  скажите  мне,  как  будет  звательный
падеж  от  metis  filius1?
 — 	От  meus  filius?  Meus  filius  будет...  это  будет...
 Петя  долго  глядит  в  потолок,  долго  шевелит  губами,  но  не  дает
ответа.
 А  как  будет  дательный  множественного  от  dea2?
 — 	Deabus...  filiabus!  —  отчеканивает  Петя.
 Старик  Удодов  одобрительно  кивает  головой.  Гимназист,  не
ожидавший  удачного  ответа,  чувствует  досаду.
 — 	А  еще  какое  существительное  имеет  в  дательном  abus?—
спрашивает  он.
 Оказывается,  что  и  anima  —  «душа»  имеет  в  дательном  abus,
чего  нет  в  Кюнере.
 — 	Звучный  язык  латинский!  —  замечает  Удодов.—  Алон...
трон...  бонус...  антропос...  Премудрость!  И  все  ведь  это  нужно!  —
говорит  он  со  вздохом.
 «Мешает,  скотина,  заниматься...—  думает  Зиберев.—  Сидит
над  душой  тут  и  надзирает.  Терпеть  не  могу  контроля!»  —  Ну-с,—
обращается  он  к  Пете.—  К  следующему  разу  по  латыни  возьмете
то  же  самое.  Теперь  по  арифметике...  Берите  доску.  Какая  сле¬
дующая  задача?
 Петя  плюет  на  доску  и  стирает  рукавом.  Учитель  берет  за¬
дачник  и  диктует:
 — 	«Купец  купил  138  арш.  черного  и  синего  сукна  за  540  руб.
Спрашивается,  сколько  аршин  купил  он  того  и  другого,  если  синее
стоило  5  руб.  за  аршин,  а  черное  3  руб.?»  Повторите  задачу.
 Петя  повторяет  задачу  и  тотчас  же,  ни  слова  не  говоря,  начи¬
нает  делить  540  на  138.
 — 	Для  чего  же  это  вы  делите?  Постойте!  Впрочем,  так...
продолжайте.  Остаток  получается?  Здесь  не  может  быть  остатка.
Дайте-ка  я  разделю!
 1 	Мой  сын  (лат.).
 2 	Боги  (лат.).
 47

Зиберев  делит,  получает  3  с  остатком  и  быстро  стирает.
 «Странно...—  думает  он,  ероша  волосы  и  краснея.—  Как  же  она
решается?  Гм!..  Это  задача  на  неопределенные  уравнения,  а  вовсе
не  арифметическая...»
 Учитель  глядит  на  ответы  и  видит  75  и  63.
 «Гм!...  странно...  Сложить  5  и  3,  а  потом  делить  540  на  8?  Так,
что  ли?  Нет,  не  то».
 — 	Решайте  же!  —  говорит  он  Пете.
 — 	Ну,  чего  думаешь?  Задача-то  ведь  пустяковая!  —  говорит
Удодов  Пете.—-Экий  ты  дурак,  братец!  Решите  уж  вы  ему,  Егор
Алексеи  ч.
 Егор  Алексеич  берет  в  руки  грифель  и  начинает  решать.  Он
заикается,  краснеет,  бледнеет.
 — 	Эта  задача,  собственно  говоря,  алгебраическая,.—  гово¬
рит  он.—  Ее  с  иксом  и  игреком  решить  можно.  Впрочем,  можно  и
так  решить.  Я  вот  разделил...  понимаете?  Теперь  вот  надо  вы¬
честь...  понимаете?  Или  вот  что...  Решите  мне  эту  задачу  сами
к  завтрему...  Подумайте...
 Петя  ехидно  улыбается.  Удодов  тоже  улыбается.  Оба  они  пони¬
мают  замешательство  учителя.  Ученик  VII  класса  еще  пуще
конфузится,  встает  и  начинает  ходить  из  угла  в  угол.
 — 	И  без  алгебры  решить  можно,—  говорит  Удодов,  протя¬
гивая  руку  к  счетам  и  вздыхая.—  Вот,  извольте  видеть...
 Он  щелкает  на  счетах,  и  у  него  получается  75  и  63,  что  и
нужно  было.
 — 	Вот-с...  по-нашему,  по-неученому.
 Учителю  становится  нестерпимо  жутко.  С  замиранием  сердца
поглядывает  он  на  часы  и  видит,  что  до  конца  урока  остается  еще
час  с  четвертью  —  целая  вечность!
 — 	Теперь  диктант.
 После  диктанта  —  география,  за  географией  —  закон  божий,
потом  русский  язык  —  много  на  этом  свете  наук!  Но  вот,  наконец,
кончается  двухчасовой  урок.  Зиберев  берется  за  шапку,  мило¬
стиво  подает  Пете  руку  и  прощается  с  Удодовым.
 — 	Не  можете  ли  вы  сегодня  дать  мне  немного  денег?  —  про¬
сит  он  робко.—  Завтра  мне  нужно  вносить  плату  за  учение.  Вы
должны  мне  за  шесть  месяцев.
 — 	Я?  Ах,  да,  да...—  бормочет  Удодов,  не  глядя  на  Зибе-
рева.—  С  удовольствием!  Только  у  меня  сейчас  нету,  а  я  вам  че¬
рез  недельку...  или  через  две...
 Зиберев  соглашается  и,  надев  свои  тяжелые,  грязные  калоши,
идет  на  другой  урок.
 ИЗ  ОГНЯ  ДА  В  ПОЛЫМЯ
 У  регента  соборной  церкви  Градусова  сидел  адвокат  Каля
кин  и,  вертя  в  руках  повестку  от  мирового  на  имя  Градусова,
говорил:
 48

— 	Что  ни  говорите,  Досифей  Петрович,  а  вы  виноваты-с.
Я  уважаю  вас,  ценю  ваше  расположение,  но  при  всем  том
с  прискорбием  должен  вам  заметить,  что  вы  были  неправы.
Да-с,  неправы.  Вы  оскорбили  моего  клиента  Деревяшкина...
Ну,  за  что  вы  его  оскорбили?
 — 	Кой  черт  его  оскорблял?  —  горячился  Градусов,  высокий
старик  с  узким,  мало  обещающим  лбом,  густыми  бровями  и  с  брон¬
зовой  медалькой  в  петлице.—  Я  ему  только  мораль  нравственную
прочел,  только!  Дураков  нужно  учить!  Ежели  дураков  не  учить,
то  тогда  от  них  прохода  не  будет.
 — 	Но,  Досифей  Петрович,  вы  ему  не  наставление  прочли.
Вы,  как  заявляет  он  в  своем  прошении,  публично  тыкали  на  него,
называли  его  ослом,  мерзавцем  и  тому  подобное...  и  даже  раз
подняли  руку,  как  бы  желая  нанести  ему  оскорбление  действием.
 — 	Как  же  его  не  бить,  ежели  он  того  стоит?  Не  понимаю!
 — 	Но  поймите  же,  что  вы  не  имеете  на  это  никакого  права!
 — 	Я  не  имею  права?  Ну,  уж  это  извините-с...  Подите  кому
другому  рассказывайте,  а  меня  не  морочьте,  сделайте  милость.
Он  у  меня  после  того,  как  его  из  архиерейского  хора  честью
по  шее  попросили,  в  моем  хоре  десять  лет  прослужил.  Я  ему  бла¬
годетель,  ежели  желаете  знать.  Ежели  он  сердится,  что  я  его  из
хора  прогнал,  то  сам  же  он  виноват.  Я  его  за  философию  прогнал.
Философствовать  может  только  образованный  человек,  который
курс  кончил,  а  ежели  ты  дурак,  не  высокого  ума,  то  ты  сиди  себе  в
уголку  и  молчи...  Молчи  да  слушай,  как  умные  говорят,  а  он,
болван,  бывало  так  и  норовит,  чтоб  что-нибудь  этакое  запустить.
Тут  спевка  или  обедня  идет,  а  он  про  Бисмарка,  да  про  разных
там  Гладстонов.  Верители,  газету,  каналья,  выписывал!  А  сколько
раз  я  его  за  русско-турецкую  войну  по  зубам  бил,  так  вы  себе
представить  не  можете!  Тут  нужно  петь,  а  он  наклонится  к  тено¬
рам,  да  и  давай  им  рассказывать  про  то,  как  наши  динамитом
турецкий  броненосец  «Люфти-Джелил»  взорвали...  Нешто  это
порядок?  Конечно,  приятно,  что  наши  победили,  но  из  этого  не
следует,  что  петь  не  надо...  Можешь  и  после  обедни  поговорить.
Свинья,  одним  словом.
 — 	Стало  быть,  вы  и  прежде  его  оскорбляли!
 — 	Прежде  он  и  не  обижался.  Чувствовал,  что  я  это  для  его
же  пользы,  понимал!..  Знал,  что  старшим  и  благодетелям  грех
прекословить,  а  как  в  полицию  в  писаря  поступил  —  ну,  и  шабаш,
зазнался,  перестал  понимать.  Я,  говорит,  теперь  не  певчий,  а
чиновник.  На  коллежского  регистратора,  говорит,  экзамен  дер¬
жать  буду.  Ну  и  дурак,  говорю...  Поменьше  бы  ты,  говорю,  фи¬
лософию  разводил,  да  почаще  бы  нос  утирал,  так  это  лучше  было
бы,  чем  о  чинах  думать.  Тебе,  говорю,  не  чины  свойственны,  а
убожество.  И  слушать  не  хочет!  Да  вот  хоть  бы  взять  этот  слу¬
чай  —  за  что  он  на  меня  мировому  подал?  Ну,  не  хамово  ли  отро¬
дье?  Сижу  я  в  трактире  Самоплюева  и  с  нашим  церковным  ста¬
ростой  чай  пью.  Публики  тьма,  ни  одного  свободного  места...
 49

Гляжу,  и  он  сидит  тут  же,  со  своими  писарями  пиво  трескает.
Франт  такой,  морду  поднял,  орет...  руками  размахивает...
Прислушиваюсь  —  про  холеру  говорит...  Ну  что  вы  с  ним  тут
поделаете?  Философствует!  Я,  знаете  ли,  молчу,  терплю...  Болтай,
думаю,  болтай...  Язык  без  костей...  Вдруг  на  беду  машина  за¬
играла...  Расчувствовался  он,  хам,  поднялся  и  говорит
своим  приятелям:  «Выпьем,  говорит,  за  процветание!  Я,  говорит,
сын  своего  отечества  и  славянофил  своей  родины!  Положу  свою
единственную  грудь!  Выходите,  враги,  на  одну  руку!  Кто  со
мной  не  согласен,  того  я  желаю  видеть!»  И  как  стукнет  кулаком
по  столу!  Тут  уж  я  не  вытерпел...  Подхожу  к  нему  и  говорю  дели¬
катно:  «Послушай,  Осип...  Ежели  ты,  свинья,  ничего  не  понимаешь,
то  лучше  молчи  и  не  рассуждай.  Образованный  человек  может
умствовать,  а  ты  смирись.  Ты  тля,  пепел...»  Я  ему  слово,  он  мне
десять...  Пошло  и  пошло...  Я  ему,  конечно,  на  пользу,  а  он  по
глупости...  Обиделся  —  вот  и  подал  мировому...
 — 	Да,—  вздохнул  Калякин.—  Плохо...  Из-за  каких-нибудь
пустяков  и  черт  знает  что  вышло.  Человек  вы  семейный,  уважае¬
мый,  а  тут  суд  этот,  разговоры,  перетолки,  арест...  Покончить
это  дело  нужно,  Досифей  Петрович.  Есть  у  вас  один  выход,  на  ко¬
торый  соглашается  и  Деревяшкин.  Вы  пойдете  сегодня  со  мной  в
трактир  Самоплюева  в  шесть  часов,  когда  собираются  там  писаря,
актеры  и  прочая  публика,  при  которой  вы  оскорбили  его,  и  изви¬
нитесь  перед  ним.  Тогда  он  возьмет  свое  прошение  назад.  Поняли?
Полагаю,  что  вы  согласитесь,  Досифей  Петрович...  Говорю  вам,
как  другу...  Вы  оскорбили  Деревяшкина,  осрамили  его,  а  главное,
заподозрили  его  похвальные  чувства  и  даже...  профанировали  эти
чувства.  В  наше  время,  знаете  ли,  нельзя  так.  Надо  поосторожней.
Вашим  словам  придан  оттенок  эдакий,  как  бы  вам  сказать,  кото¬
рый  в  наше  время,  одним  словом,  не  того...  Сейчас  без  четверти
шесть...  Угодно  вам  идти  со  мной?
 Градусов  замотал  головой,  но  когда  Калякин  нарисовал
ему  в  ярких  красках  «оттенок»,  приданный  его  словам,  и  мо¬
гущие  быть  от  этого  оттенка  последствия,  Градусов  струсил  и  сог¬
ласился.
 — 	Вы,  смотрите  же,  извинитесь  как  следует,  по  форме,—  учил
его  адвокат  по  пути  в  трактир.—  Подойдите  к  нему  и  на  «вы»...
«извините...  беру  свои  слова  назад»  и  прочее  тому  подобное.
 Придя  в  трактир,  Градусов  и  Калякин  нашли  в  нем  целое  сбо¬
рище.  Тут  сидели  купцы,  актеры,  чиновники,  полицейские  писа¬
ря  —  вообще  вся  «шваль»,  имевшая  обыкновение  собираться  в
трактире  по  вечерам,  пить  чай  и  пиво.  Между  писарями  сидел  и
сам  Деревяшкин,  малый  неопределенного  возраста,  бритый,  с
большими  неморгающими  глазами,  придавленным  носом  и  такими
жесткими  волосами,  что  при  взгляде  на  них  являлось  желаниё
чистить  сапоги...  Его  лицо  было  так  счастливо  устроено,  что,
раз  взглянувши  на  него,  можно  было  узнать  все:  что  он  и  пьяни¬
ца,  и  поет  басом,  и  глуп,  но  не  настолько,  чтоб  не  считать  себя
 50

очень  умным  человеком.  Увидев  входящего  регента,  он  припод¬
нялся  и,  как  кот,  пошевелил  усами.  Сборище,  по-видимому,
предуведомленное  о  том,  что  будет  публичное  покаяние,  навостри¬
ло  уши.
 — 	Вот...  Господин  Градусов  согласен!  —  сказал  Калякин,
входя.
 Регент  кое  с  кем  поздоровался,  громко  высморкался,  покраснел
и  подошел  к  Деревяшкину.
 — 	Извините...—  забормотал  он,  не  глядя  на  него  и  пряча
в  карман  платок.—  При  всем  обществе  беру  свои  слова  назад.
 — 	Извиняю!  —  пробасил  Деревяшкин  и,  победоносно  взгля¬
нув  на  всю  публику,  сел.—  Я  удовлетворен!  Господин  адвокат,
прошу  прекратить  мое  дело!
 — 	Я  извиняюсь,—  продолжал  Градусов.—  Извините...  Не
люблю  неудовольствий...  Хочешь,  чтоб  я  тебе  «вы»  говорил,
изволь,  буду...  Хочешь,  чтоб  я  тебя  за  умного  почитал,  изволь...
Мне  наплевать...  Я,  брат,  не  злопамятен.  Шут  с  тобой...
 — 	Да  вы  позвольте-с!  Вы  извиняйтесь,  а  не  ругайтесь!
 — 	Как  же  мне  еще  извиняться?  Я  извиняюсь!  Только  что  вот
не  «выкнул»,  так  это  по  забывчивости.  Не  на  коленки  же  мне  ста¬
новиться...  Извиняюсь  и  даже  благодарю  бога,  что  у  тебя  хвати¬
ло  ума  это  дело  прекратить.  Мне  некогда  по  судам  шляться...  Век
я  не  судился,  судиться  не  буду  и  тебе  не  советую...  вам  то  есть...
 — 	Конечно!  Не  желаете  ли  выпить  для  санстефанского  миру?
 — 	И  выпить  можно...  Только  ты,  брат  Осип,  свинья...  Это  я
не  то  что  ругаюсь,  а  так...  к  примеру...  Свинья,  брат!  Помнишь,
как  ты  у  меня  в  ногах  валялся,  когда  тебя  из  архиерейского  хора
по  шее?  А?  И  ты  смеешь  на  благодетеля  жалобу  подавать?  Рыло
ты,  рыло!  И  тебе  не  стыдно?  Господа  посетители,  и  ему  не  стыдно?
 — 	Позвольте-с!  Это  опять,  выходит,  ругательство!
 — 	Какое  ругательство?  Я  тебе  только  говорю,  наставляю...
Помирился  и  в  последний  раз  говорю,  я  ругаться  не  думаю...  Стану
я  с  тобой,  с  лешим,  связываться  после  того,  как  ты  на  своего
благодетеля  жалобу  подал!  Да  ну  тебя  к  черту!  И  говорить  с  тобой
не  желаю!  А  ежели  я  тебя  сейчас  свиньей  нечаянно  обозвал,  так
ты  и  есть  свинья...  Вместо  того,  чтоб  за  благодетеля  вечно  бога
молить,  что  он  тебя  десять  лет  кормил  да  нотам  выучил,  ты  жало¬
бу  глупую  подаешь  да  разных  чертей  адвокатов  подсылаешь.
 — 	Позвольте  же,  Досифей  Петрович,—  обиделся  Калякин.—
Не  черти  у  вас  были,  а  я  был!..  Поосторожней,  прошу  вас!
 — 	Да  нешто  я  про  вас?  Ходите  хоть  каждый  день,  милости
просим.  Только  мне  удивительно,  как  это  вы  курс  кончили,  образо¬
вание  получили,  а  вместо  того,  чтоб  этого  индюка  наставлять,
руку  его  держите.  Да  я  бы  его  на  вашем  месте  в  остроге  сгноил!
И  пот&м,  чего  вы  сердитесь?  Ведь  я  извинялся?  Чего  же  вам  от
меня  еще  нужно?  Не  понимаю!  Господа  посетители,  вы  будьте  сви¬
детелями,  я  извинялся,  а  извиняться  в  другой  раз  перед  каким-
нибудь  дураком  я  не  намерен!
 51

— 	Вы  сами  дурак!  —  прохрипел  Осип  и  в  негодовании  ударил
себя  по  груди.
 — 	Я  дурак?  Я?  И  ты  можешь  мне  это  говорить?..
 Градусов  побагровел  и  затрясся...
 — 	И  ты  осмелился?  На  же  тебе!..  И  кроме  того,  что  я  тебе,
подлецу,  сейчас  оплеуху  дал,  я  еще  на  тебя  мировому  подам!  Я  по¬
кажу  тебе,  как  оскорблять!  Господа,  будьте  свидетели!  Господин
околоточный,  что  же  вы  стоите  там  и  смотрите?  Меня  оскорбляют,
а  вы  смотрите?  Жалованье  получаете,  а  как  за  порядком  смотреть,
так  и  не  ваше  дело?  А?  Вы  думаете,  что  на  вас  и  суда  нет?
 К  Градусову  подошел  околоточный,  и  —  началась  история.
 Через  неделю  Градусов  стоял  перед  мировым  судьей  и  судился
за  оскорбление  Деревяшкина,  адвоката  и  околоточного  надзира¬
теля,  при  исполнении  последним  своих  служебных  обязанностей.
Сначала  он  не  понимал,  истец  он  или  обвиняемый,  потом  же,
когда  мировой  приговорил  его  «по  совокупности»  к  двухмесячному
аресту,  то  он  горько  улыбнулся  и  проворчал:
 — 	Гм...  Меня  оскорбили,  да  я  же  еще  и  сидеть  должен...
Удивление...  Надо,  господин  мировой  судья,  по  закону  судить,
а  не  умствуя.  Ваша  покойная  маменька,  Варвара  Сергеевна,
дай  бог  ей  царство  небесное,  таких,  как  Осип,  сечь  приказывала,
а  вы  им  поблажку  даете.  Что  ж  из  этого  выйдет?  Вы  их,
шельмов,  оправдаете,  другой  оправдает...  Куда  же  идти  тогда  жа¬
ловаться?
 — 	Приговор  может  быть  обжалован  в  двухнедельный  срок...
и  прошу  не  рассуждать!  Можете  идти!
 — 	Конечно...  Нынче  ведь  на  одно  жалованье  не  проживешь,—
проговорил  Градусов  и  подмигнул  значительно.—  Поневоле,  еже¬
ли  кушать  хочется,  невинного  в  кутузку  засадишь...  Это  так...
И  винить  нельзя...
 — 	Что-с?!
 — 	Ничего-с...  Это  я  так...  насчет  хапен  зи  гевезен...  Вы  думаете,
как  вы  в  золотой  цепе,  так  на  вас  и  суда  нет?  Не  беспокойтесь...
Выведу  на  чистую  воду!
 Закипело  дело  «об  оскорблении  судьи»;  но  вступился  собор¬
ный  протоиерей,  и  дело  кое-как  замяли.
 Перенося  свое  дело  в  съезд,  Градусов  был  убежден,  что  не
только  его  оправдают,  но  даже  Осипа  посадят  в  острог.  Так  он
думал  и  во  время  самого  разбирательства.  Стоя  перед  судьями,
он  вел  себя  миролюбиво,  сдержанно,  не  говоря  лишних  слов.  Раз
только,  когда  председатель  предложил  ему  сесть,  он  обиделся  и
сказал:
 — 	Нешто  в  законах  написано,  чтоб  регент  рядом  со  своим
певчим  сидел?
 А  когда  съезд  утвердил  приговор  мирового  судьи,  он  прищу¬
рил  глаза...
 — 	Как-с?  Что-с?  —  спросил  он.—  Это  как  же  прикажете  по-
нимать-с?  Это  вы  о  чем  же-с?
 52

— 	Съезд  утвердил  приговор  мирового  судьи.  Если  вы  недо¬
вольны,  то  можете  подавать  в  сенат.
 — 	Так-с.  Чувствительно  вас  благодарим,  ваше  превосходи¬
тельство,  за  скорый  и  праведный  суд.  Конечно,  на  одно  жалованье
не  проживешь,  это  я  отлично  понимаю,  но,  извините-с,  мы  и
неподкупный  суд  найдем.
 Не  стану  приводить  всего  того,  что  Градусов  наговорил
съезду...  В  настоящее  время  он  судится  за  «оскорбление  съезда»
и  слушать  не  хочет,  когда  знакомые  стараются  объяснить  ему,  что
он  виноват...  Он  убежден  в  своей  невинности  и  верует,  что
рано  или  поздно  ему  скажут  спасибо  за  открытые  им  злоупотребле¬
ния.
 — 	Ничего  с  этим  дураком  не  поделаешь!  —  говорит  соборный
настоятель,  безнадежно  помахивая  рукой.—  Не  понимает!
 СТРАШНАЯ  НОЧЬ
 Иван  Петрович  Панихидин  побледнел,  притушил  лампу  и  начал
взволнованным  голосом:
 — 	Темная,  беспросветная  мгла  висела  над  землей,  когда  я,
в  ночь  под  рождество  тысяча  восемьсот  восемьдесят  третьего  го¬
да,  возвращался  к  себе  домой  от  ныне  умершего  друга,  у  которого
все  мы  тогда  засиделись  на  спиритическом  сеансе.  Переулки,  по
которым  я  проходил,  почему-то  не  были  освещены,  и  мне  приходи¬
лось  пробираться  почти  ощупью.  Жил  я  в  Москве,  у  Успения-на-
Могильцах,  в  доме  чиновника  Трупова,  стало  быть,  в  одной  из
самых  глухих  местностей  Арбата.  Мысли  мои,  когда  я  шел,  были
тяжелы,  гнетущи...
 «Жизнь  твоя  близится  к  закату...  Кайся...»
 Такова  была  фраза,  сказанная  мне  на  сеансе  Спинозой,
дух  которого  нам  удалось  вызвать.  Я  просил  повторить,  и  блюдеч¬
ко  не  только  повторило,  но  еще  и  прибавило:  «Сегодня  ночью».
Я  не  верю  в  спиритизм,  но  мысль  о  смерти,  даже  намек  на  нее,
повергают  меня  в  уныние.  Смерть,  господа,  неизбежна,  она
обыденна,  но  тем  не  менее  мысль  о  ней  противна  природе  челове¬
ка...  Теперь  же,  когда  меня  окутывал  непроницаемый,  холодный
мрак  и  перед  глазами  неистово  кружились  дождевые  капли,  а
над  головою  жалобно  стонал  ветер,  когда  я  вокруг  себя  не  видел
ни  одной  живой  души,  не  слышал  человеческого  звука,  душу  мою
наполнял  неопределенный  и  неизъяснимый  страх.  Я,  человек
свободный  от  предрассудков,  торопился,  боясь  оглянуться,  погля¬
деть  в  сторону.  Мне  казалось,  что  если  я  оглянусь,  то  непременно
увижу  смерть  в  виде  привидения.
 Пащхидин  порывисто  вздохнул,  выпил  воды  и  продолжал:
 — 	Этот  неопределенный,  но  понятный  вам  страх  не  оставил
меня  и  тогда,  когда  я,  взобравшись  на  четвертый  этаж  дома
Трупова,  отпер  дверь  и  вошел  в  свою  комнату.  В  моем  скромном
 53

жилище  было  темно.  В  печи  плакал  ветер  и,  словно  просясь  в  теп¬
ло,  постукивал  в  дверцу  отдушника.
 «Если  верить  Спинозе,—  улыбнулся  я,—  то  под  этот  плач
сегодня  ночью  мне  придется  умереть.  Жутко,  однако!»
 Я  зажег  спичку:..  Неистовый  порыв  ветра  пробежал  по  кров¬
ле  дома.  Тихий  плач  обратился  в  злобный  рев.  Где-то  внизу  за¬
стучала  наполовину  сорвавшаяся  ставня,  а  дверца  моего  отдуш¬
ника  жалобно  провизжала  о  помощи...
 «Плохо  в  такую  ночь  бесприютным»,—  подумал  я.
 Но  не  время  было  предаваться  подобным  размышлениям.  Когда
на  моей  спичке  синим  огоньком  разгорелась  сера  и  я  окинул  гла¬
зами  свою  комнату,  мне  представилось  зрелище  неожиданное  и
ужасное...  Как  жаль,  что  порыв  ветра  не  достиг  моей  спички!
Тогда,  быть  может,  я  ничего  не  увидел  бы  и  волосы  мои  не  стали
бы  дыбом.  Я  вскрикнул,  сделал  шаг  к  двери  и,  полный  ужаса,
отчаяния,  изумления,  закрыл  глаза...
 Посреди  комнаты  стоял  гроб.
 Синий  огонек  горел  недолго,  но  я  успел  различить  контуры
гроба...  Я  видел  розовый,  мерцающий  искорками  глазет,  видел  зо¬
лотой  галунный  крест  на  крышке.  Есть  вещи,  господа,  которые  за¬
печатлеваются  в  вашей  памяти,  несмотря  даже  на  то,
что  вы  видели  их  одно  только  мгновение.  Так  и  этот  гроб.  Я  видел
его  одну  только  секунду,  но  помню  во  всех  малейших  чертах.
Это  был  гроб  для  человека  среднего  роста  и,  судя  по  розовому
цвету,  для  молодой  девушки.  Дорогой  глазет,  ножки,  бронзовые
ручки  —  все  говорило  за  то,  что  покойник  был  богат.
 Опрометью  выбежал  я  из  своей  комнаты  и,  не  рассуждая,  не
мысля,  а  только  чувствуя  невыразимый  страх,  понесся  вниз  по
лестнице.  В  коридоре  и  на  лестнице  было  темно,  ноги  мои  путались
в  полах  шубы,  и  как  я  не  слетел  и  не  сломал  себе  шеи  —  это
удивительно.  Очутившись  на  улице,  я  прислонился  к  мокрому  фо¬
нарному  столбу  и  начал  себя  успокаивать.  Сердце  мое  страшно
билось,  дыхание  сперло...
 Одна  из  слушательниц  припустила  огня  в  лампе,  придвинулась
ближе  к  рассказчику,  и  последний  продолжал:
 — 	Я  не  удивился  бы,  если  бы  застал  в  своей  комнате  пожар,
вора,  бешеную  собаку...  Я  не  удивился  бы,  если  бы  обвалился
потолок,  провалился  пол,  попадали  стены...  Все  это  естественно
и  понятно.  Но  как  мог  попасть  в  мою  комнату  гроб?  Откуда  он
взялся?  Дорогой,  женский,  сделанный,  очевидно,  для  молодой
аристократки,—  как  мог  он  попасть  в  убогую  комнату  мелкого
чиновника?  Пуст  он  или  внутри  его  —  труп?  Кто  же  она,  эта
безвременно  покончившая  с  жизнью  богачка,  нанесшая  мне
такой  странный  и  страшный  визит?  Мучительная  тайна!
 «Если  здесь  не  чудо,  то  преступление»,—  блеснуло  в  моей
голове.
 Я  терялся  в  догадках.  Дверь  во  время  моего  отсутствия
была  заперта,  и  место,  где  находился  ключ,  было  известно  только
 54

моим  очень  близким  друзьям.  Не  друзья  же  поставили  мне  гроб.
Можно  было  также  предположить,  что  гроб  был  принесен  ко  мне
гробовщиками  по  ошибке*  Они  могли  обознаться,  ошибиться  эта¬
жом  или  дверью  и  внести  гроб  не  туда,  куда  следует.  Но  кому
не  известно,  что  наши  гробовщики  не  выйдут  из  комнаты,  прежде
чем  не  получат  за  работу  или  по  крайней  мере  на  чай?
 «Духи  предсказали  мне  смерть,—  думал  я.—  Не  они  ли  уже
постарались  кстати  снабдить  меня  и  гробом?»
 Я,  господа,  не  верю  и  не  верил  в  спиритизм,  но  такое  сов¬
падение  может  повергнуть  в  мистическое  настроение  даже  фи¬
лософа.
 «Но  все  это  глупо,  и  я  труслив,  как  школьник,—  решил  я.—
То  был  оптический  обман  —  и  больше  ничего!  Идя  домой,  я  был
так  мрачно  настроен,  что  не  мудрено,  если  бы  мои  больные  нервы
увидели  гроб...  Конечно,  оптический  обман!  Что  же  другое?»
 Дождь  хлестал  меня  по  лицу,  а  ветер  сердито  трепал  мои  полы,
шапку...  Я  озяб  и  страшно  промок.  Нужно  было  идти,  но...  куда?
Воротиться  к  себе  —  значило  бы  подвергнуть  себя  риску  увидеть
гроб  еще  раз,  а  это  зрелище  было  выше  моих  сил.  Я,  не  видевший
вокруг  себя  ни  одной  живой  души,  не  слышавший  ни  одного  чело¬
веческого  звука,  оставшись  один,  наедине  с  гробом,  в  котором,
быть  может,  лежало  мертвое  тело,  мог  бы  лишиться  рассудка.
Оставаться  же  на  улице  под  проливным  дождем  и  в  холоде  было
невозможно.
 Я  порешил  отправиться  ночевать  к  другу  моему  Упокоеву,
впоследствии,  как  вам  известно,  застрелившемуся.  Жил  он  в  меб¬
лированных  комнатах  купца  Черепова,  что  в  Мертвом  переулке.
 Панихидин  вытер  холодный  пот,  выступивший  на  его  бледном
лице,  и,  тяжело  вздохнув,  продолжал:
 — 	Дома  я  своего  друга  не  застал.  Постучавшись  к  нему  в
дверь  и  убедившись,  что  его  нет  дома,  я  нащупал  на  перекладине
ключ,  отпер  дверь  и  вошел.  Я  сбросил  с  себя  на  пол  мокрую  шубу  и,
нащупав  в  темноте  диван,  сел  отдохнуть.  Было  темно...  В  оконной
вентиляции  тоскливо  жужжал  ветер.  В  печи  монотонно  насви¬
стывал  свою  однообразную  песню  сверчок.  В  Кремле  ударили  к
рождественской  заутрене.  Я  поспешил  зажечь  спичку.  Но  свет
не  избавил  меня  от  мрачного  настроения,  а  напротив.  Страшный,
невыразимый  ужас  овладел  мною  вновь...  Я  вскрикнул,  пошат¬
нулся  и,  не  чувствуя  себя,  выбежал  из  номера...
 В  комнате  товарища  я  увидел  то  же,  что  и  у  себя,—  гроб!
 Гроб  товарища  был  почти  вдвое  больше  моего,  и  коричневая
обивка  придавала  ему  какой-то  особенно  мрачный  колорит.  Как  он
попал  сюда?  Что  это  был  оптический  обман  —  сомневаться  уже
было  невозможно...  Не  мог  же  в  каждой  комнате  быть  гроб!
Очевидно,  то  была  болезнь  моих  нервов,  была  галлюцинация.
Куда  бы  я  ни  пошел  теперь,  я  всюду  увидел  бы  перед  собой  страш¬
ное  жилище  смерти.  Стало  быть,  я  сходил  с  ума,  заболевал  чем-то
вроде  «гробомании»,  и  причину  умопомешательства  искать  было
 55

недолгог  стоило  только  вспомнить  спиритический  сеанс  и  слова
Спинозы...
 «Я  схожу  с  ума!  —  подумал  я  в  ужасе,  хватая  себя  за  голо¬
ву.—  Боже  мой!  Что  же  делать?!»
 Голова  моя  трещала,  ноги  подкашивались...  Дождь  лил  как
из  ведра,  ветер  пронизывал  насквозь,  а  на  мне  не  было  ни  шубы,
ни  шапки.  Ворочаться  за  ними  в  номер  было  невозможно,  выше  сил
моих...  Страх  крепко  сжимал  меня  в  своих  холодных  объятиях.
Волосы  мои  встали  дыбом,  с  лица  струился  холодный  пот,  хотя  я  и
верил,  что  то  была  галлюцинация.
 — 	Что  было  делать?  —  продолжал  Панихидин.—  Я  сходил  с
ума  и  рисковал  страшно  простудиться.  К  счастью,  я  вспомнил,
что  недалеко  от  Мертвого  переулка  живет  мой  хороший  приятель,
недавно  только  кончивший  врач,  Погостов,  бывший  со  мной  в
ту  ночь  на  спиритическом  сеансе.  Я  поспешил  к  нему...  Тогда  он
еще  не  был  женат  на  богатой  купчихе  и  жил  на  пятом  этаже  дома
статского  советника  Кладбищенского.
 У  Погостова  моим  нервам  суждено  было  претерпеть  еще  новую
пытку.  Взбираясь  на  пятый  этаж,  я  услышал  страшный  шум.
Наверху  кто-то  бежал,  сильно  стуча  ногами  и  хлопая  дверьми.
 — 	Ко  мне!  —  услышал  я  раздирающий  душу  крик.—  Ко  мне!
Дворник!
 И  через  мгновение  навстречу  мне  сверху  вниз  по  лестнице
неслась  темная  фигура  в  шубе  и  помятом  цилиндре...
 — 	Погостов!  —  воскликнул  я,  узнав  друга  моего  Погосто¬
ва.—  Это  вы?  Что  с  вами?
 Поравнявшись  со  мной,  Погостов  остановился  и  судорожно
схватил  меня  за  руку.  Он  был  бледен,  тяжело  дышал,  дрожал.
Глаза  его  беспорядочно  блуждали,  грудь  вздымалась...
 — 	Это  вы,  Панихидин?  —  спросил  он  глухим  голосом.—  Но  вы
ли  это?  Вы  бледны,  словно  выходец  из  могилы...  Да  полно,  не
галлюцинация  ли  вы?..  Боже  мой...  вы  страшны...
 — 	Но  что  с  вами?  На  вас  лица  нет!
 — 	Ох,  дайте,  голубчик,  перевести  дух...  Я  рад,  что  вас
увидел,  если  это  действительно  вы,  а  не  оптический  обман.  Про¬
клятый  спиритический  сеанс...  Он  так  расстроил  мои  нервы,  что
я,  представьте,  воротившись  сейчас  домой,  увидел  у  себя  в  комна¬
те...  гроб!
 Я  не  верил  своим  ушам  и  попросил  повторить.
 — 	Гроб,  настоящий  гроб!  —  сказал  доктор,  садясь  в  изнемо¬
жении  на  ступень.—  Я  не  трус,  но  ведь  и  сам  черт  испугается,
если  после  спиритического  сеанса  натолкнется  в  потемках  на  гроб1
 Путаясь  и  заикаясь,  я  рассказал  доктору  про  гробы,  виден¬
ные  мною...
 Минуту  глядели  мы  друг  на  друга,  выпуча  глаза  и  удивленно
раскрыв  рты.  Потом  же,  чтобы  убедиться,  что  мы  не  галлюцини¬
руем,  мы  принялись  щипать  друг  друга.
 — 	Нам  обоим  больно,—  сказал  доктор,—  стало  быть,  сейчас
 56

мы  не  спим  и  видим  друг  друга  не  во  сне.  Стало  быть,  гробы,
мой  и  оба  ваши,—  не  оптический  обман,  а  нечто  существующее.
Что  же  теперь,  батенька,  делать?
 Простояв  битый  час  на  холодной  лестнице  и  теряясь  в  догад¬
ках  и  предположениях,  мы  страшно  озябли  и  порешили  отбросить
малодушный  страх  и,  разбудив  коридорного,  пойти  с  ним  в  ком¬
нату  доктора.  Так  мы  и  сделали.  Войдя  в  номер,  зажгли  свечу
и  в  самом  деле  увидели  гроб,  обитый  белым  глазетом,  с  золотой
бахромой  и  кистями.  Коридорный  набожно  перекрестился.
 — 	Теперь  можно  узнать,—  сказал  бледный  доктор,  дрожа
всем  телом,—  пуст  этот  гроб  или  же...  он  обитаем?
 После  долгой,  понятной'  нерешимости  доктор  нагнулся  и,  стис¬
нув  от  страха  и  ожидания  зубы,  сорвал  с  гроба  крышку.  Мы  взгля¬
нули  в  гроб  и...
 Гроб  был  пуст...
 Покойников  в  нем  не  было,  но  зато  мы  нашли  в  нем  письмо  та¬
кого  содержания:
 «Милый  Погостов!  Ты  знаешь,  что  дела  моего  тестя  пришли  в
страшный  упадок.  Он  залез  в  долги  по  горло.  Завтра  или  после¬
завтра  явятся  описывать  его  имущество,  и  это  окончательно
погубит  его  семью  и  мою,  погубит  нашу  честь,  что  для  меня  до¬
роже  всего.  На  вчерашнем  семейном  совете  мы  решили  припрятать
все  ценное  и  дорогое.  Так  как  все  имущество  моего  тестя  заклю¬
чается  в  гробах  (он,  как  тебе  известно,  гробовых  дел  мастер,
лучший  в  городе),  то  мы  порешили  припрятать  самые  лучшие  гро¬
бы.  Я  обращаюсь  к  тебе,  как  к  другу,  помоги  мне,  спаси  наше
состояние  и  нашу  честь!  В  надежде,  что  ты  поможешь  нам  сохра¬
нить  наше  имущество,  посылаю  тебе,  голубчик,  один  гроб,  ко¬
торый  прошу  спрятать  у  себя  и  хранить  впредь  до  востребования.
Без  помощи  знакомых  и  друзей  мы  погибнем.  Надеюсь,  что  ты  не
откажешь  мне,  тем  более  что  гроб  простоит  у  тебя  не  более
недели.  Всем,  кого  я  считаю  за  наших  истинных  друзей,
я  послал  по  гробу  и  надеюсь  на  их  великодушие  и  благородство.
Любящий  тебя  Иван  Челюстин».
 После  этого  я  месяца  три  лечился  от  расстройства  нервов,
друг  же  наш,  зять  гробовщика,  спас  и  честь  свою,  и  имущество,
и  уже  содержит  бюро  погребальных  процессий  и  торгует  памят¬
никами  и  надгробными  плитами.  Дела  его  идут  не  важно,  и  каждый
вечер  теперь,  входя  к  себе,  я  все  боюсь,  что  увижу  около  своей
кровати  белый  мраморный  памятник  или  катафалк.*
 НЕ  В  ДУХЕ
 Становой  пристав  Семен  Ильич  Прачкин  ходил  по  своей  ком¬
нате  из  угла  в  угол  и  старался  заглушить  в  себе  неприятное  чув¬
ство.  .Вчера  он  заезжал  по  делу  к  воинскому  начальнику,  сел  не¬
чаянно  играть  в  карты  и  проиграл  восемь  рублей.  Сумма  ничтож¬
ная,  пустяшная,  но  бес  жадности  и  корыстолюбия  сидел  в  ухе
станового  и  упрекал  его  в  расточительности.
 57

— 	Восемь  рублей  —  экая  важность!  —  заглушал  в  себе  Прач-
кин  этого  беса.—  Люди  и  больше  проигрывают,  да  ничего.  И  к
тому  же  деньги  дело  наживное...  Съездил  раз  на  фабрику  или  в
трактир  Рылова,  вот  тебе  и  все  восемь,  даже  еще  больше!
 — 	«Зима...  Крестьянин,  торжествуя...—  монотонно  зубрил
в  соседней  комнате  сын  станового,  Ваня.—  Крестьянин,  торжест¬
вуя...  обновляет  путь...»
 — 	«Торжествуя»...—  продолжал  размышлять  Прачкин.  —
Влепить  бы  ему  десяток  горячих,  так  не  очень  бы  торжествовал.
Чем  торжествовать,  лучше  бы  подати  исправно  платил...  Восемь
рублей  —  экая  важность!  Не  восемь  тысяч,  всегда  отыграться
можно...
 — 	«Его  лошадка,  снег  почуя...  снег  почуя,  плетется  рысью
как-нибудь...»
 — 	Еще  бы  она  вскачь  понеслась!  Рысак  какой  нашелся,  ска¬
жи  на  милость!  Кляча  —  кляча  и  есть...  Нерассудительный  мужик
рад  спьяну  лошадь  гнать,  а  потом,  как  угодит  в  прорубь  или  в
овраг,  тогда  и  возись  с  ним...  Поскачи  только  мне,  так  я  тебе
такого  скипидару  пропишу,  что  лет  пять  не  забудешь!..  И  зачем
это  я  с  маленькой  пошел?  Пойди  я  с  туза  треф,  не  был  бы  я  без
двух...
 — 	«Бразды  пушистые  взрывая,  летит  кибитка  удалая...  бразды
пушистые  взрывая...»
 — 	«Взрывая...  Бразды  взрывая...  бразды...»  Скажет  же  этакую
штуку!  Позволяют  же  писать,  прости  господи!  А  все  десятка,  в
сущности,  наделала!  Принесли  же  ее  черти  не  вовремя!
 — 	«Вот  бегает  дворовый  мальчик...  дворовый  мальчик,  в  са¬
лазки  Жучку  посадив...  посадив...»
 — 	Стало  быть,  наелся,  коли  бегает  да  балуется...  А  у  роди¬
телей  нет  того  в  уме,  чтоб  мальчишку  за  дело  усадить.  Чем  соба-
ку-то  возить,  лучше  бы  дрова  колол  или  священное  писание  чи¬
тал...  И  собак  тоже  развели...  ни  пройти,  ни  проехать!  Было  бы  мне
после  ужина  не  садиться...  Поужинать  бы  да  и  уехать...
 — 	«Ему  и  больно  и  смешно,  а  мать  грозит...  а  мать  грозит  ему
в  окно...»
 — 	Грози,  грози...  Лень  на  двор  выйти  да  наказать...  За¬
драла  бы  ему  шубенку  да  чик-чик!  чик-чик!  Это  лучше,  чем
пальцем  грозить...  А  то,  гляди,  выйдет  из  него  пьяница...  Кто
это  сочинил?  —  спросил  громко  Прачкин.
 — 	Пушкин,  папаша.
 — 	Пушкин?  Гм!..  Должно  быть,  чудак  какой-нибудь.  Пишут-
пишут,  а  что  пишут  —  и  сами  не  понимают.  Лишь  бы  написать!
 — 	Папаша,  мужик  муку  привез!  —  крикнул  Ваня.
 — 	Принять!
 Но  и  мука  не  развеселила  Прачкина.  Чем  более  он  утешал  се¬
бя,  тем  чувствительнее  становилась  для  него  потеря.  Так  было
жалко  восьми  рублей,  так  жалко,  точно  он  в  самом  деле  проиграл
восемь  тысяч.  Когда  Ваня  кончил  урок  и  умолк,  Прачкин  стал  у
 58

окна  и,  тоскуя,  вперил  свой  печальный  взор  в  снежные  сугробы...
Но  вид  сугробов  только  растеребил  его  сердечную  рану.  Он  на¬
помнил  ему  о  вчерашней  поездке  к  воинскому  начальнику.  За¬
играла  желчь,  подкатило  под  душу...  Потребность  излить  на
чем-нибудь  свое  горе  достигла  степеней,  не  терпящих  отлагатель¬
ства.  Он  не  вынес...
 — 	Ваня!  —  крикнул  он.—  Иди,  я  тебя  высеку  за  то,  что  ты
вчера  стекло  разбил!
 РАЗГОВОР  ЧЕЛОВЕКА  С  СОБАКОЙ
 Была  лунная,  морозная  ночь.  Алексей  Иваныч  Романсов  сбил
с  рукава  зеленого  чертика,  отворил  осторожно  калитку  и  вошел
во  двор.
 — 	Человек,—  философствовал  он,  обходя  помойную  яму  и
балансируя,—  есть  прах,  мираж,  пепел...  Павел  Николаич  губер¬
натор,  но  и  он  пепел.  Видимое  величие  его  —  мечта,  дым...  Ду¬
нуть  раз  и  —  нет  его!
 — 	Рррр...—  донеслось  до  ушей  философа.
 Романсов  взглянул  в-  сторону  и  в  двух  шагах  от  себя  уви¬
дел  громадную  черную  собаку  из  породы  степных  овчарок  и
ростом  с  доброго  волка.  Она  сидела  около  дворницкой  будки  и
позвякивала  цепью.  Романсов  поглядел  на  нее,  подумал  и  изобра¬
зил  на  своем  лице  удивление.  Затем  он  пожал  плечами,  покачал
головой  и  грустно  улыбнулся.
 — 	Рррр...—  повторила  собака.
 — 	Нне  понимаю!  —  развел  руками  Романсов.—  И  ты...  ты  мо¬
жешь  рычать  на  человека?  А?  Первый  раз  в  жизни  слышу.  Побей
бог...  Да  нешто  тебе  не  известно,  что  человек  есть  венец  миро¬
здания?  Ты  погляди...  Я  подойду  к  тебе...  Гляди  вот...  Ведь  я
человек?  Как  по-твоему?  Человек  я  или  не  человек?  Объясняй!
 — 	Рррр...  Гав!
 — 	Лапу!  —  протянул  Романсов  собаке  руку.—  Ллапу!  Не  дае¬
те?  Не  желаете?  И  не  нужно.  Так  и  запишем.  А  пока  позвольте  вас
по  морде...  Я  любя...
 — 	Гав!  Гав!  Ррр...  гав!  Авав!
 — 	Аааа...  ты  кусаться?  Очень  хорошо,  ладно.  Так  и  будем
помнить.  Значит,  тебе  плевать  на  то,  что  человек  есть  венец  ми¬
роздания...  царь  животных?  Значит,  из  этого  следует,  что  и  Павла
Николаича  ты  укусить  можешь?  Да?  Перед  Павлом  Николаичем
все  ниц  падают,  а  тебе  что  он,  что  другой  предмет  —  все  равно?
Так  ли  я  тебя  понимаю?  Ааа...  Так,  стало  быть,  ты  социалист?
Постой,  ты  мне  отвечай...  Ты  социалист?
 — 	Ррр...  гав!  гав!
 — 	.Постой,  не  кусайся...  О  чем  бишь  я?..  Ах  да,  насчет  пеп¬
ла.  Дунуть  и  —  нет  его!  Пфф!..  А  для  чего  живем,  спрашивается?
Родимся  в  болезнях  матери,  едим,  пьем,  науки  проходим,  помира¬
ем...  а  для  чего  все  это?  Пепел!  Ничего  не  стоит  человек!  Ты  вот
 59

собака  и  ничего  не  понимаешь,  а  ежели  бы  ты  могла...  залезть  в
душу!  Ежели  бы  ты  могла  в  психологию  проникнуть!
 Романсов  покрутил  головой  и  сплюнул.
 — 	Грязь...  Тебе  кажется,  что  я,  Романсов,  коллежский  сек¬
ретарь...  царь  природы...  Ошибаешься!  Я  тунеядец,  взяточник,
лицемер!..  Я  гад!
 Алексей  Иваныч  ударил  кулаком  себя  по  груди  и  заплакал.
 — 	Наушник,  шептун...  Ты  думаешь,  что  Егорку  Корнюшкина
не  через  меня  прогнали?  А?  А  кто,  позвольте  вас  спросить,  ко¬
митетские  двести  рублей  зажилил  да  на  Сургучова  свалил?  Нешто
не  я?  Гад,  фарисей...  Иуда!  Подлипала,  лихоимец...  сволочь!
 Романсов  вытер  рукавом  слезы  и  зарыдал.
 — 	Кусай!  Ешь!  Никто  отродясь  мне  путного  слова  не  сказал...
Все  только  в  душе  подлецом  считают,  а  в  глаза  кроме  хвалений
да  улыбок  —  ни-ни!  Хоть  бы  раз  кто  по  морде  съездил  да  выругал!
Ешь,  пес!  Кусай!  Рррви  анафему!  Лопай  предателя!
 Романсов  покачнулся  и  упал  на  собаку.
 — 	Так,  именно  так!  Рви  мордализацию!  Не  жалко!  Хоть  и
больно,  а  не  щади.  На,  и  руки  кусай!  Ага,  кровь  течет!  Так  тебе  и
нужно,  шмерцу!  Так!  Мерси,  Жучка...  или  как  тебя?  Мерси...  Рви
и  шубу.  Все  одно,  взятка...  Продал  ближнего  и  купил  на  выручен¬
ные  деньги  шубу...  И  фуражка  с  кокардой  тоже...  Однако  о  чем
бишь  я?..  Пора  идти...  Прощай,  собачечка...  шельмочка...
 — 	РРРР-
 Романсов  погладил  собаку  и,  дав  ей  еще  раз  укусить  себя  за  ик¬
ру,  запахнулся  в  шубу  и,  пошатываясь,  побрел  к  своей  двери...
 Проснувшись  на  другой  день  в  полдень,  Романсов  увидел  неч¬
то  необычайное.  Голова,  руки  и  ноги  были  в  повязках.  Около
кровати  стояли  заплаканная  жена  и  озабоченный  доктор.
 МЕЛЮЗГА
 «Милостивый  государь,  отец  и  благодетель!  —  сочинял  начерно
чиновник  Невыразимое  поздравительное  письмо.—  Желаю  как  сей
светлый  день,  так  и  многие  предбудущие  провести  в  добром  здра¬
вии  и  благополучии.  А  также  и  семейству  жел...»
 Лампа,  в  которой  керосин  был  уже  на  исходе,  коптила  и
воняла  гарью.  По  столу,  около  пищущей  руки  Невыразимова,  бе¬
гал  встревоженно  заблудившийся  таракан.  Через  две  комнаты  от
дежурной  швейцар  Парамон  чистил  уже  в  третий  раз  свои  па¬
радные  сапоги,  и  с  такой  энергией,  что  его  плевки  и  шум  ваксель-
ной  щетки  были  слышны  во  всех  комнатах.
 «Что  бы  еще  такое  ему,  подлецу,  написать?»  —  задумался  Не¬
выразимое,  поднимая  глаза  на  запачканный  потолок.
 На  потолке  увидел  он  темный  круг  —  тень  от  абажура.  Ниже
были  запыленные  карнизы,  еще  ниже  —  стены,  выкрашенные  во
время  оно  в  сине-бурую  краску.  И  дежурная  комната  показалась
 60

ему  такой  пустыней,  что  стало  жалко  не  только  себя,  но  даже  тара¬
кана...
 «Я-то  отдежурю  и  выйду  отсюда,  а  он  весь  свой  тараканий  век
здесь  продежурит,—  подумал  он,  потягиваясь.—  Тоска!  Сапоги
себе  почистить,  что  ли?»
 И,  еще  раз  потянувшись,  Невыразимов  лениво  поплелся  в
швейцарскую.  Парамон  уже  не  чистил  сапог...  Держа  в  одной
руке  щетку,  а  другой  крестясь,  он.  стоял  у  открытой  форточки  и
слушал...
 — 	Звонют-с!  —  шепнул  он  Невыразимову,  глядя  на  него  не¬
подвижными,  широко  раскрытыми  глазами.—  Уже-с!
 Невыразимов  подставил  ухо  к  форточке  и  прислушался.  В
форточку,  вместе  со  свежим,  весенним  воздухом,  рвался  в  ком¬
нату  пасхальный  звон.  Рев  колоколов  мешался  с  шумом  экипажей:
и  из  звуков  хаоса  выделялся  только  бойкий,  теноровый  звон
ближайшей  церкви  да  чей-то  громкий,  визгливый  смех.
 — 	Народу-то  сколько!  —  вздохнул  Невыразимов,  поглядев
вниз  на  улицу,  где  около  зажженных  плошек  мелькали  одна  за
другой  человеческие  тени.—  Все  к  заутрене  бегут...  Наши-то
теперь  небось  выпили  и  по  городу  шатаются.  Смеху-то  этого
сколько,  разговору!  Один  только  я  несчастный  такой,  что  должен
здесь  сидеть  в  этакий  день.  И  каждый  год  мне  это  приходится!
 — 	А  кто  вам  велит  наниматься?  Ведь  вы  не  дежурный  сегодня,
а  Заступов  вас  за  себя  нанял.  Как  людям  гулять,  так  вы  и
нанимаетесь...  Жадность!
 — 	Какой  черт  жадность?  Не  из  чего  и  жадничать:  всего  два
рубля  денег  да  галстук  на  придачу...  Нужда,  а  не  жадность!  А
хорошо  бы  теперь,  знаешь,  пойти  с  компанией  к  заутрене,  а  потом
разговляться...  Выпить  бы  этак,  закусить  да  и  спать  завалиться...
Сидишь  ты  за  столом,  свяченый  кулич,  а  тут  самовар  шипит,  и
сбоку  какая-нибудь  этакая  обжешка1...  Рюмочку  выпил,  и  за
подбородочек  подержал,  а  оно  и  чувствительно...  человеком  себя
чувствуешь...  Эхх...  пропала  жизнь!  Вон  какая-то  шельма  в  коляс¬
ке  проехала,  а  ты  тут  сиди  да  мысли  думай...
 — 	Всякому  свое,  Иван  Данилыч.  Бог  даст,  и  вы  дослужитесь,
в  колясках  ездить  будете.
 — 	Я-то?  Ну  нет,  брат,  шалишь.  Мне  дальше  титулярного
не  пойти,  хоть  тресни...  Я  необразованный.
 — 	Наш  генерал  тоже  без  всякого  образования,  одначе...
 — 	Ну,  генерал,  прежде  чем  этого  достигнуть,  сто  тысяч  украл.
И  осанка,  брат,  у  него  не  та,  что  у  меня...  С  моей  осанкой  недалеко
уйдешь!  И  фамилия  преподлейшая:  Невыразимов!  Одним  словом,
брат,  положение  безвыходное.  Хочешь  так  живи,  а  не  хочешь  —
вешайся...
 Невыразимов  отошел  от  форточки  и  в  тоске  зашагал  по  ком¬
натам.  Рев  колоколов  становился  все  сильнее  и  сильнее...  Что-
 Ют  франц.  objet  —  предмет  увлечения.
 61

бы  слышать  его,  не  было  уж  надобности  стоять  у  окна.  И  чем  явст¬
веннее  слышался  звон,  чем  громче  стучали  экипажи,  тем  темнее
казались  бурые  стены  и  закопченные  карнизы,  тем  сильнее  коп¬
тила  лампа.
 «Нетто  удрать  с  дежурства?»  —  подумал  Невыразимое.
 Но  бегство  это  не  обещало  ничего  путного...  Выйдя  из  прав¬
ления  и  пошатавшись  по  городу,  Невыразимов  отправился  бы  к
себе  на  квартиру,  а  на  квартире  у  него  было  еще  сырее  и  хуже,
чем  в  дежурной  комнате...  Допустим,  что  этот  день  он  провел  бы
хорошо,  с  комфортом,  но  что  же  дальше?  Все  те  же  серые  сте¬
ны,  все  те  же  дежурства  по  найму  и  поздравительные  письма...
 Невыразимов  остановился  посреди  дежурной  комнаты  и  заду¬
мался.
 Потребность  новой,  лучшей  жизни  невыносимо  больно  защеми¬
ла  его  за  сердце.  Ему  страстно  захотелось  очутиться  вдруг  на
улице,  слиться  с  живой  толпой,  быть  участником  торжества,  ради
которого  ревели  все  эти  колокола  и  гремели  экипажи.  Ему  захоте¬
лось  того,  что  переживал  он  когда-то  в  детстве:  семейный  кру¬
жок,  торжественные  физиономии  близких,  белая  скатерть,  свет,
тепло...  Вспомнил  он  коляску,  в  которой  только  что  проехала
барыня,  пальто,  в  котором  щеголяет  экзекутор,  золотую  цепочку,
украшающую  грудь  секретаря...  Вспомнил  теплую  постель,  Стани¬
слава,  новые  сапоги,  вицмундир  без  протертых  локтей...  вспомнил
потому,  что  всего  этого  у  него  не  было...
 «Украсть  нешто?  —  подумал  он.—  Украсть-то,  положим,  не¬
трудно,  но  вот  спрятать-то  мудрено...  В  Америку,  говорят,  с
краденым  бегают,  а  черт  его  знает,  где  эта  самая  Америка!  Для
того  чтобы  украсть,  тоже  ведь  надо  образование  иметь».
 Звон  утих.  Слышался  только  отдаленный  шум  экипажей  да
кашель  Парамона,  а  грусть  и  злоба  Невыразимова  становились  все
сильнее,  невыносимей.  В  присутствии  часы  пробили  половину  пер¬
вого.
 «Донос  написать,  что  ли?  Прошкин  донес  и  в  гору  пошел...»
 Невыразимов  сел  за  свой  стол  и  задумался.  Лампа,  в  кото¬
рой  керосин  совсем  уже  выгорел,  сильно  коптила  и  грозила  потух¬
нуть.  Заблудившийся  таракан  все  еще  сновал  по  столу  и  не  нахо¬
дил  пристанища...
 «Донести-то  можно,  да  как  его  сочинишь!  Надо  со  всеми  эки¬
воками,  с  подходцами,  как  Прошкин...  А  куда  мне!  Такое  сочиню,
что  мне  же  потом  и  влетит.  Бестолочь,  черт  возьми  меня  совсем!»
 И  Невыразимов,  ломая  голову  над  способами,  как  выйти  из
безвыходного  положения,  уставился  на  написанное  им  черновое
письмо.  Письмо  это  было  писано  к  человеку,  которого  он  ненави¬
дел  всей  душой  и  боялся,  от  которого  десять  лет  уже  добивался
перевода  с  шестнадцатирублевого  места  на  восемнадцатируб¬
левое...
 — 	А...  бегаешь  тут,  черт!  —  хлопнул  он  со  злобой  ладонью
по  таракану,  имевшему  несчастье  попасться  ему  на  глаза.—  Га¬
дость  этакая!

Таракан  упал  на  спину  и  отчаянно  замотал  ногами...  Невыра¬
зимое  взял  его  за  одну  ножку  и  бросил  в  стекло.  В  стекле  вспых¬
нуло  и  затрещало...
 И  Невыразимову  стало  легче.
 НАЛИМ
 Летнее  утро.  В  воздухе  тишина;  только  поскрипывает  на  бе¬
регу  кузнечик  да  где-то  робко  мурлыкает  орличка.  На  небе  непо¬
движно  стоят  перистые  облака,  похожие  на  рассыпанный  снег...
Около  строящейся  купальни,  под  зелеными  ветвями  ивняка,  ба¬
рахтается  в  воде  плотник  Герасим,  высокий,  тощий  мужик  с  рыжей
курчавой  головой  и  с  лицом,  поросшим  волосами.  Он  пыхтит,
отдувается  и,  сильно  мигая  глазами,  старается  достать  что-то
из-под  корней  ивняка.  Лицо  его  покрыто  потом.  На  сажень  от
Герасима  по  горло  в  воде,  стоит  плотник  Любим,  молодой  горбатый
мужик  с  треугольным  лицом  и  с  узкими,  китайскими  глазками.  Как
Герасим,  так  и  Любим,  оба  в  рубахах  и  портах.  Оба  посинели
от  холода,  потому  что  уж  больше  часа  сидят  в  воде...
 — 	Да  что  ты  все  рукой  тычешь?  —  кричит  горбатый  Любим,
дрожа,  как  в  лихорадке.—  Голова  ты  садовая!  Ты  держи  его,
держи,  а  то  уйдет,  анафема!  Держи,  говорю!
 — 	Не  уйдет...  Куда  ему  уйтить?  Он  под  корягу  забился...—
говорит  Герасим  охрипшим,  глухим  басом,  идущим  не  из  гор¬
тани,  а  из  глубины  живота.—  Скользкий,  шут,  и  ухватить  не
за  что.
 — 	Ты  за  зебры  хватай,  за  зебры!
 — 	Не  видать  жабров-то...  Постой,  ухватил  за  что-то...  За
губу  ухватил...  Кусается,  шут!
 — 	Не  тащи  за  губу,  не  тащи  —  выпустишь!  За  зебры  хватай
его,  за  зебры  хватай!  Опять  почал  рукой  тыкать!  Да  и  беспонят-
ный  же  мужик,  прости,  царица  небесная!  Хватай!
 — 	«Хватай»...—  дразнит  Герасим.—  Командир  какой  на¬
шелся...  Шел  бы  да  и  хватал  бы  сам,  горбатый  черт...  Чего
стоишь?
 — 	Ухватил  бы  я,  коли  б  можно  было...  Нешто  при  моей  низ¬
кой  комплекцыи  можно  под  берегом  стоять?  Там  глыбоко!
 — 	Ничего,  что  глыбоко...  Ты  вплавь...
 Горбач  взмахивает  руками,  подплывает  к  Герасиму  и  хвата¬
ется  за  ветки.  При  первой  же  попытке  стать  на  ноги  он  погружа¬
ется  с  головой  и  пускает  пузыри.
 — 	Говорил  же,  что  глыбоко!  —  говорит  он,  сердито  вращая
белками.—  На  шею  тебе  сяду,  что  ли?
 — 	А  ты  на  корягу  стань...  Коряг  много,  словно  лестница...
 Горбач  нащупывает  пяткой  корягу  и,  крепко  ухватившись
 сразу  за  несколько  веток,  становится  на  нее...  Совладавши  с  рав¬
 63

новесием  и  укрепившись  на  новой  позиции,  он  изгибается,  и,  ста¬
раясь  не  набрать  в  рот  воды,  начинает  правой  рукой  шарить  между
корягами.  Путаясь  в  водорослях,  скользя  по  мху,  покрывающему
коряги,  рука  его  наскакивает  на  колючие  клешни  рака...
 — 	Тебя  еще  тут  черта,  не  видали!  —  говорит  Любим  и  со  зло¬
бой  выбрасывает  на  берег  рака.
 Наконец  рука  его  нащупывает  руку  Герасима  и,  спускаясь  по
ней,  доходит  до  чего-то  склизкого,  холодного.
 — 	Во-от  он!..—  улыбается  Любим.—  Зда-аровый,  шут...  От-
топырь-ка  пальцы,  я  его  сичас...  за  зебры...  Постой,  не  толкай
локтем...  я  его  сичас...  сичас,  дай  только  взяться...  Далече,  шут,
под  корягу  забился,  не  за  что  и  ухватиться...  Не  доберешься  до
головы...  Пузо  одно  только  и  слыхать...  Убей  мне  на  шее  комара  —
жжет!  Я  сичас...  под  зебры  его...  Заходи  сбоку,  пхай  его,  пхай!
Шпыняй  его  пальцем!
 Горбач,  надув  щеки,  притаив  дыхание,  вытаращивает  глаза  и,
по-видимому,  уже  залезает  пальцами  «под  зебры»,  но  тут  ветки,
за  которые  цепляется  его  левая  рука,  обрываются,  и  он,  потеряв
равновесие,—  бултых  в  воду!  Словно  испуганные,  бегут  от  берега
волнистые  круги,  и  на  месте  падения  вскакивают  пузыри.  Горбач
выплывает  и,  фыркая,  хватается  за  ветки.
 — 	Утонешь  еще,  черт,  отвечать  за  тебя  придется!..—  хри-
пит  Герасим.—  Вылазь/  ну  тя  к  лешему!  Я  сам  вытащу!
 Начинается  ругань...  А  солнце  печет  испечет.  Тени  становятся
короче  и  уходят  в  самих  себя,  как  рога  улитки...  Высокая  трава,
пригретая  солнцем,  начинает  испускать  из  себя  густой,  приторно¬
медовый  запах.  Уж  скоро  полдень,  а  Герасим  и  Любим  все  еще
барахтаются  под  ивняком.  Хриплый  бас  и  озябший,  визгливый
тенор  неугомонно  нарушают  тишину  летнего  дня.
 — 	Тащи  его  за  зебры,  тащи!  Постой,  я  его  выпихну!  Да  куда
суешься-то  с  кулачищем?  Ты  пальцем,  а  не  кулаком,—  рыло!  За¬
ходи  сбоку!  Слева  заходи,  слева,  а  то  вправе  колдобина!  Угодишь
к  лешему  на  ужин!  Тяни  за  губу!
 Слышится  хлопанье  бича...  По  отлогому  берегу  к  водопою
лениво  плетется  стадо,  гонимое  пастухом  Ефимом.  Пастух,  дрях¬
лый  старик  с  одним  глазом  и  покривившимся  ртом,  идет,  понуря
голову,  и  глядит  себе  под  ноги.  Первыми  подходят  к  воде  овцы,
за  ними  лошади,  за  лошадьми  коровы.
 — 	Потолкай  его  из-под  низу!  —  слышит  он  голос  Любима.—
Просунь  палец!  Да  ты  глухой,  че-ерт,  что  ли?  Тьфу!
 — 	Кого  это  вы,  братцы?  —  кричит  Ефим.
 — 	Налима!  Никак  не  вытащим!  Под  корягу  забился!  Заходи
сбоку!  Заходи,  заходи!
 Ефим  минуту  щурит  свой  глаз  на  рыболовов,  затем  снимает
лапти,  сбрасывает  с  плеч  мешочек  и  снимает  рубаху.  Сбросить
порты  не  хватает  у  него  терпения,  и  он,  перекрестясь,  балансируя
худыми,  темными  руками,  лезет  в  портах  в  воду...  Шагов  пять-
десять  он  проходит  по  илистому  дну,  но  затем  пускается  вплавь.
 64

— 	Постой,  ребятушки!  —  кричит  он.—  Постой!  Не  вытаски¬
вайте  его  зря,  упустите.  Надо  умеючи!..
 Ефим  присоединяется  к  плотникам,  и  все  трое,  толкая  друг
друга  локтями  и  коленями,  пыхтя  и  ругаясь,  толкутся  на  одном
месте...  Горбатый  Любим  захлебывается,  и  воздух  оглашается
резким,  судорожным  кашлем.
 — 	Где  пастух?  —  слышится  с  берега  крик.—  Ефи-им!  Пастух!
Где  ты?  Стадо  в  сад  полезло!  Гони,  гони  из  саду!  Гони!  Да  где  же
он,  старый  разбойник?
 Слышатся  мужские  голоса,  затем  женский...  Из-за  решетки
барского  сада  показывается  барин  Андрей  Андреич  в  халате  из
персидской  шали  и  с  газетой  в  руке...  Он  смотрит  вопросительно
по  направлению  криков,  несущихся  с  реки,  и  потом  быстро  семенит
к  купальне...
 — 	Что  здесь?  Кто  орет?  —  спрашивает  он  строго,  увидав
сквозь  ветви  ивняка  три  мокрые  головы  рыболовов.—  Что  вы  здесь
копошитесь?
 — 	Ры...рыбку  ловим...—  лепечет  Ефим,  не  поднимая  головы.
 — 	А  вот  я  тебе  задам  рыбку!  Стадо  в  сад  полезло,  а  он  рыб¬
ку!..  Когда  же  купальня  будет  готова,  черти?  Два  дня  как  рабо¬
таете,  а  где  ваша  работа?
 — 	Бу...  будет  готова...—  кряхтит  Герасим.—  Лето  велико,
успеешь  еще,  вашескородие,  помыться...  Пфрр...  Никак  вот  тут
с  налимо^  не  управимся...  Забрался  под  корягу  и  словно  в  норе:
ни  туда  ни  сюда...
 — 	Налим?  —  спрашивает  барин,  и  глаза  его  подергиваются
лаком.—  Так  тащите  его  скорей!
 — 	Ужо  дашь  полтинничек...  Удружим  ежели...  Здоровенный
налим,  что  твоя  купчиха...  Стоит,  вашескородие,  полтинник...  за
труды...  Не  мни  его,  Любим,  не  мни,  а  то  замучишь!  Подпирай
снизу!  Тащи-ка  корягу  кверху,  добрый  человек...  как  тебя?  Кверху,
а  не  книзу,  дьявол!  Не  болтайте  ногами!
 Проходит  пять  минут,  десять...  Барину  становится  невтерпеж.
 — 	Василий!  —  кричит  он,  повернувшись  к  усадьбе.—  Васька!
Позовите  ко  мне  Василия!
 Прибегает  кучер  Василий.  Он  что-то  жует  и  тяжело  дышит.
 — 	Полезай  в  воду,—  приказывает  ему  барин,—  помоги  им
вытащить  налима...  Налима  не  вытащат!
 Василий  быстро  раздевается  и  лезет  в  воду.
 — 	Я  сичас...—  бормочет  он.—  Где  налим?  Я  сичас...  Мы  это
мигом!  А  ты  бы  ушел,  Ефим!  Нечего  тебе  тут,  старому  человеку,
не  в  свое  дело  мешаться!  Который  тут  налим?  Я  его  сичас...  Вот
он!  Пустите  руки!
 — 	Да  чего  пустите  руки?  Сами  знаем:  пустите  руки!  А  ты  вы¬
тащи!
 — 	Да  нешто  его  так  вытащишь?  Надо  за  голову!
 — 	А  голова  под  корягой!  Знамо  дело,  дурак!
 — 	Ну,  не  лай,  а  то  влетит!  Сволочь!
 3  Заказ  289
 65

— 	При  господине  барине  и  такие  слова...—  лепечет  Ефим.—
Не  вытащите  вы,  братцы!  Уж  больно  ловко  он  засел  туда!
 — 	Погодите,  я  сейчас...—  говорит  барин  и  начинает  торопливо
раздеваться.—  Четыре  вас  дурака,  а  налима  вытащить  не  можете!
 Раздевшись,  Андрей  Андреич  дает  себе  остынуть  и  лезет  в
воду.  Но  и  его  вмешательство  не  ведет  ни  к  чему.
 — 	Подрубить  корягу  надо!  —  решает,  наконец,  Любим.—  Ге¬
расим,  сходи  за  топором!  Толор  подайте!
 — 	Пальцев-то  себе  не  отрубите!  —  говорит  барин,  когда  слы¬
шатся  подводные  удары  топора  о  корягу.—  Ефим,  пошел  вон  от¬
сюда}  Постойте,  я  налима  вытащу...  Вы  не  тово...
 Коряга  подрублена.  Ее  слегка  надламывают,  и  Андрей  Андре¬
ич,  к  великому  своему  удовольствию,  чувствует,  как  его  пальцы
лезут  налиму  под  жабры.
 — 	Тащу,  братцы!  Не  толпитесь...  стойте...  тащу!
 На  поверхности  показывается  большая  налимья  голова  и  за
нею  черное  аршинное  тело.  Налим  тяжело  ворочает  хвостом  и
старается  вырваться.
 — 	Шалишь...  Дудки,  брат.  Попался?  Ага!
 По  всем  лицам  разливается  медовая  улыбка*  Минута  проходит
в  молчаливом  созерцании.
 — 	Знатный  налим!—лепечет  Ефим,  почесывая  под  ключи¬
цами.—  Чай,  фунтов  десять  будет...
 — 	Нда...—  соглашается  барин.—  Печенка-го  так  и  отдува¬
ется.  Так  и  прет  ее  из  нутра.  А...  ах!
 Налим  вдруг  неожиданно  делает  резкое  движение  хвостом
вверх,  и  рыболовы  слышат  сильный  плеск...  Все  растопыривают
руки,  но  уже  поздно;  налим  —  поминай  как  звали.
 ЗЛОУМЫШЛЕННИК
 Перед  судебным  следователем  стоит  маленький,  чрезвычайно
тощий  мужичонка  в  пестрядинной  рубахе  и  латаных  портах.  Его
обросшее  волосами  и  изъеденное  рябинами  лицо  и  глаза,  едва
видные  из-за  густых,  нависших  бровей,  имеют  выражение  угрюмой
суровости.  На  голове  целая  шапка  давно  уже  нечесаных,  путаных
волос,  что  придает  ему  еще  большую,  паучью  суровость.  Он  бос.
 — 	Денис  Григорьев!  —  начинает  следователь.—  Подойди  по¬
ближе  и  отвечай  на  мои  вопросы.  Седьмого  числа  сего  июля  же¬
лезнодорожный  сторож  Иван  Семенов  Акинфов,  проходя  утром  по
линии,  на  сто  сорок  первой  версте,  застал  тебя  за  отвинчиванием
гайки,  коей  рельсы  прикрепляются  к  шпалам.  Вот  она,  эта  гайка!..
С  каковою  гайкой  он  и  задержал  тебя.  Так  ли  это  было?
 — 	Чаво?
 — 	Так  ли  все  это  было,  как  объясняет  Акинфов?
 — 	Знамо,  было.
 — 	Хорошо;  ну,  а  для  чего  ты  отвинчивал  гайку?
 — 	Чаво?
 66

— 	Ты  это  свое  «чаво»  брось,  а  отвечай  на  вопрос:  для  чего
ты  отвинчивал  гайку?
 — 	Коли  б  не  нужна  была,  не  отвинчивал  бы,—  хрипит  Де¬
нис,  косясь  на  потолок.
 — 	Для  чего  же  тебе  понадобилась  эта  гайка?
 — 	Гайка-то?  Мы  из  гаек  грузила  делаем...
 — 	Кто  это  —  мы?
 — 	Мы,  народ...  Климовские  мужики  то  есть.
 — 	Послушай,  братец,  не  прикидывайся  ты  мне  идиотом,  а  го¬
вори  толком.  Нечего  тут  про  грузила  врать!
 — 	Отродясь  не  врал,  а  тут  вру...—  бормочет  Денис,  мигая
глазами.—  Да  нешто,  ваше  благородие,  можно  без  грузила?  Еже¬
ли  ты  живца  или  выполозка  на  крючок  сажаешь,  то  нешто  он  пой¬
дет  ко  дну  без  грузила?  Вру...  —  усмехается  Денис.—  Черт  ли  в
нем,  в  живце-то,  ежели  поверху  плавать  будет!  Окунь,  щука,
налим  завсегда  на  донную  идет,  а  которая  ежели  поверху  плавает,
то  ту  разве  только  шилишпер  схватит,  да  и  то  редко...  В  нашей
реке  не  живет  шилишпер...  Эта  рыба  простор  любит.
 — 	Для  чего  ты  мне  про  шилишпера  рассказываешь?
 — 	Чаво?  Да  ведь  вы  сами  спрашиваете!  У  нас  и  господа  так
ловят.  Самый  последний  мальчишка  не  станет  тебе  без  грузила
ловить.  Конечно,  который  непонимающий,  ну,  тот  и  без  грузила
пойдет  ловить.  Дураку  закон  не  писан...
 — 	Так  ты  говоришь,  что  ты  отвинтил  эту  гайку  для  того,
чтобы  сделать  из  нее  грузило?
 — 	А  то  что  же?  Не  в  бабки  ж  играть!
 — 	Но  для  грузила  ты  мог  взять  свинец,  пулю...  гвоздик  ка¬
кой-нибудь...
 — 	Свинец  на  дороге  не  найдешь,  купить  надо,  а  гвоздик  не
годится.  Лучше  гайки  и  не  найтить...  И  тяжелая,  и  дыра  есть.
 — 	Дураком  каким  прикидывается!  Точно  вчера  родился  или  с
неба  упал.  Разве  ты  не  понимаешь,  глупая  голова,  к  чему  ведет
это  отвинчивание?  Не  догляди  сторож,  так  ведь  поезд  мог  сойти
с  рельсов,  людЪй  бы  убило!  Ты  людей  убил  бы!
 — 	Избави  господи,  ваше  благородие!  Зачем  убивать?  Нешто  мы
некрещеные  или  злодеи  какие?  Слава  те  господи,  господин  хоро¬
ший,  век  свой  прожили  и  не  токмо  что  убивать,  но  и  мыслей  таких
в  голове  не  было...  Спаси  и  помилуй,  царица  небесная...  Что  вы-с!
 — 	А  отчего,  по-твоему,  происходят  крушения  поездов?  Отвин¬
ти  две-три  гайки,  вот  тебе  и  крушение!
 Денис  усмехается  и  недоверчиво  щурит  на  следователя  глаза.
 — 	Ну!  Уж  сколько  лет  всей  деревней  гайки  отвинчиваем  и
хранил  господь,  а  тут  крушение...  людей  убил...  Ежели  б  я  рельсу
унес  или,  положим,  бревно  поперек  ейного  пути  положил,  ну,
тогды,  пожалуй,  своротило  бы  поезд,  а  то...  тьфу!  гайка!
 — 	Да  пойми  же,  гайками  прикрепляется  рельса  к  шпалам!
 — 	Это  мы  понимаем...  Мы  ведь  не  все  отвинчиваем...  остав¬
ляем...  Не  без  ума  делаем...  понимаем...
 3* 	67

Денис  зевает  и  крестит  рот.
 — 	В  прошлом  году  здесь  сошел  поезд  с  рельсов,—  говорит
следователь.—  Теперь  понятно,  почему...
 — 	Чего  изволите?
 — 	Теперь,  говорю,  понятно,  отчего  в  прошлом  году  сошел
поезд  с  рельсов...  Я  понимаю!
 — 	На  то  вы  и  образованные,  чтоб  понимать,  милостивцы  на¬
ши...  Господь  знал,  кому  понятие  давал...  Вы  вот  и  рассудили,
как  и  что,  а  сторож  тот  же  мужик,  без  всякого  понятия,  хватает
за  шиворот  и  тащит...  Ты  рассуди,  а  потом  и  тащи!  Сказано  —
мужик,  мужицкий  и  ум...  Запишите  также,  ваше  благородие,  что
он  меня  два  раза  по  зубам  ударил  и  в  груди.
 — 	Когда  у  тебя  делали  обыск,  то  нашли  еще  одну  гайку...
Эту  в  каком  месте  ты  отвинтил  и  когда?
 — 	Это  вы  про  ту  гайку,  что  под  красным  сундучком  лежала?
 — 	Не  знаю,  где  она  у  тебя  лежала,  но  только  нашли  ее.  Ког¬
да  ты  ее  отвинтил?
 — 	Я  ее  не  отвинчивал,  ее  мне  Игнашка,  Семена  кривого  сын,
дал.  Это  я  про  ту,  что  под  сундучком,  а  ту,  что  на  дворе  в  санях,
мы  вместе  с  Митрофаном  вывинтили.
 — 	С  каким  Митрофаном?
 — 	С  Митрофаном  Петровым...  Нешто  не  слыхали?  Невода  у
нас  делает  и  господам  продает.  Ему  много  этих  самых  гаек  тре¬
буется.  На  каждый  невод,  почитай,  штук  десять...
 — 	Послушай...  Тысяча  восемьдесят  первая  статья  Уложения  о
наказаниях  говорит,  что  за  всякое  с  умыслом  учиненное  повреж¬
дение  железной  дороги,  когда  оно  может  подвергнуть  опасности
следующий  по  сей  дороге  транспорт  и  виновный  знал,  что  послед¬
ствием  сего  должно  быть  несчастье...  понимаешь?  знал!  А  ты  не
мог  не  знать,  к  чему  ведет  это  отвинчивание...  он  приговаривается
к  ссылке  в  каторжные  работы.
 — 	Конечно,  вы  лучше  знаете...  Мы  люди  темные...  нешто  мы
понимаем?
 — 	Все  ты  понимаешь!  Это  ты  врешь,  прикидываешься!
 — 	Зачем  врать?  Спросите  на  деревне,  коли  не  верите...  Без
грузила  только  уклейку  ловят,  а  на  что  хуже  пескаря,  да  и  тот  не
пойдет  тебе  без  грузила.
 — 	Ты  еще  про  шилишпера  расскажи!  —  улыбается  следо¬
ватель.
 — 	Шилишпер  у  нас  не  водится...  Пущаем  леску  без  грузила
поверх  воды  на  бабочку,  идет  голавль,  да  и  то  редко.
 — 	Ну,  молчи...
 Наступает  молчание.  Денис  переминается  с  ноги  на  ногу,  гля¬
дит  на  стол  с  зеленым  сукном  и  усиленно  мигает  глазами,  словно
видит  перед  собой  не  сукно,  а  солнце.  Следователь  быстро  пишет.
 — 	Мне  идтить?  —  спрашивает  Денис  после  некоторого  мол¬
чания.
 — 	Нет.  Я  должен  взять  тебя  под  стражу  и  отослать  в  тюрьму.
 68

Денис  перестает  мигать  и,  приподняв  свои  густые  брови,  воп¬
росительно  глядит  на  чиновника.
 — 	То  есть  как  же  в  тюрьму?  Ваше  благородие!  Мне  некогда,
мне  надо  на  ярмарку,  с  Егора  три  рубля  за  сало  получить...
 — 	Молчи,  не  мешай.
 — 	В  тюрьму...  Было  бы  за  что,  пошел  бы,  а  то  так...  здорово
живешь...  За  что?  И  не  крал,  кажись,  и  не  дрался...  А  ежели  вы
насчет  недоимки  сомневаетесь,  ваше  благородие,  то  не  верьте
старосте...  Вы  господина  непременного  члена  спросите...  Креста
на  нем  нет,  на  старосте-то...
 — 	Молчи!
 — 	Я  и  так  молчу...—  бормочет  Денис.—  А  что  староста  на¬
брехал  в  учете,  это  я  хоть  под  присягой...  Нас  три  брата:  Кузьма
Григорьев,  стало  быть,  Егор  Григорьев  и  я,  Денис  Григорьев...
 — 	Ты  мне  мешаешь...  Эй,  Семен!  —  кричит  следователь.—
Увести  его!
 — 	Нас  три  брата,—  бормочет  Денис,  когда  два  дюжих  сол¬
дата  берут  и  ведут  его  из  камеры.—  Брат  за  брата  не  ответчик...
Кузьма  не  платит,  а  ты,  Денис,  отвечай...  Судьи!  Помер  покойник
барин-генерал,  царство  небесное,  а  то  показал  бы  он  вам,  судьям...
Надо  судить  умеючи,  не  зря...  Хоть  и  высеки,  но  чтоб  за  дело,  по
совести...
 УНТЕР  ПРИШИБЕЕВ
 — 	Унтер-офицер  Пришибеев!  Вы  обвиняетесь  в  том,  что  тре¬
тьего  сего  сентября  оскорбили  словами  и  действием  урядника
Жигина,  волостного  старшину  Аляпова,  сотского  Ефимова,  поня¬
тых  Иванова  и  Гаврилова  и  еще  шестерых  крестьян,  причем
первым  трем  было  нанесено  вами  оскорбление  при  исполнении
ими  служебных  обязанностей.  Признаете  вы  себя  виновным?
 Пришибеев,  сморщенный  унтер  с  колючим  лицом,  делает  руки
по  швам  и  отвечает  хриплым,  придушенным  голосом,  отчекани¬
вая  каждое  слово,  точно  командуя:
 — 	Ваше  высокородие,  господин  мировой  судья!  Стало  быть,
по  всем  статьям  закона  выходит  причина  аттестовать  всякое  об¬
стоятельство  во  взаимности.  Виновен  не  я,  а  все  прочие.  Все  это
дело  вышло  из-за,  царствие  ему  небесное,  мертвого  трупа.  Иду
это  я  третьего  числа  с  женой  Анфисой  тихо,  благородно,  смотрю  —
стоит  на  берегу  куча  разного  народа  людей.  По  какому  полному
праву  тут  народ  собрался?  спрашиваю.  Зачем?  Нешто  в  законе
сказано,  чтоб  народ  табуном  ходил?  Кричу:  разойдись!  Стал
расталкивать  народ,  чтоб  расходились  по  домам,  приказал
сотскому  гнать  взашей...
 — 	Позвольте,  вы  ведь  не  урядник,  не  староста,—  разве  это
ваше  дело  народ  разгонять?
 — 	Не  его!  Не  его!  —  слышатся  голоса  из  разных  углов  ка¬
меры.—  Житья  от  него  нету,  вашескородие!  Пятнадцать  лет  от
 69

него  терпим!  Как  пришел  со  службы,  так  с  той  поры  хоть  из  села
беги.  Замучил  всех!
 — 	Именно  так,  вашескородие!  —  говорит  свидетель  старо¬
ста.—  Всем  миром  жалимся.  Жить  с  ним  никак  невозможно!  С
образами  ли  ходим,  свадьба  ли,  или,  положим,  случай  какой,  везде
он  кричит,  шумит,  все  порядки  вводит.  Ребятам  уши  дерет,  за
бабами  подглядывает,  чтоб  чего  не  вышло,  словно  свекор  какой...
Намеднись  по  избам  ходил  приказывал,  чтоб  песней  не  пели  и  чтоб
огней  не  жгли.  Закона,  говорит,  такого  нет,  чтоб  песни  петь.
 — 	Погодите,  вы  еще  успеете  дать  показание,—  говорит  ми¬
ровой,—  а  теперь  пусть  Пришибеев  продолжает.  Продолжайте,
Пришибеев!
 — 	Слушаю-с!  —  хрипит  унтер.—  Вы,  ваше  высокородие,  из¬
волите  говорить,  не  мое  это  дело  народ  разгонять...  Хорошо-с...
А  ежели  беспорядки?  Нешто  можно  дозволять,  чтобы  народ  безоб¬
разил?  Где  эхо  в  законе  написано,  чтоб  народу  волю  давать?  Я  не
могу  дозволять-с.  Ежели  я  не  стану  их  разгонять  да  взыскивать,
то  кто  же  станет?  Никто  порядков  настоящих  не  знает,  во  всем
селе  только  я  один,  можно  сказать,  ваше  высокородие,  знаю,  как
обходиться  с  людями  простого  звания,  и,  ваше  высокородие,  я
 могу  все  понимать.  Я  не  мужик,  я  унтер-офицер,  отставной  кап¬
тенармус,  в  Варшаве  служил,  в  штабе-с,  а  после  того,  изволите
знать,  как  в  чистую  вышел,  был  в  пожарных-с,  а  после  того  по
слабости  болезни  ушел  из  пожарных  и  два  года  в  мужской  клас¬
сической  прогимназии  в  швейцарах  служил...  Все  порядки  знаю-с.
А  мужик  простой  человек,  он  ничего  не  понимает  и  должен  меня
слушать,  потому  —  для  его  же  пользы.  Взять  хоть  это  дело  к  при¬
меру...  Разгоняю  я  народ,  а  на  берегу  на  песочке  утоплый  труп
мертвого  человека.  По  какому  такому  основанию,  спрашиваю,  он
тут  лежит?  Нешто  это  порядок?  Что  урядник  глядит?  Отчего  ты,
говорю,  урядник,  начальству  знать  не  даешь?  Может,  этот  утоп¬
лый  покойник  сам  утоп,  а  может,  тут  дело  Сибирью  пахнет.  Может,
тут  уголовное  смертоубийство...  А  урядник  Жигин  никакого  вни¬
мания,  только  папироску  курит.  «Что  это,  говорит,  у  вас  за  указ¬
чик  такой^  Откуда,  говорит,  он  у  вас  такой  взялся?  Нешто  мы  без
него,  говорит,  не  знаем  нашего  поведения?»  Стало  быть,  говорю,
ты  не  знаешь,  дурак  этакой,  коли  тут  стоишь  и  без  внимания.  «Я,
говорит,  еще  вчера  дал  знать  становому  приставу».  Зачем  же,
спрашиваю,  становому  приставу?  По  какой  статье  свода  законов?
Нешто  в  таких  делах,  когда  утопшие  или  удавившие  и  прочее  тому
подобное,—  нешто  в  таких  делах  становой  может?  Тут,  говорю,
дело  уголовное,  гражданское...  Тут,  говорю,  скорей  посылать  эс¬
тафет  господину  следователю  и  судьям-с.  И  перво-наперво  ты
должен,  говорю,  составить  акт  и  послать  господину  мировому
судье.  А  он,  урядник,  все  слушает  и  смеется.  И  мужики  тоже.
Все  смеялись,  ваше  высокородие.  Под  присягой  могу  показать.
И  этот  смеялся,  и  вот  этот,  и  Жигин  смеялся.  Что,
говорю,  зубья  скалите?  А  урядник  и  говорит:  «Мировому,  го¬
 70

ворит,  судье  такие  дела  не  подсудны».  От  этих  самых  слов  меня
даже  в  жар  бросило.  Урядник,  ведь  ты  это  сказывал?  —  обра¬
щается  унтер  к  уряднику  Жигину.
 — 	Сказывал.
 — 	Все  слыхали,  как  ты  это  самое  при  всем  простом  народе:
«Мировому  судье  такие  дела  не  подсудны».  Все  слыхали,  как  ты
это  самое...  Меня,  ваше  высокородие,  в  жар  бросило,  я  даже
сробел  весь.  Повтори,  говорю,  повтори,  такой-сякой,  что  ты  ска¬
зал!  Он  опять  эти  самые  слова...  Я  к  нему.  Как  же,  говорю,  ты
можешь  так  объяснять  про  господина  мирового  судью?  Ты,  по¬
лицейский  урядник,  да  против  власти?  А?  Да  ты,  говорю,  знаешь,
что  господин  мировой  судья,  ежели  пожелают,  могут  тебя  за  такие
слова  в  губернское  жандармское  управление  по  причине  твоего
неблагонадежного  поведения?  Да  ты  знаешь,  говорю,  куда  за
такие  политические  слова  тебя  угнать  может  господин  мировой
судья?  А  старшина  говорит:  «Мировой,  говорит,  дальше  своих
пределов  ничего  обозначить  не  может.  Только  малые  дела  ему
подсудны».  Так  и  сказал,  все  слышали...  Как  же,  говорю,  ты  сме¬
ешь  власть  уничижать?  Ну,  говорю,  со  мной  не  шути  шуток,  а  то
дело,  брат,  плохо.  Бывало,  в  Варшаве  или  когда-  в  швейцарах  был
в  мужской  классической  прогимназии,  то  как  заслышу  какие  не¬
подходящие  слова,  то  гляжу  на  улицу,  не  видать  ли  жандарма:
«Поди,  говорю,  сюда,  кавалер»,—  и  все  ему  докладываю.  А  тут
в  деревне  кому  скажешь?..  Взяло  меня  зло.  Обидно  стало,  что
нынешний  народ  забылся  в  своеволии  и  неповиновении,  я  раз¬
махнулся  и...  конечно,  не  то  чтобы  сильно,  а  так,  правильно,  по¬
легоньку,  чтоб  не  смел  про  ваше  высокородие  такие  слова  гово¬
рить...  За  старшину  урядник  вступился.  Я,  стало  быть,  и  урядни¬
ка...  И  пошло...  Погорячился,  ваше  высокородие,  ну  да  ведь  без
того  нельзя,  чтоб  не  побить.  Ежели  глупого  человека  не  побьешь,
то  на  твоей  же  душе  грех.  Особливо  «жели  за  дело...  ежели  бес¬
порядок...
 — 	Позвольте!  За  непорядками  есть  кому  глядеть!  На  это  есть
урядник,  староста,  сотский...
 — 	Уряднику  за  всем  не  углядеть,  да  урядник  и  не  понимает
того,  что  я  понимаю...
 — 	Но  поймите,  что  это  не  ваше  дело!
 — 	Чего-с?  Как  же  это  не  мое?  Чудно-с...  Люди  безобразят,  и
не  мое  дело!  Что  ж  мне,  хвалить  их,  что  ли?  Они  вот  жалятся
вам,  что  я  песни  петь  запрещаю...  Да  что  хорошего  в  песнях-то?
Вместо  того,  чтоб  делом  каким  заниматься,  они  песни...  А  еще  тоже
моду  взяли  вечера  с  огнем  сидеть.  Нужно  спать  ложиться,  а  у  них
разговоры  да  смехи.  У  меня  записано-с!
 — 	Что  у  вас  записано?
 — 	Кто  с  огнем  сидит.
 Пришибеев  вынимает  из  кармана  засаленную  бумажку,  наде¬
вает  очки  и  читает:
 — 	«Которые  крестьяне  сидят  с  огнем:  Иван  Прохоров,
 71

Савва  Микифоров,  Петр  Петров.  Солдатка  Шустрова  вдова
живет  в  развратном  беззаконии  с  Семеном  Кисловым.  Игнат
Сверчок  занимается  волшебством,  и  жена  его  Мавра  есть  ведьма,
по  ночам  ходит  доить  чужих  коров».
 — 	Довольно!  —  говорит  судья  и  начинает  допрашивать  свиде¬
телей.
 Унтер  Пришибеев  поднимает  очки  на  лоб  и  с  удивлением  глядит
на  мирового,  который,  очевидно,  не  на  его  стороне.  Его  выпучен¬
ные  глаза  блестят,  нос  становится  ярко-красным.  Глядит  он  на
мирового,  на  свидетелей  и  никак  не  может  понять,  отчего  это
мировой  так  взволнован  и  отчего  из  всех  углов  камеры  слышится  то
ропот,  то  сдержанный  смех.  Непонятен  ему  и  приговор:  на  месяц
под  арест!
 — 	За  что?!  —  говорит  он,  разводя  в  недоумении  руками.—
По  какому  закону?
 И  для  него  ясно,  что  мир  изменился  и  что  жить  на  свете  уже
никак  невозможно.  Мрачные,  унылые  мысли  овладевают  им.  Но
выйдя  из  камеры  и  увидев  мужиков,  которые  толпятся  и  говорят
о  чем-то,  он  по  привычке,  с  которой  уже  совладать  не  может,  вытя¬
гивает  руки  по  швам  и  кричит  хриплым,  сердитым  голосом:
 — 	Наррод,  расходись!  Не  толпись!  По  домам!
 ДОРОГАЯ  СОБАКА
 Поручик  Дубов,  уже  не  молодой  армейский  служака,  и  вольно¬
определяющийся  Кнапс  сидели  и  выпивали.
 — 	Великолепный  пес!  —  говорит  Дубов,  показывая  Кнапсу
свою  собаку  Милку.—  Заме-ча-тельная  собака!  Вы  обратите
внимание  на  морду!  Морда  одна  чего  стоит!  Ежели  на  любителя
наскочить,  так  за  одну  морду  двести  рублей  дадут!  Не  верите?
В  таком  случае  вы  ничего  не  понимаете...
 — 	Я  понимаю,  но...
 — 	Ведь  сеттер,  чистокровный  английский  сеттер!  Стойка
поразительная,  а  чутье...  нюх!  Боже,  какой  нюх!  Знаете,  сколько
я  дал  за  Милку,  когда  она  была  еще  щенком?  Сто  рублей!
Дивная  собака!  Ше-ельма,  Милка!  Ду-ура,  Милка!  Поди  сюда,
поди  сюда...  собачечка,  песик  мой...
 Дубов  привлек  к  себе  Милку  и  поцеловал  ее  между  ушей.
На  глазах  у  него  выступили  слезы.
 — 	Никому  тебя  не  отдам...  красавица  мэя...  разбойник  эта¬
кий.  Ведь  ты  любишь  меня,  Милка?  Любишь?..  Ну,  пошла
вон!  —  крикнул  вдруг  иоручик.—  Грязными  лапами  прямо  на
мундир  лезешь!  Да,  Кнапс,  полтораста  рублей  дал,  за  щенка!
Стало  быть,  было  за  что!  Одно  только  жаль:  охотиться  мне
некогда!  Гибнет  без  дела  собака,  талант  свой  зарывает...  Потому-
то  и  продаю.  Купите,  Кнапс!  Всю  жизнь  будете  благодарны!
Ну,  если  у  вас  денег  мало,  то  извольте,  я  уступлю  вам  половину...
Берите  за  пятьдесят!  Грабьте!
 72

— 	Нет,  голубчик...—  вздохнул  Кнапс.—  Будь  ваша  Милка
мужского  пола,  то,  может  быть,  я  и  купил  бы,  а  то...
 — 	Милка  не  мужского  пола?  —  изумился  поручик.—  Кнапс,
что  с  вами?  Милка  не  мужеского...  пола?!  Ха-ха!  Так  что  же
она,  по-вашему?  Сука?  Ха-ха...  Хорош  мальчик!  Он  еще  не  умеет
отличить  кобеля  от  суки!
 — 	Вы  мне  говорите,  словно  я  следили  ребенок...—  обиделся
Кнапс.—  Конечно,  сука!
 — 	Пожалуй,  вы  еще  скажете,  что  я  дама!  Ах,  Кнапс,  Кнапс!
А  еще  тоже  в  техническом  кончили!  Нет,  душа  моя,  это  настоя¬
щий,  чистокровный  кобель!  Мало  того,  любому  кобелю  десять
очков  вперед  даст,  а  вы...  не  мужеского  пола!  Ха-ха...
 — 	Простите,  Михаил  Иванович,  но  вы...  просто  за  дурака
меня  считаете...  Обидно  даже...
 — 	Ну,  не  нужно,  черт  с  вами...  Не  покупайте...  Вам  не  втол¬
куешь!  Вы  скоро  скажете,  что  у  нее  это  не  хвост,  а  нога...  Не
нужно.  Вам  же  хотел  одолжение  сделать.  Вахрамеев,  коньяку!
 Денщик  подал  еще  коньяку.  Приятели  налили  себе  по  стакану
и  задумались.  Прошло  полчаса  в  молчании.
 — 	А  хоть  бы  и  женского  пола...—  прервал  молчание  поручик,
угрюмо  глядя  на  бутылку.—  Удивительное  дело!  Для  вас  же
лучше.  Принесет  вам  щенят,  а  что  ни  щенок,  то  и  четвертная...
Всякий  у  вас  охотно  купит.  Не  знаю,  почему  это  вам  так  нравятся
кобели!  Суки  в  тысячу  раз  лучше.  Женский  пол  и  признательнее
и  привязчивее...  Ну,  уж  если  вы  так  боитесь  женского  пола,  то
извольте,  берите  за  двадцать  пять.
 — 	Нет,  голубчик...  Ни  копейки  не  дам.  Во-первых,  собака  мне
не  нужна,  а  во-вторых,  денег  нет.
 — 	Так  бы  и  сказали  раньше.  Милка,  пошла  отсюда!
 Денщик  подал  яичницу.  Приятели  принялись  за  нее  и  молча
 очистили  сковороду.
 — 	Хороший  вы  малый,  Кнапс,  честный...—  сказал  поручик,  вы¬
тирая  губы.—  Жалко  мне  вас  так  отпускать,  черт  подери...  Зна¬
ете  что?  Берите  собаку  даром!
 — 	Куда  же  я  ее,  голубчик,  возьму?  —  сказал  Кнапс  и  вздох¬
нул.—  И  кто  у  меня  с  ней  возиться  будет?
 — 	Ну,  не  нужно,  не  нужно...  черт  с  вами!  Не  хотите,  и
не  нужно.,.  Куда  же  вы?  Сидите!
 Кнапс,  потягиваясь,  встал  и  взялся  за  шапку.
 — 	Пора,  прощайте...—  сказал  он,  зевая.
 — 	Так  постойте  же,  я  вас  провожу.
 Дубов  и  Кнапс  оделись  и  вышли  на  улицу.  Первые  сто  шагов
прошли  молча.
 — 	Вы  не  знаете,  кому  бы  это  отдать  собаку?  —  начал  поручик.
 — 	Нет  ли  у  вас  таких  знакомых?  Собака,  вы  видели,  хорошая,
породистая,  но...  мне  решительно  не  нужна!
 — 	Не  знаю,  милый...  Какие  же  у  меня  тут  знакомые?
 До  самой  квартиры  Кнапса  приятели  не  сказали  больше  ни
 73

одного  слова.  Только  когда  Кнапс  пожал  поручику  руку  и  отворил
свою  калитку,  Дубов  кашлянул  и  как-то  нерешительно
выговорил:
 — 	Вы  не  знаете,  здешние  живодеры  собак  принимают  или
нет?
 — 	Должно  быть,  принимают...  Наверное  не  могу  сказать.
 — 	Пошлю  завтра  с  Вахрамеевым...  Черт  с  ней,  пусть  с  нее
кожу  сдерут...  Мерзкая  собака!  Отвратительная!  Мало  тога  что
нечистоту  в  комнатах  завела,  но  еще  в  кухне  вчера  все  мясо
сожрала,  п-п-подлзя...  Добро  бы  порода  хорошая,  а  то  черт  знает
что,  помесь  дворняжки  со  свиньей.  Спокойной  ночи!
 — 	Прощайте!  —  сказал  Кнапс.
 Калитка  хлопнула,  и  поручик  остался  один.
 ДЕТВОРА
 Папы,  мамы  и  тети  Нади  нет  дома.  Они  уехали  на  крестины
к  тому  старому  офицеру,  который  ездит  на  маленькой  серой
лошади.  В  ожидании  их  возвращения  Гриша,  Аця,  Алеша,  Соня  и
кухаркин  сын  Андрей  сидят  в  столовой  за  обеденным  столом  и
играют  в  лото.  Говоря  по  совести,  им  пора  уже  спать;  но  разве
можно,,  уснуть,  не  узнав  от  мамы,  какой  на  крестинах  был  ребено¬
чек  и  что  подавали  за  ужином?  Стол,  освещаемый  висячей  лампой,
пестрит  цифрами,  ореховой  скорлупой,  бумажками  и  стеклышка¬
ми.  Перед  каждым  из  играющих  лежат  по  две  карты*и  по  кучке
стеклышек  для  покрышки  цифр.  Посреди  стола  белеет  блюдечко
с  пятью  копеечными  монетами.  Возле  блюдечка  недоеденное  ябло¬
ко,  ножницы  и  тарелка,  в  которую  приказано  класть  ореховую
скорлупу.  Играют  дети  на  деньги.  Ставка  —  копейка.  Условие:
если  кто  смошенничает,  того  немедленно  вон.  В  столовой,  кроме
играющих,  нет  никого.  Няня  Агафья  Ивановна  сидит  внизу  в  кухне
и  учит  там  кухарку  кроить,  а  старший  брат  Вася,  ученик  V  класса,
лежит  «в  гостиной  на  диване  и  скучает.
 Играют  с  азартом.  Самый  большой  азарт  написан  на  лице
у  Гриши.  Это  маленький,  девятилетний  мальчик  с  догола  остри¬
женной  головой,  пухлыми  щеками  и  с  жирными,  как  у  негра,  гу¬
бами.  Он  уже  учится  в  приготовительном  классе,  а  потому  считает¬
ся  большим  и  самым  умным.  Играет  он  исключительно  из-за  денег.
Не  будь  на  блюдечке  копеек,  он  давно  бы  уже  спал.  Его  карие
глазки  беспокойно  и  ревниво  бегают  по  картам  партнеров.  Страх,
что  он  может  не  выиграть,  зависть  и  финансовые  соображения,
наполняющие  его  стриженую  голову,  не  дают  ему  сидеть  спокойно,
сосредоточиться.  Вертится  он,  как  на  иголках.  Выиграв,  он  с  жад¬
ностью  хватает  деньги  и  тотчас  же  прячет  их  в  карман.  Сестра
его  Аня,  девочка  лет  восьми,  с  острым  подбородком  и  умными
блестящими  глазами,  тоже  боится,  чтобы  кто-нибудь  не  выиграл.
Она  краснеет,  бледнеет  и  зорко  следит  за  игроками.  Копейки
ее  не  интересуют.  Счастье  в  игре  для  нее  вопрос  самолюбия.
 74

Другая  сестра,  Соня,  девочка  шести  лет,  с  кудрявой  головкой  и  с
цветом  лица,  какой  бывает  только  у  очень  здоровых  детей,  у
дорогих  кукол  и  на  бонбоньерках,  играет  в  лото  ради  процесса
игры.  По  лицу  ее  разлито  умиление.  Кто  бы  ни  выиграл,  она  одина¬
ково  хохочет  и  хлопает  в  ладоши.  Алеша,  пухлый,  шаровидный
карапузик,  пыхтит,  сопит  и  пучит  глаза  на  карты.  У  него  ни  коры¬
столюбия,  ни  самолюбия.  Не  гонят  из-за  стола,  не  укладывают
спать  —  и  на  том  спасибо.  По  виду  он  флегма,  но  в  душе  порядоч¬
ная  бестия.  Сел  он  не  столько  для  лото,  сколько  ради  недоразуме¬
ний,  которые  неизбежны  при  игре.  Ужасно  ему  приятно,  если  кто
ударит  или  обругает  кого.  Ему  давно  уже  нужно  кое-куда  сбегать,
но  он  не  выходит  из-за  стола  ни  на  минуту,  боясь,  чтоб  без  него
не  похитили  его  стеклышек  и  копеек.  Так  как  он  знает  одни  только
единицы  и  те  числа,  которые  оканчиваются  нулями,  то  за  него
покрывает  цифры  Аня.  Пятый  партнер,  кухаркин  сын  Андрей,
черномазый  болезненный  мальчик,  в  ситцевой  рубашке  и  с  медным
крестиком  на  груди,  стоит  неподвижно  и  мечтательно  глядит  на
цифры.  К  выигрышу  и  к  чужим  успехам  он  относится  безучастно,
потому  что  весь  погружен  в  арифметику  игры,  в  ее  несложную
философию:  сколько  на  этом  свете  разных  цифр,  и  как  это
Они  не  перепутаются!
 Выкрикивают  числа  все  по  очереди,  кроме  Сони  и  Алеши.
Ввиду  однообразия  чисел  практика  выработала  много  терминов  и
смехотворных  лрозвищ.  Так,  семь  у  игроков  называется  кочергой,
одиннадцать  —  палочками,  семьдесят  семь  —  Семен  Семенычем,
девяносто  —  дедушкой  и  т.  д.  Игра  идет  бойко..
 — 	Тридцать  два!  —  кричит  Гриша,  вытаскивая  из  отцовской
шапки  желтые  цилиндрики.—  Семнадцать]  Кочерга*  Двадцать
восемь  —  сено  косим!
 Аня  видит,  что  Андрей  прозевал  двадцать  восемь.  В  другое
время  она  указала  бы  ему  на  это,  теперь  же,  когда  на  блюдечке
вместе  с  копейкой  лежит  ее  самолюбие,  она  торжествует.
 — 	Двадцать  три!  —  продолжает  Гриша.—  Семен  Семеныч!
Девять!
 — 	Прусак,  прусак!  —  вскрикивает  Соня,  указывая  на  прусака,
бегущего  через  стол.—  Ай!
 — 	Не  бей  его,—  говорит  басом  Алеша.—  У  него,  может  быть,
есть  дети...
 Соня  провожает  глазами  прусака  и  думает  о  его  детях:  какие
это,  должно  быть,  маленькие  прусачата!
 — 	Сорок  три!  Один!  —  продолжает  Гриша,  страдая  от  мысли,
что  у  Ани  уже  две  катерны.—  Шесть1
 — 	Партия1  У  меня  партия!  —  кричит  Соня,  кокетливо  закаты¬
вая  глаза  и  хохоча.
 У  партнеров  вытягиваются  физиономии.
 — 	Проверить!  —  говорит  Гриша,  с  ненавистью  глядя  на
Соню.
 На  правах  большого  и  самого  умного  Гриша  забрал  себе  ре¬
 75

шающий  голос.  Что  он  хочет,  то  и  делают.  Долго  и  тщательно  про¬
веряют  Соню,  и  к  величайшему  сожалению  ее  партнеров  оказыва¬
ется,  что  она  не  смошенничала.  Начинается  следующая  партия.
 — 	А  что  я  вчера  видела!  —  говорит  Аня  как  бы  про  себя.—
Филипп  Филиппыч  заворотил  как-то  веки,  и  у  него  сделались  глаза
красные,  страшные,  как  у  нечистого  духа.
 — 	Я  тоже  видел,—  говорит  Гриша.—  Восемь!  А  у  нас  ученик
умеет  ушами  двигать.  Двадцать  семь!
 Андрей  поднимает  глаза  на  Гришу,  думает  и  говорит:
 — 	Ия  умею  ушами  шевелить...
 — 	А  ну-ка,  пошевели!
 Андрей  шевелит  глазами,  губами  и  пальцами,  и  ему  кажется,
что  его  уши  приходят  в  движение.  Всеобщий  смех.
 — 	Нехороший  человек  этот  Филипп  Филиппыч,—  вздыхает
Соня.—  Вчера  входит  к  нам  в  детскую,  а  я  в  одной  сорочке...  И  мне
стало  так  неприлично!
 — 	Партия!  —  вскрикивает  вдруг  Гриша,  хватая  с  блюдечка
деньги.—  У  меня  партия!  Проверяйте,  если  хотите!
 Кухаркин  сын  поднимает  глаза  и  бледнеет.
 — 	Мне,  значит,  уж  больше  нельзя  играть,—  шепчет  он.
 — 	Почему?
 — 	Потому  что...  потому  что  у  меня  денег  больше  нет.
 — 	Без  денег  нельзя!  —  говорит  Гриша.
 Андрей  на  всякий  случай  еще  раз  роется  в  карманах.  Не  най¬
дя  в  них  ничего,  кроме  крошек  и  искусанного  карандашика,  он
кривит  рот  и  начинает  страдальчески  мигать  глазами.  Сейчас  он
заплачет...
 — 	Я  за  тебя  поставлю!  —  говорит  Соня,  не  вынося  его  муче¬
нического  взгляда.—  Только  смотри,  отдашь  после.
 Деньги  взносятся  и  игра  продолжается.
 — 	Кажется,  где-то  звонят,—  говорит  Аня,  делая  большие
глаза.
 Все  перестают  играть  и,  раскрыв  рты,  глядят  на  темное  окно.
За  темнотой  мелькает  отражение  лампы.
 — 	Это  послышалось.
 — 	Ночью  только  на  кладбище  звонят...—  говорит  Андрей.
 — 	А  зачем  там  звонят?
 — 	Чтоб  разбойники  в  церковь  не  забрались.  Звона  они  боятся.
 — 	А  для  чего  разбойникам  в  церковь  забираться?  —  спраши¬
вает  Соня.
 — 	Известно  для  чего:  сторожей  поубивать!
 Проходит  минута  в  молчании.  Все  переглядываются,  вздраги¬
вают  и  продолжают  игру.  На  этот  раз  выигрывает  Андрей.
 — 	Он  смошенничал,—  басит  ни  с  тбго  ни  с  сего  Алеша.
 — 	Врешь,  я  не  смошенничал!
 Андрей  бледнеет,  кривит  рот  и  —  хлоп  Алешу  по  голове!  Алеша
злобно  таращит  глаза,  вскакивает,  становится  одним  коленом  на
стол  и,  в  свою  очередь,—  хлоп  Андрея  по  щеке!  Оба  дают  друг
 76

другу  еще  по  одной  пощечине  и  ревут.  Соня,  не  выносящая  таких
ужасов,  тоже  начинает  плакать,  и  столовая  оглашается  разного¬
лосым  ревом.  Но  не  думайте,  что  игра  от  этого  кончилась.  Не  про¬
ходит  и  пяти  минут,  как  дети  опять  хохочут  и  мирно  беседуют.
Лица  заплаканы,  но  это  не  мешает  им  улыбаться.  Алеша  даже
счастлив:  недоразумение  было!
 В  столовую  входит  Вася,  ученик  V  класса.  Вид  у  него  зас¬
панный,  разочарованный.
 «Это  возмутительно!  —думает  он,  глядя,  как  Гриша  ощупыва¬
ет  карман,  в  котором  звякают  копейки.—  Разве  можно  давать
детям  деньги?  И  разве  можно  позволять  им  играть  в  азартные
игры?  Хороша  педагогия,  нечего  сказать.  Возмутительно!»
 Но  дети  играют  так  вкусно,  что  у  него  самого  является  охота
присоединиться  к  ним  и  попытать  счастья.
 — 	Погодите,  и  я  сяду  играть,—  говорит  он.
 — 	Ставь  копейку!
 — 	Сейчас,—  говорит  он,  роясь  в  карманах.—  У  меня  копейки
нет,  но  вот  есть  рубль.  Я  ставлю  рубль.
 — 	Нет,  нет,  нет...  копейку  ставь!
 — 	Дураки  вы.  Ведь  рубль  во  всяком  случае  дороже  копейки,—
объясняет  гимназист.—  Кто  выиграет,  тот  мне  сдачи  даст.
 — 	Нет,  пожалуйста!  Уходи!
 Ученик  V  класса  пожимает  плечами  и  идет  в  кухню  взять
у  прислуги  мелочи.  В  кухне  не  оказывается  ни  копейки.
 — 	В  таком  случае  разменяй  мне,—  пристает  он  к  Грише,  придя
из  кухни.—  Я  тебе  промен  заплачу.  Не  хочешь?  Ну,  продай
мне  за  рубль  десять  копеек.
 Гриша  подозрительно  косится  на  Васю:  не  подвох  ли  это  какой-
нибудь,  не  жульничество  ли?
 — 	Не  хочу,—  говорит  он,  держась  за  карман.
 Вася  начинает  выходить  из  себя,  браниться,  называя  игроков
болванами  и  чугунными  мозгами.
 — 	Вася,  да  я  за  тебя  поставлю!  —  говорит  Соня.—  Садись.
 Гимназист  садится  и  кладет  перед  собой  две  карты.  Аня  начи¬
нает  читать  числа.
 — 	Копейку  уронил!  —  заявляет  вдруг  Гриша  взволнованным
голосом.—  Постойте!
 Снимают  лампу  и  лезут  под  стол  искать  копейку.  Хватают
руками  плевки,  ореховую  скорлупу,  стукаются  головами,  но  копей¬
ки  не  находят.  Начинают  искать  снова  и  ищут  до  тех  пор,  пока
Вася  не  вырывает  из  рук  Гриши  лампу  и  не  ставит  ее  на  место.
Гриша  продолжает  искать  в  потемках.
 Но  вот,  наконец,  копейка  найдена.  Игроки  садятся  за  стол
и  хотят  продолжать  игру.
 — 	Соня  спит!  —  заявляет  Алеша.
 Соня,  положив  кудрявую  голову  на  руки,  спит  сладко,  безмя¬
тежно  и  крепко,  словно  она  уснула  час  тому  назад.  Уснула  она
нечаянно,  пока  другие  искали  копейку.
 77

— 	Поди  на  мамину  постель  ложись!  —  говорит  Аня,  уводя
ее  из  столовой.—  Иди!
 Ее  ведут  все  гурьбой,  и  через  какие-нибудь  пять  минут  мамина
постель  представляет  собой  любопытное  зрелище.  Спит  Соня.  Воз¬
ле  нее  похрапывает  Алеша.  Положив  на  их  ноги  голову,  спят  Гри¬
ша  и  Аня.  Тут  же  кстати  заодно  примостился  и  кухаркин  сын
Андрей.  Возле  них  валяются  копейки,  потерявшие  свою  силу
впредь  до  новой  игры.  Спокойной  ночи!
 ТОСКА
 Кому  повем  печаль  мою?..
 Вечерние  сумерки.  Крупный  мокрый  снег  лениво  кружится  око¬
ло  только  что  зажженных  фонарей  и  тонким  мягким  пластом
ложится  на  крыши,  лошадиные  спины,  плечи,  шапки.  Извозчик
Иона  Потапов  весь  бел,  как  привидение.  Он  согнулся,  насколько
только  возможно  согнуться  живому  телу,  сидит  на  козлах  и  не
шевельнется.  Упади  на  него  целый  сугроб,  то  и  тогда  бы,  кажется,
он  не  нашел  нужным  стряхивать  с  себя  снег...  Его  лошаденка  тоже
бела  и  неподвижна.  Своею  неподвижностью,  угловатостью  форм
и  палкообразной  прямизною  ног  она  даже  вблизи  похожа  на  копе¬
ечную  пряничную  лошадку.  Она,  по  всей  вероятности,  погружена  в
мысль.  Кого  оторвали  от  плуга,  от  привычных,  серых  картин  и
бросили  сюда,  в  этот  омут,  полный  чудовищных  огней,  неугомон¬
ного  треска  и  бегущих  людей,  тому  нельзя  не  думать...
 Иона  и  его  лошаденка  не  двигаются  с  места  уже  давно.
Выехали  они  со  двора  еще  до  обеда,  а  почина  все  нет  и  нет.  Но
вот  на  город  спускается  вечерняя  мгла.  Бледность  фонарных  огней
уступает  свое  место  живой  краске,  и  уличная  суматоха  становит¬
ся  шумнее.
 — 	Извозчик,  на  Выборгскую!  —  слышит  Иона.—  Извозчик!
 Иона  вздрагивает  и  сквозь  ресницы,  облепленные  снегом,  ви¬
дит  военного  в  шинели  с  капюшоном.
 — 	На  Выборгскую!  —  повторяет  военный.—  Да  ты  спишь,  что
ли?  На  Выборгскую!
 В  знак  согласия  Иона  дергает  вожжи,  отчего  со  спины  лоша¬
ди  и  с  его  плеч  сыплются  пласты  снега...  Военный  садится  в  сани.
Извозчик  чмокает  губами,  вытягивает  по-лебединому  шею,  при¬
поднимается  и  больше  по  привычке,  чем  по  нужде,  машет  кнутом.
Лошаденка  тоже  вытягивает  шею,  кривит  свои  палкообраз¬
ные  ноги  и  нерешительно  двигается  с  места...
 — 	Куда  прешь,  леший!  —  на  первых  же  порах  слышит  Иона
возгласы  из  темной  движущейся  взад  и  вперед  массы.—  Куда  чер¬
ти  несут?  Пррава  держи!
 — 	Ты  ездить  не  умеешь!  Права  держи!  —  сердится  военный.
 Бранится  кучер  с  кареты,  злобно  глядит  и  стряхивает  с  рука¬
ва  снег  прохожий,  перебегавший  дорогу  и  налетевший  плечом
 78

на  морду  лошаденки.  Иона  ерзает  на  козлах,  как  на  иголках,  ты¬
кает  в  стороны  локтями  и  водит  глазами,  как  угорелый,  словно
не  понимает,  где  он  и  зачем  он  здесь.
 — 	Какие  все  подлецы!  —  острит  военный.—  Так  и  норовят
столкнуться  с  тобой  или  под  лошадь  попасть.  Это  они  сговорились.
 Иона  оглядывается  на  седока  и  шевелит  губами...  Хочет  он,
по-видимому,  что-то  сказать,  но  из  горла  не  выходит  ничего,  кро¬
ме  сипенья.
 — 	Что?  —  спрашивает  военный.
 Иона  кривит  улыбкой  рот,  напрягает  свое  горло  и  сипит:
 — 	А  у  меня,  барин,  тово...  сын  на  этой  неделе  помер.
 — 	Гм!..  Отчего  же  он  умер?
 Иона  оборачивается  всем  туловищем  к  седоку  и  говорит:
 — 	А  кто  же  его  знает!  Должно,  от  горячки...  Три  дня  поле¬
жал  в  больнице  и  помер...  Божья  воля.
 — 	Сворачивай,  дьявол!  —  раздается  в  потемках.—  Повылази¬
ло,  что  ли,  старый  пес?  Гляди  глазами!
 — 	Поезжай,  поезжай...—  говорит  седок.—  Этак  мы  и  до  завт¬
ра  не  доедем.  Подгони-ка!
 Извозчик  опять  вытягивает  шею,  приподнимается  и  с  тяжелой
грацией  взмахивает  кнутом.  Несколько  раз  потом  оглядывается  он
на  седока,  но  тот  закрыл  глаза  и,  по-видимому,  не  расположен
слушать.  Высадив  его  на  Выборгской,  он  останавливается  у  трак¬
тира,  сгибается  на  козлах  и  опять  не  шевельнется...  Мокрый  снег
опять  красит  набело  его  и  лошаденку.  Проходит  час,
другой...
 По  тротуару,  громко  стуча  калошами  и  перебраниваясь,  про¬
ходят  трое  молодых  людей:  двое  из  них  высоки  и  тонки,  третий
мал  и  горбат.
 — 	Извозчик,  к  Полицейскому  мосту!  —  кричит  дребезжащим
голосом  горбач.—  Троих...  двугривенный!
 Иона  дергает  вожжами  и  чмокает.  Двугривенный  цена  не  сход¬
ная,  но  ему  не  до  цены...  Что  рубль,  что  пятак  —  для  него  те¬
перь  все  равно,  были  бы.только  седоки...  Молодые  люди,  толкаясь
и  сквернословя,  подходят  к  саням  и  все  трое  сразу  лезут  на  си¬
денье.  Начинается  решение  вопроса:  кому  двум  сидеть,  а  кому
третьему  стоять?  После  долгой  перебранки,  капризничанья  и
попреков  приходят  к  решению,  что  стоять  должен  горбач,  как
самый  маленький.
 — 	Ну,  погоняй!  —  дребезжит  горбач,  устанавливаясь  и  дыша
в  затылок  Ионы.—  Лупи!  Да  и  шапка  же  у  тебя,  братец!  Хуже
во  всем  Петербурге  не  найти...
 — 	Гы-ы...  гы-ы...—хохочет  Иона.  —  Какая  есть...
 — 	Ну  ты,  какая  есть,  погоняй.  Этак  ты  всю  дорогу  будешь
ехать?  Да?  А  по  шее?..
 — 	Голова  трещит...—  говорит  один  из  длинных.—  Вчера  у
Дукмасовых  мы  вдвоем  с  Васькой  четыре  бутылки  коньяку
выпили.
 79

— 	Не  понимаю,  зачем  врать!  —  сердится  длинный.—Врет,
как  скотина.
 — 	Накажи  меня  бог,  правда...
 — 	Это  такая  же  правда,  как  то,  что  вошь  кашляет.
 — 	Гы-ы!  —  ухмыляется  Иона.—  Ве-еселые  господа!
 — 	Тьфу,  чтоб  тебя  черти!..—  возмущается  горбач.—  Пое¬
дешь  ты,  старая  холера,  или  нет?  Разве  так  ездят?  Хлобысни-
ка  ее  кнутом!  Но,  черт!  Но!  Хорошенько  ее!
 Иона  чувствует  за  своей  спиной  вертящееся  тело  и  голосовую
дрожь  горбача.  Он  слышит  обращенную  к  нему  ругань,  видит
людей,  и  чувство  одиночества  начинает  мало-помалу  отлегать  от
груди.  Горбач  бранится  до  тех  пор,  пока  не  давится  вычурным,
шестиэтажным  ругательством  и  не  разражается  кашлем.  Длинные
начинают  говорить  о  какой-то  Надежде  Петровне.  Иона  огляды¬
вается  на  них.  Дождавшись  короткой  паузы,  он  оглядывается
еще  раз  и  бормочет:
 — 	А  у  меня  на  этой  неделе...  тово...  сын  помер!
 — 	Все  помрем...—  вздыхает  горбач,  вытирая  после  кашля
губы.—  Ну,  погоняй,  погоняй!  Господа,  я  решительно  не  могу
дальше  так  ехать!  Когда  он  нас  довезет?
 — 	А  ты  его  легонечко  подбодри...  в  шею!
 — 	Старая  холера,  слышишь?  Ведь  шею  накостыляю!..  С
вашим  братом  церемониться,  так  пешком  ходить!..  Ты  слышишь,
Змей  Горыныч?  Или  тебе  плевать  на  наши  слова?
 И  Иона  больше  слышит,  чем  чувствует,  звуки  подзатыльника.
 — 	Гы-ы...—  смеется  он.—  Веселые  господа...  дай  бог  здо¬
ровья!
 — 	Извозчик,  ты  женат?  —  спрашивает  длинный.
 — 	Я-то?  Гы-ы...  ве-еселые  господа!  Теперя  у  меня  одна
^кена  —  сырая  земля...  Хи-хо-хо...  Могила  то  есть!..  Сын-то  вот
помер,  а  я  жив...  Чудное  дело,  смерть  дверью  обозналась...  За-
место  того,  чтоб  ко  мне  идтить,  она  к  сыну...
 И  Иона  оборачивается,  чтобы  рассказать,  как  умер  его  сын,
но  тут  горбач  легко  вздыхает  и  заявляет,  что,  слава  богу,  они,
наконец,  приехали.  Получив  двугривенный,  Иона  долго  глядит
вслед  гулякам,  исчезающим  в  темном  подъезде.  Опять  он  одинок,  и
опять  наступает  для  него  тишина...  Утихшая  ненадолго  тоска
появляется  вновь  и  распирает  грудь  еще  с  большей  силой.  Глаза
Ионы  тревожно  и  мученически  бегают  по  толпам,  снующим  по  обе
стороны  улицы:  не  найдется  ли  из  этих  тысяч  людей  хоть  один,
который  выслушал  бы  его?  Но  толпы  бегут,  не  замечая  ни  его,  ни
тоски...  Тоска  громадная,  не  знающая  границ.  Лопни  грудь  Ионы
и  вылейся  из  нее  тоска,  так  она  бы,  кажется,  весь  свет  залила,
но  тем  не  менее  ее  не  видно.  Она  сумела  поместиться  в  такую
ничтожную  скорлупу,  что  ее  не  увидишь  днем  с  огнем...
 Иона  видит  дворника  с  кульком  и  решает  заговорить  с  ним.
 — 	Нилый,  который  теперь  час  будет?  —  спрашивает  он.
 — 	Десятый...  Чего  же  стал  здесь?  Проезжай!
 80

Иона  отъезжает  на  несколько  шагов,  изгибается  и  отдается  тос¬
ке...  Обращаться  к  людям  он  считает  уже  бесполезным.  Но  не  про¬
ходит  и  пяти  минут,  как  он  выпрямляется,  встряхивает  головой,  словно
почувствовав  острую  боль,  и  дергает  вожжи...  Ему  невмоготу.
 «Ко  двору,—  думает  он.—  Ко  двору!»
 И  лошаденка,  точно  поняв  его  мысль,  начинает  бежать  рысцой.
Спустя  часа  полтора  Иона  сидит  уже  около  большой,  грязной  печи.
На  печи,  на  полу,  на  скамьях  храпит  народ.  В  воздухе  «спираль»
и  духота...  Иона  глядит  на  спящих,  почесывается  и  жалеет,  что  так
рано  вернулся  домой...
 «И  на  овес  не  выездил,—  думает  он.—  Оттого-то  вот  и  тос¬
ка.  Человек,  который  знающий  свое  дело...  который  и  сам  сыт,
и  лошадь  сыта,  завсегда  покоен...»
 В  одном  из  углов  поднимается  молодой  извозчик,  сонно  кря¬
кает  и  тянется  к  ведру  с  водой.
 — 	Пить  захотел?  —  спрашивает  Иона.
 — 	Стало  быть,  пить!
 — 	Так...  На  здоровье...  А  у  меня,  брат,  сын  помер...  Слы¬
хал?  На  этой  неделе  в  больнице...  История!
 Иона  смотрит,  какой  эффект  произвели  его  слова,  но  не  видит
ничего.  Молодой  укрылся  с  головой  и  уже  спит.  Старик  вздыхает  и
чешется...  Как  молодому  хотелось  пить,  так  ему  хочется  гово¬
рить.  Скоро  будет  неделя,  как  умер  сын,  а  он  "еще  путем  не  го¬
ворил  ни  с  кем...  Нужно  поговорить  с  толком,  с  расстановкой...
Надо  рассказать,  как  заболел  сын,  как  он  мучился,  что  говорил
перед  смертью,  как  умер...  Нужно  описать  похороны  и  поездку
в  больницу  за  одеждой  покойника.  В  деревне  осталась  дочка
Анисья...  И  про  нее  нужно  поговорить...  Да  мало  ли  о  чем  он
может  теперь  поговорить?  Слушатель  должен  охать,  вздыхать,
причитывать...  А  с  бабами  говорить  еще  лучше.  Те  хоть  и  дуры,  но
ревут  от  двух  слов.
 «Пойти  лошадь  поглядеть,—  думает  Иона.—  Спать  всегда  ус¬
пеешь...  Небось  выспишься...»
 Он  одевается  и  идет  в  конюшню,  где  стоит  его  лошадь.  Дума¬
ет  он  об  овсе,  сене,  о  погоде...  Про  сына,  когда  один,  думать  он  не
может...  Поговорить  с  кем-нибудь  о  нем  можно,  но  самому  думать
и  рисовать  себе  его  образ  невыносимо  жутко...
 — 	Жуешь?  —  спрашивает  Иона  свою  лошадь,  видя  ее  блестя¬
щие  глаза.—  Ну,  жуй,  жуй...  Коли^на  овес  не  выездили,  сено  есть
будем...  Да...  Стар  уж  стал  я  ездить...  Сыну  бы  ездить,  а  не
мне...  То  настоящий  извозчик  был...  Жить  бы  только...
 Иона  молчит  некоторое  время  и  продолжает:
 — 	Так-то,  брат,  кобылочка...  Нету  Кузьмы  Ионыча...  Прика¬
зал  долго  жить...  Взял  и  помер  зря...  Таперя,  скажем,  у  те.бя
жеребеночек,  и  ты  этому  жеребеночку  родная  мать...  И  вдруг,  ска¬
жем,  этот  самый  жеребеночек  приказал  долго  жить...  Ведь  жалко?
 Лошаденка  жует,  слушает  и  дышит  на  руки  своего  хозяина...
 Иона  увлекается  и  рассказывает  ей  все...
 81

ГЛУПЫЙ  ФРАНЦУЗ
 Клоун  из  цирка  братьев  Гинц,  Генри  Пуркуа,  зашел  в  москов¬
ский  трактир  Тестова  позавтракать.
 — 	Дайте  мне  консоме!  —  приказал  он  половому.
 — 	Прикажете  с  пашотом  или  без  пашота?
 — 	Нет,  с  пашотом  слишком  сытно...  Две-три  гренки,  пожалуй,
дайте...
 В  ожидании,  пока  подадут  консоме,  Пуркуа  занялся  наблюде¬
нием.  Первое,  что  бросилось  ему  в  глаза,  был  какой-то  полный,
благообразный  господин,  сидевший  за  соседним  столом  и  пригото¬
влявшийся  есть  блины.
 «Как,  однако,  много  подают  в  русских  ресторанах!  —  подумал
француз,  глядя,  как  сосед  поливает  свои  блины  горячим  маслом.—
Пять  блинов!  Разве  один  человек  может  съесть  так  много  теста?»
 Сосед  между  тем  помазал  блины  икрой,  разрезал  все  их  на  по¬
ловинки  и  проглотил  скорее  чем  в  пять  минут...
 — 	Челаэк!  —  обернулся  он  к  половому.—  Подай  еще  порцию!
Да  что  у  вас  за  порции  такие?  Подай  сразу  штук  десять  или
пятнадцать!  Дай  балыка...  семги,  что  ли!
 «Странно...—  подумал  Пуркуа,  рассматривая  соседа.—  Съел
пять  кусков  теста  и  еще  просит!  Впрочем,  такие  феномены  не
составляют  редкости...  У  меня  у  самого  в  Бретани  был  дядя
Франсуа,  который  на  пари  съедал  две  тарелки  супу  и  пять  барань¬
их  котлет...  Говорят,  что  есть  также  болезни,  когда  много  едят...»
 Половой  поставил  перед  соседом  гору  блинов  и  две  тарелки
с  балыком  и  семгой.  Благообразный  господин  выпил  рюмку  водки,
закусил  семгой  и  принялся  за  блины.  К  великому  удивлению
Пуркуа,  ел  он  их  спеша,  едва  разжевывая,  как  голодный...
 «Очевидно,  ‘болен...—  подумал  француз.—  И  неужели  он,  чу¬
дак,  воображает,  что  съест  всю  эту  гору?  Не  съест  и  трех  кусков,
как  желудок  его  будет  уже  полон,  а  ведь  придется  платить  за
всю  гору!»
 — 	Дай  еще  икры!  —  крикнул  сосед,  утирая  салфеткой  масле¬
ные  губы.—  Не  забудь  зеленого  луку!
 «Но...  однако,  уж  половины  горы  нет!  —  ужаснулся  клоун.—
Боже  мой,  он  и  всю  семгу  съел?  Это  даже  неестественно...  Неужели
человеческий  желудок  так  растяжим?  Не  может  быть!  Как  бы  ни
был  растяжим  желудок,  но  он  не  может  растянуться  за  пределы
живота...  Будь  этот  господин  у  нас  во  Франции,  его  показывали  бы
за  деньги...  Боже,  уже  нет  горы!»
 — 	Подашь  бутылку  Нюи...—  сказал  сосед,  принимая  от  поло¬
вого  икру  и  лук.—  Только  погрей  сначала...  Что  еще?  Пожалуй,
дай  еще  порцию  блинов...  Поскорее  только...
 — 	Слушаю...  А  на  после  блинов  что  прикажете?
 — 	Что-нибудь  полегче...  Закажи,порцию  селянки  из  осетрины
по-русски  и...  и...  Я  подумаю,  ступай!
 «Может  быть,  это  мне  снится?  —  изумился  клоун,  откидываясь
 82

на  спинку  стула.—  Этот  человек  хочет  умереть.  Нельзя  безнака¬
занно  съесть  такую  массу.  Да,  да,  он  хочет  умереть!  Это  видно  по
его  грустному  лицу.  И  неужели  прислуге  не  кажется  подозритель¬
ным,  что  он  так  много  ест?  Не  может  быть!»
 Пуркуа  подозвал  к  себе  полового,  который  служил  у  сосед¬
него  стола,  и  спросил  шепотом:
 — 	Послушайте,  зачем  вы  так  много  ему  подаете?
 — 	То  есть,  э...  э...  они  требуют-с!  Как  же  не  подавать-с!  —
удивился  половой.
 — 	Странно,  но  ведь  он  тают  образом  может  до  вечера  сидеть
здесь  и  требовать!  Если  у  вас  у  самих  не  хватает  смелости  отка¬
зывать  ему,  то  доложите  метрдотелю,  пригласите  полицию!
 Половой  ухмыльнулся,  пожал  плечами  и  отошел.
 «Дикари!  —  возмутился  про  себя  француз.—  Они  еще  рады,
что  за  столом  сидит  сумасшедший,  самоубийца,  который  может
съесть  на  лишний  рубль!  Ничего,  что  умрет  человек,  была  бы
только  выручка!»
 — 	Порядки,  нечего  сказать!  —  проворчал  сосед,  обращаясь  к
французу.—  Меня  ужасно  раздражают  эти  длинные  антракты!
От  порции  до  порции  изволь  ждать  пблчаса!  Этак  и  аппетит  про¬
падет  к  черту,  и  опоздаешь...  Сейчас  три  часа,  а  мне  к  пяти  надо
быть  на  юбилейном  обеде.
 — 	Pardon,  monsieur1,—  побледнел  Пуркуа,—  ведь  вы  уж
обедаете!
 — 	Не-ет...  Какой  же  это  обед?  Это  завтрак...  блины...
 Тут  соседу  принесли  селянку.  Он  налил  себе  полную  тарелку,
поперчил  кайенским  перцем  и  стал  хлебать...
 «Бедняга...—  продолжал  ужасаться  француз.—  Или  он  болен
и  не  замечает  своего  опасного  состояния,  или  же  он  делает  все
это  нарочно...  с  целью  самоубийства...  Боже  мой,  знай  я,  что
наткнусь  здесь  на  такую  картину,  то  ни  за  что  бы  не  пришел  сюда!
Мои  нервы  не  выносят  таких  сцен!»
 И  француз  с  сожалением  стал  рассматривать  лицо  соседа,  каж¬
дую  минуту  ожидая,  что  вот-вот  начнутся  с  ним  судороги,  какие
всегда  бывали  у  дядя  Франсуа  после  опасного  пари...
 «По-видимому,  человек  интеллигентный,  молодой...  полный
сил...—  думал  он,  глядя  на  соседа.—  Быть  может,  приносит  пользу
своему  отечеству...  и  весьма  возможно,  что  имеет  молодую  жену,
детей...  Судя  по  одежде,  он  должен  быть  богат,  доволен...
но  что  же  заставляет  его  решаться  на  такой  шаг?..  И  неужели  он
не  мог  избрать  другого  способа,  чтобы  умереть?  Черт  знает,
как  дешево  ценится  жизнь!  И  как  низок,  бесчеловечен  я,  сидя
здесь  и  не  идя  к  нему  на  помощь!  Быть  может,  его  еще  можно
спасти!»
 Пуркуа  решительно  встал  из-за  стола  и  подошел  к  соседу.
 — 	Послушайте,  monsieur,—  обратился  он  к  нему  тихим,
 1  Извините,  сударь  (франц.).
 83

вкрадчивым  голосом.—  Я  не  имею  чести  быть  знаком  с  вами,  но
тем  не  менее,  верьте,  я  друг  ваш...  Не  могу  ли  я  вам  помочь  чем-
нибудь?  Вспомните,  вы  еще  молоды...  у  вас  жена,  дети...
 — 	Я  вас  не  понимаю!  —  замотал  головой  сосед,  тараща  на
француза  глаза.
 — 	Ах,  зачем  скрытничать,  monsieur?  Ведь  я  отлично  вижу!
Вы  так  много  едите,  что...  трудно  не  подозревать...
 — 	Я  много  ем?!  —  удивился  сосед.—  Я?!  Полноте...  Как  же
мне  не  есть,  если  я  с  самого  утра  ничего  не  ел?
 — 	Но  вы  ужасно  много  едите!
 — 	Да  ведь  не  вам  платить!  Что  вы  беспокоитесь?  И  вовсе
я  не  много  ем!  Поглядите,  ем,  как  все!
 Пуркуа  поглядел  вокруг  себя  и  ужаснулся.  Половые,  толкаясь
и  налетая  друг  на  друга,  носили  целые  горы  блинов...  За  столами
сидели  люди  и  поедали  горы  блинов,  семгу,  икру...  с  таким  же
аппетитом  и  бесстрашием,  как  и  благообразный  господин.
 «О,  страна  чудес!  —  думал  Пуркуа,  выходя  из  ресторана.—
Не  только  климат,  но  даже  желудки  делают  у  них  чудеса!  О,  стра¬
на,  чудная  страна!»
 волк
 Помещик  Нилов,  плотный,  крепкий  мужчина,  славящийся  на
всю  губернию  своей  необыкновенной  физической  силой,  и  следова¬
тель  Куприянов,  возвращаясь  однажды  вечером  с  охоты,  завер¬
нули  на  мельницу  к  старику  Максиму.  До  усадьбы  Нилова  остава¬
лось  только  две  версты,  но  охотники  так  утомились,  что  идти  даль¬
ше  не  захотели  и  порешили  сделать  на  мельнице  продолжительный
привал.  Это  решение  имело  тем  больший  смысл,  что  у  Максима
водились  чай  и  сахар,  а  при  охотниках  имелся  приличный  запас
водки,  коньяку  и  разной  домашней  снеди.
 После  закуски  охотники  принялись  за  чай  и  разговорились.
 — 	Что  новенького,  дед?  —  обратился  Нилов  к  Максиму.
 — 	Что  новенького?  —  усмехнулся  старик.—  А  то  новенько¬
го,  что  собираюсь  у  вашей  милости  ружьеца  попросить.
 — 	На  что  тебе  ружье?
 — 	Чего-с?  Оно,  пожалуй,  хоть  и  не  надо.  Я  ведь  это  только
так  спрашиваю,  для  пущей  важности...  Все  равно  стрелять  не
вижу.  Шут  его  знает,  откуда  бешеный  волк  взялся.  Второй  уж
день,  как  тут  бегает...  Вчера  ввечеру  около  деревни  жеребенка
и  двух  собак  зарезал,  а  нынче  чуть  свет  выхожу  я,  а  он,  проклятый,
сидит  под  ветлой  и  бьет  себя  лапой  по  морде.  Я  на  него  —  «тю!»,
а  он  глядит  на  меня,  как  нечистая  сила...  Я  в  него  камнем,  а  он
заклацал  зубами,  засветил  очами,  как  свечками,  и  подался  к  оси¬
новому  узлеску...  Испугался  я  до  смерти.
 — 	Черт  знает  что...—  пробормотал  следователь.—  Бешеный
волк  бегает,  а  мы  тут  шатаемся...
 — 	Ну,  так  что  же?  Ведь  мы  с  ружьями.
 84

— 	Не  станете  же  вы  стрелять  в  волка  дробью...
 — 	Зачем  стрелять?  Можно  просто  прикладом  уложить.
 И  Нилов  стал  доказывать,  что  нет  ничего  легче,  как  убить
волка  прикладом,  и  рассказал  один  случай,  когда  он  одним  ударом
обыкновенной  трости  уложил  на  месте  напавшую  на  него  большую
бешеную  собаку.
 — 	Вам  хорошо  рассуждать!  —  вздохнул  следователь,  с  за¬
вистью  поглядев  на  его  широкие  плёчи.—  Силища  у  вас  —  слава
тебе  господи,  на  десятерых  хватит.  Не  то  что  тростью,  вы  и  пальцем
собаку  уложите.  Простой  же  смертный,  пока  соберется  поднять
палку,  да  пока  наметит  место,  по  которому  ударить,  да  пока  что,
собака  успеет  его  раз  пять  укусить.  Неприятная  история...  Нет
болезни  мучительнее  и  ужаснее,  как  водобоязнь.  Когда  мне  впер¬
вые  довелось  увидеть  бешеного  человека,  я  дней  пять  потом  ходил.,
как  шальной,  и  возненавидел  тогда  всех  в  мире  собачников  и
собак.  Во-первых,  ужасна  эта  скоропостижность,  экспромтность
болезни...  Идет  человек  здоровый,  покойный,  ни  о  чем  не  думает,  и
вдруг  ни  с  того  ни  с  сего  —  цап  его  бешеная  собака!  Человеком
моментально  овладевает  ужасная  мысль,  что  он  погиб  безвозврат¬
но,  что  нет  спасения...  Засим  можете  себе  вообразить  томительное,
гнетущее  ожидание  болезни,  не  оставляющее  укушенного  ни  на  од¬
ну  минуту.  За  ожиданием  следует  сама  болезнь...  Ужаснее  же  все¬
го,  что  эта  болезнь  неизлечима.  Уж  коли  заболел,  то  пиши  пропало.
В  медицине,  насколько  мне  известно,  нет  даже  намека  на  возмож¬
ность  излечения.
 — 	А  у  нас  в  деревне  лечат,  барин!  —  сказал  Максим.—
Мирон  кого  угодно  вылечит.
 — 	Чепуха...—  вздохнул  Нилов.—  Насчет  Мирона  все  это  одни
только  разговоры.  Прошлым  летом  на  деревне  Степку  искусала
собака,  и  никакие  Мироны  не  помогли...  Как  ни  поили  его  всякою
дрянью,  а  все-таки  взбесился.  Нет,  дедуся,  ни  черта  не  поделаешь.
Случись  со  мною  такая  оказия,  укуси  меня  бешеная  собака,  я  бы
себе  пулю  пустил  в  лоб.
 Страшные  рассказы  о  водобоязни  имели  свое  действие.  Охот¬
ники  постепенно  умолкли  и  продолжали  пить  молча.  Каждый
невольно  задумался  о  роковой  зависимости  жизни  и  счастья
человека  от  случайностей  и  пустяков,  по-видимому,  ничтожных,  не
стоящих,  как  говорится,  яйца  выеденного.  Всем  стало  скучно  и
грустно.
 После  чаю  Нилов  потянулся  и  встал...  Ему  захотелось  выйти
наружу.  Походив  немного  около  закромов,  он  отворил  маленькую
дверцу  и  вышел.  На  дворе  давно  уже  кончились  сумерки  и  насту¬
пил  настоящий  вечер.  От  реки  веяло  тихим,  непробудным  сном.
 На  плотине,  залитой  лунным  светом,  не  было  ни  кусочка  тени;
на  середине  ее  блестело  звездой  горлышко  от  разбитой  бутылки.
Два  колеса  мельницы,  наполовину  спрятавшись  в  тени  широкой
ивы,  глядели  сердито,  уныло...
 Нилов  вздохнул  всей  грудью  и  взглянул  на  реку...  Ничто  не
 85

двигалось.  Вода  и  берега  спали,  даже  рыба  не  плескалась...
Но  вдруг  Нилову  показалось,  что  на  том  берегу,  повыше  кустов
ивняка,  что-то  похожее  на  тень  прокатилось  черным  шаром.
Он  прищурил  глаза.  Тень  исчезла,  но  скоро  опять  показалась
и  зигзагами  покатилась  к  плотине.
 «Волк!»  —  вспомнил  Нилов.
 Но  прежде  чем  в  голове  его  мелькнула  мысль  о  том,  что  нужно
бежать  назад,  в  мельницу,  темный  шар  уже  катился  по  плотине,
не  прямо  на  Нилова,  а  зигзагами.
 «Если  я  побегу,  то  он  нападет  на  меня  сзади,—  соображал
Нилов,  чувствуя,  как  на  голове  у  него  под  волосами  леденеет
кожа.  —  Боже  мой,  даже  палки  нет!  Ну,  буду  стоять  и...  и  задушу
его!»
 И  Нилов  стал  внимательно  следить  за  движениями  волка  и  за
выражением  его  фигуры.  Волк  бежал  по  краю  плотины,  уже
поравнялся  с  ним...
 «Он  мимо  бежит!»  —  подумал  Нилов,  не  спуская  с  него  глаз.
 Но  в  это  время  волк,  не  глядя  на  него  и  будто  нехотя,  издал
жалобный  скрипучий  звук,  повернул  к  нему  морду  и  остано¬
вился.  Он  точно  соображал:  напасть  или  пренебречь?
 «Ударить  по  голове  кулаком...—  думал  Нилов.—  Ошеломить...»
 Нилов  так  растерялся,  что  не  понял,  кто  первый  начал  борь¬
бу:  он  или  волк?  Он  только  понял,  что  настал  какой-то  особенно
страшный,  критический  момент,  когда  понадобилось  сосредото¬
чить  всю  силу  в  правой  руке  и  схватить  волка  за  шею  около  затыл¬
ка.  Тут  произошло  нечто  необыкновенное,  чему  трудно  поверить  и
что  самому  Нилову  казалось  сном.  Схваченный  волк  жалобно  за¬
рычал  и  рванулся  с  такой  силой,  что  складка  кожи,  холодная  и
мокрая,  сжатая  рукою  Нилова,  заскользила  между  пальцами.
Волк,  стараясь  высвободить  свой  затылок,  поднялся  на  задние  ла¬
пы.  Тогда  Нилов  левой  рукой  схватил  его  за  правую  лапу,  сжал
ее  у  самой  подмышки,  потом  быстро  отнял  свою  правую  руку  от
затылка  волка  и,  сжавши  ею  левую  подмышку,  поднял  волка  на
воздух.  Все  это  было  делом  одного  мгновения.  Чтобы  волк  не  уку¬
сил  его  за  руки  и  чтобы  не  дать  его  голове  ворочаться,  Нилов  боль¬
шие  пальцы  обеих  рук  вонзил  в  его  шею  околб  ключиц,  словно
шпоры...  Волк  уперся  лапами  в  его  плечи  и,  получив  таким  образом
точку  опоры,  затрясся  со  страшной  силой.  Укусить  руки  Нилова
до  локтя  он  не  мог,  протянуть  же  морду  к  лицу  и  плечам  ему  меша¬
ли  пальцы,  давившие  его  шею  и  причинявшие  ему  сильную  боль...
 «Скверно!  —  думал  Нилов,  оттягивая  возможно  дальше  назад
свою  голову.—  Слюна  его  попала  мне  на  губу.  Стало  быть,  все
равно  уже  пропал,  даже  если  и  избавлюсь  от  него  каким-нибудь
чудом».
 — 	Ко  мне!  —  закричал  он.—  Максим!  Ко  мне!
 Оба,  Нилов  и  волк,  головы  которых  были  на  одном  уровне,
глядели  в  глаза  друг  другу...  Волк  щелкал  зубами,  издавал  скрипу¬
чие  звуки  и  брызгал...  Задние  лапы  его,  ища  опоры,  ерзали  по
 86

коленям  Нилова...  В  глазах  светилась  луна,  но  не  видно  было  ниче¬
го,  похожего  на  злобу;  они  плакали  и  походили  на  человеческие.
 — 	Ко  мне!  —  закричал  еще  раз  Нилов.—  Максим!
 Но  на  мельнице  его  не  слышали.  Он  инстинктивно  чувствовал,
что  от  громкого  крика  может  убавиться  его  сила,  а  потому
кричал  не  громко.
 «Буду  пятиться  назад...—  решил  он.—  Дойду  задом  до  две¬
рей  и  там  крикну».
 Он  начал  пятиться,  но  не  прошел  и  двух  аршин,  как  почувст¬
вовал,  что  его  правая  рука  слабеет  и  отекает.  Затем  вскоре  насту¬
пил  момент,  когда  он  услышал  свой  собственный,  душу  раздираю¬
щий  крик  и  почувствовал  острую  боль  в  правом  плече  и  влажную
теплоту,  разлившуюся  вдруг  по  всей  руке  и  по  груди.  Затем  он
слышал  голос  Максима,  понял  выражение  ужаса  на  лице  прибе¬
жавшего  следователя...
 Выпустил  он  из  рук  своего  врага,  когда  у  него  насильно  уже
разжали  пальцы  и  доказали  ему,  что  волк  убит.  Отуманенный
сильными  ощущениями,  чувствуя  уже  кровь  на  бедрах  и  в  правом
сапоге,  близкий  к  обмороку,  вернулся  он  на  мельницу.  Огонь,
вид  самовара  и  бутылок  привели  его  в  чувство  и  напомнили  ему
все  только  что  пережитые  им  ужасы  и  опасность,  которая  для
него  только  что  еще  начиналась.  Бледный,  с  широкими  зрачками
и  с  мокрой  головой,  он  сел  на  мешки  и  в  изнеможении  опустил
руки.  Следователь  и  Максим  раздели  его  и  занялись  раной.  Рана
оказалась  солидной.  Волк  порвал  кожу  на  всем  плече  и  тронул
даже  мускулы.
 — 	Отчего  вы  не  бросили  его  в  реку?  —  возмущался  бледный
следователь,  останавливая  кровотечение.—  Отчего  в  реку  вы  его  не
бросили?
 — 	Не  догадался!  Боже  мой,  не  догадался!
 Следователь  начал  было  утешать  и  обнадеживать,  но  после
тех  густых  красок,  на  которые  он  был  так  щедр,  когда  раньше  опи¬
сывал  водобоязнь,  всякие  утешительные  речи  были  бы  неуместны,
а  потому  он  почел  за  лучшее  молчать.  Перевязавши  кое-как
рану,  он  послал  Максима  в  усадьбу  за  лошадями,  но  Нилов  не
стал  дожидаться  экипажа  и  пошел  домой  пешком.
 Утром  часов  в  шесть  он,  бледный,  непричесанный,  похудевший
от  боли  и  бессонной  ночи,  приехал  на  мельницу.
 — 	Дед,—  обратился  он  к  Максиму,—  вези  меня  к  Мирону!
Скорей!  Идем,  садись  в  коляску!
 Максим,  тоже  бледный  и  не  спавший  всю  ночь,  сконфузился,
несколько  раз  оглянулся  и  сказал  шепотом:
 — 	Не  надо,  барин,  к  Мирону  ехать...  И  я,  извините,  лечить
умею.
 — 	Хорошо,  только  скорее,  пожалуйста!
 И  Нилов  нетерпеливо  затопал  ногами.  Старик  поставил  его  ли¬
цом  к  востоку,  прошептал  что-то  и  дал  ему  хлебнуть  из  кружки
какой-то  противной  теплой  жидкости  с  полынным  вкусом.
 87

— 	А  Степка  умер...—  пробормотал  Нилов.—  Допустим,  что  у
народа  есть  средства,  но...  но  почему  же  Степка  умер?  Ты  все-
таки  свези  меня  к  Мирону!
 От  Мирона,  которому  он  не  верил,  он  поехал  в  больницу  к  Ов¬
чинникову.  Получив  здесь  пилюли  из  белладонны  и  совет  лечь  в
постель,  он  переменил  лошадей  и,  не  обращая  внимания  на  страш¬
ную  боль  в  руке,  поехал  в  город,  к  городским  докторам.
 Дня  через  четыре,  поздно  вечером,  он  вбежал  к  Овчинникову  и
повалился  на  диван.
 — 	Доктор!  —  начал  он,  задыхаясь  и  вытирая  рукавом  пот  с
бледного,  похудевшего  лица.—  Григорий  Иваныч!  Делайте  со
мной  что  хотите,  но  дальше  оставаться  я  так  не  могу!  Или  лечите
меня,  или  отравите,  а  так  не  оставляйте!  Бога  ради!  Я  сошел
с  ума!
 — 	Вам  нужно  лечь  в  постель,—  сказал  Овчинников.
 — 	Ах,  подите  вы  с  вашим  лежаньем!  Я  вас  спрашиваю  толком,
русским  языком:  что  мне  делать?  Вы  врач  и  должны  мне  помочь!  Я
страдаю!  Каждую  минуту  мне  кажется,  что  я  начинаю  беситься.  Я
не  сплю,  не  ем,  дело  валится  у  меня  из  рук!  У  меня  вот  револьвер
в  кармане.  Я  каждую  минуту  его  вынимаю,  чтобы  пустить  себе
пулю  в  лоб!  Григорий  Иваныч,  ну  да  займитесь  же  мною,
бога  ради!  Что  мне  делать?  Вот  что  —  не  поехать  ли  мне  к  про¬
фессорам?
 — 	Это  все  равно.  Поезжайте,  если  хотите.
 — 	Послушайте,  а  если  я,  положим,  объявлю  конкурс,  что  если
кто  вылечит,  то  получит  пятьдесят  тысяч?  Как  вы  думаете,  а?
Впрочем,  пока  напечатаешь,  пока...  то  успеешь  раз  десять  взбе¬
ситься.  Я  готов  теперь  все  состояние  отдать!  Вылечите  меня,  и  я
дам  вам  пятьдесят  тысяч!  Займитесь  же,  ради  бога!  Не  понимаю
этого  возмутительного  равнодушия!  Поймите,  что  я  теперь  каждой
мухе  завидую...  я  несчастлив!  Семья  моя  несчастна!
 У  Нилова  затряслись  плечи,  и  он  заплакал.
 — 	Послушайте,—  начал  утешать  его  Овчинников.—  Я  отчасти
не  понимаю  этого  вашего  возбужденного  состояния.  Что  вы  плаче¬
те?  И  зачем  так  преувеличивать  опасность?  Поймите,  ведь  у  вас
гораздо  больше  шансов  не  заболеть,  чем  заболеть.  Во-первых,  из
ста  укушенных  заболевают  только  тридцать.  Потом,'что  очень
важно,  волк  кусал  вас  через  одежду,  значит,  яд  остался  на
одежде.  Если  же  в  рану  и  попал  яд,  то  он  должен  был  вытечь  с
кровью,  так  как  у  вас  было  сильное  кровотечение.  Относительно
водобоязни  я  совершенно  покоен,  а  если  меня  и  беспокоит  что-
нибудь,  так  это  только  рана.  При  вашей  небрежности  легко  может
приключиться  рожа  или  что-нибудь  вроде.
 — 	Вы  думаете?  Утешаете  вы  или  серьезно?
 — 	Честное  слово,  серьезно.  Возьмите-ка,  почитайте!
 Овчинников  взял  с  полки  книгу  и,  пропуская  страшные  места,
 стал  читать  Нилову  главу  о  водобоязни.
 — 	Стало  быть,  вы  напрасно  беспокоитесь,—  сказал  он,  кончив
 88

чтение.—  Ко  всему  этому  прибавьте  еще,  что  нам  с  вами  не
известно,  был  ли  то  бешеный  волк,  или  здоровый.
 — 	М-да...—  согласился  Нилов,  улыбаясь.—  Теперь  понятно,
конечно.  Стало  быть,  все  это  чепуха?
 — 	Разумеется,  чепуха.
 — 	Ну,  спасибо,  родной...—  засмеялся  Нилов,  весело  потирая
руки.—  Теперь,  умница  вы  этакий,  я  покоен...  Я  доволен  и  даже
счастлив,  ей-богу...  Нет,  честное  слово...  даже.
 Нилов  обнял  Овчинникова  и  поцеловал  его  три  раза.  Потом  на
него  напал  мальчишеский  задор,  к  которому  так  склонны  добро¬
душные,  физически  сильные  люди.  Он  схватил  со  стола  подкову  и
хотел  ее  разогнуть,  но,  обессилев  от  радости  и  от  боли  в  плече,  он
ничего  не  мог  сделать;  ограничился  только  тем,  что  обнял  докто¬
ра  левою  рукой  ниже  талии,  поднял  его  и  пронес  на  плече  из  ка¬
бинета  в  столовую.  Вышел  он  от  Овчинникова  веселый,  радостный,
и  казалось  даже,  что  с  ним  вместе  радовались  и  слезинки,  бле¬
стевшие  на  его  широкой  черной  бороде.  Спускаясь  вниз  по  ступе¬
ням,  он  засмеялся  басом  и  потряс  перила  крыльца  с  такой
силой,  что  одна  балясина  выскочила,  все  крыльцо  затрепетало
под  ногами  Овчинникова.
 «Какой  богатырь!  —  думал  Овчинников,  с  умилением  гля¬
дя  на  его  большую  спину.—  Какой  молодец!»
 Севши  в.  коляску,  Нилов  опять  стал  с  самого  начала  и  с  боль¬
шими  подробностями  рассказывать  о  том,  как  он  на  плотине
боролся  с  волком.
 — 	Была  игра!  —  кончил  он,  весело  смеясь.—  Будет  о  чем
вспомнить  в  старости.  Погоняй,  Тришка!
 ГРИША
 Гриша,  маленький,  пухлый  мальчик,  родившийся  два  года  и
восемь  месяцев  тому  назад,  гуляет  с  нянькой  по  бульвару.  На  нем
длинный  ватный  бурнусик,  шарф,  большая  шапка  с  мохнатой  пу¬
говкой  и  теплые  калоши.  Ему  душно  и  жарко,  а  тут  еще  разгу¬
лявшееся  апрельское  солнце  бьет  прямо  в  глаза  и  щиплет  веки.
 Вся  его  неуклюжая,  робко,  неуверенно  шагающая  фигура
выражает  крайнее  недоумение.
 До  сих  пор  Гриша  знал  один  только  четырехугольный  мир,  где
в  одном  углу  стоит  его  кровать,  в  другом  —  нянькин  сундук,  в
третьем  —  стул,  а  в  четвертом  —  горит  лампадка.  Если  взгля¬
нуть  под  кровать,  то  увидишь  куклу  с  отломанной  рукой  и  бара¬
бан,  а  за  нянькиным  сундуком  очень  много  разных  вещей:  ка¬
тушки  от  ниток,  бумажки,  коробка  без  крышки  и  сломанный
паяц.  В  этом  мире,  кроме  няни  и  Гриши,  часто  бывают  мама  и
кошка.  Мама  похожа  на  куклу,  а  кошка  на  папину  шубу,  только  у
шубы  нет  глаз  и  хвоста.  Из  мира,  который  называется  детской,
дверь  ведет  в  пространство,  где  обедают  и  пьют  чай.  Тут  стоит
Гришин  стул  на  высоких  ножках  и  висят  часы,  существующие
 89

для  того  только,  чтобы  махать  маятником  и  звонить.  Из  столовой
можно  пройти  в  комнату,  где  стоят  красные  кресла.  Тут  на  ковре
темнеет  пятно,  за  которое  Грище  до  сих  пор  грозят  пальцами.  За
этой  комнатой  есть  еще  другая,  куда  не  пускают  и  где  мелькает
папа  —  личность  в  высшей  степени  загадочная!  Няня  и  мама
понятны:  они  одевают  Гришу,  кормят  и  укладывают  спать,  но  для
чего  существует  папа  —  неизвестно.  Еще  есть  другая  загадочная
личность  —  это  тетя,  которая  подарила  Грише  барабан.  Она
то  появляется,  то  исчезает.  Куда  она  исчезает?  Гриша  не  раз
заглядывал  под  кровать,  за  сундук  и  под  диван,  но  там  ее  не  было...
 В  этом  же  новом  мире,  где  солнце  режет  глаза,  столько  пап,
мам  и  теть,  что  не  знаешь,  к  кому  и  подбежать.  Но  страннее  и
нелепее  всего  —  лошади.  Гриша  глядит  на  их  двигающиеся  ноги
и  ничего  не  может  понять.  Глядит  на  няньку,  чтобы  та  разре¬
шила  его  недоумение,  но  та  молчит.
 Вдруг  он  слышит  страшный  топот...  По  бульвару,  мерно  шагая,
двигается  прямо  на  него  толпа  солдат  с  красными  лицами  и  с
банными  вениками  под  мышками.  Гриша  весь  холодеет  от  ужаса
и  глядит  вопросительно  на  няньку:  не  опасно  ли?  Но  нянька  не
бежит  и  не  плачет,  значит,  не  опасно.  Гриша  провожает  глаза¬
ми  солдат  и  сам  начинает  шагать  им  в  такт.
 Через  бульвар  перебегают  две  большие  кошки  с  длинными  мор¬
дами,  с  высунутыми  языками  и  с  задранными  вверх  хвостами.
Гриша  думает,  что  и  ему  тоже  нужно  бежать,  и  бежит  за  кошками.
 — 	Стой!  —  кричит  ему  нянька,  грубо  хватая  его  за  плечи.—
Куда  ты?  Нешто  тебе  велено  шалить?
 Вот  какая-то  няня  сидит  и  держит  маленькое  корыто  с  апель¬
синами.  Гриша  проходит  мимо  нее  и  молча  берет  себе  один
апельсин.
 — 	Это  ты  зачем  же?  —  кричит  его  спутница,  хлопая  его  по  руке
и  вырывая  апельсин.—  Дурак!
 Теперь  Гриша  с  удовольствием  бы  поднял  стеклышко,  которое
валяется  под  ногами  и  сверкает,  как  лампадка,  но  он  боится,  что
его  опять  ударят  по  руке.
 — 	Мое  вам  почтение!  —  слышит  вдруг  Г  риша  почти  над  самым
ухом  чей-то  громкий,  густой  голос  и  видит  высокого  человека  со
светлыми  пуговицами.
 К  великому  его  удовольствию,  этот  человек  подает  няньке  руку,
останавливается  с  ней  и  начинает  разговаривать.  Блеск  солнца,
шум  экипажей,  лошади,  светлые  пуговицы  —  все  это  тан  порази¬
тельно  ново  и  не  страшно,  что  душа  Гриши  наполняется  чувством
наслаждения,  и  он  начинает  хохотать.
 — 	Пойдем!  Пойдем!  —  кричит  он  человеку  со  светлыми  пу¬
говицами,  дергая  его  за  фалду.
 — 	Куда  пойдем?  —  спрашивает  человек.
 — 	Пойдем!  —  настаивает  Гриша.
 Ему  хочется  сказать,  что  недурно  бы  также  прихватить  с  собой
папу,  маму  и  кошку,  но  язык  говорит  совсем  не  то,  что  нужно.
 90

Немного  погодя  нянька  сворачивает  с  бульвара  и  вводит  Гришу
в  большой  двор,  где  есть  еще  снег.  И  человек  со  светлыми  пу¬
говицами  тоже  идет  за  ними.  Минуют  старательно  снеговые  глы¬
бы  и  лужи,  потом  по  грязной,  темной  лестнице  входят  в  комнату.
Тут  много  дыма,  пахнет  жарким,  и  какая-то  женщина  стоит  около
печки  и  жарит  котлеты.  Кухарка  и  нянька  целуются  и  вместе  с
человеком  садятся  на  скамью  и  начинают  говорить  тихо.  Грише,
окутанному,  становится  невыносимо  жарко  и  душно.
 «Отчего  бы  это?»  —  думает  он,  оглядываясь.
 Видит  он  темный  потолок,  ухват  с  двумя  рогами,  печку,  ко¬
торая  глядит  большим  черным  дуплом...
 — 	Ма-а-ма!  —  тянет  он.
 — 	Ну,  ну,  ну!  —  кричит  нянька.—  Подождешь!
 Кухарка  ставит  на  стол  бутылку,  две  рюмки  и  пирог.  Две
женщины  и  человек  со  светлыми  пуговицами  чокаются  и  пьют  по
нескольку  раз,  и  человек  обнимает  то  няньку,  то  кухарку.  И  потом
все  трое  начинают  тихо  петь.
 Гриша  тянется  к  пирогу,  и  ему  дают  кусочек.  Он  ест  и  гля¬
дит,  как  пьет  нянька...  Ему  тоже  хочется  выпить.
 — 	Дай!  Няня,  дай!  —  просит  он.
 Кухарка  дает  ему  отхлебнуть  из  своей  рюмки.  Он  таращит
глаза,  морщится,  кашляет  и  долго  потом  машет  руками,  а  ку¬
харка  глядит  на  него  и  смеется.
 Вернувшись  домой,  Гриша  начинает  рассказывать  маме,  сте¬
нам  и  кровати,  где  он  был  и  что  видел.  Говорит  он  не  столько
языком,  сколько  лицом  и  руками.  Показывает  он,  как  блестит
солнце,  как  бегают  лошади,  как  глядит  страшная  печь  и  как
пьет  кухарка.
 Вечером  он  никак  не  может  уснуть.  Солдаты  с  вениками,
большие  кошки,  лошади,  стеклышко,  корыто  с  апельсинами,  свет¬
лые  пуговицы  —  все  это  собралось  в  кучу  и  давит  его  мозг.  Он
ворочается  с  боку  на  бок,  болтает  и  в  конце  концов,  не  вынося
своего  возбуждения,  начинает  плакать.
 — 	А  у  тебя  жар!  —  говорит  мама,  касаясь  ладонью  его  лба.  —
Отчего  бы  это  могло  случиться?
 — 	Печка!  —  плачет  Гриша.—  Пошла  отсюда,  печка!
 — 	Вероятно,  покушал  лишнее...—  решает  мама.
 И  Гриша,  распираемый  впечатлениями  новой,  только  что
изведанной  жизни,  получает  от  мамы  ложку  касторки.
 СОБЫТИЕ
 Утро.  Сквозь  льдяные  кружева,  покрывающие  оконные  стекла,
пробивается  в  детскую  яркий  солнечный  свет.  Ваня,  мальчик  лет
шести,  стриженый,  с  носом,  похожим  на  пуговицу,  и  его  сестра
Нина,  четырехлетняя  девочка,  кудрявая,  пухленькая,  малорослая
не  по  летам,  просыпаются  и  через  решетки  кроваток  глядят
сердито  друг  на  друга.
 91

— 	У-у-у,  бесстыдники!  —  ворчит  нянька.—  Добрые  люди  уж
чаю  напившись,  а  вы  никак  глаз  не  продерете...
 Солнечные  лучи  весело  шалят  на  ковре,  на  стенах,  на  подо¬
ле  няньки  и  как  бы  приглашают  поиграть  с  ними,  но  дети  не  заме¬
чают  их.  Они  проснулись  не  в  духе.  Нина  надувает  губы,  делает
кислое  лицо  и  начинает  тянуть:
 — 	Ча-аю!  Нянька,  ча-аю!
 Ваня  морщит  лоб  и  думает:  к  чему  бы  придраться,  чтоб  заре¬
веть?  Он  уж  заморгал  глазами  и  открыл  рот,  но  в  это  время  из
гостиной  доносится  голос  мамы:
 — 	Не  забудьте  дать  кошке  молока,  у  нее  теперь  котята!
 Ваня  и  Нина  вытягивают  физиономии  и  с  недоумением  глядят
 друг  на  друга,  потом  оба  разом  вскрикивают,  прыгают  с  кроваток  и,
оглашая  воздух  пронзительным  визгом,  бегут  босиком,  в  одних  ру¬
башонках  в  кухню.
 — 	Кошка  ощенилась!  —  кричат  они.—  Кошка  ощенилась!
 В  кухне  под  скамьей  стоит  небольшой  ящик,  тот  самый,  в  ко¬
тором  Степан  таскает  кокс,  когда  топит  камин.  Из  ящика
выглядывает  кошка.  Ее  серая  рожица  выражает  крайнее  утомле¬
ние,  зеленые  глаза  с  узкими  черными  зрачками  глядят  томно,
сентиментально...  По  роже  видно,  что  для  полноты  ее  счастья  не
хватает  только  присутствия  в  ящике  «его»,  отца  ее  детей,  которо¬
му  она  так  беззаветно  отдалась!  Хочет  она  промяукать,  широко
раскрывает  рот,  но  из  горла  ее  выходит  только  сипенье...  Слы¬
шится  писк  котят.
 Дети  садятся  на  корточки  перед  ящиком  и,  не  шевелясь,  при¬
таив  дыхание,  глядят  на  кошку...  Они  удивлены,  поражены  и  не
слышат,  как  ворчит  погнавшаяся  за  ними  нянька.  В  глазах  обоих
светится  самая  искренняя  радость.
 В  воспитании  и  в  жизни  детей  домашние  животные  играют  едва
заметную,  но  несомненно  благотворную  роль.  Кто  из  нас  не  помнит
сильных,  но  великодушных  псов,  дармоедок-болонок,  птиц,  уми¬
равших  в  неволе,  тупоумных,  но  надменных  индюков,  кротких
старух  кошек,  прощавших  нам,  когда  мы  ради  забавы  наступали
им  на  хвосты  и  причиняли  им  мучительную  боль?  Мне  даже  иногда
кажется,  что  терпение,  верность,  всепрощение  и  искренность,
какие  присущи  нашим  домашним  тварям,  действуют  на  ум  ребенка
гораздо  сильнее  и  положительнее,  чем  длинные  нотации  сухого  и
бледного  Карла  Карловича  или  же  туманные  разглагольствования
гувернантки,  старающейся  доказать  ребятам,  что  вода  состоит  из
кислорода  и  водорода.
 — 	Какие  маленькие!  —  говорит  Нина,  делая  большие  глаза  и
заливаясь  веселым  смехом.—  Похожи  на  мышов!
 — 	Раз,  два,  три...—  считает  Ваня.—  Три  котенка.  Значит,
мне  одного,  тебе  одного  и  еще  кому-нибудь  одного.
 — 	Муррм...  муррм...—  мурлычет  роженица,  польщенная
вниманием.—  Муррм.
 Наглядевшись  на  котят,  дети  берут  их  из-под  кошки  и  на¬
 92

чинают  мять  в  руках,  потом,  не  удовлетворившись  этим,  кладут
их  в  подолы  рубах  и  бегут  в  комнаты.
 — 	Мама,  кошка  ощенилась!  —  кричат  они.
 Мать  сидит  в  гостиной  с  каким-то  незнакомым  господином.
Увидев  детей,  неумытых,  неодетых,  с  задранными  вверх  подолами,
она  конфузится  и  делает  строгие  глаза.
 — 	Опустите  рубахи,  бесстыдники!  —  говорит  она.—  Подите
отсюда,  а  то  я  вас  накажу.
 Но  дети  не  замечают  ни  угроз  матери,  ни  присутствия  чу¬
жого  человека.  Они  кладут  котят  на  ковер  и  поднимают  оглуши¬
тельный  визг.  Около  них  ходит  роженица  и  умоляюще  мяукает.
Когда  немного  погодя  детей  тащат  в  детскую,  одевают  их,  ставят
на  молитву  и  поят  чаем,  они  полны  страстного  желания  поско¬
рее  отделаться  от  этих  прозаических  повинностей  и  опять  бежать
в.  кухню.
 Обычные  занятия  и  игры  уходят  на  самый  задний  план.
 Котята  своим  появлением  на  свет  затемняют  все  и  выступают
как  живая  новость  и  злоба  дня.  Если  бы  Ване  или  Нине  за
каждого  котенка  предложили  по  пуду  конфет  или  по  тысяче
гривенников,  то  они  отвергли  бы  такую  мену  без  малейшего
колебания.  До  самого  обеда,  несмотря  на  горячие  протесты
няньки  и  кухарки,  они  сидят  в  кухне  около  ящика  и  возятся  с
котятами.  Лица  их  серьезны,  сосредоточенны  и  выражают  заботу.
Их  тревожит  не  только  настоящее,  но  и  будущее  котят.  Они
порешили,  что  один  котенок  останется  дома  при  старой  кошке,
чтобы  утешать  свою  мать,  другой  поедет  на  дачу,  третий  будет
жить  в  погребе,  где  очень  много  крыс.
 — 	Но  отчего  они  не  глядят?  —  недоумевает  Нина.—  У  них
глаза  слепые,  как  у  нищих.
 И  Ваню  беспокоит  этот  вопрос.  Он  берется  открыть  одному
котенку  глаза,  долго  пыхтит  и  сопит,  но  операция  его  остается
безуспешной.  Немало  также  беспокоит  и  то  обстоятельство,  что
котята  упорно  отказываются  от  предлагаемых  им  мяса  и  молока.
Все,  что  кладется  перед  их  мордочками,  съедается  серой  мамашей.
 — 	Давай  построим  котятам  домики,—  предлагает  Ваня.—
Они  будут  жить  в  разных  домах,  а  кошка  будет  к  ним  в  гости
ходить...
 В  разных  углах  кухни  ставятся  картонки  из-под  шляп.  В  них
поселяются  котята.  Но  такой  семейный  раздел  оказывается
преждевременным:  кошка,  сохраняя  на  рожице  умоляющее  и
сентиментальное  выражение,  обходит  все  картонки  и  сносит  своих
детей  на  прежнее  место.
 — 	Кошка  ихняя  мать,—  замечает  Ваня,—  а  кто  отец?
 — 	Да,  кто  отец?  —  повторяет  Нина.
 — 	Без  отца  им  нельзя.
 Ваня  и  Нина  долго  решают,  кому  быть  отцом  котят,  и  в  конце
концов  выбор  их  падает  на  большую  темно-красную  лошадь  с
оторванным  хвостом,  которая  валяется  в  кладовой  под  лестницей
 93

и  вместе  с  другим  игрушечным  хламом  доживает  свой  век.
Ее  тащат  из  кладовой  и  ставят  около  ящика.
 — 	Смотри  же!  —  грозят  ей.—  Стой  тут  и  гляди,  чтобы  они  ве¬
ли  себя  прилична.
 Все  эта  говорится  и  проделывается  серьезнейшим  образом  и  с
выражением  заботы  на  лице.  Кроме  ящика  с  котятами,  Ваня  я
Нина  не  хотят  знать  никакого  другого  мира.  Радость  их  не  имеет
пределов.  Но  приходится  переживать  и  тяжелые,  мучительные
минуты.
 Перед  самым  обедом  Ваня  сидит  в  кабинете  отца  и  мечтательно
глядит  на  стол.  Около  лампы  на  гербовой  бумаге  ворочается  ко-
тенок.  Ваня  следит  за  его  движениями  и  тычет  ему  в  мордочку  то
карандашам,  то  спичкой...  Вдруг,  точно  из  земли  выросши,  около
стола  появляется  отец.
 — 	Это  что  такое?  —  слышит  Ваня  сердитый  голос.
 — 	Это...  это  котеночек,  папа...
 — 	Вот  я  тебе  покажу  котеночка!  Погляди,  что  ты  наделал,  не¬
годный  мальчишка!  Ты  у  меня  всю  бумагу  испачкал!
 К  великому  удивлению  Вани,  папа  не  разделяет  его  симпатии
к  котятам,  и  вместо  того  чтоб  прийти  в  восхищение  и  обрадо¬
ваться,  он  дергает  Ваню  за  ухо  и  кричит:
 — 	Степан,  убери  эту  гадость!
 За  обедом  тоже  скандал...  Во  время  второго  блюда  обедающие
вдруг  слышат  писк.  Начинают  доискиваться  причины  и  на¬
ходят  у  Нины  под  фартучком  котенка.
 — 	Нинка,  вон  из-за  стола!  —  сердится  отец.—  Сию  же  минуту
выбросить  котят  на  помойку!  Чтоб  этой  гадости  не  было  в  доме!..
 Ваня  и  Нина  в  ужасе.  Смерть  в  помойке,  помимо  своей  жесто¬
кости,  грозит  еще  отнять  у  кошки  и  деревянной  лошади  их  детей,
опустошить  ящик,  разрушить  планы  будущего,  того  прекрасного
будущего,  когда  один  кот  будет  утешать  свою  старуху  мать*  дру¬
гой  —  жить  на  даче,  третий  —  ловить  крыс  в  погребе...  Дети  начи¬
нают  плакать  и  умолять  пощадить  котят.  Отец  соглашается,  но  с
условием,  чтобы  дети  не  смели  ходить  в  кухню  и  трогать  котят.
 После  обеда  Ваня  и  Нина  слоняются  по  всем  комнатам  и  то¬
мятся.  Запрещение  ходить  в  кухню  повергло  их  в  уныние.  Они
отказываются  от  сладостей,  капризничают  и  грубят  матери.
Когда  вечером  приходит  дядя  Петруша,  они  отводят  его  в  сторону
и  жалуются  ему  на  отца>  который  хотел  бросить  котят  в  помойку.
 — 	Дядя  Петруша,—  просят  они  дядю,—  скажи  маме,  чтобы
котят  в  детскую  поставили.  Ска-а-жи!
 — 	Ну,  ну...  хорошо!  —  отмахивается  от  них  дядя.—  Ладно.
 Дядя  Петруша  приходит  обыкновенно  не  один.  С  ним  является
 и  Неро,  большой  черный  пес  датской  породы,  с  отвислыми  ушами
и  с  хвостом,  твердым,  как  палка.  Этот  пес  молчалив,  мрачен  и
полон  чувства  собственного  достоинства.  На  детей  он  не  обращает
ни  малейшего  внимания  и,  шагая  мимо  них,  стучит  по  ним  своим
хвостом,  как  по  стульям.  Дети  ненавидят  его  всей  душой,  на
 94

на  этот  раз  практические  соображения  берут  у  них  верх  над  чув¬
ством,
 — 	Знаешь  что,  Нина!  —  говорит  Ваня,  делая  большие  глаза.—
Вместо  лошади  пусть  Неро  будет  отцом!  Лошадь  дохлая,  а  ведь
он  живой.
 Весь  вечер  они  ждут  того  времени,  когда  папа  усядется  играть
в  винт  и  можно  будет  незаметно  провести  Неро  в  кухню...  Вот,  на¬
конец*  папа  садится  за  карты,  мама  хлопочет  за  самоваром  и
не  виднт  детей...  Наступает  счастливый  момент.
 — 	Пойдем]  —  шепчет  Ваня  сестре.
 Но  в  это  время  входит  Степан  и  со  смехом  объявляет:
 — 	Барыня,  Нера  котят  съела!
 Нина  и  Ваня  бледнеют  и  с  ужасом  глядят  на  Степана.
 — 	Ей-богу-с...—  Смеется  лакей.—  Подошла  к  ящику  и  со¬
жрала.
 Детям  кажется,  что  все  люди,  сколько  их  есть  в  доме,  вспо¬
лошатся  и  набросятся  на  злодея  Неро.  Но  люди  сидят  покойно
на  своих  местах  и  только  удивляются  аппетиту  громадной  собаки.
Папа  и  мама  смеются...  Неро  ходит  у  стола,  помахивает  хвостом
и  самодовольно  облизывается...  Обеспокоена  одна  только  кошка.
Вытянув  свой  хвост,  она  ходит  по  комнатам,  подозрительно  погля¬
дывает  на  людей  и  жалобно  мяукает.
 — 	Дети,  уже  десятый  час!  Пора  спать!  —  кричит  мама.
 Ваня  и  Нина  ложатся  спать,  плачут  и  долго  думают  об
 обиженной  кошке  и  жестоком,  наглом,  не  наказанном  Неро.
 ВАНЬКА
 Ванька  Жуков,  девятилетний  мальчик,  отданный  три  месяца
тому  назад  в  ученье  к  сапожнику  Аляхину,  в  ночь  под  рождество  не
ложился  спать.  Дождавшись,  когда  хозяева  и  подмастерья  ушли
к  заутрене,  он  достал  из  хозяйского  шкафа  пузырек  с  чернила¬
ми,  ручку  с  заржавленным  пером  и,  разложив  перед  собой  измя¬
тый  лист  бумаги,  стал  писать.  Прежде  чем  вывести  первую
букву,  он  несколько  раз  пугливо  оглянулся  на  двери  и  окна,
покосился  на  темный  образ,  по  обе  стороны  которого  тянулись
полки  с  колодками,  и  прерывисто  вздохнул.  Бумага  лежала  на
скамье,  а  сам  он  стоял  перед  скамьей  на  коленях.
 «Милый  дедушка,  Константин  Макарыч!  —  писал  он.—  И  пи¬
шу  тебе  письмо.  Поздравляю  вас  с  рождеством  и  желаю  тебе
всего  от  господа  бога.  Нету  у  меня  ни  отца,  ни  маменьки,  только
ты  у  меня  один  остался».
 Ванька  перевел  глаза  на  темное  окно,  в  котором  мелькало  отра¬
жение  его  свечки,  и  живо  вообразил  себе  своего  деда  Константи¬
на  Макарыча,  служащего  ночным  сторожем  у  господ  Живаре¬
вых.  Это  маленький,  тощенький,  но  необыкновенно  юркий  и  под¬
вижной  старикашка,  лет  шестидесяти  пяти,  с  вечно  смеющимся
лицом  и  пьяными  глазами.  Днем  он  спит  в  людской  кухне  или
 95

балагурит  с  кухарками,,  ночью  же,  окутанный  в  просторный  ту¬
луп,  ходит  вокруг  усадьбы  и  стучит  в  свою  колотушку.  За  ним,
опустив  головы,  шагают  старая  Каштанка  и  кобелек  Вьюн,
прозванный  так  за  свой  черный  цвет  и  тело,  длинное,  как  у
ласки.  Этот  Вьюн  необыкновенно  почтителен  и  ласков,  одина¬
ково  умильно  смотрит  как  на  своих,  так  и  на  чужих,  но  креди¬
том  не  пользуется.  Под  его  почтительностью  и  смирением  скры¬
вается  самое  иезуитское  ехидство.  Никто  лучше  его  не  умеет  вовре¬
мя  подкрасться  и  цапнуть  за  ногу,  забраться  в  ледник  или  ук¬
расть  у  мужика  курицу.  Ему  уж  не  раз  отбивали  задние  ноги,  раза
два  его  вешали,  каждую  неделю  пороли  до  полусмерти,  но  он
всегда  оживал.
 Теперь,  наверно,  дед  стоит  у  ворот,  щурит  глаза  на  ярко-
красные  окна  деревенской  церкви  и,  притопывая  валенками,
балагурит  с  дворней.  Колотушка  его  подвязана  к  поясу.  Он
всплескивает  руками,  пожимается  от  холода  и,  старчески  хихикая,
щиплет  то  горничную,  то  кухарку.
 — 	Табачку  нешто  нам  понюхать?  —  говорит  он,  подставляя
бабам  свою  табакерку.
 Бабы  нюхают  и  чихают.  Дед  приходит  в  неописанный  восторг,
заливается  веселым  смехом  и  кричит:
 — 	Отдирай,  примерзло!
 Дают  понюхать  табаку  и  собакам.  Каштанка  чихает,  крутит
мордой  и,  обиженная,  отходит  в  сторону.  Вьюн  же  из  почтитель¬
ности  не  чихает  и  вертит  хвостом.  А  погода  великолепная.  Воздух
тих,  прозрачен  и  свеж.  Ночь  темна,  но  видно  всю  деревню
с  ее  белыми  крышами  и  струйками  дыма,  идущими  из  труб,  де¬
ревья,  посеребренные  инеем,  сугробы.  Все  небо  усыпано  ве¬
село  мигающими  звездами,  и  Млечный  Путь  вырисовывается
так  ясно,  как  будто  его  перед  праздником  помыли  и  потерли
снегом...
 Ванька  вздохнул,  умакнул  перо  и  продолжал  писать:
 «А  вчерась  мне  была  выволочка.  Хозяин  выволок  меня  за  во-
лосья  на  двор  и  отчесал  шпандырем  за  то,  что  я  качал  ихнего
ребятенка  в  люльке  и  по  нечаянности  заснул.  А  на  неделе  хо¬
зяйка  велела  мне  почистить  селедку,  а  я  начал  с  хвоста,  а  она
взяла  селедку  и  ейной  мордой  начала  меня  в  харю  тыкать.
Подмастерья  надо  мной  насмехаются,  посылают  в  кабак  за  водкой
и  велят  красть  у  хозяев  огурцы,  а  хозяин  бьет  чем  попадя.  А  еды
нету  никакой.  Утром  дают  хлеба,  в  обед  каши  и  к  вечеру  тоже
хлеба,  а  чтоб  чаю  или  щей,  то  хозяева  сами  трескают.  А  спать  мне
велят  в  сенях,  а  когда  ребятенок  ихний  плачет,  я  вовсе  не  сплю,
а  качаю  люльку.  Милый  дедушка,  сделай  божецкую  милость,
возьми  меня  отсюда  домой,  на  деревню,  нету  никакой  моей
возможности...  Кланяюсь  тебе  в  ножки  и  буду  вечно  бога  мо¬
лить,  увези  меня  отсюда,  а  то  помру...»
 Ванька  покривил  рот,  потер  своим  черным  кулаком  глаза  и
всхлипнул.
 96

«Я  буду  тебе  табак  тереть,—  продолжал  он,—  богу  молиться,
а  если  что,  то  секи  меня  как  Сидорову  козу.  А  ежели  думаешь,
должности  мне  нету,  то  я  христа  ради  попрошусь  к  приказчику
сапога  чистить  али  заместо  Федьки  в  подпаски  пойду.  Дедушка
милый,  нету  никакой  возможности,  просто  смерть  одна.  Хотел
было  пешком  на  деревню  бежать,  да  сапогов  нету,  морозу  боюсь.
А  когда  вырасту  большой,  то  за  это  самое  буду  тебя  кормить  и  в
обиду  никому  не  дам,  а  помрешь,  стану  за  упокой  души  молить,
все  равно  как  за  мамку  Пелагею.
 А  Москва  город  большой.  Дома  все  господские  и  лошадей  мно¬
го,  а  овец  нету  и  собаки  не  злые.  Со  звездой  тут  ребята  не
ходят  и  на  клирос  петь  никого  не  пущают,  а  раз  я  видал  в  одной
лавке  на  окне  крючки  продаются  прямо  с  леской  и  на  всякую  рыбу,
очень  стоющйе,  даже  такой  есть  один  крючок,  что  пудового  сома
удержит.  Й  видал  которые  лавки,  где  ружья  всякие  на  манер
бариновых,  так  что  небось  рублей  сто  кажное...  А  в  мясных  лавках
и  тетерева,  и  рябцы,  и  зайцы,  а  в  котором  месте  их  стреляют,
про  то  сидельцы  не  сказывают.
 Милый  дедушка,  а  когда  у  господ  будет  елка  с  гостинцами,
возьми  мне  золоченый  орех  и  в  зеленый  сундучок  спрячь.  Попро¬
си  у  барышни  Ольги  Игнатьевны,  скажи,  для  Ваньки».
 Ванька  судорожно  вздохнул  и  опять  уставился  на  окно.  Он
вспомнил,  что  за  елкой  для  господ  всегда  ходил  в  лес  дед  и
брал  с  собою  внука.  Веселое  было  время!  И  дед  крякал,  и  мороз
крякал,  а  глядя  на  них,  и  Ванька  крякал.  Бывало,  прежде
чем  вырубить  елку,  дед  выкуривает  трубку,  долго  нюхает  табак,
посмеивается  над  озябшим  Ванюшкой...  Молодые  елки,  окутанные
инеем,  стоят  неподвижно  и  ждут:  которой  из  них  помирать?  Отку¬
да  ни  возьмись  по  сугробам  летит  стрелой  заяц...  Дед  не  может,
чтоб  не  крикнуть:
 — 	Держи,  держи...  держи!  Ах,  куцый  дьявол!
 Срубленную  елку  дед  тащил  в  господский  дом,  а  там  принима¬
лись  убирать  ее...  Больше  всех  хлопотала  барышня  Ольга  Иг¬
натьевна,  любимица  Ваньки.  Когда  еще  была  жива  Ванькина
мать  Пелагея  и  служила  у  господ  в  горничных,  Ольга  Игнатьевна
кормила  Ваньку  леденцами  и  от  нечего  делать  выучила  его  читать,
писать,  считать  до  ста  и  даже  танцевать  кадриль.  Когда  же  Пе¬
лагея  умерла,  сироту  Ваньку  спровадили  в  людскую  кухню  к
деду,  а  из  кухни  в  Москву  к  сапожнику  Аляхину...
 «Приезжай,  милый  дедушка,—  продолжал  Ванька,—  Христом
богом  тебя  молю,  возьми  меня  отседа.  Пожалей  ты  меня,  сиро¬
ту  несчастную,  а  то  меня  все  колотят  и  кушать  страсть  хочется,  а
скука  такая,  что  и  сказать  нельзя,  все  плачу.  А  намедни  хозяин
колодкой  по  голове  ударил,  так  что  упал  и  насилу  очухался.
Пропащая  моя  жизнь,  хуже  собаки  всякой...  А  еще  кланяюсь
Алене,  кривому  Егорке  и  кучеру,  а  гармонию  мою  никому  не
отдавай.  Остаюсь  твой  внук  Иван  Жуков,  милый  дедушка,
приезжай».
 4  Заказ  289
 97

Ванька  свернул  вчетверо  исписанный  лист  и  вложил  его  в
конверт,  купленный  накануне  за  копейку...  Подумав  немного,  он
умакнул  перо  и  написал  адрес:
 На  деревню  дедушке.
 Потом  почесался,  подумал  и  прибавил:  «Константину  Мака-
рычу».  Довольный  тем,  что  ему  не  помешали  писать,  он  надел
шапку  и/  не  набрасывая  на  себя  шубейки,  прямо  в  рубахе  выбе¬
жал  на  улицу...
 Сидельцы  из  мясной  лавки,  которых  ой  расспрашивал  нака¬
нуне,  сказали  ему,  что  письма  опускаются  в  почтовые  ящики;  а  из
ящиков  развозятся  по  всей  земле  на  почтовых  тройках  с  пьяны¬
ми  ямщиками  и  звонкими  колокольцами.  Ванька  добежал  до
первого  почтового  ящика  и  сунул  драгоценное  письмо  в  щель...
 Убаюканный  сладкими  надеждами,  он  час  спустя  крепко  спал...
Ему  снилась  печка.  На  печи  сидит  дед,  свесив  босые  ноги,  и
читает  письмо  кухаркам...  Около  печи  ходит  Вьюн  и  вертит
хвостом...
 МОРОЗ
 На  крещенье  в  губернском  городе  N.  было  устроено  с  благо¬
творительной  целью  «народное»  гулянье.  Выбрали  широкую  часть
реки  между  рынком  и  архиерейским  двором,  огородили  ее  кана¬
том,  елками  и  флагами  и  соорудили  все,  что  нужно  для  катанья
на  коньках,  на  санях  и  с  гор.  Праздник  предполагался  в  возможно
широких  размерах.  Выпущенные  афиши  были  громадны  и  обе¬
щали  немало  удовольствий:  каток,  оркестр  военной  музыки,  бес¬
проигрышную  лотерею,  электрическое  солнце  и  проч.  Но  все  это
едва  не  рушилось  благодаря  сильному  морозу.  На  крещенье  с
самого  кануна  стоял  мороз  градусов  в  двадцать  восемь  с  ветром;
и  гулянья  хотели  бтложить,  но  не  сделали  этого  только  потому,  что
публика,  долго  и  нетерпеливо  ожидавшая  гулянья,  не  соглашалась
ни  на  какие  отсрочки.
 — 	Подумайте,  на  то  теперь  и  зима,  чтоб  был  мороз!  —  убежда¬
ли  дамы  губернатора,  который  стоял  за  то,  чтобы  гулянье  было
отложено.—  Если  кому  будет  холодно,  тот  может  где-нибудь
погреться!
 От  мороза  побелели  деревья,  лошади,  бороды;  казалось  даже,
сам  воздух  трещал,  не  вынося  холода,  но,  несмотря  на  это,  тотчас
же  после  водосвятия  озябшая  полиция  была  уже  на  катке,  и
ровно  в  час  дня  начал  играть  военный  оркестр.
 В  самый  разгар  гулянья,  часу  в  четвертом,  в  губернаторском
павильоне,  построенном  на  берегу  реки,  собралось  греться  местное
отборное  общество.  Тут  были  старик  губернатор  с  женой,
архиерей,  председатель  суда,  директор  гимназии  и  многие  другие.
Дамы  сидели  в  креслах,  а  мужчины  толпились  около  широкой
стеклянной  двери  и  глядели  на  каток.
 98

— 	Ай,  батюшки,—  изумлялся  архиерей,—  ногами-то,  ногами
какие  ноты  выводят!  Ей-же-ей,  иной  певец  голосом  того  не  вы¬
ведет,  что  эти  головорезы  ногами...  Ай,  убьется!
 — 	Это  Смирнов...  Это  Груздев,—  говорил  директор,  называя
по  фамилии  гимназистов,  летавших  мимо  павильона.
 — 	Ба,  жив  Курилка!  —  засмеялся  губернатор.—  Господа,
поглядите,  наша  городская  голова  идет...  Сюда  идет.  Ну,  беда:
заговорит  он  нас  теперь!
 С  другого  берега,  сторонясь  от  конькобежцев,  шел  к  павильону
маленький  худенький  старик  в  лисьей  шубе  нараспашку  и  в
большом  картузе.  Это  был  городской  голова,  купец  Еремеев,
миллионер,  N-ский  старожил.  Растопырив  руки  и  пожимаясь  от
холода,  он  подпрыгивал,  стучал  калошей  о  калошу  и,  видимо,
спешил  убраться  от  ветра.  На  полдороге  он  вдруг  согнулся,
подкрался  сзади  к  какой-то  даме  и  дернул  ее  за  рукав.  Когда  та
оглянулась,  он  отскочил  и,  вероятно,  довольный  тем,  что  сумел
испугать,  разразился  громким  старческим  смехом.
 — 	Живой  старикашка!  —  сказал  губернатор.—  Удивительно,
как  это  он  еще  на  коньках  не  катается.
 Подходя  к  павильону,  голова  засеменил  мелкой  рысцой,  зама¬
хал  руками  и,  разбежавшись,  подполз  по  льду  на  своих  громадных
калошах  к  самой  двери.
 — 	Егор  Иваныч,  коньки  вам  надо  купить!  —  встретил  его  гу¬
бернатор.
 — 	Я  и  сам-то  думаю!  —  ответил  он  крикливым,  немного  гну¬
савым  тенорком,,  снимая  шапку.—  Здравия  желаю,  ваше  пре¬
восходительство!  Ваше  преосвященство,  владыко  святый!  Всем
прочим  господам  —  многая  лета!  Вот  так  мороз!  Ну,  да  и  мороз
же,  бог  с  ним!  Смерть!
 Мигая  красными,  озябшими  глазами,  Егор  Иванович  засту¬
чал  по  полу  калошами  и  захлопал  руками,  как  озябший  из¬
возчик.
 — 	Такой  проклятущий  мороз,  что  хуже  собаки  всякой!  —  про¬
должал  он  говорить,  улыбаясь  во  все  лицо.—  Сущая  казнь!
 — 	Это  здорово,—  сказал  губернатор.—  Мороз  укрепляет  че¬
ловека,  бодрит.
 — 	Хоть  и  здорово,  но  лучше  б  его  вовсе  не  было,—  сказал
голова,  утирая  красным  платком  свою  клиновидную  бородку.—  Бог  с
ним!  Я  так  понимаю,  ваше  нревосходительство,  господь  в  нака¬
зание  нам  его  посылает,  мороз-то.  Летом  грешим,  а  зимою  казним¬
ся...  да!
 Егор  Иваныч  быстро  огляделся  и  всплеснул  руками.
 — 	А  где  же  это  самое...  чем  греться-то?  —  спросил  он,  испу¬
ганно  глядя  то  на  губернатора,  то  на  архиерея.—  Ваше  превосхо¬
дительство!  Владыко  святый!  Чай,  и  мадамы  озябли!  Надо  что-
нибудь!  Так  невозможно!
 Все  замахали  руками,  стали  говорить,  что  они  приехали  на
каток  не  затем,  чтобы  греться,  но  голова,  никого  не  слушая,  отво¬
 4*
 99

рил  дверь  и  закивал  кому-то  согнутым  в  крючок  пальцем.  К  нему
подбежали  артельщик  и  пожарный.
 — 	Вот  что,  бегите  к  Саватину,—  забормотал  он,—  и  скажите,
чтоб  как  можно  скорей  прислал  сюда  того...  Как  его?  Чего  бы
такое?  Стало  быть,  скажи,  чтоб  десять  стаканов  прислал...  де¬
сять  стаканов  глинтвейнцу...  самого  горячего,  или  пуншу,  что  ли...
 В  павильоне  засмеялись.
 — 	Нашел  чем  угощать!
 — 	Ничего,  выпьем...—  бормотал  голова.—  Стало  быть,  десять
стаканов...  Ну,  еще  бенедиктинцу,  что  ли...  красненького  вели
согреть  бутылки  две...  Ну,  а  мадамам  чего?  Ну,  скажешь  там,
чтоб  пряников,  орешков...  конфетов  каких  там,  что  ли...  Ну,  сту¬
пай!  Живо!
 Голова  минуту  помолчал,  а  потом  опять  стал  бранить  мороз,
хлопая  руками  и  стуча  калошами.
 — 	Нет,  Егор  Иваныч,—  убеждал  его  губернатор,—  не  греши¬
те,  русский  мороз  имеет  свои  прелести.  Я  недавно  читал,  что
многие  хорошие  качества  русского  нарЪда  обусловливаются  гро¬
мадным  пространством  земли  и  климатом,  жестокой  борьбой  за
существование...  Это  совершенно  справедливо!
 — 	Может,  и  справедливо,  ваше  превосходительство,  но  лучше
б  его  вовсе  не  было.  Оно,  конечно,  мороз  и  французов  выгнал,  и
всякие  кушанья  заморозить  можно,  и  деточки  на  коньках  катают¬
ся...  все  это  верно!  Сытому  и  одетому  мороз  —  одно  удоволь¬
ствие,  а  для  человека  рабочего,  нищего,  странника,  блаженного  —
он  первейшее  зло  и  напасть.  Горе,  горе,  владыко  святый!  При
таком  морозе  и  бедность  вдвое,  и  вор  хитрее,  и  злодей  лютее.
Что  и  говорить!  Мне  теперь  седьмой  десяток  пошел,  у  меня  те¬
перь  вот  шуба  есть,  а  дома  печка,  всякие  ромы  и  пунши.  Теперь
мне  мороз  нипочем,  я  без  всякого  внимания,  знать  его  не  хочу.
Но  прежде-то  что  было,  мать  пречистая!  Вспомнить  страшно!
Память  у  меня  с  летами  отшибло,  и  я  все  позабыл;  и  врагов,
и  грехи  свои,  и  напасти  всякие  —  все  позабыл,  но  мороз  —  ух
как  помню!  Остался  я  после  маменьки  вот  этаким  махоньким
бесенком,  бесприютным  сиротою...  Ни  родных,  ни  ближних,  оде¬
жонка  рваная,  кушать  хочется,  ночевать  негде,  одним  словом,
не  имамы  зде  пребывающего  града,  но  грядущего  взыскуем.
Довелось  мне  тогда  за  пятачок  в  день  водить  по  городу  одну
старушку  слепую...  Морозы  были  жестокие,  злющие.  Выйдешь,
бывало,  со  старушкой  и  начинаешь  мучиться.  Создатель  мой!
Спервоначалу  задаешь  дрожака,  как  в  лихорадке,  жмешься  и
прыгаешь,  потом  начинают  у  тебя  уши,  пальцы  и  ноги  болеть.
Болят,  словно  кто  их  клещами  жмет.  Но  это  все  бы  ничего,  пустое
дело,  не  суть  важное.  Беда,  когда  все  тело  стынет.  Часика
три  походишь  по  морозу,  владыко  святый,  и  потеряешь  всякое
подобие.  Ноги  сводит,  грудь  давит,  живот  втягивает,  главное,
в  сердце  такая  боль,  что  хуже  и  быть  не  может.  Болит  сердце,
нет  мочи  тёрпеть,  а  во  всем  теле  тоска,  словно  ты  ведешь  за
 100

руку  не  старуху,  а  саму  смерть.  Весь  онемеешь,  одеревенеешь,
как  статуй,  идешь,  и  кажется  тебе,  что  не  ты  это  идешь,  а  кто-то
другой  заместо  тебя  ногами  двигает.  Как  застыла  душа,  то  уж  себя
не  помнишь:  норовишь  или  старуху  без  водителя  оставить,  или
горячий  калач  с  лотка  стащить,  или  подраться  с  кем.  А  придешь
с  мороза  на  ночлег  в  тепло,  тоже  мало  радости!  Почитай,  до
полночи  не  спишь  и  плачешь,  а  отчего  плачешь,  и  сам  не
знаешь.
 — 	Пока  еще  не  стемнело,  нужно  по  катку  пройтись,—  сказала
губернаторша,  которой  скучно  стало  слушать.—  Кто  со  мной?
 Губернаторша  вышла,  и  за  нею  повалила  из  павильона  вся
публика.  Остались  только  губернатор,  архиерей  и  голова.
 — 	Царица  небесная!  А  что  было,  когда  меня  в  сидельцы  в
рыбную  лавку  отдали!  —  продолжал  Егор  Иваныч,  поднимая
вверх  руки,  причем  лисья  шуба  его  распахнулась.—  Бывало,  выхо¬
дишь  в  лавку  чуть  свет...  к  девятому  часу  я  уж  совсем  озябши,
рожа  посинела,  пальцы  растопырены,  так  что  пуговицы  не  застег¬
нешь  и  денег  не  сосчитаешь.  Стоишь  на  холоде,  костенеешь  и  ду¬
маешь:  «Господи,  ведь  до  самого  ,вечера  так  стоять  придется!»  К
обеду  уж  у  меня  живот  втянуло  и  сердце  болит...  да-с!  Когда  потом
сам  хозяин  был,  не  легче  жилось.  Морозы  до  чрезвычайности,
а  лавка  —  словно  мышеловка,  со  всех  сторон  ее  продувает;  шу¬
бенка  на  мне,  извините,  паршивая,  на  рыбьем  меху,  сквозная...
Застынешь  весь,  обалдеешь  и  сам  станешь  жесточее  мороза:  одно¬
го  за  ухо  дернешь,  так  что  чуть  ухо  не  оторвешь,  другого  по  затыл¬
ку  хватишь,  на  покупателя  злодеем  этаким  глядишь,  зверем,  и
норовишь  с  него  кожу  содрать,  а  домой  ввечеру  придешь,  надо
бы  спать  ложиться,  но  ты  не  в  духах,  и  начинаешь  свое  се¬
мейство  куском  хлеба  попрекать,  шуметь,  и  так  разойдешься,
что  пяти  городовых  мало.  От  морозу  и  зол  становишься,  и
водку  пьешь  не  в  меру.
 Егор  Иваныч  всплеснул  руками  и  продолжал:
 — 	А  что  было,  когда  мы  зимой  в  Москву  рыбу  возили!  Мать
пречистая!
 И  он,  захлебываясь,  стал  описывать  ужасы,  которые  пережи¬
вал  со  своими  приказчиками,  когда  возил  в  Москву  рыбу...
 — 	Н-да,—  вздохнул  губернатор,—  удивительно  вынослив  че¬
ловек!  Вы,  Егор  Иваныч,  рыбу  в  Москву  возили,  а  я  в  свое  вре¬
мя  на  войну  ходил.  Припоминается  мне  один  необыкновенный
случай...
 И  губернатор  рассказал,  как  во  время  последней  русско-ту¬
рецкой  войны,  в  одну  морозную  ночь  отряд,  в  котором  он  нахо¬
дился,  стоял  неподвижно  тринадцать  часов  в  снегу  под  пронзи¬
тельным  ветром;  из  страха  быть  замеченным  отряд  не  разводил
огня,  молчал,  не  двигался;  запрещено  было  курить...
 Начались  воспоминания.  Губернатор  и  голова  оживились,
повеселели  и,  перебивая  друг  друга,  стали  припоминать  пережи¬
тое.  И  архиерей  рассказал,  как  он,  служа  в  Сибири,  ездил  на
 101

собаках,  как  он  однажды  сонный,  во  время  сильного  мороза,
вывалился  из  возка  и  едва  не  замерз;  когда  тунгузы  вернулись  и
нашли  его,  то  он  был  едва  жив.  Потом,  словно  сговорившись,
старики  вдруг  умолкли,  сели  рядышком  и  задумались.
 — 	Эх!  —  прошептал  голова.—  Кажется,  пора  бы  забыть,  но
как  взглянешь  на  водовозов,  на  школьников,  на  арестантиков
в  халатишках,  все  припомнишь!  Да  взять  хоть  этих  музыкантов,
что  играют  сейчас.  Небось  уж  и  сердце  болит  у  них,  и  животы
втянуло,  и  трубы  к  губам  примерзли...  Играют  и  думают:  «Мать
пречистая,  а  ведь  нам  еще  три  часа  тут  на  холоде  сидеть!»
 Старики  задумались.  Думали  они  о  том,  что  в  человеке  выше
происхождения,  выше  сана,  богатства  и  знаний,  что  последнего
нищего  приближает  к  богу:  о  немощи  человека,  о  его  боли,  о  тер¬
пении...
 Между  тем  воздух  синел...  Отворилась  дверь,  и  в  павильон
вошли  два  лакея  от  Саватина,  внося  подносы  и  большой  оку¬
танный  чайник.  Когда  стаканы  наполнились  и  в  воздухе  сильно
запахло  корицей  и  гвоздикой,  опять  отворилась  дверь,  и  в  па¬
вильон  вошел  молодой,  безусый  околоточный  с  багровым  но¬
сом  и  весь  покрытый  инеем.  Он  подошел  к  губернатору  и,  делая
под  козырек,  сказал:
 — 	Ее  преросходительство  приказали  доложить,  что  они  уехали
домой.
 Глядя,  как  околоточный  делал  озябшими,  растопыренными
пальцами  под  козырек,  глядя  на  его  нос,  мутные  глаза  и  башлык,
покрытый  около  рта  белым  инеем,  все  почему-то  почувствова¬
ли,  что  у  этого  околоточного  должно  болеть  сердце,  что  у  него
втянут  живот  и  онемела  душа...
 — 	Послушайте,—  сказал  нерешительно  губернатор,—  вы¬
пейте  глинтвейну!
 — 	Ничего,  ничего...  выпей!  —  замахал  голова.—  Не  стес¬
няйся!
 Околоточный  взял  в  обе  руки  стакан,  отошел  в  сторону  и,  ста¬
раясь  не  издавать  звуков,  стал  чинно  отхлебывать  из  стакана.  Он
пил  и  конфузился,  а  старики  молча  глядели  на  него,  и  всем
казалось,  что  у  молодого  околоточного  от  сердца  отходит  боль,
мякнет  душа.  Губернатор  вздохнул.
 — 	Пора  по  домам!  —  сказал  он,  поднимаясь.—  Прощайте!
Послушайте,—  обратился  он  к  околоточному,—  скажите  там  му¬
зыкантам,  чтобы  они...  перестали  играть,  и  попросите  от  моего
имени  Павла  Семеновича,  чтобы  он  распорядился  дать  им...  пива
или  водки.
 Губернатор  и  архиерей  простились  с  «городской  головой»  и
вышли  из  павильона.
 Егор  Иваныч  принялся  за  глинтвейн  и,  пока  околоточный  допи¬
вал  свой  стакан,  успел  рассказать  ему  очень  много  интересного.
Молчать  он  не  умел.
 102

БЕГЛЕЦ
 Это  была  длинная  процедура.  Сначала  Пашка  шел  с  матерью
под  дождем  то  по  скошенному  полю,  то  по  лесным  тропинкам,
где  к  его  сапогам  липли  желтые  листья,  шел  до  тех  пор,  пока  не
рассвело.  Потом  он  часа  два  стоял  в  темных  сенях  и  ждал,  когда
отоггрут  дверь.  В  сенях  было  не  так  холодно  и  сыро,  как  на
дворе,  но  при  ветре  и  сюда  залетали  дождевые  брызги.  Когда  сени
мало-помалу  битком  набились  народом,  стиснутый  Пашка  припал
лицом  к  чьему-то  тулупу,  от  которого  сильно  пахло  соленой
рыбой,  и  вздремнул.  Но  вот  щелкнула  задвижка,  дверь  распахну¬
лась,  и  Пашка  с  матерью  вошел  в  приемную.  Тут  опять  пришлось
долго  ждать.  Все  больные  сидели  на  скамьях,  не  шевелились  и
молчали.  Пашка  оглядывал  их  и  тоже  молчал,  хотя  видел  много
странного  и  смешного.  Раз  только,  когда  в  приемную,  подпры¬
гивая  на  одной  ноге,  вошел  какой-то  парень;  Пашке  самому
захотелось  так  же  попрыгать;  он  толкнул  мать  под  локоть,  прыснул
в  рукав  и  сказал:
 — 	Мама,  гляди:  воробей!
 — 	Молчи,  детка,  молчи!  —  сказала  мать.
 В  маленьком  окошечке  показался  заспанный  фельдшер.
 — 	Подходи  записываться!  —  пробасил  он.
 Все,  в  том  числе  и  смешной  подпрыгивающий  парень,  потя¬
нулись  к  окошечку.  У  каждого  фельдшер  спрашивал  имя  и  отчест¬
во,  лета,  местожительство,  давно  ли  болен  и  проч.  Из  ответов
своей  матери  Пашка  узнал,  что  зовут  его  не  Пашкой,  а  Павлом
Галактионовым,  что  ему  семь  лет,  что  он  неграмотен  и  болен  с
самой  пасхи.
 Вскоре  после  записывания  нужно  было  ненадолго  встать;  через
приемную  прошел  доктор  в  белом  фартуке  и  подпоясанный
полотенцем.  Проходя  мимо  подпрыгивающего  парня,  он  пожал
плечами  и  сказал  певучим  тенором:
 — 	Ну  и  дурак!  Что  ж,  разве  не  дурак?  Я  велел  тебе  прийти  в
понедельник,  а  ты  приходишь  в  пятницу.  По  мне,  хоть  вовсе  не
ходи,  но  ведь,  дурак  этакой,  нога  пропадет!
 Парень  сделал  такое  жалостное  лицо,  как  будто  собрался  про¬
сить  милостыню,  заморгал  и  сказал:
 — 	Сделайте  такую  милость,  Иван  Миколаич!
 — 	Тут  нечего  —  Иван  Миколаич!  —  передразнил  доктор.—
Сказано  —  в  понедельник,  и  надо  слушаться.  Дурак,  вот  и  все...
 Началась  приемка.  Доктор  сидел  у  себя  в  комнате  и  выкликал
больных  по  очереди.  То  и  дело  из  комнатки  слышались  пронзи¬
тельные  вопли,  детский  плач  или  сердитые  возгласы  доктора:
 — 	Ну,  что  орешь?  Режу  я  тебя,  что  ли?  Сиди  смирно!
 Настала  очередь  Пашки.
 — 	Павел  Галактионов!  —  крикнул  доктор.
 Мать  обомлела,  точно  не  ждала  этого  вызова,  и,  взяв  Пашку
за  руку,  повела  его  в  комнатку.  Доктор  сидел  у  стола  и  маши¬
нально  стучал  по  толстой  книге  молоточком.
 юз

— 	Что  болит?  —  спросил  он,  не  глядя  на  вошедших.
 — 	У  парнишки  болячка  на  локте,  батюшка,—  ответила  мать,  и
лицо  ее  приняло  такое  выражение,  как  будто  она  в  самом
деле  ужасно  опечалена  Пашкиной  болячкой.
 — 	Раздень  его!
 Пашка,  пыхтя,  распутал  на  шее  платок,  потом  вытер  рукавом
нос  и  стал  не  спеша  стаскивать  тулупчик.
 — 	Баба,  не  в  гости  пришла!  —  сказал  сердито  доктор.—  Что
возишься?  Ведь  ты  у  меня  не  одна  тут.
 Пашка  торопливо  сбросил  тулупчик  на  землю  и  с  помощью
матери  снял  рубаху...  Доктор  лениво  поглядел  на  него  и  похло¬
пал  его  по  голому  животу.
 — 	Важное,  брат  Пашка,  ты  себе  пузо  отрастил,—  сказал  он
и  вздохнул.—  Ну,  показывай  свой  локоть.
 Пашка  покосился  на  таз  с  кровяными  помоями,  поглядел  на
докторский  фартук  и  заплакал.
 — 	Ме-е!  —  передразнил  доктор.—  Женить  пора  баловника,
а  он  ревет!  Бессовестный.
 Стараясь  не  плакать,  Пашка  поглядел  на  мать,  и  в  этом  его
взгляде  была  написана  просьба:  «Ты  же  не  рассказывай  дома,
что  я  в  больнице  плакал!»
 Доктор  осмотрел  его  локоть,  подавил,  вздохнул,  чмокнул  гу¬
бами,  потом  опять  подавил.
 — 	Бить  тебя,  баба,  да  некому,—  сказал  он.—  Отчего  ты  рань¬
ше  его  не  приводила?  Рука-то  ведь  пропащая!  Гляди-кась,  ду¬
ра,  ведь  это  сустав  болит!
 — 	Вам  лучше  знать,  батюшка...—  вздохнула  баба.
 — 	Батюшка...  Сгноила  парню  руку,  да  теперь  ,и  батюшка.
Какой  он  работник  без  руки?  Вот  век  целый  и  будешь  с  ним
нянчиться.  Небось  как  у  самой  прыщ  на  носу  вскочит,  так
сейчас  же  в  больницу  бежишь,  а  мальчишку  полгода  гноила.
Все  вы  такие.
 Доктор  закурил  папироску.  Пока  папироска  дымила,  он  распе¬
кал  бабу  и  покачивал  головой  в  такт  песни,  которую  напедал
мысленно,  и  все  думал  о  чем-то.  Голый  Пашка  стоял  перед  ним,
слушал  и  глядел  на  дым.  Когда  же  папироса  потухла,  доктор
встрепенулся  и  заговорил  тоном  ниже:
 — 	Ну,  слушай,  баба.  Мазями  да  каплями  тут  не  поможешь.
Надо  его  в  больнице  оставить.
 — 	Ежели  нужно,  батюшка,  то  почему  не  оставить?
 — 	Мы  ему  операцию  сделаем.  А  ты,  Пашка,  оставайся,—
сказал  доктор,  хлопая  Пашку  по  плечу.—  Пусть  мать  едет,  а
мы  с  тобой,  брат,  тут  останемся.  У  меня,  брат,  хорошо,  разлюли
малина!  Мы  с  тобой,  Пашка,  вот  как  управимся,  чижей  пойдем
ловить,  я  тебе  лисицу  покажу!  В  гости  вместе  поедем?  А?  Хочешь?
А  мать  за  тобой  завтра  приедет!  А?
 Пашка  вопросительно  поглядел  на  мать.
 — 	Оставайся,  детка!  —  сказала  та.
 104

— 	Остается,  остается,—  весело  закричал  доктор.—  И  толко¬
вать  нечего!  Я  ему  живую  лисицу  покажу!  Поедем  вместе  на
ярмарку  леденцы  покупать.  Марья  Денисовна,  сведите  его  наверх!
 Доктор,  по-видимому,  веселый  и  покладистый  малый,  рад  был
компании;  Пашка  захотел  уважить  его,  тем  более  что  отродясь  не
бывал  на  ярмарке  и  охотно  бы  поглядел  на  живую  лисицу,
но  как  обойтись  без  матери?  Подумав  немного,  он  решил  попросить
доктора  оставить  в  больнице  и  мать,  но  не  успел  он  раскрыть  рта,
как  фельдшерица  уже  вела  его  вверх  по  лестнице.  Шел  он  и,  ра¬
зинув  рот,  глядел  по  сторонам.  Лестница,  полы  и  косяки  —  все
громадное,  прямое  и  яркое  —  были  выкрашены  в  великолепную
желтую  краску  и  издавали  вкусный  запах  постного  масла.  Всюду
висели  лампы,  тянулись  половики,  торчали  в  стенах  медные  кра¬
ны.  Но  больше  всего  Пашке  понравилась  кровать,  на  которую
его  посадили,  и  серое  шершавое  одеяло.  Он  потрогал  руками
подушки  и  одеяло,  оглядел  палату  и  решил,  что  доктору  жи¬
вется  очень  недурно.
 Палата  была  невелика  и  состояла  только  из  трех  кроватей.
Одна  кровать  стояла  пустой,  другая  была  занята  Пашкой,  а  на
третьей  сидел  какой-то  старик  с  кислыми  глазами,  который  все
время  кашлял  и  плевал  в  кружку.  С  Пашкиной  кровати  видна  бы¬
ла  в  дверь  часть  другой  палаты  с  двумя  кроватями:  на  одной  спал
какой-то  очень  бледный  тощий  человек  с  каучуковым  пузырем
на  голове;  на  другой,  расставив  руки,  сидел  мужик  с  повязанной
головой,  очень  похожий  на  бабу.
 Фельдшерица,  усадив  Пашку,  вышла  и  немного  погодя  верну¬
лась,  держа  в  охапке  кучу  одежи.
 — 	Это  тебе,—  сказала  она.—  Одевайся.
 Пашка  разделся  и  не  без  удовольствия  стал  облачаться  в
новое  платье.  Надевши  рубаху,  штаны  и  серый  халатик,  он  са¬
модовольно  оглядел  себя  и  подумал,  что  в  таком  костюме  не¬
дурно  бы  пройтись  по  деревне.  Его  воображение  нарисовало,
как  мать  посылает  его  на  огород  к  реке  нарвать  для  поросенка
капустных  листьев;  он  идет,  а  мальчишки  и  девчонки  окружили
его  и  с  завистью  глядят  на  его  халатик.
 В  палату  вошла  сиделка,  держа  в  руках  две  оловянные  миски,
ложки  и  два  куска  хлеба.  Одну  миску  она.  поставила  перед
стариком,  другую  —  перед  Пашкой.
 — 	Ешь!  —  сказала  она.
 Взглянув  в  миску,  Пашка  увидел  жирные  щи,  а  в  щах  кусок
мяса,  и  опять  подумал,  что  доктору  живется  очень  недурно  и  что
доктор  вовсе  не  так  сердит,  каким  показался  сначала.  Долго  он
ел  щи,  облизывая  после  каждого  хлебка  ложку,  потом,  когда,
кроме  мяса,  в  миске  ничего  не  осталось,  покосился  на  старика  и  по¬
завидовал,  что  тот  все  еще  хлебает.  Со  вздохом  он  принялся  за
мясо,  стараясь  есть  его  возможно  дольше,  но  старания  его  ни
к  чему  не  привели:  скоро  исчезло  и  мясо.  Остался  только  кусок
хлеба.  Невкусно  есть  один  хлеб  без  приправы,  но  делать  было
 105

нечего.  Пашка  подумал  и  съел  хлеб.  В  это  время  вошла  сиделка
с  новыми  мисками.  На  этот  раз  в  мисках  было  жаркое  с  карто¬
фелем.
 — 	А  где  же  хлеб-то?  —  спросила  сиделка.
 Вместо  ответа  Пашка  надул  щеки  и  выдыхнул  воздух.
 — 	Ну,  зачем  сожрал?  —  сказала  укоризненно  сиделка.—  А
с  чем  же  ты  жаркое  есть  будешь?
 Она  вышла  и  принесла  новый  кусок  хлеба.  Пашка  отродясь  не
ел  жареного  мяса  и,  испробовав  его  теперь,  нашел,  что  оно  очень
вкусно.  Исчезло  оно  быстро,  и  после  него  остался  кусок  хлеба
больше,  чем  после  щей.  Старик,  пообедав,  спрятал  свой  остав¬
шийся  хлеб  в  столик;  Пашка  хотел  сделать  тоже  самое,  но  подумал
и  съел  свой  кусок.
 Наевшись,  он  пошел  прогуляться.  В  соседней  палате,  кроме
тех,  которых  он  видел  в  дверь,  находилось  еще  четыре  челове¬
ка.  Из  них  только  один  обратил  на  себя  его  внимание.  Это  был
высокий,  крайне  исхудалый  мужик  с  угрюмым  волосатым  лицом;
он  сидел  на  кровати  и  все  время,  как  маятником,  кивал  головой  и
махал  правой  рукой.  Пашка  долго  не  отрывал  от  него  глаз.
Сначала  маятникообразные,  мерные  кивания  мужика  казались  ему
курьезными,  производимыми  для  всеобщей  потехи,  но  когда  он
вгляделся  в  лицо  мужика,  ему  стало  жутко  и  он  понял,  нто  этот
мужик  нестерпимо  болен.  Пройдя  в  третью  палату,  он  увидел
двух  мужиков  с  темно-красными  лицами,  точно  вымазанными  гли¬
ной.  Они  неподвижно  сидели  на  кроватях  и  со  своими  стран¬
ными  лицами,  на  которых  трудно  было  различить  черты,  походи¬
ли  на  языческих  божков.
 — 	Тетка,  зачем  они  такие?  —  спросил  Пашка  у  сиделки.
 — 	У  них,  парнишка,  воспа.
 Вернувшись  к  себе  в  палату,  Пашка  сел  на  кровать  и  стал  до¬
жидаться  доктора,  чтобы  идти  с  ним  ловить  чижей  или  ехать  на
ярмарку.  Но  доктор  не  шел.  В  дверях  соседней  палаты  мелькнул
ненадолго  фельдшер.  Он  нагнулся  к  тому  больному,  у  которого
на  голове  лежал  мешок  со  льдом,  и  крикнул:
 — 	Михайло!
 Спавший  Михайло  не  шевельнулся.  Фельдшер  махнул  рукой  и
ушел.  В  ожидании  доктора  Пашка  осматривал  своего  соседа-ста-
рика.  Старик  не  переставая  кашлял  и  плевал  в  кружку;  кашель  у
него  был  протяжный,  скрипучий.  Пашке  понравилась  одна  осо¬
бенность  старика:  когда  он,  кашляя,  вдыхал  в  себя  воздух,  то
в  груди  его  что-то  свистело  и  пело  на  разные  голоса.
 — 	Дед,  что  это  у  тебя  свистит?  —  спросил  Пашка.
 Старик  ничего  не  ответил.  Пашка  подождал  немного  и  спросил:
 — 	Дед,  а  где  лисица?
 — 	Какая  лисица?
 — 	Живая.
 — 	Где  ж  ей  быть?  В  лесу!
 Прошло  много  времени,  но  доктор  все  еще  не  являлся.  Сиделка
 106

принесла  чай  и  побранила  Пашку  за  то,  что  он  не  оставил  себе
хлеба  к  чаю;  приходил  еще  раз  фельдшер  и  принимался  будить
Михаилу;  за  окнами  посинело,  в  палатах  зажглись  огни,  а  доктор
не  показывался.  Было  уже  поздно  ехать  на  ярмарку  и  ловить  чи¬
жей;  Пашка  растянулся  на  постели  и  стал  думать.  Вспомнил  он
леденцы,  обещанные  доктором,  лицо  и  голос  матери,  потемки  в
своей  избе,  печку,  ворчливую  бабку  Егоровну...  и  ему  стало  вдруг
скучно  и  грустно.  Вспомнил  он,  что  завтра  мать  придет  за  ним,
улыбнулся  и  закрыл  глаза.
 Его  разбудил  шорох.  В  соседней  палате  кто-то  шагал  я  го¬
ворил  полушепотом.  При  тусклом  свете  ночников  н  лампад  возле
кровати  Михайлы  двигались  три  фигуры.
 — 	Понесем  с  кроватью  аль  так?  —  спросила  одна  из  них.
 — 	Так.  Не  пройдешь  с  кроватью.  Эка,  помер  не  вовремя,
царство  небесное!
 Один  взял  Михайлу  за  плечи,  другой  —  за  ноги  и  приподня¬
ли:  руки  Михайлы  и  полы  его  халата  слабо  повисли  в  воздухе.
Третий  —  это  был  мужик,  похожий  на  бабу,—  закрестился,  и  все
трое,  беспорядочно  стуча  ногами  и  ступая  на  полы  Михайлы,
пошли  из  палаты.
 В  груди  спавшего  старика  раздавались  свист  и  разноголосое
пение.  Пашка  прислушался,  взглянул  на  темные  окна  и  в  ужа¬
се  вскочил  с  кровати.
 — 	Ма-а-ма!  —  простонал  он  басом.
 И,  не  дожидаясь  ответа,  он  бросился  в  соседнюю  палату.  Тут
свет  лампадки  и  ночника  еле-еле  прояснял  потемки;  больные,  по¬
тревоженные  смертью  Михайлы,  сидели  на  своих  кроватях;  ме¬
шаясь  с  тенями,  всклоченные,  они  представлялись  шире,  выше
ростом  и,  казалось,  становились  все  больше  и  больше;  на  крайней
кровати  в  углу,  где  было  темнее,  сидел  мужик  и  кивал  головой  и
рукой.
 Пашка,  не  разбирая  дверей,  бросился  в  палату  оспенных,  отту¬
да  в  коридор,  из  коридора  влетел  в  большую  комнату,  где  ле¬
жали  и  сидели  на  кроватях  чудовища  с  длинными  волосами  и
со  старушечьими  лицами.  Пробежав  через  женское  отделение,
он  опять  очутился  в  коридоре,  увидел  перила  знакомой  лестни¬
цы  и  побежал  вниз.  Тут  он  узнал  приемную,  в  которой  сидел
утром,  и  стал  искать  выходной  двери.
 Задвижка  щелкнула,  пахнул  холодный  ветер,  и  Пашка,  споты¬
каясь,  выбежал  на  двор.  У  него  была  одна  мысль  —  бежать  и  бе¬
жать!  Дороги  он  не  знал,  но  был  уверен,  что  если  побежит,  то
непременно  очутится  дома  у  матери.  Ночь  была  пасмурная,  но
за  облаками  светила  луна.  Пашка  побежал  от  крыльца  прямо
вперед,  обогнул  сарай  и  наткнулся  на  пустые  кусты;  постояв
немного  и  подумав,  он  бросился  назад  к  больнице,  обежал  ее  и
опять  остановился  в  нерешимости:  за  больничным  корпусом  бе¬
лели  могильные  кресты.
 — 	Ма-амка!  —  закричал  он  и  бросился  назад.
 107

Пробегая  мимо  темных,  суровых  строений,  он  увидел  одно  ос¬
вещенное  окно.
 Яркое  красное  пятно  в  потемках  казалось  страшным,  но  Пашка,
обезумевший  от  страха,  не  знавший,  куда  бежать,  повернул  к  не¬
му.  Рядом  с  окном  было  крыльцо  со  ступенями  и  парадная  дверь
с  белой  дощечкой;  Пашка  взбежал  на  ступени,  взглянул  в  окно,
и  острая,  захватывающая  радость  вдруг  овладела  им.  В  окно  он
увидел  веселого,  покладистого  доктора,  который  сидел  за  столом
и  читал  книгу.  Смеясь  от  счастья,  Пашка  протянул  к  знакомому
лицу  руки,  хотел  крикнуть,  но  неведомая  сила  сжала  его  ды¬
хание,  ударила  по  ногам;  он  покачнулся  и  без  чувств  повалился
на  ступени.
 Когда  он  пришел  в  себя,  было  уже  светло,  и  очень  знакомый
голос,  обещавший  вчера  ярмарку,  чижей  и  лисицу,  говорил  возле
него:
 — 	Ну  и  дурак,  Пашка!  Разве  не  дурак?  Бить  бы  тебя,  да
некому.
 КАШТАН  КА
РАССКАЗ
 Глава  первая
 ДУРНОЕ  ПОВЕДЕНИЕ
 Молодая  рыжая  собака  —  помесь  такса  с  дворняжкой  —  очень
похожая  мордой  на  лисицу,  бегала  взад  и  вперед  по  тротуару
и  беспокойно  оглядывалась  по  сторонам.  Изредка  она  останавли¬
валась  и,  плача,  приподнимая  то  одну  озябшую  лапу,  то  другую,
старалась  дать  себе  отчет:  как  это  могло  случиться,  что  она  заблу¬
дилась?
 Она  отлично  помнила,  как  она  провела  день  и  как  в  конце
концов  попала  на  этот  незнакомый  тротуар.
 День  начался  с  того,  что  ее.  хозяин,  столяр  Лука  Александрыч,
надел  шапку,  взял  под  мышку  какую-то  деревянную  штуку,  за¬
вернутую  в  красный  платок,  и  крикнул:
 — 	Каштанка,  пойдем!
 Услыхав  свое  имя,  помесь  такса  с  дворняжкой  вышла  из-под
верстака,  где  она  спала  на  стружках,  сладко  потянулась  и  по¬
бежала  за  хозяином.  Заказчики  Луки  Александрыча  жили  ужасно
далеко,  так  что  прежде  чем  дойти  до  каждого  из  них,  столяр  дол¬
жен  был  по  нескольку  раз  заходить  в  трактир  и  подкрепляться.
Каштанка  помнила,  что  по  дороге  она  вела  себя  крайне  неприлич¬
но.  От  радости,  что  ее  взяли  гулять,  она  прыгала,  бросалась  с  лаем
на  вагоны  конножелезки,  забегала  во  дворы  и  гонялась  за  соба¬
ками.  Столяр  то  и  дело  терял  ее  из  виду,  останавливался  и  сердито
кричал  на  нее.  Раз  даже  он  с  выражением  алчности  на  лице  за¬
брал  в  кулак  ее  лисье  ухо,  потрепал  и  проговорил  с  расстановкой:
 108

— 	Чтоб...  ты...  из...  дох...  ла,  холера!
 Побывав  у  заказчиков,  Лука  Александрыч  зашел  на  минутку
к  сестре,  у  которой  пил  и  закусывал;  от  сестры  пошел  он  к  зна¬
комому  переплетчику,  от  переплетчика  в  трактир,  из  трактира  к
куму  и  т.  д.  Одним  словом,  когда  Каштанка  попала  на  незнако¬
мый  тротуар,  то  уже  вечерело,  и  столяр  был  пьян,  как  сапожник.
Он  размахивал  руками  и,  глубоко  вздыхая,  бормотал:
 — 	Во  гресех  роди  мя  мати  во  утробе  моей!  Ох,  грехи,  грехи!
Теперь  вот  мы  по  улице  идем  и  на  фонарики  глядим,  а  как  по¬
мрем  —  в  гиене  огненной  гореть  будем...
 Или  же  он  впадал  в  добродушный  тон,  подзывал  к  себе  Каш-
танку  и  говорил  ей:
 — 	Ты,  Каштанка,  насекомое  существо  и  больше  ничего.  Су¬
против  человека  ты  все  равно,  что  плотник  супротив  столяра...
 Когда  он  разговаривал  с  нею  таким  образом,  вдруг  загремела
музыка.  Каштанка  оглянулась  и  увидела,  что  по  улице  прямо  на
нее  шел  полк  солдат.  Не  вынося  музыки,  которая  расстраивала
ей  нервы,  она  заметалась  и  завыла.  К  великому  ее  удивлению,
столяр,  вместо  того  чтобы  испугаться,  завизжать  и  залаять,  ши¬
роко  улыбнулся,  вытянулся  во  фрунт  и  всей  пятерней  сделал  под
козырек.  Видя,  что  хозяин  не  протестует,  Каштанка  еще  громче
завыла  и,  не  помня  себя,  бросилась  через  дорогу  на  другой
тротуар.
 Когда  она  опомнилась,  музыка  уже  не  играла  и  полка  не  было.
Она  перебежала  дорогу  к  тому  месту,  где  оставила  хозяина,  но,
увы!  —  столяра  уже  там  не  было.  Она  бросилась  вперед,  потом
назад,  еще  раз  перебежала  дорогу,  но  столяр  точно  сквозь  землю
провалился...  Каштанка  стала  обнюхивать  тротуар,  надеясь  найти
хозяина  по  запаху  его  следов,  но  раньше  какой-то  негодяй  про¬
шел  в  новых  резиновых  калошах,  и  теперь  все  тонкие  запахи  ме¬
шались  с  острою  каучуковою  вонью,  так  что  ничего  нельзя  было
разобрать.
 Каштанка  бегала  взад  и  вперед  и  не  находила  хозяина,  а
между  тем  становилось  темно.  По  обе  стороны  улицы  зажглись
фонари,  и  в  окнах  домов  показались  огни.  Шел  крупный,  пушистый
снег  и  красил  в  белое  мостовую,  лошадиные  спины,  шапки  извозчи¬
ков,  и  чем  больше  темнел  воздух,  тем  белее  становились  предметы.
Мимо  Каштанки,  заслоняя  ей  поле  зрения  и  толкая  ее  ногами,
безостановочно  взад  и  вперед  проходили  незнакомые  заказчики.
(Все  человечество  Каштанка  делила  на  две  очень  неравные  части:
на  хозяев  и  на  заказчиков;  между  теми  и  другими  была  суще¬
ственная  разница:  первые  имели  право  бить  ее,  а  вторых  она  сама
имела  право  хватать  за  икры.)  Заказчики  куда-то  спешили  и  не
обращали  на  нее  никакого  внимания.
 Когда  стало  совсем  темно,  Каштанкою  овладели  отчаяние  и
ужас.  Она  прижалась  к  какому-то  подъезду  и  стала  горько  пла¬
кать.  Целодневное  путешествие  с  Лукой  Александрычем  утомило
ее,  уши  и  лапы  ее  озябли,  и  к  тому  же  еще  она  была  ужасно  голод¬
 109

на.  За  весь  день  ей  приходилось  жевать  только  два  раза:  покушала
у  переплетчика  немножко  клейстеру  да  в  одном  из  трактиров  около
прилавка  нашла  колбасную  кожицу  —  вот  и  все.  Если  бы  она  была
человекрм,  то,  наверное,  подумала  бы:
 «Нет,  так  жить  невозможно!  Нужно  застрелиться!»
 Глава  вторая
ТАИНСТВЕННЫЙ  НЕЗНАКОМЕЦ
 Но  она  ни  о  чем  не  думала  и  только  плакала.  Когда  мягкий,
пушистый  снег  совсем  облепил  ее  спину  и  голову  и  она  от  изнемо¬
жения  погрузилась  в  тяжелую  дремоту,  вдруг  подъездная  дверь
щелкнула,  запищала  и  ударила  ее  по  боку.  Она  вскочила.  Из
отворенной  двери  вышел  какой-то  человек,  принадлежащий  к
разряду  заказчиков.  Так  как  Каштанка  взвизгнула  и  попала  ему
под  ноги,  то  он  не  мог  не  обратить  на  нее  внимания.  Он  нагнулся
к  ней  и  спросил:
 — 	Псина,  ты  откуда?  Я  тебя  ушиб?  О,  бедная,  бедная...  Ну,
не  сердись,  не  сердись...  Виноват.
 Каштанка  поглядела  на  незнакомца  сквозь  снежинки,  навис¬
шие  на  ресницы,  и  увидела  перед  собой  коротенького  и  толстень¬
кого  человечка  с  бритым  пухлым  лицом,  в  цилиндре  и  в  шубе
нараспашку.
 — 	Что  же  ты  скулишь?  —  продолжал  он,  сбивая  пальцем  с  ее
спины  снег.—  Где  твой  хозяин?  Должно  быть,  ты  потерялась?
Ах,  бедный  песик!  Что  же  мы  теперь  будем  делать?
 Уловив  в  голосе  незнакомца  теплую,  душевную  нотку,  Каш¬
танка  лизнула  ему  руку  и  заскулила  еще  жалостнее.
 — 	А  ты  хорошая,  смешная!  —  сказал  незнакомец.—  Совсем
лисица!  Ну,  что  ж,  делать  нечего,  пойдем  со  мной!  Может  быть,
ты  и  сгодишься  на  что-нибудь...  Ну,  фюйть!
 Он  чмокнул  губами  и  сделал  Каштанке  знак  рукой,  который
мог  означать  только  одно:  «Пойдем!»  Каштанка  пошла.
 Не  больше  как  через  полчаса  она  уже  сидела  на  полу  в  боль¬
шой  светлой  комнате  и,  склонив  голову  набок,  с  умилением  и  с
любопытством  глядела  на  незнакомца,  который  сидел  за  столом  и
обедал.  Он  ел  и  бросал  ей  кусочки...  Сначала  он  дал  ей  хлеба  и
зеленую  корочку  сыра,  потом  кусочек  мяса,  полпирожка,  куриных
костей,  а  она  с  голодухи  все  это  съела  так  быстро,  что  не  успела
разобрать  вкуса.  \\  чем  больше  она  ела,  тем  сильнее  чувствовался
голод.
 — 	Однако  плохо  же  кормят  тебя  твои  хозяева!  —  говорил
незнакомец,  глядя,  с  какою  свирепою  жадностью  она  глотала  не-
разжеванные  куски.—  И  какая  ты  тощая!  Кожа  да  кости...
 Каштанка  съела  много,  но  не  наелась,  а  только  опьянела  от
еды.  После  обеда  она  разлеглась  среди  комнаты,  протянула  ноги
и,  чувствуя  во  всем  теле  приятную  истому,  завиляла  хвостом.  По¬
 110

ка  ее  новый  хозяин,  развалившись  в  кресле,  курил  сигару,  она
виляла  хвостом  и  решала  вопрос:  где  лучше  —  у  незнакомца  или
у  столяра?  У  незнакомца  обстановка  бедная  и  некрасивая;  кроме
кресел,  дивана,  лампы  и  ковров,  у  него  нет  ничего,  и  комната  ка¬
жется  пустою;  у  столяра  же  вся  квартира  битком  набита  вещами;
у  него  есть  стол,  верстак,  куча  стружек,  рубанки,  стамески,  вилы,
клетка  с  чижиком,  лохань...  У  незнакомца  не  пахнет  ничем,  у  сто¬
ляра  же  в  квартире  всегда  стоит  туман  и  великолепно  пахнет
клеем,  лаком  и  стружками.  Зато  у  незнакомца  есть  одно  очень
важное  преимущество  —  он  дает  много  есть,  и,  надо  отдать  ему
полную  справедливость,  когда  Каштанка  сидела  перед  столом  и
умильно  глядела  на  него,  он  ни  разу  не  ударил  ее,  не  затопал  но¬
гами  и  ни  разу  не  крикнул:  «По-ошла  вон,  треклятая!»
 Выкурив  сигару,  новый  хозяин  вышел  и  через  минуту  вернулся,
держа  в  руках  маленький  матрасик.
 — 	Эй  ты,  пес,  поди  сюда!  —  сказал  он,  кладя  матрасик  в  углу
около  дивана.—  Ложись  здесь.  Спи!
 Затем  он  потушил  лампу  и  вышел.  Каштанка  разлеглась  на
матрасике  и  закрыла  глаза;  с  улицы  послышался  лай,  и  она  хо¬
тела  ответить  на  него,  но  вдруг  неожиданно  ею  овладела  грусть.
Она  вспомнила  Луку  Александрыча,  его  сына  Федюшку,  уютное
местечко  под  верстаком...  Вспомнила  она,  что  в  длинные  зимние
вечера,  когда  столяр  строгал  или  читал  вслух  газету,  Федюшка
обыкновенно  играл  с  нею...  Он  вытаскивал  ее  за  задние  лапы  из-
под  верстака  и  выделывал  с  нею  такие  фокусы,  что  у  нее  зеленело
в  глазах  и  болело  во  всех  суставах.  Он  заставлял  ее  ходить  на
задних  лапах,  изображал  из  нее  колокол,  то  есть  сильно  дергал
ее  за  хвост,  отчего  она  визжала  и  лаяла,  давал  ей  нюхать  табаку...
Особенно  мучителен  был  следующий  фокус:  Федюшка  привязывал
на  ниточку  кусочек  мяса  и  давал  его  Каштанке,  потом  же,  когда
она  проглатывала,  он  с  громким  смехом  вытаскивал  его  обратно
из  ее  желудка.  И  чем  ярче  были  воспоминания,  тем  громче  и
тоскливее  скулила  Каштанка.
 Но  скоро  утомление  и  теплота  взяли  верх  над  грустью...  Она
стала  засыпать.  В  ее  воображении  забегали  собаки;  пробежал,
между  прочим,  и  мохнатый  старый  пудель,  которого  она  видела
сегодня  на  улице,  е  бельмом  на  глазах  и  с  клочьями  шерсти  око¬
ло  носа.  Федюшка,  с  долотом  в  руке,  погнался  за  пуделем,  потом
вдруг  сам  покрылся  мохнатой  шерстью,  весело  залаял  в  очутился
около  Каштанки.  Каштанка  и  он  добродушно  понюхали  друг  другу
носы  и  побежали  на  улицу...
 Глава  третья
НОВОЕ,  ОЧЕНЬ  ПРИЯТНОЕ  ЗНАКОМСТВО
 Когда  Каштанка  проснулась,  было  уже  светло  и  с  улицы  до¬
носился  шум,  какой  бывает  только  днем.  В  комнате  не  было  ии
души.  Каштанка  потянулась,  зевнула  и,  сердитая,  угрюмая,  про¬
 111

шлась  по  комнате.  Она  обнюхала  углы  и  мебель,  заглянула  в  пе¬
реднюю,  и  не  нашла  ничего  интересного.  Кроме  двери,  которая
вела  в  переднюю,  была  еще  одна  дверь.  Подумав,  Каштанка  поца¬
рапала  ее  обеими  лапами,  отворила  и  вошла  в  следующую  ком¬
нату.  Тут  на  кровати,  укрывшись  байковым  одеялом,  спал
заказчик,  в  котором  она  узнала  вчерашнего  незнакомца.
 — 	Рррр...—  заворчала  она,  но,  вспомнив  про  вчерашний  обед,
завиляла  хвостом  и  стала  нюхать.
 Она  понюхала  одежду  и  сапоги  незнакомца  и  нашла,  что  они
очень  пахнут  лошадью.  Из  спальни  вела  куда-то  еще  одна  дверь,
тоже  затворенная.  Каштанка  поцарапала  эту  дверь,  налегла  на
нее  грудью,  отворила  и  тотчас  же  почувствовала  странный,  очень
подозрительный  запах.  Предчувствуя  неприятную  встречу,  ворча
и  оглядываясь,  Каштанка  вошла  в  маленькую  комнатку  с  гряз¬
ными  обоями  и  и  страхе  попятилась  назад.  Она  увидела  нечто
неожиданное  и  страшное.  Пригнув  к  земле  шею  и  голову,  расто¬
пырив  крылья  и  шипя,  прямо  на  нее  шел  серый  гусь.  Несколько
в  стороне  от  него,  на  матрасике,  лежал  белый  кот;  увидев  Каштан-
ку,  он  вскочил,  выгнул  спину  в  дугу,  задрал  хвост,  взъерошил
шерсть  и  тоже  зашипел.  Собака  испугалась  не  на  шутку,  но,  не
желая  выдавать  своего  страха,  громко  залаяла  и  бросилась  к  ко¬
ту...  Кот  еще  сильнее  выгнул  спину,  зашипел  и  ударил  Каштанку
лапой  по  голове.  Каштанка  отскочила,  присела  на  все  четыре  лапы
и,  протягивая  к  коту  морду,  залилась  громким,  визгливым  лаем;
в  это  время  гусь  подошел  сзади  и  больно  долбанул  ее  клювом  в
спину.  Каштанка  вскочила  и  бросилась  на  гуся...
 — 	Это  что  такое?  —  послышался  громкий  сердитый  голос,  и
в  комнату  вошел  незнакомец  в  халате  и  с  сигарой  в  зубах.—
Что  это  значит?  На  место!
 Он  подошел  к  коту,  щелкнул  его  по  выгнутой  спине  и  сказал:
 — 	Федор  Тимофеич,  это  что  значит?  Драку  подняли?  Ах  ты,
старая  каналья!  Ложись!
 И,  обратившись  к  гусю,  он  крикнул:
 — 	Иван  Иваныч,  на  место!
 Кот  покорно  лег  на  свой  матрасик  и  закрыл  глаза.  Судя  по
выражению  его  морды  и  усов,  он  сам  был  недоволен,  что  погоря¬
чился  и  вступил  в  драку.  Каштанка  обиженно  заскулила,  а  гусь
вытянул  шею  и  заговорил  о  чем-то  быстро,  горячо  и  отчетливо,
но  крайне  непонятно.
 — 	Ладно,  лайно!  —  сказал  хозяин,  зевая.—  Надо  жить  мирно
и  дружно.—  Он  погладил  Каштанку  и  продолжал:  —  А  ты,  ры¬
жик,  не  бойся...  Это  хорошая  публика,  не  обидит.  Постой,  как
же  мы  тебя  звать  будем?  Без  имени  нельзя,  брат.
 Незнакомец  подумал  и  сказал:
 — 	Вот  что...  Ты  будешь  —  Тетка...  Понимаешь?  Тетка!
 И,  повторив  несколько  раз  слово  «Тетка»,  он  вышел.  Каштан¬
ка  села  и  стала  наблюдать.  Кот  неподвижно  сидел  на  матрасике
и  делал  вид,  что  спит.  Гусь,  вытягивая  шею  и  топчась  на  одном
 112

месте,  продолжал  говорить  о  чем-то  быстро  и  горячо.  По-видимо-
му,  это  был  очень  умный  гусь;  после  каждой  длинной  тирады  он
всякий  раз  удивленно  пятился  назад  и  делал  вид,  что  восхищается
своею  речью...  Послушав  его  и  ответив  ему:  «рррр...»,  Каштанка
принялась  обнюхивать  углы.  В  одном  из  углов  стояло  маленькое
корытце,  в  котором  она  увидела  моченый  горох  и  размокшие
ржаные  корки.  Она  попробовала  горох  —  невкусно,  попробовала
корки  —  и  стала  есть.  Гусь  нисколько  не  обиделся,  что  незнакомая
собака  поедает  его  корм,  а  напротив,  заговорил  еще  горячее  и,
чтобы  показать  свое  доверие,  сам  подошел  к  корытцу  и  съел  не¬
сколько  горошинок.
 Глава  четвертая
ЧУДЕСА  В  РЕШЕТЕ
 Немного  погодя  опять  вошел  незнакомец  и  принес  с  собой
какую-то  странную  вещь,  похожую  на  ворота  и  на  букву  П.
На  перекладине  этого  деревянного,  грубо  сколоченного  П  висел
колокол  и  был  привязан  пистолет;  от  языка  колокола  и  от
курка  пистолета  тянулись  веревочки.  Незнакомец  поставил  П
посреди  комнаты,  долго  что-то  развязывал  и  завязывал,  потом
посмотрел  на  гуся  и  сказал:
 — 	Иван  Иваныч,  пожалуйте!
 Гусь  подошел  к  нему  и  остановился  в  ожидательной  позе.
 — 	Ну-с,—  сказал  незнакомец,—  начнем  с  самого  начала.
Прежде  всего  поклонись  и  сделай  реверанс!  Живо!
 Иван  Иваныч  вытянул  шею,  закивал  во  все  стороны  и  шаркнул
лапкой.
 — 	Так,  молодец...  Теперь  умри!
 Гусь  лег  на  спину  и  задрал  вверх  лапы.  Проделав  еще
несколько  подобных  неважных  фокусов,  незнакомец  вдруг  схва¬
тил  себя  за  голову,  изобразил  на  своем  лице  ужас  и  закричал:
 — 	Караул!  Пожар!  Горим!
 Иван  Иваныч  подбежал  к  П,  взял  в  клюв  веревку  и  зазвонил
в  колокол.
 Незнакомец  остался  очень  доволен.  Он  погладил  гуся  по  шее
и  сказал:
 — 	Молодец,  Иван  Иваныч!  Теперь  представь,  что  ты  ювелир
и  торгуешь  золотом  и  брильянтами.  Представь  теперь,  что  ты
приходишь  к  себе  в  магазин  и  застаешь  в  нем  воров.  Как  бы
ты  поступил  в  данном  случае?
 Гусь  взял  в  клюв  другую  веревочку  и  потянул,  отчего  тотчас
же  раздался  оглушительный  выстрел.  Каштанке  очень  понравился
звон,  а  от  выстрела  она  пришла  в  такой  восторг,  что  забегала
вокруг  П  и  залаяла.
 — 	Тетка,  на  место!  —  крикнул  ей  незнакомец.—  Молчать.
 Работа  Ивана  Иваныча  не  кончилась  стрельбой.  Целый  час
 потом  незнакомец  гонял  его  вокруг  себя  на  корде  и  хлопал
 113

бичом,  причем  гусь  должен  был  прыгать  через  барьер  и  сквозь
обруч,  становиться  на  дыбы,  то  есть  садиться  на  хвост  и
махать  лапками.  Каштанка  не  отрывала  глаз  от  Ивана  Иваныча,
завывала  от  восторга  и  несколько  раз  принималась  бегать
за  ним  со  звонким  лаем.  Утомив  гуся  и  себя,  незнакомец  вы¬
тер  со  лба  пот  и  крикнул:
 — 	Марья,  позови-ка  сюда  Хавронью  Ивановну!
 Через  минуту  послышалось  хрюканье...  Каштанка  заворчала,
приняла  очень  храбрый  вид  и  на  всякий  случай  подошла
поближе  к  незнакомцу.  Отворилась  дверь,  в  комнату  поглядела
какая-то  старуха  и,  сказав  что-то,  впустила  черную,  очень
некрасивую  свинью.  Не  обращая  никакого  внимания  на  ворчанье
Каштанки,  свинья  подняла  вверх  свой  пятачок  и  весело  захрю¬
кала.  По-видимому,  ей  было  очень  приятно  видеть  своего  хо¬
зяина,  кота  и  Ивана  Иваныча.  Когда  она  подошла  к  коту  и
слегка  толкнула  его  под  живот  своим  пятачком  и  потом  о
чем-то  заговорила  с  гусем,  в  ее  движениях,  в  голосе  и  в  дро¬
жании  хвостика  чувствовалось  много  добродушия.  Каштанка
сразу  поняла,  что  ворчать  и  лаять  на  таких  субъектов  бесполезно.
 Хозяин  убрал  П  и  крикнул:
 — 	Федор  Тимофеич,  пожалуйте!
 Кот  поднялся,  лениво  потянулся  и  нехотя,  точно  делая  одолже¬
ние,  подошел  к  свинье.
 — 	Ну-с,  начнем  с  египетской  пирамиды,—  начал  хозяин.
 Он  долго  объяснял  что-то,  потом  скомандовал:  «раз...  два...
 три!»  Иван  Иваныч  при  слове  «три>  взмахнул  крыльями  и  вскочил
на  спину  свиньи...  Когда  он,  балансируя  крыльями  и  шеей,
укрепился  на  щетинистой  спине,  Федор  Тимофеич  вяло  и  лениво,
с  явным  пренебрежением  и  с  таким  видом,  как  будто  он
презирает  и  ставит  ни  в  грош  свое  искусство,  полез  на  спину
свиньи,  потом  нехотя  взобрался  на  гуся  и  стал  на  задние  лапы.
Получилось  то,  что  незнакомец  называл  «египетской  пирамидой».
Каштанка  взвизгнула  от  восторга*  но  в  это  время  старик  кот
аевнул  и*  потеряв  равновесие,  свалился  с  гуся.  Иван  Иваныч
пошатнулся  и  тоже  свалился.  Незнакомец  закричал,  замахал
руками  и  стал  опять  что-то  объяснять.  Провозившись  целый
час  с  пирамидой,  неутомимый  хозяин  принялся  учить  Ивана
Иваныча  ездить  верхам  на  коте,  нотам  стал  учить  кота  ку¬
рить  и  т.  п.
 Ученье  кончилось  тем,  что  незнакомец  вытер  со  лба  пот  и
вышел,  Федор  Тимофеич  брезгливо  фыркнул,  лег  на  матрасик
и  закрыл  глаза,  Иван  Иваныч  направился  к  корытцу,  а  свинья
была  уведена  старухой.  Благодаря  массе  новых  впечатлений
день  прошел  для  Каштанки  незаметно,  а  вечером  она  со  своим
матрасиком  была  уже  водворена  в  комнатке  с  грязными  обоями
и  ночевала  в  обществе  Федора  Тимофеича  и  гуся.
 114

Глава  пятая
 ТАЛАНТ!  ТАЛАНТ!
 Прошел  месяц.
 Каштанка  уже  привыкла  к  тому,  что  ее  каждый  вечер  кормили
вкусным  обедом  и  звали  Теткой.  Привыкла  она  и  к  незнакомцу
и  к  своим  новым  сожителям.  Жизнь  потекла  как  по  маслу.
 Все  дни  начинались  одинаково.  Обыкновенно  раньше  всех
просыпался  Иван  Иваныч  и  тотчас  же  подходил  к  Тётке  или
к  коту,  выгибал  шею  и  начинал  говорить  о  чем-то  горячо  и
убедительно,  но  по-прежнему  непонятно.  Иной  раз  он  поднимал
вверх  голову  и  произносил  длинные  монологи.  В  первые  дни
знакомства  Каштанка  думала,  что  он  говорит  много  потому,
что  очень  умен,  но  прошло  немного  времени,  и  она  потеряла  к  нему
всякое  уважение;  когда  он  подходил  к  ней  со  своими  длинными
речами,  она  уж  не  виляла  хвостом,  а  третировала  его,  как
надоедливого  болтуна,  который  не  дает  никому  спать,  и  без
всякой  церемонии  отвечала  ему:  «рррр»...
 Федор  же  Тимофеич  был  иного  рода  господин.  Этот,  проснув¬
шись,  не  издавал  никакого  звука,  не  шевелился  и  даже  не
открывал  глаз.  Он  охотно  бы  не  просыпался,  потому  что,  как
видно  было,  он  недолюбливал  жизни.  Ничто  его  не  интересовало,
ко  всему  он  относился  вяло  и  небрежно,  все  презирал  и  даже,
поедая  свой  вкусный  обед,  брезгливо  фыркал.
 Проснувшись,  Каштанка  начинала  ходить  по  комнатам  и
обнюхивать  углы.  Только  ей  и  коту  позволялось  ходить  по  всей
квартире,  гусь  же  не  имел  права  переступать  порог  комнатки
с  грязными  обоями,  а  Хавронья  Ивановна  жила  где-то  на  дворе
в  сарайчике  и  появлялась  только  во  время  ученья.  Хозяин
просыпался  поздно  и,  напившись  чаю,  тотчас  же  принимался
за  свои  фокусы.  Каждый  день  в  комнатку  вносились  П,  бич,
обручи,  и  каждый  день  проделывалось  почти  одно  и  то  же:
Ученье  продолжалось  часа  три-четыре,  так  что  иной  раз  Федор
Тимофеич  от  утомления  пошатывался,  как  пьяный,  Иван  Иваныч
раскрывал  клюв  и  тяжело  дышал,  а  хозяин  становился  красным
и  никак  не  мог  стереть  со  лба  пот.
 Ученье  и  обед  делали  дни  очень  интересными,  вечера  же
проходили  скучновато.  Обыкновенно  вечерами  хозяин  уезжал
куда-то  и  увозил  с  собою  гуся  и  кота.  Оставшись  одна,  Тетка
ложилась  на  матрасик  и  начинала  грустить...  Грусть  подкра¬
дывалась  к  ней  как-то  незаметно  и  овладевала  ею  постепенно,
как  потемки  комнатой.  Начиналось  с  того,  что  у  собаки  про¬
падала  всякая  охота  лаять,  есть,  бегать  по  комнатам  и  даже  гля¬
деть,  затем  в  воображении  ее  появлялись  какие-то  две  неясные
фигуры,  не  то  собаки,  не  то  люди,  с  физиономиями  симпатич¬
ными,  милыми,  но  непонятными;  при  появлении  их  Тетка  виляла
хвостом,  и  ей  казалось,  что  она  их  где-то  когда-то  видела
 115

и  любила...  А  засыпая,  она  всякий  раз  чувствовала,  что  от
этих  фигур  пахнет  клеем,  стружками  и  лаком.
 Когда  она  совсем  уже  свыклась  с  новой  жизнью  и  из  тощей,
костлявой  дворняжки  обратилась  в  сытого,  выхоленного  пса,
однажды  перед  ученьем  хозяин  погладил  ее  и  сказал:
 — 	Пора  нам,  Тетка,  делом  заняться.  Довольно  тебе  бить
баклуши.  Я  хочу  из  тебя  артистку  сделать...  Ты  хочешь  быть
артисткой?
 И  он  стал  учить  ее  разным  наукам.  В  первый  урок  она
училась  стоять  и  ходить  на  задних  лапах,  что  ей  ужасно  нра¬
вилось.  Во  второй  урок  она  должна  была  прыгать  на  задних
лапах  и  хватать  сахар,  который  высоко  над  ее  головой  держал
учитель.  Затем  в  следующие  уроки  она  плясала,  бегала  на  корде,
выла  под  музыку,  звонила  и  стреляла,  а  через  месяц  уже
могла  с  успехом  заменять  Федора  Тимофеича  ъ  египетской  пи¬
рамиде.  Училась  она  очень  охотно  и  была  довольна  своими
успехами;  беганье  с  высунутым  языком  на  корде,  прыганье  в
обруч  и  езда  верхом  на  старом  Федоре  Тимофеиче  доставляли
ей  величайшее  наслаждение.  Всякий  удавшийся  фокус  она
сопровождала  звонким,  восторженным  лаем,  а  учитель  удивлялся,
приходил  тоже  в  восторг  и  потирал  руки.
 — 	Талант!  Талант!  —  говорил  он.—  Несомненный  талант!
Ты  положительно  будешь  иметь  успех!
 И  Тетка  так  привыкла  к  слову  «талант»,  что  всякий  раз,
когда  хозяин  произносил  его,  вскакивала  и  оглядывалась,  как
будто  оно  было  ее  кличкой.
 Глава  шестая
БЕСПОКОЙНАЯ  НОЧЬ
 Тетке  приснился  собачий  сон,  будто  за  нею  гонится  дворник
с  метлой,  и  она  проснулась  от  страха.
 В  комнате  было  тихо,  темно  и  очень  душно.  Кусались  блохи.
Тетка  раньше  никогда  не  боялась  потемок,  но  теперь  почему-то
ей  стало  жутко  и  захотелось  лаять.  В  соседней  комнате  громко
вздохнул  хозяин,  потом  немного  погодя  в  своем  сарайчике
хрюкнула  свинья,  и  опять  все  смолкло.  Когда  думаешь  об  еде,
то  на  душе  становится  легче,  и  Тетка  стала  думать  о  том,
как  она  сегодня  украла  у  Федора  Тимофеича  куриную  лапку
и  спрятала  ее  в  гостиной  между  шкафом  и  стеной,  где  очень
много  паутины  и  пыли.  Не  мешало  бы  теперь  пойти  и  посмотреть:
цела  эта  лапка  или  пет?  Очень  может  быть,  что  хозяин  нашел
ее  и  скушал.  Но  раньше  Тетка  закрыла  глаза*  чтобы  поскорее
уснуть,  так  как  она  знала  по  опыту,  что  чем  скорее  уснешь,
тем  скорее  наступит  утро.  Но  вдруг  недалеко  от  нее  раздался
странный  крик,  который  заставил  ее  вздрогнуть  и  вскочить  на
все  четыре  лапы.  Это  крикнул  Иван  Иваныч,  и  крик  его  был  не
 116

болтливый  и  убедительный,  как  обыкновенно,  а  какой-то  дикий,
пронзительный  и  неестественный,  похожий  на  скрип  отворяемых
ворот.  Ничего  не  разглядев  в  потемках  и  не  поняв,  Тетка
почувствовала  еще  больший  Страх  и  проворчала:
 — 	РРРРР  •••
 Прошло  немного  времени,  сколько  его  требуется  на  то,
чтобы  обглодать  хорошую  кость;  крик  не  повторялся.  Тетка
мало-помалу  успокоилась  и  задремала.  Ей  приснились  две
большие  черные  собаки  с  клочьями  прошлогодней  шерсти  на
бедрах  и  на  боках;  они  из  большой  лохани  с  жадностью  ели
помои,  от  которых  шел  белый  пар  и  очень  вкусный  запах;
изредка  они  оглядывались  на  Тетку,  скалили  зубы  и  ворчали:
«А  тебе  мы  не  дадим!»  Но  из  дому  выбежал  мужик  в  шубе  и
прогнал  их  кнутом;  тогда  Тетка  подошла  к  лохани  и  стала
кушать,  но  как  только  мужик  ушел  за  ворота,  обе  черные
собаки  с  ревом  бросились  на  нее,  и  вдруг  опять  раздался  пронзи¬
тельный  крик.
 — 	К-ге!  К-ге-ге!  —  крикнул  Иван  Иваныч.
 Тетка  проснулась,  вскочила  и,  не  сходя  с  матрасика,  зали¬
лась  воющим  лаем.  Ей  уже  казалось,  что  кричит  не  Иван  Иваныч,
а  кто-то  другой,  посторонний.  И  почему-то  в  сарайчике  опять
хрюкнула  свинья.
 Но  -вот  послыщалось  шарканье  туфель,  и  в  комнатку  вошел
хозяин  в  халате  и  со  свечой.  Мелькающий  свет  запрыгал  по  гряз¬
ным  обоям  и  по  потолку  и  прогнал  потемки.  Тетка  увидела,  что
в  комнатке  нет  никого  постороннего.  Иван  Иваныч  сидел  на
полу  и  не  спал.  Крылья  у  него  были  растопырены  и  клюв  раскрыт,
и  вообще  он  имел  такой  вид,  как  будто  очень  утомился  и  хотел
Пить.  Старый  Федор  Тимофеич  тоже  не  спал.  Должно  быть,
и  он  был  разбужен  криком.
 — 	Иван  Иваныч,  что  с  тобой?  —  спросил  хозяин  у  гуся.—
Что  ты  кричишь?  Ты  болен?
 Гусь  молч!ал.  Хозяин  потрогал  его  за  шею,  погладил  по  спине
и  сказал:
 — 	Ты  чудак.  И  сам  не  спишь,  и  другим  не  даешь.
 Когда  хозяин  вышел  и  унес  с  собою  свет,  опять  наступили
потемки.  Тетке  было  страшно.  Гусь  не  кричал,  но  ей  опять
стало  чудиться,  что  в  потемках  стоит  кто-то  чужой.  Страшнее
всего  было  то,  что  этого  чужого  нельзя  было  укусить,  так  как
он  был  невидим  и  не  имел  формы.  И  почему-то  она  думала,
что  в  эту  ночь  должно  непременно  произойти  что-то  очень  худое.
Федор  Тимофеич  тоже  был  непокоен.  Тетка  слышала,  как  он
возился  на  своем  матрасике,  зевал  и  встряхивал  головой.
 Где-то  на  улице  застучали  в  ворота,  и  в  сарайчике  хрюкнула
свинья.  Тетка  заскулила,  протянула  передние  лапы  и  положила
на  них  голову.  В  стуке  ворот,  в  хрюканье  не  спавшей  почему-то
свиньи,  в  потемках  и  в  тишине  почудилось  ей  что-то  такое  же
тоскливое  и  страшное,  как  в  крике  Ивана  Иваныча.  Все  было
 117

в  тревоге  и  в  беспокойстве,  но  отчего?  Кто  этот  чужой,  которого
не  было  видно?  Вот  около  Теткн  на  мгновение  вспыхнули  две
тусклые  зеленые  искорки.  Это  в  первый  раз  за  все  время  знаком¬
ства  подошел  к  ней  Федор  Тимофеич.  Что  ему  нужно  было?
Тетка  лизнула  ему  лапу  и,  не  спрашивая,  зачем  он  пришел,
завыла  тихо  и  на  разные  голоса.
 — 	К-ге!  —  крикнул  Иван  Иваныч.—  К-ге-ге!
 Опять  отворилась  дверь,  и  вошел  хозяин  со  свечой.  Гусь
сидел  в  прежней  позе,  с  разинутым  клювом  и  растопырив
крылья.  Глаза  у  него  были  закрыты.
 — 	Иван  Иваныч!  —  позвал  хозяин.
 Гусь  не  шевельнулся.  Хозяин  сел  перед  ним  на  полу,  минуту
глядел  на  него  молча  и  сказал:
 — 	Иван  Иваныч!  Что  же  это  такое?  Умираешь  ты,  что  ли?
Ах,  я  теперь  вспомнил,  вспомнил!  —  вскрикнул  он  и  схватил
себя  за  голову.—  Я  знаю,  отчего  это!  Это  оттого,  что  сегодня
на  тебя  наступила  лошадь!  Боже  мой,  боже  мой!
 Тетка  не  понимала,  что  говорит  хозяин,  но  по  его  лицу
видела,  что  и  он  ждет  чего-то  ужасного.  Она  протянула  морду
к  темному  окну,  в  которое,  как  казалось  ей,  глядел  кто-то
чужой,  и  завыла.
 — 	Он  умирает,  Тетка!  —  сказал  хозяин  и  всплеснул  руками.—
Да,  да,  умирает!  К  вам  в  комнату  пришла  смерть.  Что  нам  делать?
 Бледный,  встревоженный  хозяин,  вздыхая  и  покачивая  голо¬
вой,  вернулся  к  себе  в  спальню.  Тетке  жутко  было  оставаться  в
потемках,  и  она  пошла  за  ним.  Он  сел  на  кровать  и  несколько  раз
повторил:
 — 	Боже  мой,  что  же  делать?
 Тетка  ходила  около  его  ног  и,  не  понимая,  отчего  это  у  нее
такая  тоска  и  отчего  все  так  беспокоятся,  и  стараясь  понять,
следила  за  каждым  его  движением.  Федор  Тимофеич,  редко
покидавший  свой  матрасик,  тоже  вошел  в  спальню  хозяина  и  стал
тереться  около  его  ног.  Он  встряхивал  головой,  как  £удто  хотел
вытряхнуть  из  нее  тяжелые  мысли,  и  подозрительно  заглядывал
под  кровать.
 Хозяин  взял  блюдечко,  налил  в  него  из  рукомойника  воды
и  опять  пошел  к  гусю.
 — 	Пей,  Иван  Иваныч!  —  сказал  он  нежно,  ставя  перед  ним
блюдечко.—  Пей,  голубчик.
 Но  Иван  Иваныч  не  шевелился  и  не  открывал  глаз.  Хозяин
пригнул  его  голову  к  блюдечку  и  окунул  клюв  в  воду,  но  гусь  не
пил,  еще  шире  растопырил  крылья,  и  голова  его  так  и  осталась
лежать  на  блюдечке.
 — 	Нет,  ничего  уже  нельзя  сделать!  —  вздохнул  хозяин.—
Все  кончено.  Пропал  Иван  Иваныч!
 И  по  его  щекам  поползли  вниз  блестящие  капельки,  какие
бывают  на  окнах  во  время  дождя.  Не  понимая,  в  чем  дело,  Тетка
и  Федор  Тимофеич  жались  к  нему  и  с  ужасом  смотрели  на  гуся.
 118

— 	Бедный  Иван  Иваныч!  —  говорил  хозяин,  печально  взды¬
хая.—  А  я-то  мечтал,  что  весной  повезу  тебя  на  дачу  и  буду
гулять  с  тобой  по  зеленой  травке.  Милое  животное,  хороший
мой  товарищ,  тебя  уже  нет!  Как  же  я  теперь  буду  обходиться
без  тебя?
 Тетке  казалось,  что  и  с  нею  случится  то  же  самое,  то  есть
что  и  она  тоже  вот  так,  неизвестно  отчего,  закроет  глаза,  протянет
лапы,  оскалит  рот,  и  все  на  нее  будут  смотреть  с  ужасом.
По-видимому,  такие  же  мысли  бродили  и  в  голове  Федора  Тимо¬
феича.  Никогда  раньше  старый  кот  не  был  так  угрюм  и  мрачен,
как  теперь.
 Начинался  рассвет,  и  в  комнатке  уже  не  было  того  невидимого
чужого,  который  пугал  так  Тетку.  Когда  совсем  рассвело,  пришел
дворник,  взял  гуся  за  лапы  и  унес  его  куда-то.  А  немного  погодя
явилась  старуха  и  вынесла  корытце.
 Тетка  пошла  в  гостиную  и  посмотрела  за  шкаф:  хозяин*  не
скушал  куриной  лапки,  она  лежала  на  своем  месте,  в  пыли
и  паутине.  Но  Тетке  было  скучно,  грустно  и  хотелось  плакать.
Она  даже  не  понюхала  лапки,  а  пошла  под  диван,  села  там
и  начала  скулить  тихо,  тонким  голоском:
 — 	Ску-ску-ску...
 Глава  седьмая
НЕУДАЧНЫЙ  ДЕБЮТ
 В  один  прекрасный  вечер  хозяин  вошел  в  комнатку  с  грязными
обоями  и,  потирая  руки,  сказал:
 — 	Ну-с...
 Что-то  он  хотел  еще  сказать,  но  не  сказал  и  вышел.  Тетка,
отлично  изучившая  во  время  уроков  его  лицо  и  интонацию,
догадалась,  что  он  был  взволнован,  озабочен  и,  кажется,  сердит.
Немного  погодя  он  вернулся  и  сказал:
 — 	Сегодня  я  возьму  с  собой  Тетку  и  Федора  Тимофеича.  В  еги¬
петской  пирамиде  ты,  Тетка,  заменишь  сегодня  покойного  Ива¬
на  Иваныча.  Черт  знает  что!  Ничего  не  готово,  не  выучено,  ре¬
петиций  было  мало!  Осрамимся,  провалимся!
 Затем  он  опять  вышел  и  через  минуту  вернулся  в  шубе  и  в
цилиндре.  Подойдя  к  коту,  он  взял  его  за  передние  лапы,  поднял
и  спрятал  его  на  груди  под  шубу,  причем  Федор  Тимофеич  ка¬
зался  очень  равнодушным  и  даже  не  потрудился  открыть  глаз.
Для  него,  по-видимому,  было  решительно  все  равно:  лежать  ли,
или  быть  поднятым  за  ноги,  валяться  ли  на  матрасике,  и  ли  поко¬
иться  на  груди  хозяина  под  шубой...
 — 	Тетка,  пойдем,—  сказал  хозяин.
 Ничего  не  понимая  и  виляя  хвостом,  Тетка  пошла  за  ним.
Через  минуту  она  уже  сидела  в  санях  около  ног  хозяина  и  слуша¬
ла,  как  он,  пожимаясь  от  холода  и  волнения,  бормотал:
 — 	Осрамимся!  Провалимся!
 119

Сани  остановились  около  большого  странного  дома,  похо¬
жего  на  опрокинутый  супник.  Длинный  подъезд  этого  дома  с  тремя
стеклянными  дверями  был  освещен  дюжиной  ярких  фонарей.  Две¬
ри  со  звоном  отворялись  и,  как  рты,  глотали  людей,  которые  сно¬
вали  у  подъезда.  Людей  было  много,  часто  к  подъезду  подбегали  и
лошади,  но  собак  не  было  видно.
 Хозяин  взял  на  руки  Тетку  и  сунул  ее  на  грудь,  под  шубу,
где  находился  Федор  Тимофеич.  Тут  было  темно  и  душно,  но
тепло.  На  мгновение  вспыхнули  две  тусклые  зеленые  искорки  —
это  открыл  глаза  кот,  обеспокоенный  холодными,  жесткими  ла¬
пами  соседки.  Тетка  лизнула  его  ухо  и,  желая  усесться  возможно
удобнее,  беспокойно  задвигалась,  смяла  его  под  себя  холодными
лапами  и  нечаянно  высунула  из-под  шубы  голову,  но  тотчас  же
сердито  заворчала  и  нырнула  под  шубу.  Ей  показалось,  что  она
увидела  громадную,  плохо  освещенную  комнату,  полную  чудо¬
вищ;  из-за  перегородок  и  решеток,  которые  тянулись  по  обе
стороны  комнаты,’  выглядывали  страшные  рожи:  лошадиные,
рогатые,  длинноухие  и  какая-то  одна  толстая,  громадная  рожа
с  хвостом  вместо  носа  и  с  двумя  длинными  обглоданными  костями,
торчащими  изо  рта.
 Кот  сипло  замяукал  под  лапами  Тетки,  но  в  это  время  шуба
распахнулась,  хозяин  сказал  «гоп!»,  и  Федор  Тимофеич  с  Тет¬
кою  прыгнули  на  пол.  Они  уже  были  в  маленькой  комнате  с  се¬
рыми  дощатыми  стенами;  тут,  кроме  небольшого  столика  с
зеркалом,  табурета  и  тряпья,  развешанного  по  углам,  не  было
никакой  другой  мебели  и,  вместо  лампы  или  свечи,  горел  яркий
веерообразный  огонек,  приделанный  к  трубочке,  вбитой  в  стену.
Федор  Тимофеич  облизал  свою  шубу,  помятую  Теткой,  пошел
под  табурет  и  лег.  Хозяин,  все  еще  волнуясь  и  потирая  руки,
стал  раздеваться...  Он  разделся  так,  как  обыкновенно  раздевал¬
ся  у  себя  дома,  готовясь  лечь  под  байковое  одеяло,  то  есть  снял
все,  кроме  белья,  потом  сел  на  табурет  и,  глядя  в  зеркало,  начал
выделывать  над  собой  удивительные  штуки.  Прежде  всего  он  надел
на  голову  парик  с  пробором  и  с  двумя  вихрами,  похожими  на  ро¬
га,  потом  густо  намазал  лицо  чем-то  белым  и  сверх  белой  крас¬
ки  нарисовал  еще  брови,  усы  и  румяны.  Затеи  его  этим  не  кон¬
чились.  Опачкавши  лицо  и  шею,  он  стал  облачаться  в  какой-то
необыкновенный,  ни  с  чем  несообразный  костюм,  какого  Тетка
никогда  не  видала  раньше  ни  в  домах,  ни  на  улице.  Представьте
вы  себе  широчайшие  панталоны,  сшитые  из  ситца  с  крупными
цветами,  какой  употребляется  в  мещанских  домах  для  занаве¬
сок  и  обивки  мебели,  панталоны,  которые  застегиваются  у  самых
подмышек;  одна  панталона  сшита  из  коричневого  ситца,  другая
из  светло-желтого.  Утонувши  в  них,  хозяин  надел  еще  ситцевую
курточку  с  большим  зубчатым  воротником  и  с  золотой  звездой
на  спине,  разноцветные  чулки  и  зеленые  башмаки...
 У  Тетки  запестрило  в  глазах  и  в  душе.  От  белолицей  меш¬
коватой  фигуры  пахло  хозяином,  голос  у  нее  был  тоже  знако¬
 120

мый,  хозяйский,  но  бывали  минуты,  когда  Тетку  мучили  сомне¬
ния,  и  тогда  она  готова  была  бежать  от  пестрой  фигуры  и  ла¬
ять.  Новое  место,  веерообразный  огонек,  запах,  метаморфоза,
случившаяся  с  хозяином,—  все  это  вселяло  в  нее  неопределен¬
ный  страх  и  предчувствие,  что  она  непременно  встретится  с  ка¬
ким-нибудь  ужасом,  вроде  толстой  рожи  с  хвостом  вместо  носа.
А  тут  еще  где-то  за  стеной  далеко  играла  ненавистная  музыка
и  слышался  временами  непонятный  рев.  Одно  только  и  успо¬
каивало  ее  —  это  невозмутимость  Федора  Тимофеича.  Он  пре¬
спокойно  дремал  под  табуретом  и  не  открывал  глаз,  даже  когда
двигался  табурет.
 Какой-то  человек  во  фраке  и  в  белой  жилетке  заглянул  в
комнату  и  сказал:
 — 	Сейчас  выход  мисс  Арабеллы.  После  нее  —  вы.
 Хозяин  ничего  не  ответил.  Он  вытащил  из-под  стола  неболь¬
шой  чемодан,  сел  и  стал  ждать.  По  губам  и  по  рукам  его  было
заметно,  что  он  волновался,  и  Тетка  слышала,  как  дрожало  его
дыхание.
 —М-r  Жорж,  пожалуйте!—  крикнул  кто-то  за  дверью.
 Хозяин  встал  и  три  раза  перекрестился,  потом  достал  из-под
табурета  кота  и  сунул  его  в  чемодан.
 — 	Иди,  Тетка!—  сказал  он  тихо.
 Тетка,  ничего  не  понимая,  подошла  к  его  рукам;  он  поцело¬
вал  ее  в  голову  й  положил  рядом  с  Федором  Тимофеичем.  Засим
наступили  потемки...  Тетка  топталась  по  коту,  царапала  стенки
чемодана  и  от  ужаса  не  могла  произнести  ни  звука,  а  чемодан
покачивался,  как  на  волнах,  и  дрожал...
 —А  вот  и  я!—  громко  крикнул  хозяин.—  А  вот  и  я!
 Тетка  почувствовала,  что  после  этого  крика  чемодан  ударил¬
ся  о  что-то  твердое  и  перестал  качаться.  Послышался  громкий
густой  рев:  по  ком-то  хлопали,  и  этот  кто-то,  вероятно,  рожа  с
хвостом  вместо  носа,  ревел  и  хохотал  так  громко,  что  задрожа¬
ли  замочки  у  чемодана.  В  ответ  на  рев  раздался  пронзитель¬
ный,  визгливый  смех  хозяина,  каким  он  никогда  не  смеялся
дома.
 — 	Га!—крикнул  он,  стараясь  перекричать  рев.—  Почтен¬
нейшая  публика!  Я  сейчас  только  с  вокзала!  У  меня  издохла
бабушка  и  оставила  мне  наследство!  В  чемодане  что-то  очень  тя¬
желое  —  очевидно,  золото...  Га-а!  И  вдруг  здесь  миллион!  Сейчас
мы  откроем  и  посмотрим...
 В  чемодане  щелкнул  замок.  Яркий  свет  ударил  Тетку  по  гла¬
зам;  она  прыгнула  вон  из  чемодана  и,  оглушенная  ревом,  быстро,
во  всю  прыть  забегала  вокруг  своего  хозяина  и  залилась  звонким
лаем.
 — 	Га!—закричал  хозяин.-—Дядюшка  Федор  Тимофеич!  До¬
рогая  Тетушка!  Милые  родственники,  черт  бы  вас  взял!
 Он  упал  животом  на  песок,  схватил  кота  и  Тетку  и  принялся
обнимать  их.  Тетка,  пока  он  тискал  ее  в  своих  объятиях,  мельком
 121

оглядела  тот  мир,  в  который  занесла  ее  судьба,  и,  пораженная
его  грандиозностью,  на  минуту  застыла  от  удивления  и  восторга,
потом  вырвалась  из  объятий  хозяина  и  от  остроты  впечатления,
как  волчок,  закружилась  на  одном  месте.  Новый  чмир  был  велик  и
полон  яркого  света;  куда  ни  взглянешь,  всюду,  от  пола  до  потол¬
ка,  видны  были  одни  только  лица,  лица,  лица  и  больше  ничего.
 — 	Тетушка,  прошу  вас  сесть!—  крикнул  хозяин.
 Помня,  что  это  значит,  Тетка  вскочила  на  стул  и  села.  Она
поглядела  на  хозяина.  Глаза  его,  как  всегда,  глядели  серьезно
и  ласково,  но  лицо,  в  особенности  рот  и  зубы,  были  изуродованы
широкой  неподвижной  улыбкой.  Сам  он  хохотал,  прыгал,  подер¬
гивал  плечами  и  делал  вид,  что  ему  очень  весело  в  присутствии
тысячей  лиц.  Тетка  поверила  его  веселости,  вдруг  почувствовала
всем  своим  телом,  что  на  нее  смотрят  эти  тысячи  лиц,  подняла
вверх  свою  лисью  морду  и  радостно  завыла.
 —  Вы,  Тетушка,  посидите,—  сказал  ей  хозяин,—  а  мы  с
дядюшкой  попляшем  камаринского.
 Федор  Тимофеич  в  ожидании,  когда  его  заставят  делать  глу¬
пости,  стоял  и  равнодушно  поглядывал  по  сторонам.  Плясал  он
вяло,  небрежно,  угрюмо,  и  видно  было  по  его  движениям,  по
хвосту  и  по  усам,  что  он  глубоко  презирал  и  толпу,  и  яркий  свет,
и  хозяина,  и  себя...  Протанцевав  свою  порцию,  он  зевнул  и  сел.
 — 	Ну-с,  Тетушка,—  сказал  хозяин,—  сначала  мы  с  вами  спо¬
ем,  а  потом  попляшем.  Хорошо?
 Он  вынул  из  кармана  дудочку  и  заиграл.  Тетка,  не  вынося
музыки,  беспокойно  задвигалась  на  стуле  и  завыла.  Со  всех  сто¬
рон  послышались  рев  и  аплодисменты.  Хозяин  поклонился  и,  ког¬
да  все  стихло,  продолжал  играть...  Во  время  исполнения  одной
очень  высокой  ноты  где-то  наверху  среди  публики  кто-то  громко
ахнул.
 — 	Тятька!—крикнул  детский  голос.—  А  ведь  это  Каштанка!
 — 	Каштанка  и  есть!—  подтвердил  пьяненький,  дребезжащий
тенорок.—  Каштанка!  Федюшка,  это,  накажи  бог,  Каштанка!
Фюйть!
 Кто-то  на  галерее  свистнул,  и  два  голоса,  один  —  детский,
другой  —  мужской,  громко  позвали:
 — 	Каштанка!  Каштанка!
 Тетка  вздрогнула  и  посмотрела  туда,  где  кричали.  Два  лица:
одно  волосатое,  пьяное  и  ухмыляющееся,  другое  —  пухлое,  крас¬
нощекое  и  испуганное,  ударили  ее  по  глазам,  как  раньше  ударил
яркий  свет...  Она  вспомнила,  упала  со  стула  и  забилась  на  песке,
потом  вскочила  и  с  радостным  визгом  бросилась  к  этим  лицам.
Раздался  оглушительный  рев,  пронизанный  насквозь  свистками  и
пронзительным  детским  криком:
 — 	Каштанка!  Каштанка!
 Тетка  прыгнула  через  барьер,  потом  через  чье-то  плечо,  очу¬
тилась  в  ложе;  чтобы  попасть  в  следующий  ярус,  нужно  было
перескочить  высокую  стену;  Тетка  прыгнула,  но  не  допрыгнула  и
 122

поползла  назад  по  стене.  Затем  она  переходила  с  рук  на  руки,
лизала  чьи-то  руки  и  лица,  подвигалась  все  выше  и  выше  и,  на¬
конец,  попала  на  галерку...
 Спустя  полчаса  Каштанка  шла  уже  по  улице  за  людьми,  от
которых  пахло  клеем  и  лаком.  Лука  Александрыч  покачивался  и
инстинктивно,  наученный  опытом,  старался  держаться  подальше
от  канавы.
 — 	В  бездне  греховней  валяюся  во  утробе  моей...—  бормотал
он.—  А  ты,  Каштанка,—  недоумение.  Супротив  человека  ты  все
равно,  что  плотник  супротив  столяра.
 Рядом  с  ним  шагал  Федюшка  в  отцовском  картузе.  Каштанка
глядела  им  обоим  в  спины,  и  ей  казалось,  что  она  давно  уже  идет
за  ними  и  радуется,  что  жизнь  ее  не  обрывалась  ни  на  минуту.
 Вспомнила  она  комнатку  с  грязными  обоями,  гуся,  Федора
Тимофеича,  вкусные  обеды,  ученье,  цирк,  но  все  это  представля¬
лось  ей  теперь  как  длинный,  перепутанный,  тяжелый  сон...
 СПАТЬ  ХОЧЕТСЯ
 Ночь.  Нянька  Варька,  девочка  лет  тринадцати,  качает  колы¬
бель,  в  которой  лежит  ребенок,  и  чуть  слышно  мурлычет:
 Баю-баюшки-баю,
 А  я  песенку  спою...
 Перед  образом  горит  зеленая  лампадка;  через  всю  комнату
от  угла  до  угла  тянется  веревка,  на  которой  висят  пеленки  и
большие  черные  панталоны.  От  лампадки  ложится  на  потолок
большое  зеленое  пятно,  а  пеленки  и  панталоны  бросают  длинные
тени  на  печку,  колыбель,  на  Варьку...  Когда  лампадка  начинает
мигать,  пятно  и  тени  оживают  и  приходят  в  движение,  как  от
ветра.  Душно.  Пахнет  щами  и  сапожным  товаром.
 Ребенок  плачет.  Он  давно  уже  осип  и  изнемог  от  плача,  но
все  еще  кричит,  и  неизвестно,  когда  он  уймется.  А  Варьке  хо¬
чется  спать.  Глаза  ее  слипаются,  голову  тянет  вниз,  шея  болит.
Она  не  может  шевельнуть  ни  веками,  ни  губами,  и  ей  кажется,  что
лицо  ее  высохло  и  одеревенело,  что  голова  стала  маленькой,  как
булавочная  головка.
 — 	Баю-баюшки-баю,—  мурлычет  она,—  тебе  кашки  наварю...
 В  печке  кричит  сверчок.  В  соседней  комнате,  за  дверью,  по¬
храпывают  хозяин  и  подмастерье  Афанасий...  Колыбель  жалобно
скрипит,  сама  Варька  мурлычет  —  и  все  это  сливается  в  ночную,
убаюкивающую  музыку,  которую  так  сладко  слушать,  когда  ло¬
жишься  в  постель.  Теперь  же  эта  музыка  только  раздражает  и  гне¬
тет,  потому  что  она  вгоняет  в  дремоту,  а  спать  нельзя;  если  Варька,
не  дай  бог,  уснет,  то  хозяева  прибьют  ее.
 Лампадка  мигает.  Зеленое  пятно  и  тени  приходят  в  движение,
лезут  в  полуоткрытые,  неподвижные  глаза  Варьки  и  в  ее  наполо¬
 123

вину  уснувшем  мозгу  складываются  в  туманные  грезы.  Она  видит
темные  облака,  которые  гоняются  друг  за  другом  по  небу  и  кри¬
чат,  как  ребенок.  Но  вот  подул  ветер,  пропали  облака,  и  Варька
видит  широкое  шоссе,  покрытое  жидкою  грязью;  по  шоссе  тянутся
обозы,  плетутся  люди  с  котомками  на  спинах,  носятся  взад
и  вперед  какие-то  тени;  по  обе  стороны  сквозь  холодный,  суровый
туман  видны  леса.  Вдруг  люди  с  котомками  и  тенями  падают  на
землю  в  жидкую  грязь.  «Зачем  это?»—  спрашивает  Варька.
«Спать,  спать!»—отвечают  ей.  И  они  засыпают  крепко,  спят
сладко,  а  на  телеграфных  проволоках  сидят  вороны  и  сороки,
кричат,  как  ребенок,  и  стараются  разбудить  их.
 — 	Баю-баюшки-баю,  а  я  песенку  спою...—  мурлычет  Варька
и  уже  видит  себя  в  темной,  душной  избе.
 На  полу  ворочается  ее  покойный  отец  Ефим  Степанов.  Она  не
видит  его,  но  слышит,  как  он  катается  от  боли  по  полу  и  стонет.
У  него,  как  он  говорит,  «разыгралась  грыжа».  Боль  так  сильна,
что  он  не  может  выговорить  ни  одного  слова  и  только  втягивает
в  себя  воздух  и  отбивает  зубами  барабанную  дробь:
 — 	Бу-бу-бу-бу...
 Мать  Пелагея  побежала  в  усадьбу  к  господам  сказать,  что
Ефим  помирает.  Она  давно  уже  ушла,  и  пора  бы  ей  вернуться.
Варька  лежит  на  печи,  не  спит  и  прислушивается  к  отцовскому
«бу-бу-бу».  Но  вот  слышно,  кто-то  подъехал  к  избе.  Это  господа
прислали  молодого  доктора,  который  приехал  к  ним  из  города  в
гости.  Доктор  входит  к  избу;  его  не  видно  в  потемках,  но  слышно,
как  он  кашляет  и  щелкает  дверью.
 — 	Засветите  огонь,—  говорит  он.
 — 	Бу-бу-бу...—  отвечает  Ефим.
 Пелагея  бросается  к  печке  и  начинает  искать  черепок  со  спич¬
ками.  Проходит  минута  в  молчании.  Доктор,  порывшись  в  кар¬
манах,  зажигает  свою  спичку.
 — 	Сейчас,  батюшка,  сейчас,—  говорит  Пелагея,  бросается
вон  из  избы  и  немного  погодя  возвращается  с  огарком.
 Щеки  у  Ефима  розовые,  глаза  блестят  и  взгляд  как-то  осо¬
бенно  остр,  точно  Ефим  видит  насквозь  и  избу,  и  доктора.
 — 	Ну  что?  Что  ты  это  вздумал?—  говорит  доктор,  нагибаясь
к  нему.—  Эге!  Давно  ли  это  у  тебя?
 — 	Чего-с?  Помирать,  ваше  благородие,  пришло  время...  Не
быть  мне  в  живых...
 — 	Полно  вздор  говорить...  Вылечим!
 — 	Это  как  вам  угодно,  ваше  благородие,  благодарим  покор¬
но,  а  только  мы  понимаем...  Коли  смерть  пришла,  что  уж  тут.
 Доктор  с  четверть  часа  возится  с  Ефимом;  потом  поднимает¬
ся  и  говорит:
 — 	Я  ничего  не  могу  поделать...  Тебе  нужно  в  больницу
ехать,  там  тебе  операцию  сделают.  Сейчас  же  поезжай...  Непре¬
менно  поезжай!  Немножко  поздно,  в  больнице  все  уже  спят,  но
это  ничего,  я  тебе  записочку  дам.  Слышишь?
 124

— 	Батюшка,  да  на  чем.  же  он  поедет?—  говорит  Пелагея.—
У  нас  нет  лошади.
 — 	Ничего,  я  попрошу  господ,  они  дадут  лошадь.
 Доктор  уходит,  свеча  тухнет,  и  опять  слышится  «бу-бу-бу»...
Спустя  полчаса  к  избе  кто-то  подъезжает.  Это  господа  прислали
гележку,  чтобы  ехать  в  больницу.  Ефим  собирается  и  едет...
 Но  вот  наступает  хорошее,  ясное  утро.  Пелагеи  нет  дома:
она  пошла  в  больницу  узнать,  что  делается  с  Ефимом.  Где-то
плачет  ребенок,  Варька  слышит,  как  кто-то  ее  голосом  поет:
 — 	Баю-баюшки-баю,  а  я  песенку  спою...
 Возвращается  Пелагея;  она  крестится  и  шепчет:
 — 	Ночью  вправили  ему,  а  к  утру  богу  душу  отдал...  Царство
небесное,  вечный  покой...  Сказывают,  поздно  захватили...  На¬
до  бы  раньше...
 Варька  идет  в  лес  и  плачет  там,  но  вдруг  кто-то  бьет  ее  по
затылку  с  такой  силой,  что  она  стукается  лбом  о  березу.  Она
поднимает  глаза  и  видит  перед  собой  хозяина-сапожника.
 — 	Ты  что  же  это,  паршивая?—  говорит  он.—  Дитё  плачет,
а  ты  спишь?
 Он  больно  треплет  ее  за  ухо,  а  она  встряхивает  головой,
качает  колыбель  и  мурлычет  свою  песню.  Зеленое  пятно  и  тени
от  панталон  и  пеленок  колеблются,  мигают  ей  и  скоро  опять  ов¬
ладевают  ее  мозгом.  Опять  она  видит  шоссе,  покрытое  жидкою
грязью.  Люди  с  котомками  на  спинах  и  тени  разлеглись  и  креп¬
ко  спят.  Глядя  на  них,  Варьке  страстно  хочется  спать;  она  легла
бы  с  наслаждением,  но  мать  Пелагея  идет  рядом  и  торопит  ее.
Обе  они  спешат  в  город  наниматься.
 — 	Подайте  милостынки  Христа  ради!  —  просит  мать  у
встречных.—  Явите  божескую  милость,  господа  милосердные!
 — 	Подай  сюда  ребенка!—  отвечает  ей  чей-то  знакомый  го¬
лос.—  Подай  сюда  ребенка!—  повторяет  тот  же  голос,  но  уже
сердито  и  резко.—  Спишь,  подлая?
 Варька  вскакивает  и,  оглядевшись,  понимает,  в  чем  дело:
нет  ни  шоссе,  ни  Пелагеи,  ни  встречных,  а  стоит  посреди  ком¬
натки  одна  только  хозяйка,  которая  пришла  покормить  своего
ребенка.  Пока  толстая,  плечистая  хозяйка  кормит  и  унимает  ре¬
бенка,  Варька  стоит,  глядит  на  нее  и  ждет,  когда  она  кончит.
А  за  окнами  уже  синеет  воздух,  тени  и  зеленое  пятно  на  потолке
заметно  бледнеют.  Скоро  утро.
 — 	Возьми!—  говорит  хозяйка,  застегивая  на  груди  сорочку.—
Плачет.  Должно,  сглазили.
 Варька  берет  ребенка,  кладет  его  в  колыбель  и  опять  начи¬
нает  качать.  Зеленое  пятно  и  тени  мало-помалу  исчезают,  и  уж
некому  лезть  в  ее  голову  и  туманить  мозг.  А  спать  хочется  по-
прежнему,  ужасно  хочется!  Варька  кладет  голову  на  край  колы¬
бели  и  качается  всем  туловищем,  чтобы  пересилить  сон,  но  гла¬
за  все-таки  слипаются  и  голова  тяжела.
 — 	Варька,  затопи  печку!—  раздается  за  дверью  голос  хо¬
зяина. 	19г

Значит,  уже  пора  вставать  и  приниматься  за  работу.  Варька
оставляет  колыбель  и  бежит  в  сарай  за  дровами.  Она  рада.
Когда  бегаешь  и  ходишь,  спать  уже  не  так  хочется,  как  в  сидя¬
чем  положении.  Она  приносит  дрова,  топит  печь  и  чувствует,
как  расправляется  ее  одеревеневшее  лицо  и  как  проясняются
мысли.
 — 	Варька,  поставь  самовар!—  кричит  хозяйка.
 Варька  колет  лучину,  но  едва  успевает  зажечь  их  и  сунуть  в
самовар,  как  слышится  новый  приказ:
 — 	Варька,  почисть  хозяину  калоши!
 Она  садится  на  пол,  чистит  калоши  и  думает,  что  хорошо  бы
сунуть  голову  в  большую,  глубокую  калошу  и  подремать  в  ней
немножко...  И  вдруг  калоша  растет,  пухнет,  наполняет  собою
всю  комнату,  Варька  роняет  щетку,  но  тотчас  же  встряхивает
головой,  пучит  глаза  и  старается  глядеть  так,  чтобы  пред¬
меты  не  росли  и  не  двигались  в  ее  глазах.
 — 	Варька,  помой  снаружи  лестницу,  а  то  от  заказчиков  со¬
вестно!
 Варька  моет  лестницу,  убирает  комнаты,  потом  топит  другую
печь  и  бежит  в  лавочку.  Работы  много,  нет  ни  одной  минуты  сво¬
бодной.
 Но  ничто  так  не  тяжело,  как  стоять  на  одном  месте  перед
кухонным  столом  и  чистить  картошку.  Голову  тянет  к  столу,
картошка  рябит  в  глазах,  нож  валится  из  рук,  а  возле  ходит
толстая,  сердитая  хозяйка  с  засученными  рукавами  и  говорит
так  громко,  что  звенит  в  ушах.  Мучительно  также  прислуживать
за  обедом,  стирать,  шить.  Бывают  минуты,  когда  хочется,  ни
на  что  не  глядя,  повалиться  на  пол  и  спать.
 День  проходит.  Глядя,  как  темнеют  окна,  Варька  сжимает
себе  деревенеющие  виски  и  улыбается,  сама  не  зная  чего  ради.
Вечерняя  мгла  ласкает  ее  слипающиеся  глаза  и  обещает  ей  ско¬
рый,  крепкий  сон.  Вечером  к  хозяевам  приходят  гости.
 — 	Варька,  ставь  самовар!—  кричит  хозяйка.
 Самовар  у  хозяев  маленький,  и,  прежде  чем  гости  напива¬
ются  чаю,  приходится  подогревать  его  раз  пять.  После  чаю  Варь¬
ка  стоит  целый  час  на  одном  месте,  глядит  на  гостей  и  ждет  при¬
казаний.
 — 	Варька,  сбегай  купи  три  бутылки  пива!
 Она  срывается  с  места  и  старается  бегать  быстрее,  чтобы
прогнать  сон.
 — 	Варька,  сбегай  за  водкой!  Варька,  где  штопор?  Варька,
почисть  селедку!
 Но  вот,  наконец,  гости  ушли;  огни  тушатся,  хозяева  ложатся
спать.
 — 	Варька,  покачай  ребенка!—  раздается  последний  приказ.
 В  печке  кричит  сверчок;  зеленое  пятно  на  потолке  и  тени  от
 панталон  и  пеленок  опять  лезут  в  полуоткрытые  глаза  Варьки,
мигают  и  туманят  ей  голову.
 126

— 	Баю-баюшки-баю,—  мурлычет  она,—  а  я  песенку  спою...
 А  ребенок  кричит  и  изнемогает  от  крика.  Варька  видит  опять
 грязное  шоссе,  людей  с  котомками,  Пелагею,  отца  Ефима.  Она
все  понимает,  всех  узнает,  но  сквозь  полусон  она  не  может  толь¬
ко  никак  понять  той  силы,  которая  сковывает  ее  по  рукам  и  по
ногам,  давит  ее  и  мешает  ей  жить.  Она  оглядывается,  ищет  эту
силу,  чтобы  избавиться  от  нее,  но  не  находит.  Наконец,  изму¬
чившись,  она  напрягает  все  свои  силы  и  зрение,  глядит  ввё^х
на  мигающее  зеленое  пятно  и,  прислушавшись  к  крику,  находит
врага,  мешающего  ей  жить.
 Этот  враг  —  ребенок.
 Она  смеется.  Ей  удивительно:  как  это  раньше  она  не  могла
понять  такого  пустяка?  Зеленое  пятно,  тени  и  сверчок  тоже,
кажется,  смеются  и  удивляются.
 Ложное  представление  овладевает  Варькой.  Она  встает  с
табурета  и,  широко  улыбаясь,  не  мигая  глазами,  прохаживается
по  комнате.  Ей  приятно  и  щекотно  от  мысли»  что  она  сейчас  из¬
бавится  от  ребенка,  сковывающего  ее  по  рукам  и  ногам...  Убить
ребенка,  а  потом  спать,  спать,  спать...
 Смеясь,  подмигивая  и  грозя  зеленому  пятну  пальцами,  Варь¬
ка  подкрадывается  к  колыбели  и  наклоняется  к  ребенку.  Заду¬
шив  его,  она  быстро  ложится  на  пол,  смеется  от  радости,  что
ей  можно  спать,  и  через  минуту  спит  уже  крепко,  как  мертвая...
 СКРИПКА  РОТШИЛЬДА
 Городок  был  маленький,  хуже  деревни,  и  жили  в  нем  почти
одни  только  старики,  которые  умирали  так  редко,  что  даже  до¬
садно.  В  больницу  же  и  в  тюремный  замок  гробов  требовалось
очень  мало.  Одним  словом,  дела  были  скверные.  Если  бы  Яков
Иванов  был  гробовщиком  в  губернском  городе,  то,  наверное,
он  имел  бы  собственный  дом  и  звали  бы  его  Яковом  Матвеичем;
здесь  же  в  городишке  звали  его  просто  Яковом,  уличное  проз¬
вище  у  него  было  почему-то  —  Бронза,  а  жил  он  бедно,  как
простой  мужик,  в  небольшой  старой  избе,  где  была  одна  только
комната,  и  в  этой  комнате  помещались  он,  Марфа,  печь,  двух¬
спальная  кровать,  гробы,  верстак  и  все  хозяйство.
 Яков  делал  гробы  хорошие,  прочные.  Для  мужиков  и  мещан
он  делал  их  на  свой  рост  и  ни  разу  не  ошибся,  так  как  выше  и
крепче  его  не  было  людей  нигде,  даже  в  тюремном  замке,  хотя
ему  было  уже  семьдесят  лет.  Для  благородных  же  и  для  женщин
делал  по  мерке  и  употреблял  для  этого  железный  аршин.  Заказы
на  детские  гробики  принимал  он  очень  неохотно  и  делал  их  пря¬
мо  без  мерки,  с  презрением,  и  всякий  раз,  получая  деньги  за
работу,  говорил:
 — 	Признаться,  не  люблю  заниматься  чепухой.
 Кроме  мастерства,  небольшой  доход  приносила  ему  также
игра  на  скрипке.  В  городке  на  свадьбах  играл  обыкновенно  жи¬
 127

довский  оркестр,  которым  управлял  лудильщик  Моисей  Ильич
Шахкес,  бравший  себе  больше  половины  дохода.  Так  как  Яков
очень  хорошо  играл  на  скрипке,  особенно  русские  песни,  то  Шах¬
кес  иногда  приглашал  его  в  оркестр  с  платою  по  пятьдесят  ко¬
пеек  в  день,  не  считая  подарков  от  гостей.  Когда  Бронза  сидел
в  оркестре,  то  у  него  прежде  всего  потело  и  багровело  лицо;
было  жарко,  пахло  чесноком  до  духоты,  скрипка  взвизгивала,
у  правого  уха  хрипел  контрабас,  у  левого  —  плакала  флейта,
на  которой  играл  рыжий  тощий  жид  с  целою  сетью  красных  и
синих  жилок  на  лице,  носивший  фамилию  известного  богача
Ротшильда.  И  этот  проклятый  жид  даже  самое  веселое  умудрялся
играть  жалобно.  Без  всякой  видимой  причины  Яков  мало-помалу
проникался  ненавистью  и  презрением  к  жидам,  а  особенно  к  Рот¬
шильду;  он  начинал  придираться,  бранить  его  нехорошими  слова¬
ми  и  раз  даже  хотел  побить  его,  и  Ротшильд  обиделся  и
проговорил,  глядя  на  него  свирепо:
 — 	Если  бы  я  не  уважал'  вас  за  талант,  то  вы  бы  давно  по¬
летели  у  меня  в  окошке.
 Потом  заплакал.  Поэтому  Бронзу  приглашали  в  оркестр
не  часто,  только  в  случае  крайней  необходимости,  когда  недо¬
ставало  кого-нибудь  из  евреев.
 Яков  никогда  не  бывал  в  хорошем  расположении  духа,  так  как
ему  постоянно  приходилось  терпеть  страшные  убытки.  Например,
в  воскресенья  и  праздники  грешно  было  работать,  понедельник  —
тяжелый  день,  и  таким  образом  в  году  набиралось  около  двух¬
сот  дней,  когда  поневоле  приходилось  сидеть  сложа  руки.  А  ведь
это  какой  убыток!  Если  кто-нибудь  в  городе  играл  свадьбу  без
музыки  или  Шахкес  не  приглашал  Якова,  то  это  тоже  был  убы¬
ток.  Полицейский  надзиратель  был  два  года  болен  и  чахнул,
и  Яков  с  нетерпением  ждал,  когда  он  умрет,  но  надзиратель  уе¬
хал  в  губернский  город  лечиться  и  взял  да  там  и  умер.  Вот  вам  и
убыток,  по  меньшей  мере  рублей  на  десять,  так  как  гроб  пришлось
бы  делать  дорогой,  с  глазетом.  Мысли  об  убытках  донимали
Якова  особенно  по  ночам;  он  клал  рядом  с  собой  на  постели
скрипку  и,  когда  всякая  чепуха  лезла  в  голову,  трогал  струны,
скрипка  в  темноте  издавала  звук,  и  ему  становилось  легче.
 Шестого  мая  прошлого  года  Марфа  вдруг  занемогла.  Ста¬
руха  тяжело  дышала,  пила  много  воды  и  пошатывалась,  но  все-
таки  утром  сама  истопила  печь  и  даже  ходила  по  воду.  К  вечеру
же  слегла.  Яков  весь  день  играл  на  скрипке;  когда  же  совсем
стемнело,  взял  книжку,  в  которую  каждый  день  записывал  свои
убытки,  и  от  скуки  стал  подводить  годовой  итог.  Получилось
больше  тысячи  рублей.  Это  так  потрясло  его,  что  он  хватил  сче¬
тами  о  пол  и  затопал  ногами.  Потом  поднял  счеты  и  опять  долго
щелкал  и  глубоко,  напряженно  вздыхал.  Лицо  у  него  было  баг¬
рово  и  мокро  от  пота.  Он  думал  о  том,  что  если  бы  эту  пропащую
тысячу  рублей  положить  в  банк,  то  в  год  проценту  накопилось
бы  самое  малое  —  Сорок  рублей.  Значит,  и  эти  сорок  рублей
 128

тоже  убыток.  Одним  словом,  куда  ни  повернись,  везде  только
убытки  и  больше  ничего.
 — 	Яков!—  позвала  Марфа  неожиданно.—  Я  умираю!
 Он  оглянулся  на  жену.  Лицо  у  нее  было  розовое  от  жара,
необыкновенно  ясное  и  радостное.  Бронза,  привыкший  всегда
видеть  ее  лицо  бледным,  робким  и  несчастным,  теперь  смутился.
Похоже  было  на  то,  как  будто  она  в  самом  деле  умирала  и  была
рада,  что,  наконец,  уходит  навеки  из  этой  избы,  от  гробов,  от
Якова...  И  она  глядела  в  потолок  и  шевелила  губами,  и  выраже¬
ние  у  нее  было  счастливое,  точно  она  видела  смерть,  свою  изба¬
вительницу,  и  шепталась  с  ней.
 Был  уже  рассвет,  в  окно  видно  было,  как  горела  утренняя
заря.  Глядя  на  старуху,  Яков  почему-то  вспомнил,  что  за  всю
жизнь  он,  кажется,  ни  разу  не  приласкал  ее,  не  пожалел,  ни  разу
не  догадался  купить  ей  платочек  или  принести  со  свадьбы  чего-
нибудь  сладенького,  а  только  кричал  на  нее,  бранил  за  убытки,
бросался  на  нее  с  кулаками;  правда,  он  никогда  не  бил  ее,  но
все-таки  пугал,  и  она  всякий  раз  цепенела  от  страха.  Да,  он  не
велел  ей  пить  чай,  потому  что  и  без  того  расходы  большие,  и
она  пила  только  горячую  воду.  И  он  понял,  отчего  у  нее  теперь
такое  странное,  радостное  лицо,  и  ему  стало  жутко.
 Дождавшись  утра,  он  взял  у  соседа  лошадь  и  повез  Марфу
в  больницу.  Тут  больных  было  немного,  и  потому  пришлось  ему
ждать  недолго,  часа  три.  К  его  великому  удовольствию,  в  этот
раз  принимал  больных  не  доктор,  который  сам  был  болен,  а  фельд¬
шер  Максим  Николаич,  старик,  про  которого  все  в  городе  го¬
ворили,  что  хотя  он  и  пьющий  и  дерется,  но  понимает  больше,
чем  доктор.
 — 	Здравия  желаем,—  сказал  Яков,  вводя  старуху  в  прием¬
ную.—  Извините,  все  беспокоим  вас,  Максим  Николаич,  сво¬
ими  пустяшными  делами.  Вот,  изволите  видеть,  захворал  мой
предмет.  Подруга  жизни,  как  это  говорится,  извините  за  вы¬
ражение...
 Нахмурив  седые  брови  и  поглаживая  бакены,  фельдшер  стал
оглядывать  старуху,  а  она  сидела  на  табурете  сгорбившись  и,
тощая,  остроносая,  с  открытым  ртом,  походила  в  профиль  на
птицу,  которой  хочется  пить.
 — 	М-да...  Так...—  медленно  проговорил  фельдшер  и  вздох¬
нул.—  Инфлуэнца,  а  может,  и  горячка.  Теперь  по  городу  тиф
ходит.  Что  ж?  Старушка  пожила,  славу  богу...  Сколько  ей?
 — 	Да  без  года  семьдесят,  Максим  Николаич.
 — 	Что  ж?  Пожила  старушка.  Пора  и  честь  знать.
 — 	Оно,  конечно,  справедливо  изволили  заметить,  Максим
Николаич,—  сказал  Яков,  улыбаясь  из  вежливости,—  и  чув¬
ствительно  вас  благодарим  за  вашу  приятность,  но  позвольте
вам  выразиться,  всякому  насекомому  жить  хочется.
 — 	Мало  ли  чего!—  сказал  фельдшер  таким  тоном,  как  буд¬
то  от  него  зависело,  жить  старухе  или  умереть.—  Ну  так  вот,
 5  Заказ  289
 129

любезный,  будешь  прикладывать  ей  на  голову  холодный  ком¬
пресс  и  давай  вот  эти  порошки  по  два  в  день.  А  засим  до  сви-
данция,  бонжур.
 По  выражению  его  лица  Яков  видел,  что  дело  плохо  и  что
уж  никакими  порошками  не  поможешь;  для  него  теперь  ясно
было,  что  Марфа  помрет  очень  скоро,  не  сегодня-завтра.  Он  слег¬
ка  толкнул  фельдшера  под  локоть,  подмигнул  глазом  и  сказал
вполголоса:
 — 	Ей  бы,  Максим  Николаич,  банки  поставить.
 — 	Некогда,  некогда,  любезный.  Бери  свою  старуху  и  уходи
с  богом.  До  свиданция.
 — 	Сделайте  такую  милость,—  взмолился  Яков.—  Сами  из¬
волите  знать,  если  б  у  нее,  скажем,  живот  болел  или  какая  внут¬
ренность,  ну,  тогда  порошки  и  капли,  а  то  ведь  в  ней  простуда!
При  простуде  первое  дело  —  кровь  гнать,  Максим  Николаич.
 А  фельдшер  уже  вызвал  следующего  больного,  и  в  прием¬
ную  входила  баба  с  мальчиком.
 — 	Ступай,  ступай...—  сказал  он  Якову,  хмурясь.—  Нечего
тень  наводить.
 — 	В  таком  случае  поставьте  ей  хоть  пьявки!  Заставьте  веч¬
но  бога  молить!
 Фельдшер  вспылил  и  крикнул:
 — 	Поговори  мне  еще!  Ддубина...
 Яков  тоже  вспылил  и  побагровел  весь,  но  не  сказал  ни  слова,
а  взял  под  руку  Марфу  и  повел  ее  из  приемной.  Только  когда
уж  садились  в  телегу,  он  сурово  и  насмешливо  поглядел  на  боль¬
ницу  и  сказал:
 — 	Насажали  вас  тут,  артистов!  Богатому  небось  поставил
бы  банки,  а  для  бедного  человека  и  одной  пьявки  пожалел.
Ироды!
 Когда  приехали  домой,  Марфа,  войдя  в  избу,  минут  десять
простояла,  держась  за  печку.  Ей  казалось,  что  если  она  ляжет,
то  Яков  будет  говорить  об  убытках  и  бранить  ее  за  то,  что  она
все  лежит  и  не  хочет  работать.  А  Яков  глядел  на  нее  со  скукой  и
вспоминал,  что  завтра  Иоанна  Богослова,  послезавтра  Николая
Чудотворца,  а  потом  воскресенье,  потом  понедельник  —  тяже¬
лый  день.  Четыре  дня  нельзя  будет  работать,  а  наверное  Марфа
умрет  в  какой-нибудь  из  этих  дней;  значит,  гроб  надо  делать
сегодня.  Он  взял  свой  железный  аршин,  подошел  к  старухе  и
снял  с  нее  мерку.  Потом  она  легла,  а  он  перекрестился  и  стал  де¬
лать  гроб;
 Когда  работа  была  кончена,  Бронза  надел  очки  и  записал
в  свою  книжку:
 «Марфе  Ивановой  гроб  —2  р.  40  к.»
 И  вздохнул.  Старуха  все  время  лежала  молча,  с  закрытыми
глазами.  Но  вечером,  когда  стемнело,  она  вдруг  позвала  старика.
 — 	Помнишь,  Яков!—  спросила  она,  глядя  на  него  радостно.—
Помнишь,  пятьдесят  лет  назад  нам  бог  дал  ребеночка  с  белоку¬
 130

рыми  волосиками!  Мы  с  тобой  тогда  все  на  речке  сидели  и  пес¬
ни  пели...  под  вербой.—  И,  горько  усмехнувшись,  она  добавила:—
Умерла  девочка.
 Яков  напряг  память,  но  никак  не  мог  вспомнить  ни  ребеноч¬
ка,  ни  вербы.
 — 	Это  тебе  мерещится,—  сказал  он.
 Приходил  батюшка,  приобщал  и  соборовал.  Потом  Марфа
стала  бормотать  что-то  непонятное  и  к  утру  скончалась.
 Старухи-соседки  обмыли,  одели  и  в  гроб  положили.  Чтобы  не
платить  лишнего  дьячку,  Яков  сам  читал  псалтырь,  и  за  могилку
с  него  ничего  не  взяли,  так  как  кладбищенский  сторож  был  ему
кум.  Четыре  мужика  несли  до  кладбища  гроб,  но  не  за  деньги,  а
из  уважения.  Шли  за  гробом  старухи,  нищие,  двое  юродивых,
встречный  народ  набожно  крестился...  И  Яков  был  очень  дово¬
лен,  что  все  так  честно,  благопристойно  и  дешево  и  ни  для  кого
не  обидно.  Прощаясь  в  последний  раз  с  Марфой,  он  потрогал
рукой  гроб  и  подумал:  «Хорошая  работа!»
 Но  когда  он  возвращался  с  кладбища,  его  взяла  сильная
тоска.  Ему  что-то  нездоровилось:  дыхание  было  горячее  и  тяж¬
кое,  ослабели  ноги,  тянуло  к  питью.  А  тут  еще  полезли  в  голо¬
ву  всякие  мысли.  Вспомнилось  опять,  что  за  всю  свою  жизнь
он  ни  разу  не  пожалел  Марфу,  не  приласкал.  Пятьдесят  два  года,
пока  они  жили  в  одной  избе,  тянулись  долго-долго,  но  как-то
так  вышло,  что  за  все  это  время  он  ни  разу  не  подумал  о  ней,
не  обратил  внимания,  как  будто  она  была  кошка  или  собака.
А  ведь  она  каждый  день  топила  печь,  варила  и  пекла,  ходила
по  воду,  рубила  дрова,  спала  с  ним  на  одной  кровати,  а  когда
он  возвращался  пьяный  со  свадеб,  она  всякий  раз  с  благогове¬
нием  вешала  его  скрипку  на  стену  и  укладывала  его  спать,  и
все  это  молча,  с  робким,  заботливым  выражением.
 Навстречу  Якову,  улыбаясь  и  кланяясь,  шел  Ротшильд.
 — 	А  я  вас  ищу,  дяденька!  —  сказал  он.—  Кланялись  вам
Мойсей  Ильич  и  велели  вам  зараз  приходить  к  ним.
 Якову  было  не  до  того.  Ему  хотелось  плакать.
 — 	Отстань!—  сказал  он  и  пошел  дальше.
 — 	А  как  же  это  можно!—  встревожился  Ротшильд,  забегая
вперед.—  Мойсей  Ильич  будут  обижаться!  Они  велели  зараз!
 Якову  показалось  противно,  что  жид  запыхался,  моргает
и  что  у  него  так  много  рыжих  веснушек.  И  было  гадко  глядеть
на  его  зеленый  сюртук  с  темными  латками  и  на  всю  его  хруп¬
кую,  деликатную  фигуру.
 — 	Что  ты  лезешь  ко  мне,  чеснок!—  крикнул  Яков.—  Не  при¬
ставай!
 Жид  рассердился  и  тоже  крикнул:
 — 	Но  ви,  пожалуйста,  потише,  а  то  ви  у  меня  через  забор
полетите!
 — 	Прочь  с  глаз  долой!—  заревел  Яков  и  бросился  на  него
с  кулаками.—  Житья  нет  от  пархатых!
 5* 	131

Ротшильд  помертвел  от  страха,  присел  и  замахал  руками
над  головой,  как  бы  защищаясь  от  ударов,  потом  вскочил  и  по¬
бежал  прочь  что  есть  духу.  На  бегу  он  подпрыгивал,  всплескивал
руками,  и  видно  было,  как  вздрагивала  его  длинная,  тощая  спи¬
на.  Мальчишки  обрадовались  случаю  и  бросились  за  ним  с  кри¬
ками:  «Жид!  Жид!»  Собаки  тоже  погнались  за  ним  с  лаем.  Кто-то
захохотал,  потом  свистнул,  собаки  залаяли  громче  и  дружнее...
Затем,  должно  быть,  собака  укусила  Ротшильда,  так  как  по¬
слышался  отчаянный,  болезненный  крик.
 Яков  погулял  по  выгону,  потом  пошел  по  краю  города  куда
глаза  глядят,  и  мальчишки  кричали:  «Бронза  идет!  Бронза  идет!»
А  вот  и  река.  Тут  с  писком  носились  кулики,  крякали  утки.  Солнце
сильно  припекало,  и  от  воды  шло  такое  сверканье,  что  было  боль¬
но  смотреть.  Яков  прошелся  по  тропинке  вдоль  берега  и  видел,
как  из  купальни  вышла  полная  краснощекая  дама,  и  подумал
про  нее:  «Ишь  ты,  выдра!»  Недалеко  от  купальни  мальчишки
ловили  на  мясо  раков;  увидев  его,  они  стали  кричать  со  злобой:
«Бронза!  Бронза!»  А  вот  широкая  старая  верба  с  громадным
дуплом,  а  на  ней  вороньи  гнезда...  И  вдруг  в  памяти  Якова,  как
живой,  вырос  младенчик  с  белокурыми  волосами  и  верба,  про
которую  говорила  Марфа.  Да,  это  и  есть  та  самая  верба  —  зе¬
леная,  тихая,  грустная...  Как  она  постарела,  бедная!
 Он  сел  под  нее  и  стал  вспоминать.  На  том  берегу,  где  теперь
заливной  луг,  в  ту  пору  стоял  крупный  березовый  лес,  а  вон  на
той  лысой  горе,  что  виднеется  на  горизонте,  тогда  синел  старый-
старый  сосновый  бор.  По  реке  ходили  барки.  А  теперь  все  ровно
и  гладко,  и  на  том  берегу  стоит  одна  только  березка,  молодень¬
кая  и  стройная,  как  барышня,  а  на  реке  только  утки  да  гуси,  и
не  похоже,  чтобы  здесь  когда-нибудь  ходили  барки.  Кажется,
против  прежнего  и  гусей  стало  меньше.  Яков  закрыл  глаза,  и  в
воображении  его  одно  навстречу  другому  понеслись  громад¬
ные  стада  белых  гусей.
 Он  недоумевал,  как  это  вышло  так,  что  за  последние  сорок
или  пятьдесят  лет  своей  жизни  он  ни  разу  не  был  на  реке,  а  ес¬
ли,  может,  и  был,  то  не  обратил  на  нее  внимания?  Ведь  река  по¬
рядочная,  не  пустячная;  на  ней  можно  было  бы  завести  рыбные
ловли,  а  рыбу  продавать  купцам,  чиновникам  и  буфетчику  на
станции  и  потом  класть  деньги  в  банк;  можно  было  бы  плавать
в  лодке  от  усадьбы  к  усадьбе  и  играть  на  скрипке,  и  народ  вся¬
кого  звания  платил  бы  деньги;  можно  было  бы  попробовать
опять  гонять  барки  —  это  лучше,  чем  гробы  делать;  наконец,
можно  было  бы  разводить  гусей,  бить  их  и  зимой  отправлять  в
Москву;  небось  одного  пуху  в  год  набралось  бы  рублей  на  десять.
Но  он  прозевал,  ничего  этого  не  сделал.  Какие  убытки!  Ах,  ка¬
кие  убытки!  А  если  бы  все  вместе  —  и  рыбу  ловить,  и  на  скрипке
играть,  и  барки  гонять,  и  гусей  бить,  то  какой  получился  бы  ка¬
питал!  Но  ничего  этого  не  было  даже  во  сне,  жизнь  прошла  без
пользы,  без  всякого  удовольствия,  пропала  зря,  ни  за  понюшку
 132

табаку;  впереди  уже  ничего  не  осталось,  а  посмотришь  назад  —
там  ничего,  кроме  убытков,  и  таких  страшных,  что  даже  озноб
берет.  И  почему  человек  не  может  жить  так,  чтобы  не  было  этих
потерь  и  убытков?  Спрашивается,  зачем  срубили  березняк  и
сосновый  бор?  Зачем  даром  гуляет  выгон?  Зачем  люди  делают
всегда  именно  не  то,  что  нужно?  Зачем  Яков  всю  свою  жизнь
бранился,  рычал,  бросался  с  кулаками,  обижал  свою  жену  и,
спрашивается,  для  какой  надобности  давеча  напугал  и  оскор¬
бил  жида?  Зачем  вообще  люди  мешают  жи'ть  друг  другу?  Ведь  от
этого  какие  убытки!  Какие  страшные  убытки!  Если  бы  не  было  не¬
нависти  и  злобы,  люди  имели  бы  друг  от  друга  громадную  пользу.
 Вечером  и  ночью  мерещились  ему  младенчик,  верба,  рыба,
битые  гуси,  и  Марфа,  похожая  в  профиль  на  птицу,  которой  хо¬
чется  пить,  и  бледное,  жалкое  лицо  Ротшильда,  и  какие-то
морды  надвигались  со  всех  сторон  и  бормотали  про  убытки.  Он
ворочался  с  боку  на  бок  и  раз  пять  вставал  с  постели,  чтобы
поиграть  на  скрипке.  Утром  через  силу  поднялся  и  пошел  в  боль¬
ницу.  Тот  же  Максим  Николаич  приказал  ему  прикладывать
к  голове  холодный  компресс,  дал  порошки,  и  по  выражению  его
лица  и  по  тону  Яков  понял,  что  дело  плохо  и  что  уж  никакими
порошками  не  поможешь.  Идя  потом  домой,  он  соображал,  что
от  смерти  будет  одна  только  польза:  не  надо  ни  есть,  ни  пить,
ни  платить  податей,  ни  обижать  людей,  а  так  как  человек  лежит
в  могилке  не  один  год,  а  сотни,  тысячи  лет,  то,  если  сосчитать,
польза  окажется  громадная.  От  жизни  человеку  —  убыток,  а
от  смерти  —  польза.  Это  соображение,  конечно,  справедливо,
но  все-таки  обидно  и  горько:  зачем  на  свете  такой  странный  по¬
рядок,  что  жизнь,  которая  дается  человеку  только  один  раз,
проходит  без  пользы?
 Не  жалко  было  умирать,  но  как  только  дома  он  увидел  скрип¬
ку,  у  него  сжалось  сердце  и  стало  жалко.  Скрипку  нельзя  взять
с  собой  в  могилу,  и  теперь  она  останется  сиротой  и  с  нею  случит¬
ся  то  же,  что  с  березняком  и  с  сосновым  бором.  Все  на  этом  све¬
те  пропадало  и  будет  пропадать!  Яков  вышел  из  избы  и  сел  у
порога,  прижимая  к  груди  скрипку.  Думая  о  пропащей,  убыточ¬
ной  жизни,  он  заиграл,  сам  не  зная  что,  но  вышло  жалобно  и
трогательно,  и  слезы  потекли  у  него  по  щекам.  И  чем  крепче  он
думал,  тем  печальнее  пела  скрипка.
 Скрипнула  щеколда  раз-другой,  и  в  калитке  показался  Рот¬
шильд.  Половину  двора  прошел  он  смело,  но,  увидев  Якова,
вдруг  остановился,  весь  съежился  и,  должно  быть,  от  страха,
стал  делать  руками  такие  знаки,  как  будто  хотел  показать  на
пальцах,  который  теперь  час.
 — 	Подойди,  ничего,—  сказал  ласково  Яков  и  поманил  его
к  себе.—  Подойди!
 Глядя  недоверчиво  и  со  страхом,  Ротшильд  стал  подходить  и
остановился  от  него  на  сажень.
 — 	А  вы,  сделайте  милость,  не  бейте  меня!—  сказал  он,  присе¬
 133

дая.—  Меня  Мойсей  Ильич  опять  послали.  Не  бойся,  говорят,
поди  опять  до  Якова  и  скажи,  говорят,  что  без  их  никак  невоз¬
можно.  В  среду  швадьба...  Да-а!  Господин  Шаповалов  выдают
дочку  жа  хорошего  целовека.  И  швадьба  будет  богатая,
у-у!—  добавил  жид  и  прищурил  один  глаз.
 — 	Не  могу...—  проговорил  Яков,  тяжело  дыша.—  Захворал,
брат.
 И  опять  заиграл,  и  слезы  брызнули  из  глаз  на  скрипку.  Рот¬
шильд  внимательно  слушал,  ставши  к  нему  боком  и  скрестив  на
груди  руки.  Испуганное,  недоумевающее  выражение  на  его  лице
мало-помалу  сменилось  скорбным  и  страдальческим,  он  закатил
глаза,  как  бы  испытывая  мучительный  восторг*  и  проговорил:
«Ваххх!..»  И  слезы  медленно  потекли  у  него  по  щекам  и  зака¬
пали  на  зеленый  сюртук.
 И  потом  весь  день  Яков  лежал  и  тосковал.  Когда  вечером  ба¬
тюшка,  исповедуя,  спросил  его,  не  помнит  ли  он  за  собою  какого-
нибудь  особенного  греха,  то  он,  напрягая  слабеющую  память,
вспомнил  опять  несчастное  лицо  Марфы  и  отчаянный  крик  жида,
которого  укусила  собака,  и  сказал  едва  слышно:
 — 	Скрипку  отдайте  Ротшильду.
 — 	Хорошо,—  ответил  батюшка.
 И  теперь  в  городе  все  спрашивают:  откуда  у  Ротшильда  такая
хорошая  скрипка?  Купил  он  ее  или  украл,  или,  быть  может,  она
попала  к  нему  в  заклад?  Он  давно  уже  оставил  флейту  и  играет
теперь  только  на  скрипке.  Из-под  смычка  у  него  льются  такие
же  жалобные  звуки,  как  в  прежнее  время  из  флейты,  но  когда
он  старается  повторить  то,  что  играл  Яков,  сидя  на  пороге,  то
у  него  выходит  нечто  такое  унылое  и  скорбное,  что  слушатели
плачут,  и  сам  он  под  конец  закатывает  глаза  и  говорит:  «Ваххх!..»
И  эта  новая  песня  так  понравилась  в  городе,  что  Ротшильда
приглашают  к  себе  наперерыв  купцы  и  чиновники  и  заставляют
играть  ее  по  десяти  раз.
 БЕЛОЛОБЫЙ
 Голодная  волчиха  встала,  чтобы  идти  на  охоту.  Ее  волчата,
все  трое,  крепко  спали,  сбившись  в  кучу,  и  грели  друг  друга.
Она  облизала  их  и  пошла.
 Был  уже  весенний  месяц  март,  но  по  ночам  деревья  трещали
от  холода,  как  в  декабре,  и  едва  высунешь  язык,  как  его  начи¬
нало  сильно  щипать.  Волчиха  была  слабого  здоровья,  мнитель¬
ная;  она  вздрагивала  от  малейшего  шума  и  все  думала  о  том,  как
бы  дома  без  нее  кто  не  обидел  волчат.  Запах  человеческих  и  ло¬
шадиных  следов,  пни,  сложенные  дрова  и  темная  унавоженная
дорога  пугали  ее;  ей  казалось,  будто  за  деревьями  в  потемках
стоят  люди  и  где-то  за  лесом  воют  собаки.
 Она  была  уже  немолода,  и  чутье  у  нее  ослабело,  так  что,
случалось,  лисий  след  она  принимала  за  собачий  и  иногда  даже,
 134

обманутая  чутьем,  сбивалась  с  дороги,  чего  с  нею  никогда  не
бывало  в  молодости.  По  слабости  здоровья  она  уже  не  охоти¬
лась  на  телят  и  крупных  баранов,  как  прежде,  и  уже  далеко  об¬
ходила  лошадей  с  жеребятами,  а  питалась  одною  падалью;  све¬
жее  мясо  ей  приходилось  кушать  очень  редко,  и  только  весной,
когда  она,  набредя  на  зайчиху,  отнимала  у  нее  детей  или  забира¬
лась  к  мужикам  в  хлев,  где  были  ягнята.
 В  верстах  четырех  от  ее  логовища,  у  почтовой  дороги,  стоя¬
ло  зимовье.  Тут  жил  сторож  Игнат,  старик  лет  семидесяти,  ко¬
торый  все  кашлял  и  разговаривал  сам  с  собой;  обыкновенно
ночью  он  спал,  а  днем  бродил  по  лесу  с  ружьем-одностволкой
и  посвистывал  на  зайцев.  Должно  быть,  раньше  он  служил  в  ме¬
ханиках,  потому  что  каждый  раз,  прежде  чем  остановиться,
кричал  себе:  «Стоп,  машина!»  и  прежде  чем  пойти  дальше:  «Пол¬
ный  ход!»  При  нем  находилась  громадная  черная  собака  неиз¬
вестной  породы,  по  имени  Арапка.  Когда  она  забегала  далеко
вперед,  то  он  кричал  ей:  «Задний  ход!»  Иногда  он  пел  и  при  этом
сильно  шатался  и  часто  падал  (волчиха  думала,  что  это  от  вет¬
ра)  и  кричал:  «Сошел  с  рельсов!»
 Волчиха  помнила,  что  летом  и  осенью  около  зимовья  пас¬
лись  баран  и  две  ярки,  и  когда  она  не  так  давно  пробегала  мимо,
то  ей  послышалось,  будто  в  хлеву  блеяли.  И  теперь,  подходя  к
зимовью,  она  соображала,  что  уже  март  и,  судя  по  времени,  в
хлеву  должны  быть  ягнята  непременно.  Ее  мучил  голод,  она
думала  о  том,  с  какой  жадностью  она  будет  есть  ягненка,  и  от
таких  мыслей  зубы  у  нее  щелкали  и  глаза  светились  в  потем¬
ках,  как  два  огонька.
 Изба  Игната,  его  сарай,  хлев  и  колодец  были  окружены  вы¬
сокими  сугробами.  Было  тихо.  Арапка,  должно  быть,  спала  под
сараем.
 По  сугробу  волчиха  взобралась  на  хлев  и  стала  разгребать
лапами  и  мордой  соломенную  крышу.  Солома  была  гнилая  и  рых¬
лая,  так  что  волчиха  едва  не  провалилась;  на  нее  вдруг  прямо  в
морду  пахнуло  теплым  паром  и  запахом  навоза  и  овечьего  мо¬
лока.  Внизу,  почувствовав  холод,  нежно  заблеял  ягненок.
Прыгнув  в  дыру,  волчиха  упала  передними  лапами  и  грудью
на  что-то  мягкое  и  теплое,  должно  быть,  на  барана,  и  в  это  вре¬
мя  в  хлеву  что-то  вдруг  завизжало,  залаяло  и  залилось  тонким,
подвывающим  голоском,  овцы  шарахнулись  к  стенке,  и  волчиха,
испугавшись,  схватила,  что  первое  попалось  в  зубы,  и  бросилась
вон...
 Она  бежала,  напрягая  силы,  а  в  это  время  Арапка,  уже  по¬
чуявшая  волка,  неистово  выла,  кудахтали  в  зимовье  потревожен¬
ные  куры,  и  Игнат,  выйдя  на  крыльцо,  кричал:
 — 	Полный  ход!  Пошел  к  свистку!
 И  свистел,  как  машина,  и  потом  —  го-го-го-го!..  И  весь  этот
шум  повторяло  лесное  эхо.
 Когда  мало-помалу  все  это  затихло,  волчиха  успокоилась
 135

немного  и  стала  замечать,  что  ее  добыча,  которую  она  держала
в  зубах  и  волокла  по  снегу,  была  тяжелее  и  как  будто  тверже,
чем  обыкновенно  бывают  в  эту  пору  ягнята;  и  пахло  как  будто
иначе,  и  слышались  какие-то  странные  звуки...  Волчиха  остано¬
вилась  и  положила  свою  ношу  на  снег,  чтобы  отдохнуть  и  на¬
чать  есть,  и  вдруг  отскочила  с  отвращением.  Это  был  не  ягне¬
нок,  а  щенок,  черный,  с  большой  головой  и  на  высоких  ногах,
крупной  породы,  с  таким  же  белым  пятном  во  весь  лоб,  как  у
Арапки.  Судя  по  манерам,  это  был  невежа,  простой  дворняжка.
Он  облизал  свою  помятую,  раненую  спину  и,  как  ни  в  чем  не  бы¬
вало,  замахал  хвостом  и  залаял  на  волчицу.  Она  зарычала,
как  собака,  и  побежала  от  него.  Он  за  ней.  Она  оглянулась  и
щелкнула  зубами;  он  остановился  в  недоумении  и,  вероятно,  ре¬
шив,  что  она  играет  с  ним,  протянул  морду  по  направлению  к
зимовью  и  залился  звонким,  радостным  лаем,  как  бы  приглашая
мать  свою  Арапку  поиграть  с  ним  и  с  волчихой.
 Уже  светало,  и  когда  волчиха  пробиралась  к  себе  густым
осинником,  то  было  видно  отчетливо  каждую  осицку,  и  уже  про¬
сыпались  тетерева  и  часто  вспархивали  красивые  петухи,  обес¬
покоенные  неосторожными  прыжками  и  лаем  щенка.
 «Зачем  он  бежит  за  мной?—  думала  волчиха  с  досадой.—
Должно  быть,  он  хочет,  чтобы  я  его  съела».
 Жила  она  с  волчатами  в  неглубокой  яме;  года  три  назад
во  время  сильной  бури  вывернуло  с  корнем  высокую  старую  сосну,
отчего  и  образовалась  эта  яма.  Теперь  на  дне  ее  были  старые
листья  и  мох,  тут  же  валялись  кости  и  бычьи  рога,  которыми
играли  волчата.  Они  уже  проснулись,  и  все  трое,  очень  похожие
друг  на  друга,  стояли  рядом  на  краю  своей  ямы  и,  глядя  на  воз¬
вращавшуюся  мать,  помахивали  хвостами.  Увидев  их,  щенок
остановился  поодаль  и  долго  смотрел  на  них;  заметив,  что  они
тоже  внимательно  смотрят  на  него,  он  стал  лаять  на  них  сердито,
как  на  чужих.
 Уже  рассвело  и  взошло  солнце,  засверкал  кругом  снег,  а  он
все  стоял  поодаль  и  лаял.  Волчата  сосали  свою  мать,  пихая  ее
лапами  в  тощий  живот,  а  она  в  это  время  грызла  лошадиную
кость,  белую  и  сухую;  ее  мучил  голод,  голова  разболелась  от
собачьего  лая,  и  хотелось  ей  броситься  на  непрошеного  гостя
и  разорвать  его.
 Наконец,  щенок  утомился  и  охрип;  видя,  что  его  не  боятся
и  даже  не  обращают  на  него  внимания,  он  стал  несмело,  то  при¬
седая,  то  подскакивая,  подходить  к  волчатам.  Теперь,  при  днев¬
ном  свете,  легко  уже  было  рассмотреть  его.  Белый  лоб  у  него
был  большой,  а  на  лбу  бугор,  какой  бывает  у  очень  глупых  со¬
бак.  Глаза  были  маленькие,  голубые,  тусклые,  а  выражение  всей
морды  чрезвычайно  глупое.  Подойдя  к  волчатам,  он  протянул
вперед  широкие  лапы,  положил  на  них  морду  и  начал:
 — 	Мня,  мня...  нга-нга-нга!..
 Волчата  ничего  не  поняли,  но  замахали  хвостами.  Тогда  ще¬
 136

нок  ударил  лапой  одного  волчонка  по  большой  голове.  Волчо¬
нок  тоже  ударил  его  лапой  по  голове.  Щенок  стал  к  нему  боком
и  посмотрел  на  него  искоса,  помахивая  хвостом,  потом  вдруг
рванулся  с  места  и  сделал  несколько  кругов  по  насту.  Волчата
погнались  за  ним,  он  упал  на  спину  и  задрал  вверх  ноги,  а  они
втроем  напали  на  него  л,  визжа  от  восторга,  стали  кусать  его,
но  не  больно,  а  в  шутку.  Вороны  сидели  на  высокой  сосне  и  смот¬
рели  сверху  на  их  борьбу  и  очень  беспокоились.  Стало  шумно  и  ве¬
село.  Солнце  припекало  уже  по-весеннему;  и  петухи,  то  и  дело  пе¬
релетавшие  через  сосну,  поваленную  бурей,  при  блеске  солнца
казались  изумрудными.
 Обыкновенно  волчихи  приучают  своих  детей  к  охоте,  давая
им  поиграть  с  добычей;  и  теперь,  глядя,  как  волчата  гонялись
по  насту  за  щенком  и  боролись  с  ним,  волчиха  думала:  «Пус¬
кай  приучаются».
 Наигравшись,  волчата  пошли  в  яму  и  легли  спать.  Щенок
повыл  немного  с  голоду,  потом  также  растянулся  на  солнышке.
А  проснувшись,  опять  стали  играть.
 Весь  день  и  вечером  волчиха  вспоминала,  как  прошлой  ночью
в  хлеву  блеял  ягненок  и  как  пахло  овечьим  молоком,  и  от  аппе¬
тита  она  все  щелкала  зубами  и  не  переставала  грызть  с  жад¬
ностью  старую  кость,  воображая  себе,  что  это  ягненок.  Волчата
сосали,  а  щенок,  который  хотел  есть,  бегал  кругом  и  обнюхи¬
вал  снег.
 «Съем-ка  его...»—  решила  волчиха.
 Она  подошла  к  нему,  а  он  лизнул  ее  в  морду  и  заскулил,
думая,  что  она  хочет  играть  с  ним.  В  былое  время  она  едала  со¬
бак,  но  от  щенка  сильно  пахло  псиной,  и,  по  слабости  здоровья,
она  уже  не  терпела  этого  запаха;  ей  стало  противно,  и  она  ото¬
шла  прочь...
 К  ночи  похолодело.  Щенок  соскучился  и  ушел  домой.
 Когда  волчата  крепко  уснули,  волчиха  опять  отправилась  на
охоту.  Как  и  в  прошлую  ночь,  она  тревожилась  от  малейшего
шума,  и  ее  пугали  пни,  дрова,  темные,  одиноко  стоящие  кусты
можжевельника,  издали  похожие  на  людей.  Она  бежала  в  стороне
от  дороги,  по  насту.  Вдруг  далеко  впереди  на  дороге  замелькало
что-то  темное...  Она  напрягла  зрение  и  слух:  в  самом  деле,  что-то
шло  впереди,  и  даже  слышны  были  мерные  шаги.  Не  барсук  ли?
Она  осторожно,  чуть  дыша,  забирая  все  в  сторону,  обогнала
темное  пятно,  оглянулась  на  него  и  узнала.  Это,  не  спеша,  ша¬
гом,  возвращался  к  себе  в  зимовье  щенок  с  белым  лбом.
 «Как  бы  он  опять  мне  не  помешал»,—  подумала  волчиха  и
быстро  побежала  вперед.
 Но  зимовье  было  уже  близко.  Она  опять  взобралась  на  хлев
по  сугробу.  Вчерашняя  дыра  была  уже  заделана  яровой  соломой,
и  по  крыше  протянулись  две  новые  слеги.  Волчиха  стала  быстро
работать  ногами  и  мордой,  оглядываясь,  не  идет  ли  щенок,  но
едва  пахнуло  на  нее  теплым  паром  и  запахом  навоза,  как  сза¬
 137

ди  послышался  радостный,  заливчатый  лай.  Это  вернулся  щенок.
Он  прыгнул  к  волчихе  на  крышу,  потом  в  дыру  и,  почувствовав
себя  дома,  в  тепле,  узнав  своих  овец,  залаял  еще  громче...  Арап¬
ка  проснулась  под  сараем  и,  почуяв  волка;  завыла,  закудахтали
куры;  и  когда  на  крыльце  показался  Игнат  со  своей  одноствол¬
кой,  то  перепуганная  волчиха  была  уже  далеко  от  зимовья.
 — 	Фюйть!—засвистел  Игнат,—  Фюйть!  Гони  на  всех  парах!
 Он  спустил  курок  —  ружье  дало  осечку;  он  спустил  еще  раз  —
 опять  осечка;  он  спустил  в  третий  раз’—и  громадный  огненный
сноп  вылетел  из  ствола,  и  раздалось  оглушительное  «бу!  бу!».
Ему  сильно  отдало  в  плечо;  и,  взявши  в  одну  руку  ружье,  а  в
другую  топор,  он  пошел  посмотреть,  отчего  шум...
 Немного  погодя  он  вернулся  в  избу.
 — 	Что  там?—  спросил  хриплым  голосом  странник,  ночевав¬
ший  у  него  в  эту  ночь  и  разбуженный  шумом.
 — 	Ничего...—  ответил  Игнат.—  Пустое  дело.  Повадился  наш
белолобый  с  овцами  спать,  в  тепле.  Только  нет  того  понятия,
чтобы  в  дверь,  а  норовит  все  как  бы  в  крышу.  Намедни  ночью
разобрал  крышу  и  гулять  ушел,  подлец,  а  теперь  вернулся  и  опять
разворошил  крышу.
 — 	Глупый.
 — 	Да,  пружина  в  мозгу  лопнула.  Смерть  не  люблю  глупых!—
вздохнул  Игнат,  полезая  на  печь.—  Ну,  божий  человек,  рано
еще  вставать,  давай  спать  полным  ходом...
 А  утром  он  подозвал  к  себе  белолобого,  больно  оттрепал  его
за  уши  и  потом,  наказывая  его  хворостиной,  все  приговаривал:
 — 	Ходи  в  дверь!  Ходи  в  дверь!  Ходи  в  дверь!
 ПЕЧЕНЕГ
 Жмухин  Иван  Абрамыч,  отставной  казачий  офицер,  служив¬
ший  когда-то  на  Кавказе,  а  теперь  проживающий  у  себя  на  ху¬
торе,  бывший  когда-то  молодым,  здоровым,  сильным,  а  теперь
старый,  сухой  и  сутулый,  с  мохнатыми  бровями  и  с  седыми,  зе¬
леноватыми  усами,—  как-то  в  жаркий  летний  день  возвращался  из
города  к  себе  на  хутор.  В  городе  он  говел  и  писал  у  нотариуса
завещание  (недели  две  назад  с  ним  приключился  легкий  удар),
и  теперь  в  вагоне  все  время,  пока  он  ехал,  его  не  покидали  груст¬
ные,  серьезные  мысли  о  близкой  смерти,  о  суете  сует,  о  бренности
всего  земного.  На  станции  Провалье  —  а  такая  есть  на  Донец¬
кой  дороге  —  в  его  вагон  рошел  белокурый  господин,  средних
лет,  пухлый,  с  поношенным  портфелем,  и  сел  против.  Разгово¬
рились.
 — 	Да-с,—  говорил  Иван  Абрамыч,  задумчиво  глядя  в  ок¬
но.—  Жениться  никогда  не  поздно.  Я  сам  женился,  когда  мне
было  сорок  восемь  лет,  говорили  —  поздно,  а  вышло  не  поздно
и  не  рано,  а  так,  лучше  бы  вовсе  не  жениться.  Жена  скоро  прис-
кучает  всякому,  да  не  всякий  правду  скажет,  потому  что,  знаете
 138

ли,  несчастной  семейной  жизни  стыдятся  и  скрывают  ее.  Иной
около  жены  —«Маня,  Маня»,  а  если  бы  его  воля,  то  он  бы  эту
Маню  в  мешок  да  в  воду.  С  женой  скука,  одна  глупость.  Да  и  с
детьми  не  лучше,  смею  вас  уверить.  У  меня  их  двое,  подлецов.
Учить  их  тут  в  степи  негде,  отдать  в  Новочеркасск  в  ученье  —
денег  нет,  и  живут  они  тут,  как  волчата.  Того  и  гляди  зарежут
кого  на  дороге.
 Белокурый  господин  слушал  внимательно,  отвечал  на  воп¬
росы  негромко  и  кратко  и,  по-видимому,  был  тихого,  скромного
нрава.  Он  назвался  частным  поверенным  и  сказал,  что  едет  в  де¬
ревню  Дюевку  по  делу.
 — 	Да  ведь  это  в  девяти  верстах  от  меня,  господи  ты  боже
мой!—  сказал  Жмухин  таким  тоном,  как  будто  с  ним  спорили.—
Но  позвольте,  на  станции  вы  теперь  не  найдете  лошадей.  По-
моему,  для  вас  самое  лучшее,  знаете  ли,  сейчас  поехать  ко  мне,
у  меня  переночуете,  знаете  ли,  а  утром  и  поедете  на  моих  ло¬
шадях,  с  богом.
 Частный  поверенный  подумал  и  согласился.
 Когда  приехали  на  станцию,  солнце  уже  стояло  низко  над
степью.  Всю  дорогу  от  станции  до  хутора  молчали:  говорить
мешала  тряская  езда.  Тарантас  прыгал,  визжал  и,  казалось,  ры¬
дал,  точно  его  прыжки  причиняли  ему  сильную  боль,и  частный
поверенный,  которому  было  очень  неудобно  сидеть,  с  тоской  по¬
сматривал  вперед:  не  видать  ли  хутора.  Проехали  верст  восемь
и  вдали  показался  невысокий  дом  и  двор,  обнесенный  забором
из  темного  плитняка;  крыша  на  доме  зеленая,  штукатурка  об¬
лупилась,  а  окна  маленькие,  узенькие,  точно  прищуренные  гла¬
за.  Хутор  стоял  на  припеке,  и  нигде  кругом  не  было  видно  ни
воды,  ни  деревьев.  Назывался  он  у  соседей-помещиков  и  у  му¬
жиков  «Печенегов  хутор».  Много  лет  назад  какой-то  проезжий
землемер,  ночевавший  на  хуторе,  проговорил  всю  ночь  с  Иваном
Абрамычем,  остался  недоволен  и  утром,  уезжая,  сказал  ему  су¬
рово:  «Вы,  сударь  мой,  печенег!»  Отсюда  и  пошло  «Печенегов
хутор»,  и  это  прозвище  еще  более  укрепилось,  когда  дети  Жму-
хина  подросли  и  стали  совершать  набеги  на  соседние  сады  и
бахчи.  А  самого  Ивана  Абрамыча  звали  «Знаете  ли»,  так  как
он  говорил  обыкновенно  очень  много  и  часто  употреблял  это
«знаете  ли».
 Во  дворе  около  сарая  стояли  сыновья  Жмухина:  один  лет  де¬
вятнадцати,  другой  —  подросток,  оба  босые,  без  шапок;  и  как
раз  в  то  время,  когда  тарантас  въезжал  во  двор,  младший
высоко  подбросил  курицу,  которая  закудахтала  и  полетела,  опи¬
сывая  в  воздухе  дугу;  старший  выстрелил  из  ружья,  и  курица,
убитая,  ударилась  о  землю.
 — 	Это  мои  учатся  стрелять  влет,—  сказал  Жмухин.
 В  сенях  приехавших  встретила  женщина,  маленькая,  худень¬
кая,  с  бледным  лицом,  еще  молодая  и  красивая;  по  платью  ее
можно  было  принять  за  прислугу.
 139

— 	А  это,  позвольте  представить,—  сказал  Жмухин,—  мать
моих  сукиных  сынов.  Ну,  Любовь  Осиповна,—  обратился  он  к  ней,—
поворачивайся,  мать,  угощай  гостя.  Ужинать  давай!  Живо!
 Дом  состоял  из  двух  половин:  в  одной  была  зала  и  рядом  с
ней  спальня  старика  Жмухина  —  комнаты  душные,  с  низкими
потолками  и  со  множеством  мух  и  ос,  а  в  другой  была  кухня,
в  которой  стряпали,  стирали,  кормили  работников;  здесь  же
под  скамьями  сидели  на  яйцах  гусыни  и  индейки,  и  здесь  же
находились  постели  Любови  Осиповны  и  ее  обоих  сыновей.  Ме¬
бель  в  зале  была  некрашеная,  срубленная,  очевидно,  плотником;
на  стенах  висели  ружья,  ягдташи,  нагайки,  и  вся  эта  старая  дрянь
давно  уже  заржавела  и  казалась  серой  от  пыли.  Ни  одной  карти¬
ны,  в  углу  темная  доска,  которая  когда-то  была  иконой.
 Молодая  баба,  хохлушка,  накрыла  на  стол  и  подала  ветчи¬
ну,  потом  борщ.  Гость  отказался  от  водки  и  стал  есть  только
хлеб  и  огурцы.
 — 	А  ветчинки  что  ж?—  спросил  Жмухин.
 — 	Благодарю,  не  ем,—  ответил  гость.—  Я  вообще  не  ем  мяса.
 — 	Почему  так?
 — 	Я  вегетарианец.  Убивать  животных  —  это  противно  моим
убеждениям.
 Жмухин  подумал  минуту  и  потом  сказал  медленно,  со  вздо¬
хом:
 — 	Да...  Так...  В  городе  я  тоже  видел  одного,  который  не
ест  мясо.  Это  теперь  такая  вера  пошла.  Что  ж?  Это  хорошо.
Не  все  же  резать  и  стрелять,  знаете  ли,  надо  когда-нибудь  и  уго¬
мониться,  дать  покой  и  тварям.  Грех  убивать,  грех,  что  и  го¬
ворить.  Иной  раз  подстрелишь  зайца,  ранишь  его  в  ногу,  а  он
кричит,  словно  ребенок.  Значит,  больно.
 — 	Конечно,  больно.  Животные  так  же  страдают,  как  и  люди.
 — 	Это  верно,—  согласился  Жмухин.—  Я  все  это  понимаю
очень  хорошо,—  продолжал  он,  думая,—  только  вот,  признать¬
ся,  одного  не  могу  понять:  если,  положим,  знаете  ли,  все  люди
перестанут  есть  мясо,  то  куда  денутся  тогда  домашние  живот¬
ные,  например  куры  и  гуси?
 — 	Куры  и  гуси  будут  жить  на  воле,  как  дикие.
 — 	Теперь  понимаю.  В  самом  деле,  живут  вороны  и  галки  и
обходятся  же  без  нас.  Да...  И  куры,  и  гуси,  и  зайчики,  и  овечки,
все  будут  жить  на  воле,  радоваться,  знаете  ли,  и  бога  прослав¬
лять,  и  не  будут  они  нас  бояться.  Настанет  мир  и  тишина.  Толь¬
ко  вот,  знаете  ли,  одного  не  могу  понять,—  продолжал  Жму¬
хин,  взглянув  на  ветчину.—  Со  свиньями  как  быть?  Куда  их?
 — 	И  они  так  же,  как  все,  то  есть  и  они  на  воле.
 — 	Так.  Да.  Но  позвольте,  ведь  если  их-  не  резать,  то  они
размножатся,  знаете  ли,  тогда  прощайся  с  лугами  и  с  огородами.
Ведь  свинья,  ежели  пустить  ее  на  волю  и  не  присмотреть  за  ней,
все  вам  попортит  в  один  день.  Свинья  есть  свинья,  и  недаром
ее  свиньей  прозвали...
 140

Поужинали.  Жмухин  встал  из-за  стола  и  долго  ходил  по  ком¬
нате  и  все  говорил,  говорил...  Он  любил  поговорить  о  чем-ни¬
будь  важном  и  серьезном  и  любил  подумать;  да  и  хотелось  на  ста¬
рости  лет  остановиться  на  чем-нибудь,  успокоиться,  чтобы  не
так  страшно  было  умирать.  Хотелось  кротости,  душевной  тишины
и  уверенности  в  себе,  как  у  этого  гостя,  который  вот  наелся  огур¬
цов  и  хлеба  и  думает,  что  от  этого  стал  совершеннее;  сидит  он
на  сундуке,  здоровый,  пухлый,  молчит  и  терпеливо  скучает,  и
в  сумерках,  когда  взглянешь  на  него  из  сеней,  похож  на  большой
булыжник,  который  не  сдвинешь  с  места.  Имеет  человек  в  жиз¬
ни  зацепку  —  и  хорошо  ему.
 Жмухин  через  сени  вышел  на  крыльцо,  и  потом  слышно  бы¬
ло,  как  он  вздыхал  и  в  раздумье  говорил  самому  себе:  «Да...
так».  Уже  темнело,  и  на  небе  показывались  там  и  сям  звезды.
В  комнатах  еще  не  зажигали  огня.  Кто-то  бесшумно,  как  тень,
вошел  в  залу  и  остановился  около  двери.  Это  была  Любовь  Оси¬
повна,  жена  Жмухина.
 — 	Вы  из  города?—  спросила  она  робко,  не  глядя  на  гостя.
 — 	Да,  я  живу  в  городе.
 — 	Может,  вы  по  ученой  части,  господин,  поучите  нас,  будь¬
те  такие  добрые.  Нам  надо  бы  прошение  подать.
 — 	Куда?—  спросил  гость.
 — 	У  нас  два  сына,  господин  хороший,  и  давно  пора  отда¬
вать  их  в  ученье,  а  у  нас  никто  не  бывает  и  не  с  кем  посовето¬
ваться.  А  сама  я  ничего  не  знаю.  Потому,  если  не  учить,  то  их
возьмут  на  службу  простыми  казаками.  Нехорошо,  господин!
Неграмотные,  хуже  мужиков,  и  сами  же  Иван  Абрамыч  брез¬
гают,  не  пускают  их  в  комнаты.  А  разве  они  виноваты?  Хоть  бы
младшенького  отдать  в  ученье,  а  то  как  жалко!—  сказала  она  про¬
тяжно,  и  голос  у  нее  дрогнул;  и  казалось  невероятным,  что  у  такой
маленькой  и  молодой  женщины  есть  уже  взрослые  дети.—  Ах,
так  жалко!
 — 	Ничего  ты,  мать,  не  понимаешь,  и  не  твое  это  дело,—  ска¬
зал  Жмухин,  показываясь  в  дверях.—  Не  приставай  к  гостю
со  своими  разговорами  дикими.  Уходи,  мать!
 Любовь  Осиповна  вышла  и  в  сенях  повторила  еще  раз  тон¬
ким  голоском:
 — 	Ах,  так  жалко!
 Гостю  постлали  в  зале  на  диване  и,  чтобы  ему  не  было  тем¬
но,  зажгли  лампадку.  Жмухин  лег  у  себя  в  спальне.  И,  лежа,
он  думал  о  своей  душе,  о  старости,  о  недавнем  ударе,  который
так  напугал  и  живо  напомнил  о  смерти.  Он  любил  пофило¬
софствовать,  оставаясь  с  самим  собой,  в  тишине,  и  тогда  ему
казалось,  что  он  очень  серьезный,  глубокий  человек  и  что  на
этом  свете  его  занимают  одни  только  важные  вопросы.  И  теперь
он  все  думал,  и  ему  хотелось  остановиться  на  какой-нибудь  од¬
ной  мысли,  не  похожей  на  другие,  значительной,  которая  была
бы  руководством  в  жизни,  и  хотелось  придумать  для  себя
 141

какие-нибудь  правила,  чтобы  и  жизнь  свою  сделать  такою  же
серьезной  и  глубокой,  как  он  сам.  Вот  хорошо  бы  и  ему,  старику,
совсем  отказаться  от  мяса,  от  разных  излишеств.  Время,  когда
люди  не  будут  убивать  друг  друга  и  животных,  рано  или  поздно
настанет,  иначе  и  быть  не  может,  и  он  воображал  себе  это  время
и  ясно  представлял  самого  себя,  живущего  в  мире  со  всеми  жи¬
вотными,  и  вдруг  опять  вспомнил  про  свиней,  и  у  него  в  голо¬
ве  все  перепуталось.
 — 	История,  господи  помилуй,—  пробормотал  он,  тяжело
вздыхая.—  Вы  спите?—  спросил  он.
 — 	Нет.
 Жмухин  встал  с  постели  и  остановился  в  дверях  на  пороге,
в  одной  сорочке,  показывая  гостю  свои  ноги,  жилистые  и  сухие,
как  палки.
 —  Вот  теперь,  знаете  ли,—  начал  он,—  пошли  разные  телег¬
рафы,  телефоны  и  разные  там  чудеса,  одним  словом,  но  люди
не  стали  лучше.  Говорят,  что  в  наше  время,  лет  тридцать-со-
рок  назад,  люди  были  грубые,  жестокие;  но  теперь  разве  не  то
же  самое?  Действительно,  когда  мы  целых  четыре  месяца  стояли
на  одной  речке  без  всякого  дела  —  я  тогда  еще  урядником  был,—
произошла  история,  вроде  как  бы  роман.  Как  раз  на  берегу  той
речки,  знаете  ли,  где  стояла  наша  сотня,  был  похоронен  один
князек,  которого  мы  же  убили  незадолго.  И  по  ночам,  знаете  ли,  хо¬
дила  вдова-княгиня  на  могилку  и  плакала.  Уж  она  голосит-го-
лосит,  уж  она  стонет-стонет,  и  такую  на  нас  тоску  нагоняла,  что
не  спим  да  и  все.  Одну  ночь  не  спим,  другую  не  спим;  ну,  надоело.
И,  рассуждая  по  здравому  смыслу,  нельзя  же  в  самом  деле
не  спать  черт  знает  из-за  чего,  извините  за  выражение.  Взяли  мы
эту  княгиню,  высекли  ее  —  и  перестала  ходить.  Вот  вам.  Теперь,
конечно,  уж  не  та  категория  людей,  и  не  секут,  и  живут  чище,
и  наук  стало  больше,  но  знаете  ли,  душа  все  та  же,  никакой  пе¬
ремены.  Вот,  изволите  ли  видеть,  живет  здесь  у  нас  помещик
один.  У  него  шахты,  знаете  ли.  Работают  у  него  беспаспортные,
разные  бродяги,  которым  деваться  некуда.  По  субботам  надо
расчет  давать  рабочим,  а  платить-то  не  хочется,  знаете  ли,  денег
жалко.  Вот  он  и  нашел  себе  такого  приказчика,  тоже  из  бродяг,
хотя  и  в  шляпе  ходит.  «Ты,  говорит,  им  ничего  не  плати,  ни  ко¬
пейки;  они  тебя  будут  бить  и  пускай,  говорит,  бьют,  а  ты  тер¬
пи,  я  за  это  каждую  субботу  буду  тебе  по  десяти  рублей  платить».
Вот  вечером  в  субботу,  порядком,  как  водится,  рабочие  приходят
за  расчетом;  приказчик  им:  «Нету!»  Ну,  слово  за  слово,  начина¬
ется  брань,  потасовка...  Бьют,  бьют  его,  и  руками,  и  ногами  —
знаете  ли,  народ  озверелый  с  голоду-то  —  бьют  до  бесчувствия,
а  потом  и  уходят  кто  куда.  Хозяин  велит  отливать  приказчика
водой,  потом  ему  десять  рублей  в  зубы,  а  тот  и  берет,  да  еще  рад,
потому,  в  сущности,  не  то  что  за  десять,  он  и  за  трешницу  сог¬
ласится  хоть  в  петлю.  Да...  А  в  понедельник  приходит  новая  пар¬
тия  рабочих;  приходит,  деваться  некуда...  В  субботу  опять  та  же
история... 	142

Гость  повернулся  на  другой  бок,  лицом  к  спинке  дивана,  и
пробормотал  что-то.
 — 	А  вот  другой  пример,—  продолжал  Жмухин.—  Как-то  была
тут  сибирская  язва,  знаете  ли;  скотина  дохла,  я  вам  скажу,
как  мухи,  и  ветеринары  тут  ездили,  и  строго  было  приказано,
чтобы  палый  скот  зарывать  подальше,  глубоко  в  землю,  зали¬
вать  известкой  и  прочее,  знаете  ли,  на  основании  науки.  Из¬
дохла  и  у  меня  лошадь.  Я  со  всякими  предосторожностями  за¬
рыл  ее  и  одной  известки  вылил  на  нее  пудов  десять.  И  что  ж  вы
думаете?  Мои  молодцы,  знаете  ли,  сыночки  мои  милые,  ночью
вырыли  лошадь,  содрали  с  неё  шкуру  и  продали  за  три  рубля.  Вот
вам.  Значит,  люди  не  стали  лучше  и,  значит,  как  волка  ни  корми,
а  он  все  в  лес  смотрит.  Вот  вам.  Подумать-то  есть  о  чем!  А?
Как  вы  полагаете?
 На  одной  стороне  в  окнах,  в  щелях  ставен,  вспыхивала  мол¬
ния.  Было  душно  перед  грозой,  кусались  комары,  и  Жмухин,
лежа  у  себя  и  размышляя,  охал,  стонал  и  говорил  самому  себе:
«Да...  так»,—  и  уснуть  было  невозможно.  Где-то  очень-очень
далеко  ворчал  гром.
 — 	Вы  спите?
 — 	Нет,—  ответил  гость.
 Жмухин  встал  и  через  залу  и  сени,  стуча  своими  пятками,
прошел  в  кухню  —  воды  напиться.
 — 	Хуже  всего  на  свете,  знаете  ли,  глупость,—  говорил  он
немного  погодя,  возвращаясь  с  ковшом^—  Моя  Любовь  Оси¬
повна  стоит  на  коленках  и  богу  молится.  Молится  каждую  ночь,
знаете  ли,  и  поклоны  бухает,  первое,  чтобы  детей  в  ученье  отдать;
боится,  что  дети  пойдут  на  службу  простыми  казаками  и  их  бу¬
дут  там  поперек  спины  шашками  лупить.  Но  чтобы  учить,  надо
деньги,  а  где  их  взять?  Хоть  лбом  пол  прошиби,  а  коли  нет,  так
и  нет.  Второе,  молится  потому,  что,  знаете  ли,  всякая  жен¬
щина  думает,  что  несчастнее  ее  нет  на  свете.  Я  человек  откровен¬
ный  и  скрывать  от  вас  ничего  не  желаю.  Она  из  бедного  семей¬
ства,  поповна,  колокольного  звания,  так  сказать;  женился  я  на
ней,  когда  ей  было  семнадцать  лет,  и  ее  выдали  за  меня  больше
из-за  того,  что  было  есть  нечего,  нужда,  злыдни,  а  у  меня  все-
таки,  видите,  земля,  хозяйство,  ну,  как-никак,  все-таки  офицер;
лестно  ей  было  за  меня  идти,  знаете  ли.  В  первый  день,  как  по¬
женились,  она  плакала,  и  потом  все  двадцать  лет  плакала  —
глаза  на  мокром  месте.  И  все  она  сидит  и  думает,  думает.
А  о  чем  думает,  спрашивается?  О  чем  женщина  может  думать?
Ни  о  чем.  Я  женщину,  признаться,  не  считаю  за  человека.
 Частный  поверенный  поднялся  порывисто  и  сел.
 — 	Извините,  мне  что-то  душно  стало,—  сказал  он.—  Я  выйду.
 Жмухин,  продолжая  говорить  о  женщинах,  в  сенях  вынул
 засов,  и  оба  вышли  наружу.  Как  раз  над  двором  плыла  по  не¬
бу  полная  луна,  и  при  лунном  свете  дом  и  сараи  казались
белее,  чем  днем;  и  по  траве  между  черными  тенями  протянулись
 143

яркие  полосы  света,  тоже  белые.  Направо  далеко  видна  степь,
над  нею  тихо  горят  звезды  —  и  все  таинственно,  бесконечно
далеко,  точно  смотришь  в  глубокую  пропасть;  а  налево  над  степью
наваливались  одна  на  другую  тяжелые  грозовые  тучи,  черные,
как  сажа;  края  их  освещены  луной,  и  кажется,  что  там  горы  с
белым  снегом  на  вершинах,  темные  леса,  море;  вспыхивает  мол¬
ния,  доносится  тихий  гром,  и  кажется,  что  в  горах  идет  сражение...
 Около  самой  усадьбы  маленькая  ночная  сова  кричит  моно¬
тонно:  «сплю!  сплю!»
 — 	Который  теперь  час?—  спросил  гость.
 — 	Второй  в  начале.
 — 	Как  еще  далеко  до  рассвета,  однако!
 Вернулись  в  дом  и  опять  легли.  Надо  было  спать,  и  обыкновен¬
но  перед  дождем  так  славно  спится,  но  старику  захотелось  важ¬
ных,  серьезных  мыслей;  хотелось  ему  не  просто  думать,  а  раз¬
мышлять.  И  он  размышлял  о  том,  что  хорошо  бы,  ввиду  близкой
смерти,  ради  души,  прекратить  эту  праздность,  которая  так  не¬
заметно  и  бесследно  поглощает  дни  за  днями,  годы  за  годами;
придумать  бы  для  себя  какой-нибудь  подвиг,  например  пойти
бы  пешком  куда-нибудь  далеко-далеко,  отказаться  бы  от  мяса,
как  этот  молодой  человек.  И  он  опять  воображал  себе  то
время,  когда  не  будут  убивать  животных,  воображал  ясно,  отчет¬
ливо,  точно  сам  переживал  это  время;  но  вдруг  в  голове  опять  все
перепуталось  и  все  стало  неясно.
 Гроза  прошла  мимо,  но  тучи  захватили  краем,  дождь  шел  и
тихо  стучал  по  крыше.  Жмухин  встал  и,  охая  от  старости,  потяги¬
ваясь,  посмотрел  в  залу.  Заметив,  что  гость  не  спит,  он  сказал:
 — 	У  нас  на  Кавказе,  знаете  ли,  один  полковник  тоже  был  ве¬
гетарианцем.  Не  ел  мяса,  никогда  не  охотился  и  не  позволял
своим  людям  рыбу  ловить.  Конечно,  я  понимаю.  Всякое  живот¬
ное  должно  жить  на  свободе,  пользоваться  жизнью;  только  не
понимаю,  как  может  свинья  ходить  где  ей  угодно,  без  присмотра...
 Гость  поднялся  и  сел.  Его  бледное,  помятое  лицо  выражало
досаду  и  усталость;  видно  было,  что  он  замучился,  и  только  кро¬
тость  и  деликатность  души  мешали  ему  высказать  на  словах
свою  досаду.
 —  Уже  рассвет,—  сказал  он  кротко.—  Велите,  пожалуйста,
дать  мне  лошадь.
 — 	Что  так?  Погодите,  дождь  пройдет.
 — 	Нет,  прошу  вас,—  проговорил  гость  умоляюще,  с  испу¬
гом.—  Мне  необходимо  сейчас  же.
 И  он  стал  торопливо  одеваться.
 Когда  подали  лошадь,  уже  всходило  солнце.  Дождь  только
что  перестал,  облака  быстро  бежали,  голубых  просветов  стано¬
вилось  все  больше  и  больше  на  небе.  Внизу,  в  лужицах,  робко
отсвечивали  первые  лучи.  Частный  поверенный  проходил  со  сво¬
им  портфелем  через  сени,  чтобы  сесть  в  тарантас,  и  в  это  время
жена  Жмухина,  бледная  и,  казалось,  более,  чем  вчера,  заплакан¬
 144

ная,  смотрела  на  него  внимательно,  не  мигая,  с  наивным  выра¬
жением,  как  у  девочки,  и  было  видно  по  ее  скорбному  лицу,  что
она  завидует  его  свободе,—  ах,  с  каким  6*>i  наслаждением  она
сама  уехала  отсюда!—  и  что  ей  нужно  сказать  ему  что-то,  дол¬
жно  быть,  спросить  совета  насчет  детей.  И  какая  жалкая!  Это  не
жена,  не  хозяйка,  даже  не  прислуга,  а  скорее  приживалка,  бед¬
ная,  никому  не  нужная  родственница,  ничтожество...  Ее  муж,  су¬
етясь,  не  переставая  разговаривать  и  все  забегая  вперед,  про¬
вожал  гостя,  а  она  пугливо  и  виновато  жалась  к  стене  и  все  жда¬
ла  удобной  минуты,  чтобы  заговорить.
 — 	Милости  просим  в  другой  раз!—  повторял  старик  без
умолку.—  Чем  богаты,  тем  и  рады,  знаете  ли!
 Гость  сел  в  тарантас  торопливо,  видимо,  с  большим  удо¬
вольствием  и  точно  боясь,  что  вот-вот  его  задержат.  Тарантас
по-вчерашнему  запрыгал,  завизжал,  застучало  неистово  ведро,
привязанное  к  задку.  Частный  поверенный  оглянулся  на  Жму-
хина  с  каким-то  особенным  выражением;  было  похоже,  что  ему,
как  когда-то  землемеру,  захотелось  обозвать  его  печенегом  или
как-нибудь  иначе,  но  кротость  пересилила,  он  удержался  и  ничего
не  сказал.  Но  в  воротах  вдруг  не  вытерпел,  приподнялся  и  крикнул
громко  и  сердито:
 — 	Вы  мне  надоели!
 И  скрылся  за  воротами.
 Около  сарая  стояли  сыновья  Жмухина:  старший  держал
ружье,  у  младшего  был  в  руках  серый  петушок  с  ярким  красивым
гребнем.  Младший  изо  всей  силы  подбросил  летушка,  тот  взле¬
тел  выше  дома  и  перевернулся  в  воздухе,  как  голубь;  старший
выстрелил,  и  петушок  упал  как  камень.
 Старик,  смущенный,  не  зная,  как  и  чем  объяснить  этот  стран¬
ный,  неожиданный  окрик  гостя,  не  спеша  пошел  в  дом.  И,  сидя
тут  за  столом,  он  размышлял  долго  о  теперешнем  направле¬
нии  умов,  о  всеобщей  безнравственности,  о  телеграфе,  о  телефо¬
не,  о  велосипедах,  о  том,  как  все  это  не  нужно,  успокоился  ма-
ло-помалу,  потом  закусил  не  спеша,  выпил  пять  стаканов  чаю
и  лег  спать.
 СЛУЧАЙ  ИЗ  ПРАКТИКИ
 Профессор  получил  телеграмму  из  фабрики  Ляликовых:  его
просили  поскорее  приехать.  Была  больна  дочь  какой-то  госпожи
Ляликовой,  по-видимому,  владелицы  фабрики,  и  больше  ничего
нельзя  было  понять  из  этой  длинной,  бестолково  составленной
телеграммы.  И  профессор  сам  не  поехал,  а  вместо  себя  послал
своего  ординатора  Королева.
 Нужно  было  проехать  от  Москвы  две  станции  и  потом  на
лошадях  версты  четыре.  За  Королевым  выслали  на  станцию
тройку;  кучер  был  в  шляпе  с  павлиньим  пером  и  на  все  вопросы
отвечал  громко,  по-солдатски:  «Никак  нет!»,  «Точно  так!».  БЫл
 145

субботний  вечер,  заходило  солнце.  От  фабрики  к  станции  тол¬
пами  шли  рабочие  и  кланялись  лошадям,  на  которых  ехал  Ко¬
ролев.  И  его  пленял,  вечер,  и  усадьбы,  и  дачи  по  сторонам,  и  бе¬
резы,  и  это  тихое  настроение  кругом,  когда,  казалось,  вместе  с
рабочими  теперь,  накануне  праздника,  собирались  отдыхать  и
поле,  и  лес,  и  солнце,—  отдыхать  и,  быть  может,  молиться...
 Он  родился  и  вырос  в  Москве,  деревни  не  знал  и  фабриками
никогда  не  интересовался  и  не  бывал  на  них.  Но  ему  случалось
читать  про  фабрики  и  бывать  в  гостях  у  фабрикантов  и  разго¬
варивать  с  ними;  и  когда  он  видел  какую-нибудь  фабрику  из¬
дали  или  вблизи,  то  всякий  раз  думал  о  том,  что  вот  снаружи
все  тихо  и  смирно,  а  внутри,  должно  быть,  непроходимое  неве¬
жество  и  тупой  эгоизм  хозяев,  скучный,  нездоровый  труд  ра¬
бочих,  дрязги,  водка,  насекомые.  И  теперь,  когда  рабочие  почти¬
тельно  и  пугливо  сторонились  коляски,  он  в  их  лицах,  картузах,
в  походке  угадывал  физическую  нечистоту,  пьянство,  нервность,
растерянность.
 Въехали  в  фабричные  ворота.  По  обе  стороны  мелькали  дома
рабочих,  лица  женщин,  белье  и  одеяла  на  крыльцах.  «Берегись!»—
кричал  кучер,  не  сдерживая  лошадей.  Вот  широкий  двор  без
травы,  на  нем  пять  громадных  корпусов  с  трубами,  друг  от
друга  поодаль,  товарные  склады,  бараки,  и  на  всем  какой-то
серый  налет,  точно  от  пыли.  Там  и  сям,  как  оазисы  в  пустыне,
жалкие  садики  и  зеленые  или  красные  крыши  домов,  в  которых
живет  администрация.  Кучер  вдруг  осадил  лошадей,  и  коляска
остановилась  у  дома,  выкрашенного  заново  в  серый  цвет;  тут
был  палисадник  с  сиренью,  покрытой  пылью,  и  на  желтом  крыль¬
це  сильно  пахло  краской.
 — 	Пожалуйте,  господин  доктор,—  говорили  женские  голоса
в  сенях  и  в  передней;  при  этом  слышались  вздохи  и  шепот.—
Пожалуйста,  заждались...  чистое  горе.  Вот  сюда  пожалуйте.
 Госпожа  Ляликова,  полная,  пожилая  дама,  в  черном  шел¬
ковом  платье  с  модными  рукавами,  но,  судя  по  лицу,  простая,
малограмотная,  смотрела  на  доктора  с  тревогой  и  не  решалась
подать  ему  руку,  не  смела.  Рядом  с  ней  стояла  особа  с  корот¬
кими  волосами,  в  pince-nez1,  в  пестрой  цветной  кофточке,  тощая
и  уже  не  молодая.  Прислуга  называла  ее  Христиной  Дмитриев¬
ной,  и  Королев  догадался,  что  это  гувернантка.  Вероятно,  ей,
как  самой  образованной  в  доме,  было  поручено  встретить  и  при¬
нять  доктора,  потому  что  она  тотчас  же,  торопясь,  стала  изла¬
гать  причины  болезни,  с  мелкими,  назойливыми  подробностями,
но  не  говоря,  кто  болен  и  в  чем  дело.
 Доктор  й  гувернантка  сидели  и  говорили,  а  хозяйка  стоя¬
ла  неподвижно  у  двери,  ожидая.  Из  разговора  Королев  понял,
что  больна  Лиза,  девушка  двадцати  лег,  единственная'  дочь
госпожи  Ляликовой,  наследница;  она  давно  уже  болела  и  лечи-
 1  Пенсне,  род  очков  (франц.).
 146

лась  у  разных  докторов,  а  в  последнюю  ночь,  с  вечера  до  утра,
у  нее  было  такое  сердцебиение,  что  все  в  доме  не  спали;  боялись,
как  бы  не  умерла.
 — 	Она  у  нас,  можно  сказать,  с  малолетства  была  хворень-
кая,—  рассказывала  Христина  Дмитриевна  певучим  голосом,
то  и  дело  вытирая  губы  рукой.—  Доктора  говорят  —  нервы,  но
когда  она  была  маленькой,  доктора  ей  золотуху  внутрь  вогнали,
так  вот,  думаю,  может,  от  этого.
 Пошли  к  больной.  Совсем  уже  взрослая,  большая,  хорошего
роста,  но  некрасивая,  похожая  на  мать,  с  такими  же  малень¬
кими  глазами  и  с  широкой,  неумеренно  развитой  нижней  частью
лица,  не  причесанная,  укрытая  до  подбородка,  она  в  первую
минуту  произвела  на  Королева  впечатление  существа  несчаст¬
ного,  убогого,  которое  из  жалости  пригрели  здесь  и  укрыли,  и  не
верилось,  что  это  была  наследница  пяти  громадных  корпусов.
 — 	А  мы  к  вам,—  начал  Королев,—  пришли  вас  лечить.  Здрав¬
ствуйте.
 Он  назвал  себя  и  пожал  ей  руку  —  большую,  холодную,  не¬
красивую  руку.  Она  села  и,  очевидно,  давно  уже  привыкшая  к
докторам,  равнодушная  к  тому,  что  у  нее  были  открыты  плечи
и  грудь,  дала  себя  выслушать.
 — 	У  меня  сердцебиение,—  сказала  она.—  Всю  ночь  был  та¬
кой  ужас...  я  едва  не  умерла  от  ужаса!  Дайте  мне  чего-нибудь.
 — 	Дам,  дам!  Успокойтесь.
 Королев  осмотрел  ее  и  пожал  плечами.
 — 	Сердце  как  следует,—  сказал  он,—  все  обстоит  благополуч¬
но,  все  в  порядке.  Нервы,  должно  быть,  подгуляли  немножко,
но  это  обыкновенно.  Припадок,  надо  думать,  уже  кончился,  ло¬
житесь  себе  спать.
 В  это  время  принесли  в  спальню  лампу.  Больная  прищури¬
лась  на  свет  и  вдруг  охватила  голову  руками  и  зарыдала.  И  впе¬
чатление  существа  убогого  и  некрасивого  вдруг  исчезло,
и  Королев  ул^е  не  замечал  ни  маленьких  глаз,  ни  грубо  разви¬
той  нижней  части  лица;  он  видел  мягкое  страдальческое  выраже¬
ние,  которое  было  так  разумно  и  трогательно,  и  вся  она  казалась
ему  стройной,  женственной,  простой,  и  хотелось  уже  успокоить
ее  не  лекарствами,  не  советом,  а  простым  ласковым  словом.  Мать
обняла  ее  голову  и  прижала  к  себе.  Сколько  отчаяния,  сколько
скорби  на  лице  у  старухи!  Она,  мать,  вскормила,  вырастила  дочь,
не  жалела  ничего,  всю  жизнь  отдала  на  то,  чтоб  обучить  ее  фран¬
цузскому  языку,  танцам,  музыке,  приглашала  для  нее  десяток
учителей,  самых  лучших  докторов,  держала  гувернантку,  и  те¬
перь  не  понимала,  откуда  эти  слезы,  зачем  столько  мук,  не  по¬
нимала  и  терялась,  и  у  нее  было  виноватое,  тревожное,  отчаян¬
ное  выражение,  точно  она  упустила  что-то  еще  очень  важное,
чего-то  еще  не  сделала,  кого-то  еще  не  пригласила,  а  кого  —
неизвестно.
 — 	Лизанька,  ты  опять...  ты  опять,—  говорила  она,  прижимая
 147

к  себе  дочь.—  Родная  моя,  голубушка,  деточка  моя,  скажи,  что
с  тобой?  Пожалей  меня,  скажи.
 Обе  горько  плакали.  Королев  сел  на  край  постели  и  взял
Лизу  за  руку.
 — 	Полноте,  стоит  ли  плакать?—  сказал  он  ласково.—  Ведь
на  свете  нет  ничего  такого,  что  заслуживало  бы  этих  слез.  Ну,  не
будем  плакать,  не  нужно  это...
 А  сам  подумал:  «Замуж  бы  ее  пора...»
 — 	Наш  фабричный  доктор  давал  ей  кали-бромати,—  сказала
гувернантка,—  но  ей  от  этого,  я  замечаю,  только  хуже.  По-мое-
му,  уж  если  давать  от  сердца,  то  капли...  забыла,  как  они  на¬
зываются...  Ландышевые,  что  ли.
 И  опять  пошли  всякие  подробности.  Она  перебивала  док¬
тора,  мешала  ему  говорить,  и  на  лице  у  нее  было  написано  ста¬
рание,  точно  она  полагала,  что,  как  самая  образованная  жен¬
щина  в  доме,  она  была  обязана  вести  с  доктором  непрерывный
разговор  и  непременно  о  медицине.
 Королеву  стало  скучно.
 — 	Я  не  нахожу  ничего  особенного,—  сказал  он,  выходя  из
спальни  и  обращаясь  к  матери.—  Если  вашу  дочь  лечил  фаб¬
ричный  врач,  то  пусть  и  продолжает  лечить.  Лечение  до  сих  пор
было  правильное,  и  я  не  вижу  необходимости  менять  врача.
Для  чего  менять?  Болезнь  такая  обыкновенная,  ничего  серь¬
езного...
 Он  говорил  не  спеша,  надевая  перчатки,  а  госпожа  Ляли-
кова  стояла  неподвижно  и  смотрела  на  него  заплаканными  гла¬
зами.
 — 	До  десятичасового  поезда  осталось  полчаса,—  сказал
он,—  надеюсь,  я  не  опоздаю.
 — 	А  вы  не  можете  у  нас  остаться?—  спросила  она,  и  опять
слезы  потекли  у  нее  по  щекам.—  Совестно  вас  беспокоить,  но
будьте  так  добры...  ради  бога,—  продолжала  она  вполголоса,
оглядываясь  на  дверь,—  переночуйте  у  нас.  Она  у  меня  одна...
единственная  дочь...  Напугала  прошлую  ночь,  опомниться  не
могу...  Не  уезжайте  бога  ради...
 Он  хотел  сказать  ей,  что  у  него  в  Москве  много  работы,  что
дома  его  ждет  семья;  ему  было  тяжело  провести  в  чужом  доме
без  надобности  весь  вечер  и  всю  ночь,  но  он  поглядел  на  ее  ли¬
цо,  вздохнул  и  стал  молча  снимать  перчатки.
 В  зале  и  гостиной  для  него  зажгли  все  лампы  и  свечи.  Он
сидел  у  рояля  и  перелистывал  ноты,  потом  осматривал  картины
на  стенах,  портреты.  На  картинах,  написанных  масляными  крас¬
ками,  в  золотых  рамах,  были  виды  Крыма,  бурное  море  с  ко¬
рабликом,  католический  монах  с  рюмкой,  и  все  это  сухо,  зали¬
зано,  бездарно...  На  портретах  ни  одного  красивого,  интерес¬
ного  лица,  все  широкие  скулы,  удивленные  глаза;  у  Ляликова,
отца  Лизы,  маленький  лоб  и  самодовольное  лицо,  мундир  мешком
сидит  на  его  большом  непородистом  теле,  на  груди  медаль  и  знак
 148

Красного  креста.  Культура  бедная,  роскошь  случайная,  не  осмыс¬
ленная,  неудобная,  как  этот  мундир;  полы  раздражают  своим
блеском,  раздражает  люстра,  и  вспоминается  почему-то  рассказ
про  купца,  ходившего  в  баню,  с  медалью  на  шее...
 Из  передней  доносился  шепот,  кто-то  тихо  храпел.  И  вдруг
со  двора  послышались  резкие,  отрывистые,  металлические  зву¬
ки,  каких  Королев  раньше  никогда,  не  слышал  и  каких  не  понял
теперь;  они  отозвались  в  его  душе  странно  и  неприятно.
 «Кажется,  ни  за  что  не  остался  бы  тут  жить...»—  подумал
он  и  опять  принялся  за  ноты.
 — 	Доктор,  пожалуйте  закусить!—  позвала  вполголоса  гувер¬
нантка.
 Он  пошел  ужинать.  Стол  был  большой,  со  множеством  за¬
кусок  и  вин,  но  ужинали  только  двое:  он  да  Христина  Дмитри¬
евна.  Она  пила  мадеру,  быстро  кушала  и  говорила,  поглядывая
на  него  через  pince-nez:
 — 	Рабочие  нами  очень  довольны.  На  фабрике  у  нас  каждую
зиму  спектакли,  сами  рабочие  играют,  ну,  чтения  с  волшебным
фонарем,  великолепная  чайная  и,  кажется,  чего  уж.  Они  нам
очень  приверженные,  и  когда  узнали,  что  Лизаньке  хуже  стало,
заказали  молебен.  Необразованные,  а  ведь  тоже  чувствуют.
 — 	Похоже,  у  вас  в  доме  нет  ни  одного  мужчины,—  ска¬
зал  Королев.
 — 	Ни  одного.  Петр  Никанорыч  помер  полтора  года  назад,  и
мы  одни  остались.  Так  и  живем  втроем.  Летом  здесь,  а  зимой  в
Москве  на  Полянке.  Я  у  них  уже  одиннадцать  лет  живу.  Как
своя.
 К  ужину  подавали  стерлядь,  куриные  котлеты  и  компот;  вина
были  дорогие,  французские.
 — 	Вы,  доктор,  пожалуйста,  без  церемонии,—  говорила  Хрис¬
тина  Дмитриевна,  кушая,  утирая  рот  кулачком,  и  видно  было,
что  она  жила  здесь  в  свое  полное  удовольствие.—  Пожалуй¬
ста,  кушайте.
 После  ужина  доктора  отвели  в  комнату,  где  для  него  была
приготовлена  постель.  Но  ему  не  хотелось  спать,  было  душно,
и  в  комнате  пахло  краской;  он  надел  пальто  и  вышел.
 На  дворе  было  прохладно;  уже  брезжил  рассвет,  и  в  сыром
воздухе  ясно  обозначались  все  пять  корпусов  с  их  длинными
трубами,  бараки  и  склады.  По  случаю  праздника  не  работали,
было  в  окнах  темно,  и  только  в  одном  из  корпусов  горела  еще  печь,
два  окна  были  багровы,  и  из  трубы  вместе  с  дымом  изредка  вы¬
ходил  огонь.  Далеко  за  двором  кричали  лягушки  и  пел  соловей.
 Глядя  на  корпуса  и  на  бараки,  где  спали  рабочие,  он  опять
думал  о  том,  о  чем  думал  всегда,  когда  видел  фабрики.  Пусть
спектакли  для  рабочих,  волшебные  фонари,  фабричные  доктора,
разные  улучшения,  но  все  же  рабочие,  которых  он  встретил  се¬
годня  по  дороге  со  станции,  ничем  не  отличаются  по  виду
от  тех  рабочих,  которых  он  видел  давно,  в  детстве,  когда  еще  не
 149

было  фабричных  спектаклей  и  улучшений.  Он,  как  медик,  пра¬
вильно  судивший  о  хронических  страданиях,  коренная  причина
которых  была  непонятна  и  неизлечима,  и  на  фабрики  смотрел
как  на  недоразумение,  причина  которого  была  тоже  неясна  и
неустранима,  и  все  улучшения  в  жизни  фабричных  он  не  считал
лишними,  но  приравнивал  их  к  лечению  неизлечимых  болезней.
 «Тут  недоразумение,  конечно...—  думал  он,  глядя  ца  багровые
окна.—  Тысячи  полторы-две  фабричных  работают  без  отдыха,
в  нездоровой  обстановке,  делая  плохой  ситец,  живут  впроголодь
и  только  изредка  в  кабаке  отрезвляются  от  этого  кошмара;
сотня  людей  надзирает  за  работой,  и  вся  жизнь  этой  сотни  ухо¬
дит  на  записывание  штрафов,  на  брань,  несправедливость,  и
только  двое-трое,  так  называемые  хозяева,  пользуются  выго¬
дами,  хотя  совсем  не  работают  и  презирают  Плохой  ситец.  Но
какие  выгоды,  как  пользуются  ими?  Ляликова  и  ее  дочь  нес¬
частны,  на  них  жалко  смотреть,  живет  в  свое  удовольствие  только
одна  Христина  Дмитриевна,  пожилая,  глуповатая  девица  в
pince-nez.  И  выходит  так,  значит,  что  работают  все  эти  пять
корпусов  и  на  восточных  рынках  продается  плохой  ситец  для
того  только,  чтобы  Христина  Дмитриевна  могла  кушать  стер¬
лядь  и  пить  мадеру».
 Вдруг  раздались  странные  звуки,  те  самые,  которые  Королев
слышал  до  ужина.  Около  одного  из  корпусов  кто-то  бил  в  металли¬
ческую  доску,  бил  и  тотчас  же  задерживал  звук,  так  что  получа¬
лись  короткие,  резкие,  нечистые  звуки,  похожие  на  «дер...  дер...
дер...».  Затем  полминуты  тишины,  и  у  другого  корпуса  разда¬
лись  звуки,  такие  же  отрывистые  и  неприятные,  уже  более  низ¬
кие,  басовые  —«дрын...  дрын...  дрын...».  Одиннадцать  раз.  Оче¬
видно,  это  сторожа  били  одиннадцать  часов.
 %  Послышалось  около  третьего  корпуса:  «жак...  жак...  жак...»
И  так  около  всех  корпусов  и  потом  за  бараками  и  за  воротами.
И  похоже  было,  как  будто  среди  ночной  тишины  издавало  эти
звуки  само  чудовище  с  багровыми  глазами,  сам  дьявол,  который
владел  тут  и  хозяевами,  и  рабочими  и  обманывал  и  тех  и  других.
 Королев  вышел  со  двора  в  поле.
 — 	Кто  идет?—  окликнули  его  у  ворот  грубым  голосом.
 «Точно  в  остроге...»—  подумал  он  и  ничего  не  ответил.
 Здесь  соловьи  и  лягушки  были  слышнее,  чувствовалась  май¬
ская  ночь.  Со  станции  доносился  шум  поезда;  кричали  где-то
сонные  петухи,  но  все  же  ночь  была  тиха,  мир  покойно  спал.
В  поле,  недалеко  от  фабрики,  стоял  сруб,  тут  был  сложен  ма¬
териал  для  постройки.  Королев  сел  на  доски  и  продолжал  ду¬
мать:  «Хорошо  чувствует  себя  здесь  только  одна  гувернантка,
и  фабрика  работает  для  ее  удовольствия.  На  это  так  кажется,
она  здесь  только  подставное  лицо.  Главный  же,  для  кого  здесь
все  делается,—  это  дьявол».
 И  он  думал  о  дьяволе,  в  которого  не  верил,  и  оглядывался
на  два  окна,  в  которых  светился  огонь.  Ему  казалось,  что  этими
 150

багровыми  глазами  смотрел  на  него  сам  дьявол,  та  неведомая
сила,  которая  создала  отношения  между  сильными  и  слабыми,
эту  грубую  ошибку,  которую  теперь  ничем  не  исправишь.  Нуж¬
но,  чтобы  сильный  мешал  жить  слабому,  таков  закон  природы,
но  это  понятно  и  легко  укладывается  в  мысль  только  в  газетной
статье  или  в  учебнике,  в  той  же  каше,  какую  представляет  из
себя  обыденная  жизнь,  в  путанице  всех  мелочей,  из  которых
сотканы  человеческие  отношения,  это  уже  не  закон,  а  логическая
несообразность,  когда  сильный  и  слабый  одинаково  падают  жерт¬
вой  своих  взаимных  отношений,  невольно  покоряясь  какой-то
направляющей  силе,  неизвестной,  стоящей  вне  жизни,  посторон¬
ней  человеку.  Так  думал  Королев,  сидя  на  досках,  и  мало-по¬
малу  им  овладело  настроение,  как  будто  эта  неизвестная,  та¬
инственная  сила  в  самом  деле  была  близко  и  смотрела.  Между
тем  восток  становился  все  бледнее,  время  шло  быстро.  Пять
корпусов  и  трубы  на  сером  фоне  рассвета,  когда  кругом  не  было
ни  души,  точно  вымерло  все,  имели  особенный  вид,  не  такой,  как
днем;  совсем  вышло  из  памяти,  что  тут  внутри  паровые  двига¬
тели,  электричество,  телефоны,  но  как-то  все  думалось  о  свай¬
ных  постройках,  о  каменном  веке,  чувствовалось  присутствие
грубой,  бессознательной  силы...
 И  опять  послышалось:
 — 	Дер...  дер...  дер...  дер...
 Двенадцать  раз.  Потом  тихо,  тихо  полминуты  и  —  раздается  в
другом  конце  двора:
 — 	Дрын...  дрын...  дрын...
 «Ужасно  неприятно!»—  подумал  Королев.
 — 	Жак...  жак...—  раздалось  в  третьем  месте  отрывисто,  рез¬
ко,  точно  с  досадой,—  жак...  жак...
 И  чтобы  пробить  двенадцать  часов,  понадобилось  минуты
четыре.  Потом  затихло;  и  опять  такое  впечатление,  будто  вы¬
мерло  все  кругом.
 Королев  посидел  еще  немного  и  вернулся  в  дом,  но  еще  дол¬
го  не  ложился.  В  соседних  комнатах  шептались,  слышалось  шле¬
панье  туфель  и  босых  ног.
 «Уж  не  опять  ли  с  ней  припадок?»—  подумал  Королев.
 Он  вышел,  чтобы  взглянуть  на  больную.  В  комнатах  было
уже  совсем  светло,  и  в  зале  на  стене  и  на  полу  дрожал  слабый
солнечный  свет,  проникший  сюда  сквозь  утренний  туман.  Дверь
в  комнату  Лизы  была  отворена,  и  сама  она  сидела  к  кресле  около
постели,  в  капоте,  окутанная  в  шаль,  непричесанная.  Шторы
на  окнах  были  опущены.
 — 	Как  вы  себя  чувствуете?—  спросил  Королев.
 — 	Благодарю  вас.
 Он  потрогал  пульс,  потом  поправил  ей  волосы,  упавшие  на
лоб.
 — 	Вы  не  спите,—  сказал  он.—  На  дворе  прекрасная  погода,
весна,  поют  соловьи,  а  вы  сидите  в  потемках  и  о  чем-то  думаете.
 151

Она  слушала  и  глядела  ему  в  лицо;  глаза  у  нее  были  груст¬
ные,  умные,  и  было  видно,  что  она  хочет  что-то  сказать  ему.
 — 	Часто  это  с  вами  бывает?—  спросил  он.
 Она  пошевелила  губами  и  ответила:
 — 	Часто.  Мне  почти  каждую  ночь  тяжело.
 В  это  время  на  дворе  сторожа  начали  бить  два  часа.  Послы¬
шалось  «дер...  дер...»,  и  она  вздрогнула.
 — 	Вас  беспокоят  эти  звуки?—  спросил  он.
 — 	Не  знаю.  Меня  тут  все  беспокоит,—  ответила  она  и  заду¬
малась.—  Все  беспокоит.  В  вашем  голосе  мне  слышится  участие,
мне  с  первого  взгляда  на  вас  почему-то  показалось,  что  с  вами
можно  говорить  обо  всем.
 — 	Говорите,  прошу  вас.
 — 	Я  хочу  сказать  вам  свое  мнение.  Мне  кажется,  что  у  меня
не  болезнь,  а  беспокоюсь  я  и  мне  страшно,  потому  что  так  должно
и  иначе  быть  не  может.  Даже  самый  здоровый  человек  не  может
не  беспокоиться,  если  у  него,  например,  под  окном  ходит  разбой¬
ник.  Меня  часто  лечат,—  продолжала  она,  глядя  себе  в  колени,  и
улыбнулась  застенчиво,—  я,  конечно,  очень  благодарна  и  не  отри¬
цаю  пользы  лечения,  но  мне  хотелось  бы  поговорить  не  с  доктором,
а  с  близким  человеком,  с  другом,  который  бы  понял  меня,  убедил
бы*меня,  что  я  права  или  неправа.
 — 	Разве  у  вас  нет  друзей?—  спросил  Королев.
 — 	Я  одинока.  У  меня  есть  мать,  я  люблю  ее,  но  все  же  я  оди¬
нока.  Так  жизнь  сложилась...  Одинокие  много  читают,  но  мало
говорят  и  мало  слышат,  жизнь  для  них  таинственна;  они  мис¬
тики  и  часто  видят  дьявола  там,  где  его  нет.  Тамара  у  Лер¬
монтова  была  одинока  и  видела  дьявола.
 — 	А  вы  много  читаете?
 — 	Много.  Ведь  у  меня  все  время  свободно,  от  утра  до  вечера.
Днем  читаю,  а  по  ночам  —  пустая  голова,  вместо  мыслей  ка¬
кие-то  тени.
 — 	Вы  что-нибудь  видите  по  ночам?—  спросил  Королев.
 — 	Нет,  но  я  чувствую...
 Она  опять  улыбнулась  и  подняла  глаза  на  доктора  и  смотрела
так  грустно,  так  умно;  и  ему  казалось,  что  она  верит  ему,
хочет  говорить  с  ним  искренно  и  что  она  думает  так  же,  как  он.
Но  она  молчала  и,  быть  может,  ждала,  не  заговорит  ли  он.
 И  он  знал,  что  сказать  ей;  Для  него  было  ясно,  что  ей
нужно  поскорее  оставить  пять  корпусов  и  миллион,  если  он
у  нее  есть,  оставить  этого  дьявола,  который  по  ночам  смотрит;
для  него  было  ясно  также,  что  так  думала  и  она  сама  и
только  ждала,  чтобы  кто-нибудь,  кому  она  верит,  подтвердил  это.
 Но  он  не  знал,  как  это  сказать.  Как?  У  приговоренных
людей  стесняются  спрашивать,  за  что  они  приговорены;  так
и  у  очень  богатых  людей  неловко  бывает  спрашивать,  для  чего
им  так  много  денег,  отчего  они  так  дурно  распоряжаются  своим
богатством,  отчего  не  бросают  его,  даже  когда  видят  в  нем
 152

свое  несчастье;  и  если  начинают  разговор  об  этом,  то  выходит  он
обыкновенно  стыдливый,  неловкий,  длинный.
 «Как  сказать?  —  раздумывал  Королев.—  Да  и  нужно  ли  гово¬
рить?»
 И  он  сказал  то,  что  хотел,  не  прямо,  а  окольным  путем:
 — 	Вы  в  положении  владелицы  фабрики  и  богатой  наследни¬
цы  недовольны,  не  верите  в  свое  право  и  теперь  вот  не  спите;
это,  конечно,  лучше,  чем  если  бы  вы  были  довольны,  крепко
спали  и  думали,  что  все  обстоит  благополучно.  У  вас  почтенная
бессонница;  как  бы  ни  было,  она  хороший  признак.  В  самом
деле,  у  родителей  наших  был  бы  немыслим  такой  разговор,  как  вот
у  нас  теперь;  по  ночам  они  не  разговаривали,  а  крепко  спали,
мы  же,  наше  поколение,  дурно  спим,  томимся,  много  говорим
и  все  решаем,  правы  мы  или  нет.  А  для  наших  детей  или  внуков
вопрос  этот  —  правы  они  или  нет  —  будет  уже  решен.  Им  будет
виднее,  чем  нам.  Хорошая  будет  жизнь  лет  через  пятьдесят,  жаль
только,  что  мы  не  дотянем.  Интересно  было  бы  взглянуть.
 — 	Что  же  будут  делать  дети  и  внуки?  —  спросила  Лиза.
 — 	Не  знаю...  Должно  быть,  побросают  все  и  уйдут.
 — 	Куда  уйдут?
 — 	Куда?..  Да  куда  угодно,—  сказал  Королев  и  засмеялся.—
Мало  ли  куда  можно  уйти  хорошему,  умному  человеку.
 Он  взглянул  на  часы.
 — 	Уже  солнце  взошло,  однако,—  сказал  он.—  Вам  пора  спать.
Раздевайтесь  и  спите  себе  во  здравие.  Очень  рад,  что  познакомил¬
ся  с  вами,—  продолжал  он,  пожимая  ей  руку.—  Вы  славный,
интересный  человек.  Спокойной  ночи!
 Он  пошел  к  себе  и  лег  спать.
 На  другой  день  утром,  когда  подали  экипаж,  все  вышли  на
крыльцо  проводить  его.  Лиза  была  по-праздничному  в  белом
платье,  с  цветком  в  волосах,  бледная,  томная;  она  смотрела  на
него,  как  вчера,  грустно  и  умно,  улыбалась,  говорила,  и  все
с  таким  выражением,  как  будто  хотела  сказать  ему  что-то
особенное,  важное  —  только  ему  одному.  Цыло  слышно,  как  пели
жаворонки,  как  звонили  в  церкви.  Окна  в  фабричных  корпусах
весело  сияли,  и,  проезжая  через  двор  и  потом  по  дороге  к
станции,  Королев  уже  не  помнил  ни  о  рабочих,  ни  о  свайных
постройках,  ни  о  дьяволе,  а  думал  о  том  времени,  быть  может,
уже  близком,  когда  жизнь  будет  такою  же  светлой  и  радостной,
как  это  тихое  воскресное  утро;  и  думал  о  том,  как  это  приятно
в  такое  утро,  весной,  ехать  на  тройке,  в  хорошей  коляске  и
греться  на  солнышке.
 ПО  ДЕЛАМ  СЛУЖБЫ
 Исправляющий  должность  судебного  следователя  и  уездный
врач  ехали  на  вскрытие  в  село  Сырню.  По  дороге  их  захватила
метель,  они  долго  кружили  и  приехали  к  месту  не  в  полдень,  как
хотели,  а  только  к  вечеру,  когда  уже  было  темно.  Остановились
 153

на  ночлег  в  земской  избе.  Тут  же,  в  земской  избе,  по  случайности,
находился  и  труп,  труп  земского  страхового  агента  Лесницкого,
который  три  дня  назад  приехал  в  Сырню  и,  расположившись
в  земской  избе  и  потребовав  себе  самовар,  застрелился  совершенно
неожиданно  для  всех;  и  то  обстоятельство,  что  он  покончил
с  жизнью  как-то  странно,  за  самоваром,  разложив  на  столе
закуски,  дало  многим  повод  заподозрить  тут  убийство;  по¬
надобилось  вскрытие.
 Доктор  и  следователь  в  сенях  стряхивали  с  себя  снег,
стуча  ногами,  а  возле  стоял  сотский  Илья  Лошадин,  старик,
и  светил  им,  держа  в  руках  жестяную  лампочку.  Сильно  пахло
керосином.
 — 	Ты  кто?  —  спросил  доктор.
 — 	Цоцкай...—  ответил  сотский.
 Он  и  на  почте  так  расписывался:  цоцкай.
 — 	А  где  же  понятые?
 — 	Должно,  чай  пить  пошли,  ваше  высокоблагородие.
 Направо  была  чистая  комната,  «приезжая»,  или  господская,
 налево  —  черная,  с  большой  печью  и  полатями.  Доктор  и  сле¬
дователь,  а  за  ними  сотский,  держа  лампочку  выше  головы,
вошли  в  чистую.  Здесь  на  полу,  у  самых  ножек  стола  лежало  непод¬
вижно  длинное  тело,  покрытое  белым.  При  слабом  свете  лампочки,
кроме  белого  покрывала,  ясно  были  видны  еще  новые  резиновые
калоши,  и  все  тут  было  не  хорошо,  жутко:  и  темные  стены,  и  тиши¬
на,  и  эти  калоши,  и  неподвижность  мертвого  тела.  На  столе  был
самовар,  давно  уже  холодный,  и  вокруг  него  свертки,  должно
быть,  с  закусками.
 — 	Стреляться  в  земской  избе  —  как  это  бестактно!  —  прого¬
ворил  доктор.—  Пришла  охота  пустить  себе  пулю  в  лоб,  ну  и
стрелялся  бы  у  себя  дома,  где-нибудь  в  сарае.
 Он,  как  был,  в  шапке,  в  шубе  и  валенках,  опустился  на
скамью;  его  спутник,  следователь,  сел  напротив.
 —  Эти  истерики  и  неврастеники  большие  эгоисты,—  про¬
должал  доктор  с  горечью.—  Когда  неврастеник  спит  с  вами  в  од¬
ной  комнате,  то  шуршит  газетой;  когда  он  обедает  с  вами,
то  устраивает  сцену  своей  жене,  не  стесняясь  вашим  присут¬
ствием;  и  когда  ему  приходит  охота  застрелиться,  то  вот  стреляется
в  деревне,  в  земской  избе,  чтобы  наделать  всем  побольше
хлопот.  Эти  господа  при  всех  обстоятельствах  жизни  думают
только  о  себе.  Только  о  себе!  Потому-то  старики  так  не  любят
этого  нашего  «нервного  века».
 — 	Мало  ли  чего  не  любят  старики,—  сказал  следователь,
зевая.—  Вы  вот  укажите  старикам  на  то,  какая  разница  между
прежними  и  теперешними  самоубийствами.  Прежний  так  называе¬
мый  порядочный  человек  стрелялся  оттого,  что  казенные  деньги
растратил,  а  теперешний  —  жизнь  надоела,  тоска...  Что  лучше?
 — 	Жизнь  надоела,  тоска,  но,  согласитесь,  можно  было  бы  за¬
стрелиться  и  не  в  земской  избе.
 154

— 	Уж  такое  горе,—  заговорил  сотский,—  такое  горе,  чистое
наказание.  Народ  очень  беспокоится,  ваше  высокоблагородие,  уж
третью  ночь  не  спят.  Ребята  плачут.  Надо  коров  доить,  а  бабы
в  хлев  не  идут,  боятся...  Как  бы  в  потемках  барин  не  примере¬
щился.  Известно,  глупые  женщины,  но  которые  и  мужики  тоже
боятся.  Как  вечер,  мимо  избы  не  ходят  в  одиночку,  а  так,  все
табуном.  И  понятые  тоже...
 Доктор  Старченко,  мужчина  средних  лет,  с  темной  бородой,
в  очках,  и  следователь  Лыжин,  белокурый,  еще  молодой,  кончив¬
ший  только  два  года  назад  и  похожий  больше  на  студента,
чем  на  чиновника,  сидели  молча,  задумавшись.  Им  было  досадно,
что  они  опоздали.  Нужно  было  теперь  ждать  до  утра,  оставаться
здесь  ночевать,  а  был  еще  только  шестой  час,  и  им  представлялись
длинный  вечер,  потом  длинная,  темная  ночь,  скука,  неудобство
постелей,  тараканы,  утренний  холод;  и,  прислушиваясь  к  метели,
которая  выла  в  трубе  и  на  чердаке,  они  оба  думали  о  том,  как
все  это  не  похоже  на  жизнь,  которой  они  хотели  бы  для  себя  и
о  которой  когда-то  мечтали,  и  как  они  далеки  от  своих  сверстников,
которые  теперь  в  городе  ходят  по  освещенным  улицам,  не  замечая
непогоды,  или  собираются  теперь  в  театр,  или  сидят  в  каби¬
нетах  за  книгой.  О,  как  дорого  они  дали  бы  теперь,  чтобы  только
пройтись  по  Невскому  или  по  Петровке  в  Москве,  послушать
порядочного  пения,  посидеть  час-другой  в  ресторане...
 — 	У-у-у-у!  —  пела  метель  на  чердаке,  и  что-то  снаружи
хлопало  злобно,  должно  быть,  вывеска  на  земской  избе.—  У-у-у-у!
 — 	Как  вам  угодно,  а  я  не  желаю  тут  оставаться,—  сказал
Старченко,  поднимаясь.—  Еще  шестой  час,  спать  рано,  я  поеду
куда-нибудь.  Тут  недалеко  живет  фон  Тауниц,  всего  три  версты
от  Сырни.  Поеду  к  нему,  проведу  там  вечер.  Сотский,  ступай
скажи  ямщику,  чтобы  не  распрягал.  А  вы  как?  —  спросил  он  у
Лыжина.
 — 	Не  знаю.  Должно  быть,  спать  лягу.
 Доктор  запахнулся  в  шубу  и  вышел.  Слышно  было,  как  он
разговаривал  с  ямщиком,  как  на  озябших  лошадях  вздрагивали
бубенчики.  Уехал.
 — 	Тебе,  барин,  здесь  ночевать  не  годится,—  сказал  сотский,—
иди  в  ту  половину.  Там  не  чисто,  да  уж  одну  ночь  ничего.  Я
сейчас  самовар  возьму  у  мужика,  заставлю,  потом,  этого,  навалю
тебе  сена,  спи,  ваше  высокоблагородие,  с  богом.
 Немного  погодя  следователь  сидел  в  черной  половине  за
столом  и  пил  чай,  а  сотский  Лошадин  стоял  у  двери  и  говорил.
Это  был  старик  за  шестьдесят  лет,  небольшого  роста,  очень  худой,
сгорбленный,  белый,  на  лице  наивная  улыбка,  глаза  слезились,
и  все  он  почмокивал,  точно  сосал  леденец.  Он  был  в  коротком
полушубке  и  в  валенках  и  не  выпускал  из  рук  палки.  Молодость
следователя,  по-видимому,  вызывала  в  нем  жалость,  и  потому,
вероятно,  он  говорил  ему  «ты».
 — 	Старшина  Федор  Макарыч  приказывал,  как  приедет  стано¬
 155

вой  или  следователь,  чтобы  ему  доложить,—  говорил  он.—  Значит,
такое  дело,  надо  идти  теперь...  До  волости  четыре  версты,  метель,
снегу  намело  —  страсть,  пожалуй,  придешь  туда  не  раньше  как  в
полночь.  Ишь,  гудет  как.
 — 	Старшина  мне  не  нужен,—  сказал  Лыжин.—  Ему  тут  не¬
чего  делать.
 Он  с  любопытством  посматривал  на  старика  и  спросил:
 — 	Скажи,  дед,  сколько  лет  ты  ходишь  сотским?
 — 	Сколько?  Да  уж  лет  тридцать.  После  воли  через  пять
лет  стал  ходить,  вот  и  считай.  С  того  время  каждый  день  хожу.
У  людей  праздник,  а  я  все  хожу.  На  дворе  святая,  в  церквах
звон,  Христос  воскресе,  а  я  с  сумкой.  В  казначейство,  на  почту,
к  становому  на  квартиру,  к  земскому,  к  податному,  в  управу,
к  господам,  к  мужикам,  ко  всем  православным  христианам.  Ношу
пакеты,  повестки,  окладные  листы,  письма,  бланки  разные,
ведомости,  и  значит,  господин  хороший,  ваше  высокоблагородие,
нынче  такие  бланки  пошли,  чтобы  цифры  записывать  —  желтые,
белые,  красные,—  и  всякий  барин,  или  батька,  или  богатый
мужик  беспременно  записать  должен  раз  десять  в  год,  сколько
у  него  посеяно  и  убрано,  сколько  у  него  четвертей  или  пудов  ржи,
сколько  овса,  сена  и  какая,  значит,  погода  и  разные  там  на¬
секомые.  Конечно,  пиши  что  хочешь,  тут  одна  форма,  а  ты  ходи,
раздавай  листки,  а  потом  опять  ходи  и  собирай.  Вот,  к  примеру
сказать,  барина  потрошить  не  к  чему,  сам  знаешь,  пустое  дело,
только  руки  поганить,  а  ты  вот  потрудился,  ваше  высокоблаго¬
родие,  приехал,  потому  форма;  ничего  тут  не  поделаешь.  Тридцать
лет  хожу  по  форме.  Летом  оно  ничего,  тепло,  сухо,  а  зимой
или  осенью  оно  неудобно.  Случалось,  и  утопал  и  замерзал  —  все¬
го  бывало.  И  в  лесу  сумку  отнимали  недобрые  люди,  и  в  шею
били,  и  под  судом  был...
 — 	За  что  под  судом?
 — 	За  мошенничество.
 — 	То  есть  как  за  мошенничество?
 — 	А  так,  значит,  писарь,  Хрисанф  Григорьев  подрядчику
чужие  доски  продал,  обманул,  значит.  Я  был  при  этом  деле,
меня  за  водкой  в  трактир  посылали;  ну,  со  мной  писарь  не  делился,
даже  стаканчика  не  поднес,  но  как  я  по  нашей  бедности,  по
видимости,  значит,  челорек  не  надежный,  не  стоющий,  то  нас
обоих  судили;  его  в  острог,  а  меня,  дал  бог,  оправдали  по
всем  правам.  В  суде  такую  бумагу  читали.  И  все  в  мундирах.
На  суде-то.  Я  так  тебе  скажу,  ваше  высокоблагородие,  наша
служба  для  непривычного  —  не  приведи  бог,  погибель  сущая,
а  для  нас  ничего.  Когда  не  ходишь,  так  даже  ноги  болят.  И
дома  для  нас  хуже.  Дома  в  волости  писарю  печь  затопи,  воды
принеси,  писарю  сапоги  почисть.
 — 	А  сколько  ты  получаешь  жалованья?  —  спросил  Лыжин.
 — 	Восемьдесят  четыре  рубля  в  год.
 — 	Небось  ведь  и  доходишки  есть.  Не  без  того?
 156

— 	Какие  наши  доходишки!  Нынешние  господа  на  чай  дают
редко  когда.  Господа  нынче  строгие,  обижаются  все.  Ты  ему
бумагу  принес  —  обижается,  шапку  перед  ним  снял  —  обижается.
Ты,  говорит,  не  с  того  крыльца  зашел,  ты  говорит,  пьяница,  от
тебя  луком  воняет,  болван,  говорит,  сукин  сын.  Есть,
конечно,  и  добрые,  да  что  с  них  возмешь,  только  насмехаются
и  разные  прозвания.  К  примеру,  барин  Алтухин;  и  добрый,  и,
глядишь,  чверезый,  в  своем  уме,  а  как  увидит,  так  и  кричит,  сам
не  понимает  что.  Прозвание  мне  такое  дал.  Ты,  говорит...
 Сотский  проговорил  какое-то  слово,  но  так  тихо,  что  нельзя
было  разобрать.
 — 	Как?  —  спросил  Лыжин.—  Ты  повтори.
 — 	Администрация!  —  громко  повторил  сотский.—  Давно  уж
так  зовет,  лет  шесть.  Здравствуй,  администрация!  Но  я  ничего,
пускай,  бог  с  ним.  Случается,  какая  барыня  вышлет  стаканчик
водочки  и  кусок  пирога,  ну,  выпьешь  за  ее  здоровье.  А  больше
мужики  подают;  мужики  —  те  душевней,  бога  боятся:  кто  хлебца,
кто  щец  даст  похлебать,  кто  и  поднесет.  Старосты  чайком
потчуют  в  трактире.  Вот  сейчас  понятые  пошли  чай  пить.  «Ло¬
шадин,  говорят,  побудь  тут  за  нас,  постереги»,—  и  по  копейке
дали.  Страшно  им  с  непривычки.  А  вчерась  дали  пятиалтынничек
и  стаканчик  поднесли.
 — 	А  тебе  разве  не  страшно?
 — 	Страшно,  барин,  да  ведь  наше  дело  такое  —  служба,  ни¬
куда  от  нее  не  уйдешь.  Летось  веду  арестанта  в  город,  а  он
меня  —  по  шее!  по  шее!  А  кругом  поле,  лес  —  куда  от  него
уйдешь?  Так  и  тут  вот.  Барина,  Лесницкого,  я  еще  эканького
помню,  и  отца  его  знал  и  мамашу.  Я  из  деревни  Недощотовой,
а  они,  господа  Лесницкие,  от  нас  не  больше  как  в  версте,  и  того
меньше,  межа  с  межой.  И  была  у  господина  Лесницкого  сестра,
девица  богобоязливая  и  милосердная.  Помяни,  господи,  душу
рабы  твоей  Юлии,  вечная  память.  Замуж  не  пошда,  а  когда
помирала,  то  все  свое  добро  поделила;  на  монастырь  записала
сто  десятин,  да  нам,  обществу  крестьян  деревни  Недощотовой,  на
помин  души,  двести,  а  братец  ейный,  барин-то,  бумагу  спрятал,
сказывают,  в  печке  сжег  и  всю  землю  себе  забрал.  Думал,  значит,
себе  на  пользу,  ан  —  нет,  погоди,  на  свете  неправдой  не  прожи¬
вешь.  Барин  потом  на  духу  лет  двадцать  не  был,  его  от  церкви  от¬
шибало,  значит,  и  без  покаяния  помер,  лопнул.  Толстючий  был.
Так  и  лопнул  вдоль.  Потом  у  молодого  барина,  у  Сережи-то,  все  за
долги  забрали,  все  как  есть;  ну,  в  науках  далеко  не  пошел,  ничего
не  может,  и  председатель  земской  управы,  дядя  его,  «возьму-ка,
думает,  его,  Сережу-то,  к  себе  в  агенты,  пускай  страхует,  дело  не¬
мудрое».  А  барин  молодой,  гордый,  тоже  хочется,  да  пошире,  да
повидней,  да  повольготней,  ну,  обидно,  значит,  в  тележонке  тре¬
паться  по  уезду,  с  мужиками  разговаривать;  ходит  и  все  в  землю
глядит,  глядит  и  молчит;  окликнешь  его  у  самого  уха:  «Сергей  Сер-
геич!»—  а  он  оглянется  этак:  «А?»  —  и  опять  глядит  в  землю.  А  те¬
 157

перь,  видишь,  руки  на  себя  наложил.  Нескладно,  ваше  высокобла¬
городие,  неправильно  это  самое,  и  не  поймешь,  что  оно  такое  на
свете,  господи  милостивый.  Сказать,  отец  был  богатый,  а  ты  бед¬
ный,  обидно,  это  конечно,  ну  да  что  ж,  привыкать  надо.  Я  тоже
жил  хорошо,  у  меня,  ваше  высокоблагородие,  были  две  лошади,
три  коровы,  овец  штук  двадцать  держал,  а  пришло  время,  с
одной  сумочкой  остался,  да  и  та  не  моя,  а  казенная,  и  теперь,
в  нашей  Недощотовой,  ежели  говорить,  мой  дом  что  ни  на  есть
хуже.  У  Мокея  было  четыре  лакея,  а  теперь  Мокей  сам  лакей.
У  Петрака  было  четыре  батрака,  а  теперь  Петрак  сам  батрак.
 — 	Отчего  же  ты  обеднял?  —  спросил  следователь.
 — 	Сыны  мои  водку  пьют  шибко.  Так  пьют,  так  пьют,  что
сказать  нельзя,  не  поверишь.
 Лыжин  слушал  и  думал  о  том,  что  вот  он,  Лыжин,  уедет
рано  или  поздно  опять  в  Москву,  а  этот  старик  останется  здесь
навсегда  и  будет  все  ходить  и  ходить;  и  сколько  еще  в  жизни
придется  встречать  таких  истрепанных,  давно  нечесанных,  «не
стоющих»  стариков,  у  которых,  в  душе  каким-то  образом  крепко
сжились  пятиалтынничек,  стаканчик  и  глубокая  вера  в  то,  что  на
этом  свете  неправдой  не  проживешь.  Потом  наскучило  слушать,  и
он  приказал  принести  сена  для  постели.  В  приезжей  стояла  желез¬
ная  кровать  с  подушкой  и  одеялом,  и  ее  можно  было  принести  отту¬
да,  но  возле  нее  почти  три  дня  лежал  покойник  (который,  быть
может,  садился  на  нее  перед  смертью),  и  теперь  на  ней  было
бы  неприятно  спать.
 «Еще  только  половина  восьмого,—  подумал  Лыжин,  взглянув
на  часы.—  Как  это  ужасно!»
 Спать  не  хотелось,  но  от  нечего  делать,  чтобы  как-нибудь
скоротать  время,  он  лег  и  укрылся  пледом.  Лошадин,  убирая
посуду,  выходил  и  входил  несколько  раз,  причмокивая  и  вздыхая,
все  топтался  у  стола,  наконец  взял  свою  лампочку  и  вышел;  и,
глядя  сзади  на  его  длинные  седые  волосы  и  согнутое  тело,
Лыжин  подумал:  «Точно  колдун  в  опере.»
 Стало  темно.  Должно  быть,  за  облаками  была  луна,  так
как  ясно  были  видны  окна  и  снег  на  рамах.
 — 	У-у-у-у!  —  пела  метель.—  У-у-у-у!
 — 	Ба-а-а-тюшки!  —  провыла  баба  на  чердаке  или  так  только
послышалось.—  Ба-а-а-тюшки  мои-и!
 —  Ббух!  —  ударилось  что-то  снаружи  о  стену.—  Трах!
 Следователь  прислушался:  никакой  бабы  не  было,  выл  ветер.
 Было  прохладно,  и  он  сверх  пледа  накрылся  еще  шубой.  Греясь,
он  думал  о  том,  как  >все  это  —  и  метель,  и  изба,  и  старик,  и
мертвое  тело,  лежавшее  в  соседней  комнате,—  как  все  это  было
далеко  от  той  жизни,  какой  он  хотел  для  себя,  и  как  все  это
было  чуждо  для  него,  мелко,  неинтересно.  Если  бы  этот  чело¬
век  убил  себя  в  Москве  или  где-нибудь  под  Москвой  и  пришлось
бы  вести  следствие,  то  там  это  было  бы  интересно,  важно  и,
пожалуй,  даже  было  бы  страшно  спать  по  соседству  с  трупом;  тут
 158

же  за  тысячу  верст  от  Москвы,  все  это  как  будто  иначе  освещено,
все  это  не  жизнь,  не  люди,  а  что-то  существующее  только  «по
форме»,  как  говорит  Лошадин,  все  это  не  оставит  в  памяти  ни
малейшего  следа  и  забудется,  едва  только  он,  Лыжин,  выедет  из
Сырни.  Родина,  настоящая  родина  —  это  Москва,  Петербург,  а
здесь  провинция,  колония;  когда  мечтаешь  о  том,  чтобы  играть
роль,  быть  популярным,  быть,  например,  следователем  по  особо
важным  делам  или  прокурором  окружного  суда,  быть  светским
львом,  то  думаешь  непременно  о  Москве.  Если  жить,  то  в  Москве,
здесь  же  ничего  не  хочется,  легко  миришься  со  своей  незаметною
ролью  и  только  ждешь  одного  от  жизни  —  скорее  бы  уйти,  уйти.
И  Лыжин  мысленно  носился  по  московским  улицам,  заходил
в  знакомые  дома,  виделся  с  родными,  товарищами,  и  сердце  у  него
сладко  сжималось  при  мысли,  что  ему  теперь  двадцать  шесть
лет  и  что  если  он  вырвется  отсюда  и  попадет  в  Москву  через
пять  или  десять  лет,  то  и  тогда  еще  будет  не  поздно  й  останется
еще  впереди  целая  жизнь.  И  впадая  в  забытье,  когда  уже  у  него
стали  путаться  мысли,  он  воображал  длинные  коридоры  москов¬
ского  суда,  себя,  говорящего  речь,  своих  сестер,  оркестр,  кото¬
рый  почему-то  все  гудит:
 — 	У-у-у!  У-у-у!
 — 	Ббух!  Трах!  —  раздалось  опять.—  Бух!
 И  он  вдруг  вспомнил,  как  однажды  в  земской  управе,  когда
он  разговаривал  с  бухгалтером,  к  конторке  подошел  какой-то
господин  с  темными  глазами,  черноволосый,  худой,  бледный;  у  него
было  неприятное  выражение  глаз,  какое  бывает  у  людей,  которые
долго  спали  после  обеда,  и  оно  портило  его  тонкий,  ум¬
ный  профиль;  и  высокие  сапоги,  в  которых  он  был,  не  шли  к  не¬
му,  казались  грубыми.  Бухгалтер  представил:  «Это  наш  земс¬
кий  агент».
 «Так  это  был  Лесницкий...  вот  этот  самый...»  —  соображал
теперь  Лыжин.
 Он  вспомнил  тихий  голос  Лесницкого,  вообразил  его  походку,
и  ему  показалось,  что  возле  него  ходит  теперь  кто-то,  ходит
точно  так  же,  как  Лесницкий.
 Вдруг  стало  страшно,  похолодела  голова.
 — 	Кто  здесь?  —  спросил  он  с  тревогой.
 — 	Цоцкай.
 — 	Что  тебе  тут  нужно?
 — 	Я,  ваше  высокоблагородие,  спроситься.  Вы  сказали  давеча,
старшина  не  нужен,  да  я  боюсь,  не  осерчал  бы.  Приказывал
прийтить.  Сходить  нешто?
 — 	Ну  тебя!  Надоел...  —  проговорил  с  досадой  Лыжин  и
опять  укрылся.
 — 	Не  осерчал  бы...  Пойду,  ваше  высокоблагородие,  счастливо
оставаться.
 И  Лошадин  вышел.  В  сенях  покашливали  и  говорили  впол¬
голоса.  Должно  быть,  понятые  вернулись.
 159

«Завтра  отпустим  этих  бедняков  пораньше...  —  думал  следова¬
тель.—  Н2чнем  вскрытие,  как  только  рассветет».
 Он  стал  забываться,  как  вдруг  опять  чьи-то  шаги,  но  не  роб¬
кие,  а  быстрые,  шумные.  Хлопнула  дверь,  голоса,  чирканье
спичкой...
 — 	Вы  спите?  Вы  спите?  —  спрашивал  торопливо  и  сердито
доктор  Старченко,  зажигая  спичку  за  спичкой;  он  был  весь
покрыт  снегом,  и  от  него  веяло  холодом.—  Вы  спите?  Вставайте,
поедем  к  фон  Тауницу.  Он  прислал  за  вами  своих  лошадей.  По¬
едемте,  там  по  крайней  мере  поужинаете,  уснете  по-человечески..
Видите,  я  сам  за  вами  приехал.  Лошади  прекрасные,  мы  в  двад¬
цать  минут  докатим.
 — 	А  который  теперь  час?
 — 	Четверть  одиннадцатого.
 Лыжин,  сонный,  недовольный,  надел  валенки,  шуб.у,  шапку
и  башлык  и  вместе  с  доктором  вышел  наружу.  Мороза  большого
не  было,  но  дул  сильный,  пронзительный  ветер  и  гнал  вдоль
улицы  облака  снега,  которые,  казалось,  бежали  в  ужасе;  под
заборами  и  у  крылец  уже  навалило  высокие  сугробы.  Доктор
и  следователь  сели  в  сани,  и  белый  кучер  перегнулся  к  ним,
чтобы  застегнуть  полость.  Обоим  было  жарко.
 — 	Трогай!
 Поехали  по  деревне.  «Бразды  пушистые  взрывая...»  —  думал
вяло  следователь,  глядя,  как  пристяжная  работала  ногами.  Во
всех  избах  светились  огни,  точно  был  канун  большого  праздника:
это  крестьяне  не  спали,  боялись  покойника.  Кучер  молчал  угрюмо;
должно  быть,  соскучился,  пока  стоял  около  земской  избы,  и  теперь
тоже  думал  о  покойнике.
 — 	А  у  Тауница,—  сказал  Старченко,—  когда  узнали,  что  вы
остались  ночевать  в  избе,  то  все  набросились  на  меня,  почему  я
это  вас  с  собой  не  взял.
 На  выезде  из  деревни,  на  повороте,  кучер  вдруг  крикнул  во
все  горло.
 — 	С  дороги!
 Промелькнул  какой-то  человек;  он  стоял  по  колена  в  снегу,
сойдя  с  дороги,  и  смотрел  на  тройку;  следователь  видел  палку
крючком,  и  бороду,  и  на  боку  сумку,  и  ему  показалось,  что  это
Лошадин,  и  даже  показалось,  что  он  улыбается.  Мелькнул  и
исчез.
 Дорога  шла  сначала  по  краю  леса,  потом  по  широкой  лесной
просеке;  мелькали  старые  сосны,  и  молодой  березняк,  и  высокие
молодые,  корявые  дубы,  одиноко  стоявшие  на  полянах,  где  недавно
срубили  лес,  но  скоро  все  смешалось  в  воздухе,  в  облаках
снега;  кучер  говорил,  что  он  видит  лес,  следователю  же  не
было  видно  ничего,  кроме  пристяжной.  Ветер  дул  в  спину.
 Вдруг  лошади  остановились.
 — 	Ну,  что  еще?  —  сердито  спросил  Старченко.
 Кучер  молча  слез  с  козел  и  стал  бегать  вокруг  саней,  насту¬
 160

пая  на  пятки;  делал  он  круги  все  больше  и  больше,  все  удаляясь
от  саней,  и  было  похоже,  что  он  танцует;  наконец,  вернулся  и
стал  сворачивать  вправо.
 — 	С  дороги  сбился,  что  ли?  —  спросил  Старченко.
 — 	Ничего-о-о...
 Вот  какая-то  деревушка,  ни  одного  огонька  в  ней.  Опять
лес,  поле,  опять  сбились  с  дороги,  и  кучер  слезал  с  козел  и  танце¬
вал.  Тройка  понесла  по  темной  аллее,  понесла  быстро,  и  го¬
рячая  пристяжная  била  по  передку  саней.  Здесь  деревья  шумели
гулко,  страшно,  и  не  было  видно  ни  зги,  точно  неслись  куда-то
в  пропасть,  и  вдруг  ударил  в  глаза  яркий  свет  подъезда  и  окон,
раздался  добродушный,  заливчатый  лай,  голоса...  Приехали.
 Пока  внизу  в  передней  снимали  шубы  и  валенки,  наверху
играли  на  рояле  «Un  petit  verre  de  Cliguot»1,  и  было  слышно,  как
дети  топали  ногами.  На  приезжих  сразу  пахнуло  теплом,  запа¬
хом  старых  барских  покоев,  где,  какая  бы  ни  была  погода  снаружи,
живется  так  тепло,  чисто,  удобно.
 — 	Вот  и  прекрасно,—  говорил  фон  Тауниц,  толстяк  с  неве¬
роятно  широкой  шеей  и  с  бакенами,  пожимая  следователю  руку.—
Вот  и  прекрасно.  Милости  прошу,  очень  рйд  познакомиться.  Мы
ведь  с  вами  немножко  коллеги.  Когда-то  я  был  товарищем  про¬
курора,  но  недолго,  всего  два  года;  приехал  сюда  хозяйничать  и
здесь  состарился.  Старый  хрен,  одним  словом.  Милости  прошу,—
продолжал  он,  очевидно  сдерживая  свой  голос,  чтобы  не  говорить
громко;  он  и  гости  поднимались  наверх.—  Жены  у  меня  нет,  умер¬
ла,  а  это,  рекомендую,  мои  дочери.—  И,  обернувшись,  он  крикнул
вниз  громовым  голосом:  —  Скажите  там  Игнату,  чтобы  завтра
подавал  к  восьми  часам!
 В  зале  находились  его  четыре  дочери,  молодые  девушки,
хорошенькие,  все  в  серых  платьях  и  одинаково  причесанные,
и  их  кузина  с  детьми,  тоже  молодая  и  интересная.  Старченко,
который  был  знаком  с  ними,  тотчас  же  стал  просить  спеть
что-нибудь,  и  две  барышни  долго  уверяли,  что  они  не  умеют
петь  и  что  у  них  нет  нот,  потом  кузина  села  за  рояль,  и  они  спели
дрожащими  голосами  дуэт  из  «Пиковой  дамы».  Опять  заиграли
«Un  petit  verre  de  Cliguot»,  и  дети  запрыгали,  топая  в  такт  ногами.
И  Старченко  запрыгал.  Все  хохотали.
 Потом  дети  прощались,  уходя  спать.  Следователь  смеялся,
танцевал  кадриль,  ухаживал,  а  сам  думал:  не  сон  ли  все  это?
Черная  половина  земской  избы,  куча  сена  в  углу,  шорох  тара¬
канов,  противная  нищенская  обстановка,  голоса  понятых,  ветер,
метель,  опасность  сбиться  с  дороги,  и  вдруг  эти  великолепные
светлые  комнаты,  звуки  рояля,  красивые  девушки,  кудрявые  дети,
веселый,  счастливый  смех,—  такое  превращение  казалось  ему
сказочным;  и  было  невероятным,  что  такие  превращения  возмож¬
ны  на  протяжении  каких-нибудь  трех  верст,  одного  часа.  И  скуч-
 1  «Стаканчик  Клико»  (франц.).
 6  Заказ  289 	1 	61

ные  мысли  мешали  ему  веселиться,  и  он  все  думал  о  том,  что  это
кругом  не  жизнь,  а  клочки  жизни,  отрывки,  что  все  здесь
случайно,  никакого  вывода  сделать  нельзя;  и  ему  даже  было
жаль  этих  девушек,  которые  живут  и  кончат  свою
жизнь  здесь  в  глуши,  в  провинции,  вдали  от  культурной  среды,
где  ничто  не  случайно,  все  осмысленно,  законно  и,  например,
всякое  самоубийство  понятно,  и  можно  объяснить,  почему  оно
и  какое  оно  имеет  значение  в  общем  круговороте  жизни.  Он  пола¬
гал,  что  если  окружающая  жизнь  здесь,  в  глуши,  ему  не  по¬
нятна  и  если  он  не  видит  ее,  то  это  значит,  что  ее  здесь  нет
вовсе.
 За  ужином  шел  разговор  о  Лесницком.
 — 	Он  оставил  жену  и  ребенка,—  говорил  Старченко.—  Нев¬
растеникам  и  вообще  людям,  у  которых  нервная  система  не
в  порядке,  я  запретил  бы  вступать  в  брак;  я  отнял  бы  у  них
право  и  возможность  размножать  себе  подобных.  Производить  на
свет  нервнобольных  детей  —  это  преступление.
 — 	Несчастный  молодой  человек,—  говорил  фон  Тауниц,  тихо
вздыхая  и  покачивая  головой.—  Сколько  надо  прежде  передумать,
выстрадать,  чтобы,  наконец,  решиться  отнять  у  себя  жизнь...
молодую  жизнь.  В  каждой  семье  может  случиться  такое  несчастье,
и  это  ужасно.  Трудно  это  переносить,  нестерпимо...
 И  все  девушки  слушали  молча,  с  серьезными  лицами,  глядя
на  отца.  Лыжин  чувствовал,  что  ему  тоже  со  своей  стороны
нужно  сказать  что-нибудь,  но  он  ничего  не  мог  придумать  и
сказал  только:
 — 	Да,  самоубийство  —  явление  нежелательное.
 Он  спал  в  теплой  комнате,  в  мягкой  постели,  укрытый  одеялом,
под  которым  была  тонкая  свежая  простыня,  но  почему-то  не
испытывал  удобства;  быть  может,  это  оттого,  что  в  соседней
комнате  долго  разговаривали  доктор  и  фон  Тауниц  и  вверху
над  потолком  и  в  печке  метель  шумела  так  же,  как  в  земской
избе,  и  так  же  выла  жалобно:
 — 	У-у-у-у!
 У  Тауница  года  два  назад  умерла  жена,  и  он  до  сих  пор  еще
не  примирился  с  этим  и,  о  чем  бы  ни  говорил,  всякий  раз
вспоминал  о  жене;  и  в  нем  уже  не  осталось  ничего  прокурорского.
 «Неужели  и  я  когда-нибудь  могу  дойти  до  такого  состояния?»—
думал  Лыжин,  засыпая  и  слушая  сквозь  стены  его  сдержанный,
точно  сиротский  голос.
 Следователь  спал  беспокойно.  Было  жарко,  неудобно,  и  ему  ка¬
залось  во  сне,  что  он  не  в  доме  Тауница  и  не  в  мягкой  чисток
постели,  а  все  еще  в  земской  избе  на  сене,  и  слышит,  как  впол¬
голоса  говорят  понятые;  ему  казалось,  что  Лесницкий  близко,  в
пятнадцати  шагах.  Ему  опять  вспомнилось  во  сне,  как  земский
агент,  черноволосый,  бледный,  в  высоких  запыленных  сапогах,
подходил  к  конторке  бухгалтера.  «Это  наш  земский  агент...»
Потом  ему  представилось,  будто  Лесницкий  и  сотский  Лошадин
 162

шли  в  поле  по  снегу  бок  о  бок,  поддерживая  друг  друга;  метель
кружила  над  ними,  ветер  дул  в  спины,  а  они  шли  и  подпевали:
 — 	Мы  идем,  мы  идем,  мы  идем.
 Старик  был  похож  на  колдуна  в  опере,  и  оба  в  самом  деле
пели,  точно  в  театре:
 — 	Мы  идем,  мы  идем,  мы  идем...  Вы  в  тепле,  вам  светло,  вам
мягко,  а  мы  идем  в  мороз,  в  метель,  по  глубокому  снегу...
Мы  не  знаем  покоя,  не  знаем  радостей...  Мы  несем  на  себе  всю
тяжесть  этой  жизни,  и  своей,  и  вашей...  У-у-у!  Мы  идем,  мы  идем,
мы  идем...
 Лыжин  проснулся  и  сел  в  постели.  Какой  смутный,  нехороший
сон!  И  почему  агент  и  сотский  приснились  вместе?  Что  за  вздор!
И  теперь,  когда  у  Лыжина  сильно  билось  сердце  и  он  сидел
в  постели,  охватив  голову  руками,  ему  казалось,  что  у  этого
страхового  агента  и  у  сотского  в  самом  деле  есть  что-то  общее
в  жизни.  Не  идут  ли  они  и  в  жизни  бок  о  бок,  держась  друг  за
друга?  Какая-то  связь,  невидимая,  но  значительная  и  необходи¬
мая,  существует  между  обоими,  даже  между  ними  и  Тауницем,  и
между  всеми,  всеми;  в  этой  жизни,  даже  в  самой  пустынной  глуши,
ничто  не  случайно,  все  полно  одной  общей  мысли,  все  имеет  одну
душу,  одну  цель,  и  чтобы  понимать  это,  мало  думать,  мало  рас¬
суждать,  надо  еще,  вероятно,  иметь  дар  проникновения  в  жизнь,
дар,  который  дается,  очевидно,  не  всем.  И  несчастный,  надорвав¬
шийся,  убивший  себя  «неврастеник»,  как  называл  его  доктор,  и
старик  мужик,  который  всю  свою  жизнь  каждый  день  ходит  от
человека  к  человеку,—  это  случайности,  отрывки  жизни  для  того,
кто  свое  существование  считает  случайным,  и  это  части  одного
организма,  чудесного  и  разумного,  для  того,  кто  свою  жизнь
считает  частью  этого  общего  и  понимает  это.  Так  думал  Лыжин,
и  это  было  его  давней,  затаенной  мыслью,  и  только  теперь
она  развернулась  в  его  сознании  широко  и  ясно.
 Он  лег  и  стал  засыпать;  и  вдруг  опять  они  идут  вместе  и
поют:
 — 	Мы  идем,  мы  идем,  мы  идем...  Мы  берем  от  жизни  то,  что
в  ней  есть  самого  тяжелого  и  горького,  а  вам  оставляем  легкое
и  радостное,  и  вы  можете,  сидя  за  ужином,  холодно  и  здраво
рассуждать,  отчего  мы  страдаем  и  гибнем  и  отчего  мы  не  так
здоровы  и  довольны,  как  вы.
 То,  что  они  пели,  и  раньше  приходило  ему  в  голову,  но  эта
мысль  сидела  у  него  как-то  позади  других  мыслей  и  мелькала
робко,  как  далекий  огонек  в  туманную  погоду.  И  он  чувствовал,  что
это  самоубийство  и  мужицкое  горе  лежат  у  него  на  совести;  ми¬
риться  с  тем,  что  эти  люди,  покорные  своему  жребию,  взвалили
на  себя  самое  тяжелое  и  темное  в  жизни,—  как  это  ужасно!
Мириться  с  этим,  а  для  себя  желать  светлой,  шумной  жизни
среди  счастливых,  довольных  людей  и  постоянно  мечтать  о  такой
жизни  —  это  значит  мечтать  о  новых  самоубийствах  людей,  за¬
давленных  трудом  и  заботой,  или  людей  слабых,  заброшенных,  о
 6*
 163

которых  только  говорят  иногда  за  ужином,  с  досадой  или  с
усмешкой,  но  к  которым  не  идут  на  помощь...  И  опять:
 — 	Мы  идем,  мы  идем,  мы  идем...
 Точно  кто  стучит  молотком  по  вискам.
 Утром  проснулся  он  рано,  с  головною  болью,  разбуженный
шумом;  в  соседней  комнате  фон  Тауниц  говорил  громко  доктору:
 — 	Вам  невозможно  теперь  ехать.  Посмотрите,  что  делается  на
дворе.  Вы  не  спорьте,  а  спросите  лучше  у  кучера:  он  не  по¬
везет  вас  в  такую  погоду  и  за  миллион.
 — 	Но  ведь  только  три  версты,—  говорил  доктор  умоляющим
голосом.
 — 	Да  хоть  полверсты.  Коли  нельзя,  так  и  нельзя.  Выедете
только  за  ворота,  там  ад  кромешный,  в  одну  минуту  собьетесь  с
дороги,  ни  за  что  не  отпущу,  как  вам  угодно.
 — 	Надо  быть,  к  вечеру  утихнет,—  сказал  мужик,  топивший
печь.
 И  доктор  в  соседней  комнате  стал  говорить  о  суровой  природе,
влияющей  на  характер  русского  человека,  о  длинных  зимах,  кото¬
рые,  стесняя  свободу  передвижения,  задерживают  умственный
рост  людей,  а  Лыжин  с  досадой  слушал  эти  рассуждения,  смотрел
в  окна  на  сугробы,  которые  намело  на  забор,  смотрел  на  белую
пыль,  заполнявшую  все  видимое  пространство,  на  деревья,  которые
отчаянно  гнулись  то  вправо,  то  влево,  слушал  вой  и  стуки  и
думал  мрачно:
 «Ну,  какую  тут  можно  вывести  мораль?  Метель  и  больше
ничего...»
 В  полдень  завтракали,  потом  бродили  по  дому  без  цели,  под¬
ходили  к  окнам.
 «А  Лесницкий  лежит,—  думал  Лыжин,  глядя  на  вихри  снега,
которые  кружились  неистово  на  сугробах.—  Лесницкий  лежит,  по¬
нятые  ждут...»
 Говорили  о  погоде,  о  том,  что  метель  продолжается  обыкно¬
венно  двое  суток,  редко  более.  В  шесть  часов  обедали,  потом
играли  в  карты,  пели,  танцевали,  наконец,  ужинали.  День  прошел,
легли  спать.
 Ночью  под  утро  все  успокоилось.  Когда  встали  и  поглядели
в  окна,  голые  ивы  со  своими  слабо  опущенными  ветвями  стояли
совершенно  неподвижно,  было  пасмурно,  тихо,  точно  природе
теперь  было  стыдно  за  свой  разгул,  за  безумные  ночи  и  волю,
какую  она  дала  своим  страстям.  Лошади,  запряженные  гусем,
ожидали  у  крыльца  с  пяти  часов  утра.  Когда  совсем  рассвело,
доктор  и  следователь  надели  свои  шубы  и  валенки  и,  простившись
с  хозяином,  вышли.
 У  крыльца  рядом  с  кучером  стоял  знакомый  цоцкай,  Илья
Лошадин,  без  шапки,  со  старой  кожаной  сумкой  через  плечо,
весь  в  снегу;  и  лицо  было  красное,  мокрое  от  пота.  Лакей,
вышедший,  чтобы  посадить  гостей  в  сани  и  укрыть  им  ноги,  посмот¬
рел  на  него  сурово  и  сказал:
 164

— 	Что  ты  тут  стоишь,  старый  черт?  Пошел  вон  отсюда.
 — 	Ваше  высокоблагородие,  народ  беспокоится...  —  заговорил
Лошадин,  улыбаясь  наивно,  во  все  лицо,  и,  видимо,  довольный,
что,  наконец,  увидел  тех,  кого  так  долго  ждал.—  Народ  очень
беспокоится,  ребята  плачут...  Думали,  ваше  благородие,  что  вы
опять  в  город  уехали.  Явите  божескую  милость,  благодетели
наши...
 Доктор  и  следователь  ничего  не  сказали,  сели  в  сани  и  поеха¬
ли  в  Сырню.
 У  ЗНАКОМЫХ
 Рассказ
 Утром  пришло  письмо:
 «Милый  Миша,  Вы  нас  забыли  совсем,  приезжайте  поскорее,
мы  хотим  Вас  видеть.  Умоляем  Вас  обе  на  коленях,  приезжайте
сегодня,  покажите  Ваши  ясные  очи.  Ждем  с  нетерпением.
 Кузьминки,  7  июня». 	Та 	и 	Ва.
 Письмо  было  от  Татьяны  Алексеевны  Лосевой,  которую  лет
десять-двенадцать  назад,  когда  Подгорин  живал  в  Кузьминках,
называли  сокращенно  Та.  Но  кто  же  Ва?  Вспомнились  Подго-
рину  длинные  разговоры,  веселый  смех,  романы,  прогулки  по  ве¬
черам  и  целый  цветник  девушек  и  молодых  женщин,  живших
когда-то  в  Кузьминках  и  около,  и  вспомнилось  простое,  живое,  ум¬
ное  лицо  с  веснушками,  которые  так  шли  к  темно-рыжим  воло¬
сам,—  это  Варя,  или  Варвара  Павловна,  подруга  Татьяны.  Она
кончила  на  медицинских  курсах  и  служит  где-то  за  Тулой,  на
фабрике,  и  теперь,  очевидно,  приехала  в  Кузьминки  погостить.
 «Милая  Ва!  —  думал  Подгорин,  отдаваясь  воспоминаниям.—
Какая  она  славная!»
 Татьяна,  Варя  и  он  были  почти  одних  лет;  но  тогда  он  был
студентом,  а  они  уже  взрослыми  девушками-невестами  и  на  него
смотрели  как  на  мальчика.  И  теперь,  хотя  он  был  уже  адвокатом
и  начинал  седеть,  они  все  еще  называли  его  Мишей  и  считали
молодым  и  говорили,  что  он  еще  ничего  не  испытал  в  жизни.
 Он  любил  их  очень,  но  больше,  кажется,  любил  в  своих  воспо¬
минаниях,  чем  так.  Настоящее  было  ему  малознакомо,  непонятно
и  чуждо.  Было  чуждо  и  это  короткое,  игривое  письмо,  которое,
вероятно,  сочиняли  долго,  с  напряжением,  и  когда  Татьяна  писала,
то  за  ее  спиной,  наверное,  стоял  ее  муж  Сергей  Сергеич...
Кузьминки  пошли  в  приданое  только  шесть  лет  назад,  но  уже
разорены  этим  самым  Сергеем  Сергеичем,  и  теперь  всякий  раз,
когда  приходится  платить  в  банк  или  по  закладным,  к  Подгорину
обращаются  за  советом,  как  к  юристу,  и  мало  того,  уже  два  раза
просили  у  него  взаймы.  Очевидно,  и  теперь  хотели  от  него  совета
или  денег.
 165

Уже  не  тянуло  в  Кузьминки,  как  прежде.  Грустно  там.  Нет  уже
ни  смеха,  ни  шума,  ни  веселых,  беспечных  лиц,  ни  свиданий
в  тихие  лунные  ночи,  а  главное,  нет  уже  молодости;  да  и  все
это,  вероятно,  очаровательно  только  в  воспоминаниях...  Кроме  Та
и  Ва,  там  есть  еще  На,  сестра  Татьяны,  Надежда,  которую
в  шутку  и  серьезно  называли  его  невестой;  она  выросла  на
его  глазах,  рассчитывали,  что  он  на  ней  женится,  и  одно  время
он  был  влюблен  в  нее  и  собирался  сделать  предложение,  но  вот
ей  уже  двадцать  четвертый  год,  а  он  все  еще  не  женился...
 «Как  все  это  сложилось,  однако,—  думал  он  теперь,  в  сму¬
щении  перечитывая  письмо.—  А  не  поехать  нельзя,  обидятся...»
 То,  что  он  давно  уже  не  был  у  Лосевых,  камнем  лежало  у  не¬
го  на  совести.  И,  походив  по  комнате,  подумав,  он  сделал  над
собой  усилие  и  решил  поехать  к  ним  дня  на  три,  отбыть  эту  повин¬
ность  и  потом  быть  свободным  и  покойным  по  крайней  мере  до  бу¬
дущего  лета.  И,  собираясь  после  завтрака  на  Брестский  вокзал,
он  сказал  прислуге,  что  вернется  через  три  дня.
 От  Москвы  до  Кузьминок  было  два  часа  езды  и  потом  от  стан¬
ции  на  лошадях  минут  двадцать.  Уже  со  станции  виден  был  лес
Татьяны  и  три  высокие,  узкие  дачи,  которые  начал  строить  и  не
достроил  Лосев,  пускавшийся  в  первые  годы  после  женитьбы  на
разные  аферы.  Разорили  его  и  эти  дачи,  и  разные  хозяйственные  пред¬
приятия,  и  частые  поездки  в  Москву,  где  он  завтракал  в  «Славян¬
ском  базаре»,  обедал  в  «Эрмитаже»  и  кончал  день  на  Малой
Бронной  или  на  Живодерке  у  цыган  (это  называл  он  «встряхнуть¬
ся»)  .  Подгорин  и  сам  выпивал,  иногда  помногу,  и  бывал  у  женщин
без  разбора,  но  лениво,  холодно,  не  испытывая  никакого  удоволь¬
ствия,  и  им  овладевало  брезгливое  чувство,  когда  в  его  присутствии
этому  отдавались  со  страстью  другие,  и  он  не  понимал  людей,
которые  на  Живодерке  чувствуют  себя  свободнее,  чем  дома,  около
порядочных  женщин,  и  не  любил  таких  людей;  ему  казалось,  что
всякая  нечистота  пристает  к  ним,  как  репейник.  И  Лосева  он  не
любил  и  считал  его  неинтересным,  ни  на  что  не  способным,  лени¬
вым  малым,  и  в  его  обществе  не  раз  испытывал  брезгливое
чувство...
 Тотчас  за  лесом  его  встретили  Сергей  Сергеич  и  Надежда.
 — 	Дорогой  мой,  что  же  это  вы  нас  забыли?—  говорил  Сергей
Сергеич,  целуясь  с  ним  три  раза  и  потом  держа  его  за  талию  обе¬
ими  руками.—  Вы  нас  совсем  разлюбили,  дружище.
 У  него  были  крупные  черты,  толстый  нос,  негустая  русая  боро¬
да;  волосы  он  зачесывал  набок,  по-купечески,  чтобы  казаться  прос¬
тым,  чисто  русским.  Он,  когда  говорил,  дышал  собеседнику  прямо
в  лицо,  а  когда  молчал,  то  дышал  носом,  тяжело.  Его  упитанное
тело  и  излишняя  сытость  стесняли  его,  и  он,  чтобы  легче  дышать,
все  выпячивал  грудь,  и  это  придавало  ему  надменный  вид.  Рядом
с  ним  Надежда,  его  свояченица,  казалась  воздушной.  Это  была
светлая  блондинка,  бледная,  с  добрыми  ласковыми  глазами,
стройная;  красивая  или  нет  —  Подгорин  понять  не  мог,  так  как
 166

знал  ее  с  детства  и  пригляделся  к  ее  наружности.  Теперь  она
была  в  белом  платье,  с  открытой  шеей,  и  это  впечатление  белой,
длинной,  голой  шеи  было  для  него  ново  и  не  совсем  приятно.
 — 	Мы  с  сестрой  ждем  вас  с  утра,—  сказала  она.—  У  нас
Варя,  и  тоже  ждет  вас.
 Она  взяла  его  под  руку  и  вдруг  засмеялась  без  причины
и  издала  легкий,  радостный  крик,  точно  была  внезапно  очарована
какою-то  мыслью.  Поле  с  цветущей  рожью,  которое  не  шевелилось
в  тихом  воздухе,  и  лес,  озаренный  солнцем,  были  прекрасны;  и
было  похоже,  что  Надежда  заметила  это  только  теперь,  идя  рядом
с  Подгориным.
 — 	Я  приехал  к  вам  на  три  дня,—  сказал  он.—  Простите,  рань¬
ше  никак  не  мог  выбраться  из  Москвы.
 — 	Нехорошо,  нехорошо,  забыли  нас  совсем,—  говорил  Сергей
Сергеич  с  добродушной  укоризной.—  Jamais  de  та  vie!  —  сказал
он  вдруг  и  щелкнул  пальцами.
 У  него  была  манера  неожиданно  для  собеседника  произносить
в  форме  восклицания  какую-нибудь  фразу,  не  имевшую  никакого
отношения  к  разговору,  и  при  этом  щелкать  пальцами.  И  всегда  он
подражал  кому-нибудь;  если  закатывал  глаза,  или  небрежно  отки¬
дывал  назад  волосы,  или  впадал  в  пафос,  то  это  значило,  что
накануне  он  был  в  театре  или  на  обеде,  где  говорили  речи.  Теперь
он  шел,  как  подагрик,  мелкими  шагами,  не  сгибая  колен,—  должно
быть,  тоже  подражал  кому-то.
 — 	Знаете,  Таня  не  верила,  что  вы  приедете,—  сказала
Надежда.—  У  меня  же  и  у  Вари  было  предчувствие;  я  почему-то
знала,  что  вы  приедете  именно  с  этим  поездом.
 Jamais  de  та  vie!  —  повторил  Сергей  Сергеич.
 В  саду  на  террасе  поджидали  дамы.  Десять  лет  назад  Подго-
рин  —  он  был  тогда  бедным  студентом  —  преподавал  Надежде
математику  и  историю  за  стол  и  квартиру;  и  Варя,  курсистка,
кстати  брала  у  него  уроки  латинского  языка.  А  Таня,  тогда  уже
красивая  взрослая  девушка,  ни  о  чем  не  думала,  кроме  любви,
и  хотела  только  любви  и  счастья,  страстно  хотела,  и  ожидала
жениха,  который  грезился  ей  дни  и  ночи.  И  теперь,  когда  ей  было
уже  более  тридцати  лет,  такая  же  красивая,  видная,  как  прежде,  в
широком  пеньюаре,  с  полными,  белыми  руками,  она  думала  только
о  муже  и  о  своих  двух  девочках,  и  у  нее  было  такое  выражение,
что  хотя  вот  она  говорит  и  улыбается,  но  все  же  она  себе  на  уме,
все  же  она  на  страже  своей  любви  и  своих  прав  на  эту  любовь
и  всякую  минуту  готова  броситься  на  врага,  который  захотел  бы
отнять  у  нее  мужа  и  детей.  Она  любила  сильно  и,  казалось  ей,
была  любима  взаимно,  но  ревность  и  страх  за  детей  мучили  ее
постоянно  и  мешали  ей  быть  счастливой.
 После  шумной  встречи  на  террасе  все,  кроме  Сергея  Сергеича,
пошли  в  комнату  Татьяны.  Сквозь  опущенные  шторы  сюда  не  прони¬
 1  Никогда  в  жизни!  (франц.).
 167

кали  солнечные  лучи,  было  сумеречно,  так  что  все  розы  в  большом
букете  казались  одного  цвета.  Подгорина  усадили  в  старое  кресло
у  окна.  Надежда  села  у  его  ног,  на  низкой  скамеечке.  Он  знал,
что,  кроме  ласковых  попреков,  шуток,  смеха,  которые  слышались
теперь  и  так  напоминали  ему  прошлое,  будет  еще  неприятный
разговор  о  векселях  и  закладных  —  этого  не  миновать,—  и  поду¬
мал,  что,  пожалуй,  было  бы  лучше  поговорить  о  делах  теперь  же,
не  откладывая;  отделаться  поскорее  и  —  потом  в  сад,  на  воздух...
 — 	Не  поговорить  ли  нам  сначала  о  делах?  —  сказал  он.—  Что
у  вас  тут  в  Кузьминках  новенького?  Все  ли  благополучно  в
датском  королевстве?
 — 	Нехорошо  у  нас  в  Кузьминках,—  ответила  Татьяна  и  пе¬
чально  вздохнула.—  Ах,  наши  дела  так  плохи,  так  плохи,  что
хуже,  кажется,  и  быть  не  может,  сказала  она  и  в  волнении
прошлась  по  комнате.—  Имение  наше  продается,  торги  назначены
на  седьмое  августа,  уже  везде  публикации,  и  покупатели  приезжа¬
ют  сюда,  ходят  rto  комнатам,  смотрят...  Всякий  теперь  имеет
право  входить  в  мою  комнату  и  смотреть.  Юридически  это,  быть
может,  справедливо,  но  это  меня  унижает,  оскорбляет  глубоко.
Платить  нам  нечем  и  взять  взаймы  уже  негде.  Одним  словом,
ужасно,  ужасно!  Клянусь  вам,—  продолжала  она,  останавливаясь
среди  комнаты,  голос  ее  дрожал,  и  из  глаз  брызнули  слезы,—
клянусь  вам  всем  святым,  счастьем  моих  детей,  без  Кузьминок
я  не  могу!  Я  здесь  родилась,  это  мое  гнездо,  и  если  у  меня
отнимут  его,  то  я  не  переживу,  я  умру  с  отчаяния.
 — 	Мне  кажется,  вы  слишком  мрачно  смотрите,—  сказал  Под-
горин.—  Все  обойдется.  Ваш  муж  будет  служить,  вы  войдете
в  новую  колею,  будете  жить  по-новому.
 — 	Как  вы  можете  это  говорить!  —  крикнула  Татьяна;  теперь
она  казалась  очень  красивой  и  сильной,  и  то,  что  она  каждую
минуту  была  готова  броситься  на  врага,  который  захотел  бы
отнять  у  нее  мужа,  детей  и  гнездо,  было  выражено  на  ее
лице  и  во  всей  фигуре  особенно  резко.—  Какая  там  новая  жизнь!
Сергей  хлопочет,  ему  обещали  место  податного  инспектора  где-то
там  в  Уфимской  или  Пермской  губернии,  и  я  готова  куда  угодно,
хоть  в  Сибирь,  я  готова  жить  там  десять,  двадцать  лет,  но  я
должна  знать,  что  рано  или  поздно  я  все-таки  вернусь  в  Кузьмин¬
ки.  Без  Кузьминок  я  не  могу.  И  не  могу,  и  не  хочу.  Не  хочу!—
крикнула  она  и  топнула  ногой.
 — 	Вы,  Миша,  адвокат,—  сказала  Варя,—  вы  крючок,  и  это
ваше  дело  посоветовать,  что  делать.
 Был  только  один  ответ,  справедливый  и  разумный:  «ничего
нельзя  сделать»,  но  Подгорин  не  решился  сказать  это  прямо  и
пробормотал  нерешительно:
 — 	Надо  будет  подумать...  Я  подумаю.
 В  нем  было  два  человека.  Как  адвокату  ему  случалось  вести
дела  грубые,  в  суде  и  с  клиентами  он  держался  высокомерно
и  выражал  свое  мнение  всегда  прямо  и  резко,  с  приятелями  пошучивал
 168

грубо,  но  в  своей  личной,  интимной  жизни,  около  близких  или
давно  знакомых  людей,  он  обнаруживал  необыкновенную  деликат¬
ность,  был  застенчив  и  чувствителен  и  не  умел  говорить  прямо.
Достаточно  было  одной  слезы,  косого  взгляда,  лжи  или  даже
некрасивого  жеста,  как  он  весь  сжимался  и  терял  волю.  Теперь
Надежда  сидела  у  его  ног,  и  ее  голая  ш'ея  ему  не  нравилась,
и  это  его  смущало,  даже  хотелось  уехать  домой.  Как-то,  год
назад,  он  встретился  с  Сергеем  Сергеичем  у  одной  барыни  на
Бронной,  и  теперь  ему  неловко  было  перед  Татьяной,  точно
он  сам  участвовал  в  измене.  А  этот  разговор  о  Кузьминках
поставил  его  в  большое  затруднение.  Он  привык  к  тому,  что
все  щекотливые  и  неприятные  вопросы  решались  судьями,  или
присяжными,  или  просто  какой-нибудь  статьей  закона;  когда  же
вопрос  предлагали  ему  лично,  на  его  разрешение,  то  он  терялся.
 — 	Миша,  вы  наш  друг,  все  мы  вас  любим  как  своего,—  про¬
должала  Татьяна,—  и  я  вам  скажу  откровенно:  на  вас  вся  надеж¬
да.  Научите,  бога  ради,  что  нам  делать?  Может  быть,  нужно
подать  куда-нибудь  прошение?  Может  быть,  еще  не  поздно  пере¬
вести  имение  на  имя  Нади  или  Вари?..  Что  делать?
 — 	Выручайте,  Миша,  выручайте,—  сказала  Варя,  закури¬
вая.—  Вы  всегда  были  умницей.  Вы  мало  жили,  еще  ничего  не
испытали  в  жизни,  но  у  вас  на  плечах  хорошая  голова...  Вы
поможете  Тане,  я  знаю.
 — 	Надо  подумать...  Может  быть,  придумаю  что-нибудь.
 Пошли  гулять  в  сад,  потом  в  поле.  Гулял  и  Сергей  Сергеич
 также.  Он  взял  Подгорина  под  руку  и  все  уводил  его  вперед,
видимо,  собираясь  поговорить  с  ним  о  чем-то,  вероятно,  о  плохих
делах.  А  идти  рядом  с  Сергеем  Сергеичем  и  говорить  с  ним  было
мучительно.  Он  то  и  дело  целовался,  и  все  по  три  раза,  брал  под
руку,  обнимал  за  талию,  дышал  в  лицо,  и  казалось,  что  он
покрыт  сладким  клеем  и  сейчас  прилипнет  к  вам;  и  это  выражение  в
глазах,  что  ему  что-то  нужно  от  Подгорина,  что  он  о  чем-то
сейчас  попросит,  производило  тягостное  впечатление,  как  будто  он
прицеливался  из  револьвера.
 Зашло  солнце,  стало  темнеть.  По  линии  железной  дороги  там
и  сям  зажглись  огни,  зеленые,  красные...  Варя  остановилась  и,
глядя  на  эти  огни,  стала  читать:
 Прямо  дороженька:  насыпи  узкие,
 Столбики,  рельсы,  мосты,
 А  по  бокам-то  все  косточки  русские...
 Сколько  их!..
 — 	Как  дальше?  Ах,  боже  мой,  забыла  все!
 Мы  надрывались  под  зноем,  под  холодом,
 С  вечно  согнутой  спиной...
 Она  читала  великолепным  грудным  голосом,  с  чувством;
на  лице  у  нее  загорелся  живой  румянец,  и  на  глазах  показались
слезы.  Это  была  прежняя  Варя,  Варя-курсистка,  и,  слушая  ее,
Подгорин  думал  о  прошлом  и  вспоминал,  что  и  сам  он,  когда  был
 169

студентом,  знал  наизусть  много  хороших  стихов  и  любил  читать
 их.
 Не  разогнул  свою  спину  горбатую
 Он  и  теперь  еще:  тупо  молчит...
 Но  дальше  Варя  не  помнила...  Она  замолчала  и  слабо  и
вяло  улыбнулась,  и  после  ее  чтения  зеленые  и  красные  огни  стали
казаться  печальными...
 — 	Эх,  забыла!
 Зато  Подгорин  вдруг  вспомнил  —  как-то  случайно  уцелело  у
него  в  памяти  со  студенчества  —  и  прочел  тихо,  вполголоса:
 Вынес  достаточно  русский  народ,
 Вынес  и  эту  дорогу  железную,—
 Вынесет  все  —  и  широкую,  ясную
 Грудью  дорогу  проложит  себе...
 Жаль  только...
 — 	Жаль  только,—  перебила  его  Варя,  вспомнив,—  жаль  толь¬
ко,  жить  в  эту  пору  прекрасную  уж  не  придется  ни  мне*  ни  тебе!
 И  она  засмеялась  и  хлопнула  его  рукой  по  плечу.
 Вернулись  домой  и  сели  ужинать.  Сергей  Сергеич  небрежно
ткнул  угол  салфетки  за  ворот,  подражая  кому-то.
 — 	Давайте  выпьем,—  сказал  он,  наливая  водки  себе  и
Подгорину.—  Мы,  старые  студенты,  умели  и  выпить,  и  красно
говорить,  и  дело  делать.  Пью  за  ваше  здоровье,  дружище,  а  вы
выпейте  за  здоровье  старого  дуралея-идеалиста  и  пожелайте  ему,
чтобы  он  так  идеалистом  и  умер.  Горбатого  могила  исправит.
 Татьяна  все  время  за  ужином  посматривала  нежно  на  мужа,
ревнуя  и  беспокоясь,  как  бы  он  не  съел  или  не  выпил  чего-нибудь
вредного.  Ей  казалось,  что  он  избалован  женщинами,  устал,—  это
ей  нравилось  в  нем,  и  в  то  же  время  она  страдала.  Варя  и  Надя
также  были  нежны  с  ним  и  смотрели  на  него  с  беспокойством,
точно  боялись,  что  он  вдруг  возьмет  и  уйдет  от  них.  Когда  он  хотел
налить  себе  вторую  рюмку,  Варя  сделала  сердитое  лицо  и  ска¬
зала:
 — 	Вы  отравляете  себя,  Сергей  Сергеич.  Вы  нервный,  впечатли¬
тельный  человек  и  легко  можете  стать  алкоголиком.  Таня,  вели
убрать  водку.
 Вообще  Сергей  Сергеич  имел  большой  успех  у  женщин.  Они
любили  его  рост,  сложение,  крупные  черты  лица,  его  праздность
и  его  несчастья.  Они  говорили,  что  он  очень  добр  и  потому  рас¬
точителен;  он  идеалист  и  потому  непрактичен;  он  честен,  чист  ду¬
шой,  не  умеет  приспособляться  к  людям  и  обстоятельствам  и  по¬
тому  ничего  не  имеет  и  не  находит  себе  определенных  занятий.
Ему  они  верили  глубоко,  обожали  его  и  избаловали  его  своим  пок¬
лонением,  так  что  он  сам  стал  верить,  что  он  идеалист,  непрак¬
тичен,  честен,  чист  душой  и  что  он  на  целую  голову  выше  и
лучше  этих  женщин.
 — 	Что  же  вы  не  похвалите  моих  девочек?  —  говорила
Татьяна,  глядя  с  любовью  на  своих  двух  девочек,  здоровых,
 170

сытых,  похожих  на  булки,  и  накладывая  им  полные  тарелки  рису.—
Вы  только  вглядитесь  в  них!  Говорят,  что  все  матери  хвалят
своих  детей,  но,  уверяю  вас,  я  беспристрастна,  мои  девочки  не¬
обыкновенные.  Особенно  старшая.
 Подгорин  улыбался  ей  и  девочкам,  но  ему  было  странно,  что
эта  здоровая,  молодая,  неглупая  женщина,  в  сущности  такой
большой,  сложный  организм,  всю.  свою  энергию,  все  силы  жизни
расходует  на  такую  несложную,  мелкую  работу,  как  устройство
этого  гнезда,  которое  и  без  того  уже  устроено.
 «Может  быть,  это  так  и  нужно,—  думал  он,—  но  это  неинте¬
ресно  и  неумно».
 — 	Он  ахнуть  не  успел,  как  на  него  медведь  насел,—  ска¬
зал  Сергей  Сергеич  и  щелкнул  пальцами.
 Поужинали.  Татьяна  и  Варя  посадили  Подгорина  в  гостиной
на  диване  и  стали  говорить  с  ним  вполголоса,  опять  о  делах.
 — 	Мы  должны  выручить  Сергея  Сергеича,—  сказала  Варя,—
это  наша  нравственная  обязанность.  Он  имеет  свои  слабости,
он  не  бережлив,  не  думает  о  черном  дне,  но  это  оттого,  что  он
очень  добр  и  щедр.  Душа  у  него  совсем  детская.  Если  дать  ему
миллион,  то  через  месяц  же  у  него  ничего  не  останется,  все
раздаст.
 — 	Правда,  правда,—  сказала  Татьяна,  и  слезы  потекли  у  нее
по  щекам.—  Я  настрадалась  с  ним,  но  должна  сознаться,  это
чудный  человек.
 И  обе  они,  Татьяна  и  Варя,  не  могли  удержаться  от  малень¬
кой  жестокости,  чтобы  не  попрекнуть  Подгорина:
 — 	А  ваше  поколение,  Миша,  уже  не  то!
 «А  при  чем  тут  поколение?  —  подумал  Подгорин.—  Ведь
Лосев  старше  меня  лет  на  шесть,  не  больше...»
 — 	Нелегко  жить  на  этом  свете,—  сказала  Варя  и  вздохну¬
ла.—  Человеку  постоянно  угрожает  какая-нибудь  потеря.  То  хотят
отнять  у  тебя  имение,  то  заболел  кто-нибудь  из  близких  и
боишься,  как  бы  он  не  умер,—  и  так  изо  дня  в  день.  Но  что  делать,
друзья  мои.  Надо  без  ропота  подчиняться  высшей  воле,  надо
помнить,  что  на  этом  свете  ничто  не  случайно,  все  имеет  свои
отдаленные  цели.  Вы,  Миша,  еще  мало  жили  й  мало  страдали,  и  вы
будете  смеяться  надо  мной;  смейтесь,  но  я  все-таки  скажу:  в  пору
моих  самых  жутких  тревог  у  меня  было  несколько  случаев  ясно¬
видения,  и  это  произвело  в  моей  душе  переворот,  и  теперь  я
знаю,  что  ничто  не  случайно  и  все,  что  происходит  в  нашей
жизни,  необходимо.
 Как  эта  Варя,  уже  седая,  затянутая  в  корсет,  в  модном  пла¬
тье  с  высокими  рукавами,  Варя,  вертящая  папиросу  длинными
худыми  пальцами,  которые  почему-то  дрожат  у  нее,  Варя,  легко
впадающая  в  мистицизм,  говорящая  так  вяло  и  монотонно,—  как
она  не  похожа  на  Варю-курсистку,  рыжую,  веселую,  шумную,
смелую...
 «И  куда  оно  все  девалось!»  —  думал  Подгорин,  слушая  ее  со
скукой.

— 	Спойте,  Ва,  что-нибудь,—  сказал  он  ей,  чтобы  прекратить
этот  разговор  об  ясновидении.—  Когда-то  вы  хорошо  пели.
 — 	Э,  Миша,  что  было,  то  быльем  поросло.
 — 	Ну,  из  Некрасова  прочтите.
 — 	Все  забыла.  Давеча  это  у  меня  нечаянно  вышло.
 Несмотря  на  корсет  и  высокие  рукава,  было  заметно,  что  она
 нуждалась  и  у  себя  на  фабрике  за  Тулой  жила  впроголодь.  И  бы¬
ло  очень  заметно,  что  она  заработалась;  тяжелый,  однообразный  труд
и  это  ее  постоянное  вмешательство  в  чужие  дела,  заботы  о  других
переутомили  и  состарили  ее,  и  Подгорин,  глядя  теперь  на  ее
печальное,  уже  поблекшее  лицо,  думал,  что  в  сущности  следовало
бы  помочь  не  Кузьминкам  и  не  Сергею  Сергеичу,  за  которых  она
так  хлопочет,  а  ей  самой.
 Высшее  образование  и  то,  что  она  стала  врачом,  казалось,  не
коснулось  в  ней  женщины.  Она  так  же,  как  Татьяна,  любила
свадьбы,  роды,  крестины,  длинные  разговоры  о  детях,  любила
страшные  романы  с  благоприятной  развязкой,  в  газетах  читала
только  про  пожары,  наводнения  и  торжественные  церемонии;
ей  очень  хотелось,  чтобы  Подгорин  сделал  предложение  Надежде,
и  если  бы  это  случилось,  то  она  расплакалась  бы  от  умиления.
 Он  не  знал,  произошло  ли  это  случайно,  или  так  устроила
Варя,—  он  остался  один  с  Надеждой,  но  одно  подозрение,  что  за
ним  наблюдают  и  что  от  него  чего-то  хотят,  стесняло  и  смущало
его,  и  возле  Надежды  он  чувствовал  себя  так,  как  будто  его  поса¬
дили  вместе  с  ней  в  одну  клетку.
 — 	Пойдемте  в  сад,—  сказала  она.
 Они  пошли  в  сад:  он  —  невольный,  с  досадным  чувством,  не
зная,  о  чем  говорить  с  ней,  а  она  —  радостная,  гордая  его  бли¬
зостью,  очевидно,  довольная,  что  он  проживет  здесь  еще  три
дня,  и  полная,  быть  может,  сладких  грез  и  надежд.  Ему  было
неизвестно,  любит  ли  она  его,  но  он  знал,  что  она  привыкла  и
привязалась  к  нему  уже  давно  и  все  еще  видит  в  нем  своего
учителя,  и  что  теперь  у  нее  на  душе  происходит  то  же,  что
когда-то  происходило  у  ее  сестры  Татьяны,  то  есть  она  думает
только  о  любви,  о  том,  как  бы  поскорее  выйти  замуж,  иметь
мужа,  детей  и  свой  угол.  Чувство  дружбы,  которое  бывает  так
сильно  в  детях,  она  сохранила  до  сих  пор,  и  о^еиь  возможно,  что
она  только  уважала  Подгорина  и  любила  как  друга,  влюблена  же
была  не  в  него,  а  в  эти  свои  мечты  о  муж$  и  детях.
 — 	Становится  темно,—  сказал  он.
 — 	Да.  Луна  восходит  теперь  поздно.
 Они  ходили  все  по  одной  аллее,  около  дома.  Подгорину  не
хотелось  идти  в  глубь  сада:  там  темно,  пришлось  бы  взять  Надеж¬
ду  под  руку,  быть  очень  близко  к  ней.  На  террасе  двигались  какие-
то  тени,  и  ему  казалось,  что  это  Татьяна  и  Варя  наблюдают  за
ним.
 — 	Мне  нужно  с  вами  посоветоваться,—  сказала  Надежда,
останавливаясь.—  Если  Кузьминки  продадут,  то  Сергей  Сергеич
 172

поедет  служить  и  тогда  наша  жизнь  должна  измениться  совер¬
шенно.  Я  не  поеду  с  сестрой,  мы  расстанемся,  потому  что  я  не
хочу  быть  бременем  для  ее  семьи.  Надо  работать.  Я  поступлю
в  Москве  куда-нибудь,  буду  зарабатывать,  помогать  сестре  и  ее
мужу.  Вы  поможете  мне  советом,  не  правда  ли?
 Совершенно  не  знакомая  с  трудом,  она  теперь  была  воодушев¬
лена  мыслью  о  самостоятельной  трудовой  жизни,  строила  планы
будущего  —  это  было  написано  на  ее  лице,  и  та  жизнь,  когда  она
будет  работать  и  помогать  другим,  казалась  ей  прекрасной,
поэтичной.  Он  видел  близко  ее  бледное  лицо  и  темные  брови  и
вспомнил,  какая  это  была  умная,  сметливая  ученица,  с  какими
хорошими  задатками  и  как  приятно  было  давать  ей  уроки.  И
теперь,  вероятно,  это  была  не  просто  барышня,  которая  хочет
жениха,  а  умная,  благородная  девушка,  доброты  необыкновен¬
ной,  с  кроткой,  мягкой  душой,  из  которой,  как  из  воска,  можно
было  слепить  все  что  угодно,  и  попади  она  в  подходящую  среду,
из  нее  вышла  бы  превосходная  женщина.
 «Отчего  бы  и  не  жениться  на  ней  в  самом  деле?»—  подумал
Подгорин,  но  тотчас  же  почему-то  испугался  этой  мысли  и  пошел
к  дому.
 В  гостиной  за  роялем  сидела  Татьяна,  и  ее  игра  живо  напоми¬
нала  прошлое,  когда  в  этой  самой  гостиной  играли,  пели  и
танцевали  до  глубокой  ночи,  при  открытых  окнах,  и  птицы  в  саду
и  на  реке  тоже  пели.  Подгорин  развеселился,  стал  шалить,  протан¬
цевал  и  с  Надеждой,  и  с  Варей,  потом  пел.  Его  стесняла  мозоль
на  ноге,  и  он  попросил  позволения  надеть  туфли  Сергея  Сергеича,
и  странное  дело,  в  туфлях  почувствовал  себя  своим  человеком,
родным  («Точно  зять...»  —  мелькнуло  у  него  в  мыслях),  и  ему
стало  еще  веселей.  Глядя  на  него,  все  ожили,  повеселели,
точно  помолодели;  у  всех  лица  засияли  надеждой:  Кузьминки  спа¬
сены!  Ведь  это  так  просто  сделать:  стоит  только  придумать  что-
нибудь,  порыться  в  законах  или  Наде  выйти  за  Подгорина...
И  очевидно,  дело  уже  идет  на  лад.  Надя,  розовая,  счастливая,  с
глазами,  полными  слез,  в  ожидании  чего-то  необыкновенного,
кружилась  в  танце,  и  белое  платье  ее  надувалось,  и  видны
были  ее  маленькие,  красивые  ноги  в  чулках  телесного  цвета...
Варя,  очень  довольная,  взяла  Подгорина  под  руку  и  сказала  ему
вполголоса,  с  значительным  выражением:
 — 	Миша,  не  бегите  от  своего  счастья.  Берите  его,  пока  оно
само  дается  вам  в  руки,  а  потом  и  сами  побежите  за  ним,  да  уж
будет  поздно,  не  догоните.
 Подгорину  хотелось  обещать,  обнадежить,  и  уже  он  сам
верил,  что  Кузьминки  спасены  и  что  это  так  просто  сделать.
 — 	«И  бу-удешь  ты  царицей  ми-ира...»  —  запел  он,  становясь  в
позу,  но  вдруг  вспомнил,  что  ничего  не  может  сделать  для  этих
людей,  решительно  ничего,  и  притих,  как  виноватый.
 И  потом  сидел  в  углу  молча,  поджимая  ноги,  обутые  в  чужие
туфли.
 173

Глядя  на  него,  и  остальные  поняли,  что  сделать  уже  ничего
нельзя,  и  притихли.  Закрыли  рояль.  И  все  заметили,  что  уже
поздно,  пора  спать,  и  Татьяна  погасила  в  гостиной  большую  лампу.
 Подгорину  была  приготовлена  постель  в  том  самом  флигеле,
где  он  жил  когда-то.  Сергей  Сергеич  пошел  проводить  его,
держа  высоко  над  головой  свечу,  хотя  уже  восходила  луна  и  было
светло.  Они  шли  по  аллее  между  кустами  сирени,  и  у  обоих  под
ногами  шуршал  гравий.
 — 	Он  ахнуть  не  успел,  как  на  него  медведь  насел,—  сказал
Сергей  Сергеич.
 И  Подгорину  казалось,  что  эту  фразу  он  слышал  уже  тысячу
раз.  Как  она  ему  надоела!  Когда  пришли  во  флигель,  Сергей
Сергеич  достал  из  своего  просторного  пиджака  бутылку  и  две
рюмки  и  поставил  их  на  стол.
 — 	Это  коньяк,—  сказал  он.—  Нумер  ноль-ноль.  Там  в  доме
Варя,  пить  при  ней  нельзя,  сейчас  начнет  об  алкоголизме,  а  здесь
нам  вольготно.  Коньяк  великолепный.
 Сели.  Коньяк  в  самом  деле  оказался  хорошим.
 — 	Давайте  выпьем  сегодня  основательно,—  продолжал  Сер¬
гей  Сергеич,  закусывая  лимоном.—  Я,  старый  бурш,  люблю  иногда
встряхнуться.  Это  необходимо.
 А  в  глазах  было  все  то  же  выражение,  что  ему  что-то  нужно
от  Подгорина  и  что  он  о  чем-то  сейчас  попросит.
 —  Выпьем,  душа  моя,—  продолжал  он,  вздыхая,—  а  то  уж
очень  тяжко  стало.  Нашему  брату-чудаку  конец  пришел,  крышка.
Идеализм  теперь  не  в  моде.  Теперь  царит  рубль,  и  если  хочешь,
чтобы  не  спихнули  с  дороги,  то  распластайся  перед  рублем  и  благо¬
говей.  Но  я  не  могу.  Уж  очень  претит!
 — 	Когда  назначены  торги?  —  спросил  Подгорин,  чтобы  пере¬
менить  разговор.
 — 	На  седьмое  августа.  Но  я  вовсе  не  рассчитываю,  дорогой
мой,  спасать  Кузьминки.  Недоимка  скопилась  громадная,  и  имение
не  приносит  никакого  дохода,  только  убытки  каждый  год.  Не  стоит
того...  Тане,  конечно,  жаль,  это  ее  родовое,  а  я,  признаться,  даже
рад  отчасти.  Я  совсем  не  деревенский  житель.  Мое  поле  —  боль¬
шой,  шумный  город,  моя  стихия  —  борьба!
 Он  говорил  еще,  но  все  не  то,  что  хотел,  и  зорко  следил  за
Подгориным,  как  бы  выжидая  удобного  момента.  И  вдруг  Подго¬
рин  увидел  близко  его  глаза,  почувствовал  на  лице  его  дыхание...
 — 	Дорогой  мой,  спасите  меня!  —  проговорил  Сергей  Сергеич,
тяжело  дыша.—  Дайте  мне  двести  рублей!  Я  вас  умоляю!
 Подгорин  хотел  сказать,  что  он  сам  стеснен  в  деньгах,  и  по¬
думал,  что  лучше  эти  двести  рублей  отдать  какому-нибудь
бедняку  или  просто  даже  проиграть  в  карты,  но  страшно  скон¬
фузился  и,  чувствуя  себя  в  этой  маленькой  комнатке  с  одной  свечой
как  в  ловушке,  желая  отделаться  поскорее  от  этого  дыхания,  от
мягких  рук,  которые  держали  его  за  талию  и,  казалось,  уже  при¬
липли,  стал  быстро  искать  в  карманах  свою  записную  книжку,  где
были  деньги.
 174

— 	Вот...—  пробормотал  он,  вынимая  сто  рублей.—  Осталь¬
ные  потом.  Больше  при  мне  ничего  нет.  Видите,  я  не  умею  отказы¬
вать,—  продолжал  он  с  раздражением,  начиная  сердиться.—
У  меня  несносный,  бабий  характер.  Только,  пожалуйста,  потом
возвратите  мне  эти  деньги.  Я  сам  нуждаюсь.
 — 	Благодарю  вас.  Благодарю,  дружище!
 — 	И  ради  бога,  перестаньте  воображать,  что  вы  идеалист.  Вы
такой  же  идеалист,  как  я  индюк.  Вы  просто  легкомысленный,
праздный  человек  и  больше  ничего.
 Сергей  Сергеич  глубоко  вздохнул  и  сел  на  диван.
 — 	Вы,  дорогой  мой,  сердитесь,—  сказал  он,—  но  если  бы  вы
знали,  как  мне  тяжело!  Я  переживаю  теперь  ужасное  время.
Дорогой  мой,  клянусь,  мне  не  себя  жаль,  нет!  Мне  жаль  жены
и  детей.  Если  бы  не  дети  и  не  жена,  то  я  давно  бы  уже  покончил
с  собой.
 И  вдруг  плечи  и  голова  у  него  затряслись,  и  он  зарыдал.
 — 	Этого  еще  недоставало,—  сказал  Подгорин,  в  волнении
ходя  по  комнате  и  чувствуя  сильную  досаду.—  Ну  вот,  что  прика¬
жете  делать  с  человеком,  который  наделал  массу  зла  и  потом
рыдает?  Эти  ваши  слезы  обезоруживают,  я  не  в  силах  ничего
сказать  вам.  Вы  рыдаете,  значит,  вы  правы.
 — 	Я  сделал  массу  зла?  —  спросил  Сергей  Сергеич,  поднимаясь
и  с  удивлением  глядя  на  Подгорина.—  Дорогой  мой,  вы  ли  это
говорите?  Я  сделал  массу  зла?!  О,  как  вы  меня  мало  знаете!  Как
вы  меня  мало  понимаете!
 — 	Прекрасно,  пусть  я  вас  не  понимаю,  только,  пожалуйста,  не
рыдайте.  Это  противно.
 — 	О,  как  вы  меня,  мало  знаете!  —  повторял  Лосев  совершен¬
но  искренно.—  Как  вы  меня  мало  знаете!
 — 	Посмотрите  на  себя  в  зеркало,—  продолжал  Подгорин,—
вы  уже  не  молодой  человек,  скоро  будете  стары,  пора  же,  наконец,
одуматься,  отдать  себе  хоть  какой-нибудь  отчет,  кто  вы  и  что  вы.
Всю  жизнь  ничего  не  делать,  всю  жизнь  эта  праздная  ребяческая
болтовня,  ломанья,  кривлянья,—  неужели  у  вас  у  самого  голова
еще  не  закружилась  и  не  надоело  так  жить?  Тяжело  с  вами!
Скучно  с  вами  до  одурения!
 Сказавши  это,  Подгорин  вышел  из  флигеля  и  хлопнул  дверью.
Едва  ли  это  не  в  первый  раз  в  жизни  он  был  искренен  и  говорил
то,  что  хотел.
 Немного  погодя  он  уже  жалел,  что  был  так  суров.  Какая
польза  говорить  серьезно  или  спорить  с  человеком,  который  по¬
стоянно  лжет,  много  ест,  много  пьет,  тратит  много  чужих  денег  и  в
то  же  время  убежден,  что  он  идеалист  и  страдалец?  Тут  имеется
дело  с  глупостью  или  со  старыми  дурными  привычками,  которые
крепко  въелись  в  организм,  как  болезнь,  и  уже  неизлечимы.
Во  всяком  случае,  негодования  и  суровые  попреки  тут  бесполезны,
и  скорее  нужно  смеяться;  одна  хорошая  насмешка  сделала  бы
гораздо  больше,  чем  десяток  проповедей!
 175

«Проще  же  вовсе  не  обращать  внимания,—  подумал  Подго¬
рин,—  а  главное,  не  давать  денег».
 А  погодя  еще  немного  он  уже  не  думал  ни  о  Сергее  Сергеиче,
ни  'О  своих  ста  рублях.  Была  тихая,  задумчивая  ночь,  очень
светлая.  Когда  в  лунные  ночи  Подгорин  смотрел  на  небо,  то  ему
казалось,  что  бодрствуют  только  он  да  луна,  все  же  остальное
спит  или  дремлет;  и  на  ум  не  шли  ни  люди,  ни  деньги,  и  настроение
мало-помалу  становилось  тихим,  мирным;  он  чувствовал  себя
одиноким  на  этом  свете,  и  в  ночной  тишине  звук  его  собственных
шагов  казался  ему  таким  печальным.
 Сад  был  обнесен  белым  каменным  забором.  В  стороне,  обра¬
щенной  в  поле'  на  правом  углу  стояла  башня,  построенная  очень
давно,  еще  в  крепостное  право.  Низ  был  каменный,  а  верх  деревян¬
ный,  с  площадкой,  с  конической  крышей  и  с  длинным  шпилем,
на  котором  чернел  флюгер.  Внизу  были  две  двери,  так  что  из
сада  можно  было  пройти  в  поле,  и  снизу  вверх  на  площадку  вела
лестница,  которая  скрипела  под  ногами.  Под  лестницей  были
свалены  старые  поломанные  кресла,  и  лунный  свет,  проникая
теперь  в  дверь,  освещал  эти  кресла,  и  они  со  своими  кривыми,
задранными  вверх  ножками,  казалось,  ожили  к  ночи  и  кого-то  под¬
стерегали  здесь  в  тишине.
 Подгорин  взошел  по  лестнице  на  площадку  и  сел.  Тотчас  за
забором  была  межевая  канава  с  валом,  а  дальше  было  поле,
широкое,  залитое  лунным  светом.  Подгорин  знал,  что  как  раз  пря¬
мо,  верстах  в  трех  от  усадьбы,  был  лес,  и  теперь  ему  казалось,
что  он  видит  вдали  темную  полосу.  Кричали  перепела  и  дергачи;
и  изредка  со  стороны  леса  доносился  крик  кукушки,  которая
тоже  не  спала.
 Послышались  шаги.  Кто-то  шел  по  саду,  приближаясь  к  башне.
 Залаяла  собака.
 — 	Жук!  —  тихо  сказал  женский  голос.—  Жук,  назад!
 Слышно  было,  как  внизу  вошли  в  башню,  и  через  минуту  на
 валу  показалась  черная  собака,  старая  знакомая  Подгорина.  Она
остановилась  и,  глядя  вверх,  в  ту  сторону,  где  сидел  Подгорин,
дружелюбно  замахала  хвостом.  А  потом  немного  погодя  из  черной
канавы,  как  тень,  поднялась  белая  фигура  и  тоже  остановилась
на  валу.  Это  была  Надежда.
 — 	Что  ты  там  видишь?  —  спросила  она  у  собаки  и  стала
смотреть  вверх.
 Она  не  видела  Подгорина,  но,  вероятно,  чувствовала  его
близость,  так  как  улыбалась,  и  ее  бледное  лицо,  освещенное
луной,  казалось  счастливым.  Черная  тень  от  башни,  тянувшаяся
по  земле  далеко  в  поле,  неподвижная  белая  фигура  с  блаженной
улыбкой  на  бледном  лице,  черная  собака,  тени  обеих  —  и  все
вместе  точно  сон...
 — 	Там  кто-то  есть...—  тихо  проговорила  Надежда.
 Она  стояла  и  ждала,  что  он  сойдет  вниз  или  позовет  ее  к  себе
и,  наконец,  объяснится,  и  оба  будут  счастливы  в  эту  тихую
 176

прекрасную  ночь.  Белая,  бледная,  тонкая,  очень  красивая  при
лунном  свете,  она  ждала  ласки;  ее  постоянные  мечты  о  счастье  и
любви  истомили  ее,  и  уже  она  была  не  в  силах  скрывать  своих
чувств,  и  вся  фигура,  и  блеск  глаз,  и  застывшая  счастливая
улыбка  -выдавали  ее  сокровенные  мысли;  а  ему  было  неловко,  он
сжался,  притих,  не  зная,  говорить  ли  ему,  чтобы  все  по  обыкновению
разыграть  в  шутку,  или  молчать,  и  чувствовал  досаду,  и  думал
только  о  том,  что  здесь  в  усадьбе,  в  лунную  ночь,  около  красивой,
влюбленной,  мечтательной  девушки  он  так  же  равнодушен,  как
на  Малой  Бронной,—  и  потому,  очевидно,  что  эта  поэзия  отжила
для  него  так  же,  как  та  грубая  проза.  Отжили  и  свидания  в  лун¬
ные  ночи,  и  белые  фигуры  с  тонкими  талиями,  и  таинственные  тени,
и  башни,  и  усадьбы,  и  такие  «типы»,  как  Сергей  Сергеич,  и  такие,
как  он  сам,  Подгорин,  со  своей  холодной  скукой,  постоянной  до¬
садой,  с  неуменьем  приспособляться  к  действительной  жизни,  с
неуменьем  брать  от  нее  то,  что  она  может  дать,  и  с  томительной,
ноющей  жаждой  того,  чего  нет  и  не  может  быть  на  земле.  И  теперь,
сидя  здесь,  на  этой  башне,  он  предпочел  бы  хороший  фейерверк,
или  какую-нибудь  процессию  при  лунном  свете,  или  Варю,  которая
опять  прочла  бы  «Железную  дорогу»,  или  другую  женщину,
которая,  стоя  на  валу,  там,  где  стоит  теперь  Надежда,  рассказыва¬
ла  бы  что-нибудь  интересное,  новое,  не  имеющее  отношения  ни  к
любви,  ни  к  счастью,  а  если  и  говорила  бы  о  любви,  то  чтобы
это  было  призывом  к  новым  формам  жизни,  высоким  и  разумным,
накануне  которых  мы  уже  живем,  быть  может,  и  которые  пред¬
чувствуем  иногда...
 — 	Никого  нет,—  сказала  Надежда.
 И,  постояв  еще  минуту,  она  пошла  по  направлению  к  лесу
тихо,  понурив  голову.  Собака  побежала  впереди.  И  Подгорин
долго  еще  видел  белое  пятно.
 «Как  это  все  сложилось,  однако...»—  повторял  он  мысленно,
возвращаясь  к  себе  во  флигель.
 Он  не  мог  себе  представить,  о  чем  он  будет  завтра  говорить
с  Сергеем  Сергеичем,  с  Татьяной,  как  будет  держать  себя  с
Надеждой,  и  послезавтра  тоже,—  и  заранее  испытывал  смущение,
страх  и  скуку.  Чем  наполнить  эти  длинные  три  дня,  которые  он
обещал  прожить  здесь?  Ему  припомнились  разговор  о  ясновиде¬
нии  и  фраза  Сергея  Сергеича:  «Он  ахнуть  не  успел,  как  на  него
медведь  насел»,  вспомнил  он,  что  завтра,  в  угоду  Татьяне,
придется  улыбаться  ее  сытым,  пухлым  девочкам,—  и  решил  уехать.
 В  половине  шестого  на  террасе  большого  дома  показался
Сергей  Сергеич  в  бухарском  халате  и  в  феске  с  кисточкой.
Подгорин,  не  теряя  ни  минуты,  пошел  к  нему  и  стал  прощаться.
 — 	Мне  необходимо  быть  в  Москве  к  десяти  часам,—  говорил
он,  не  глядя  на  него.—  Я  совершенно  забыл,  что  меня  будут  ждать
у  нотариуса.  Отпустите  меня,  пожалуйста.  Когда  ваши  встанут,
скажите  им,  что  я  извиняюсь,  страшно  жалею...
 Он  не  слышал,  что  говорил  ему  Сергей  Сергеич,  и  торопился,
 177

и  все  оглядывался  на  окна  большого  дома,  боясь,  как  бы  дамы
не  проснулись  и  не  задержали  его.  Ему  было  стыдно  этой  своей
нервности.  Он  чувствовал,  что  в  Кузьминках  он  уже  в  последний
раз  и  больше  сюда  не  приедет,  и,  уезжая,  оглянулся  несколько
раз  на  флигель,  в  котором  когда-то  было  прожито  так  много  хоро¬
ших  дней,  но  на  душе  у  него  было  холодно,  не  стало  грустно...
 Дома  у  себя  на  столе  он  увидел  прежде  всего  записку,  кото¬
рую  получил  вчера.  «Милый  Миша,—  прочел  он.—  Вы  нас  забыли
совсем,  приезжайте  поскорее...»  И  почему-то  ему  вспомнилось,  как
Надежда  кружилась  в  танце,  как  раздувалось  ее  платье  и  видны
были  ноги  в  чулках  телесного  цвета...
 А  минут  через  десять  он  уже  сидел  за  столом  и  работал  и
уже  не  думал  о  Кузьминках.

ПРИМЕЧАНИЯ
 Тексты  произведений  А.  П.  Чехова  печатаются  по  изданию:
Чехов  А.  П.  Собрание  сочинений  в  12-ти  т.  М.,  ГИХЛ,
1954—1957.
 ПИСЬМО  к  УЧЕНОМУ  СОСЕДУ
 Первое  опубликованное  произведение  Чехова.  Написано,  ве¬
роятно,  в  1879  г.,  опубликовано  в  1880  г.
 С.  20  ...извените...—  Чехов  показывает  безграмотность  автора
письма,  который  пишет  «извените»  вместо  «извините»,  «на  щот»
вместо  «насчет»  и  т.  д.,  пропускает  запятые  и  проч.
 С.  20  гиероглифы  (правильнее  —  иероглифы)  —  здесь:  нераз¬
борчивое  письмо,  каракули.  Первоначально  иероглифы  —  древ¬
неегипетские  письмена,  долго  не  поддававшиеся  расшифровке
и  прочтению,  откуда  и  возникло  переносное  значение  слова.
 С.  20  плебейский  —  простонародный.
 С.  20  ...увенчанное  ореолом  популярной  славы,  лаврами,  ким¬
валами...—  Большинство  «ученых»  слов  герой  знает  только  по¬
наслышке,  поэтому  употребляет  их  неправильно,  не  к  месту.
 С.  22  ...Мы  теперь  постное  едим,  но  для  Вас  будим  готовить
скоромное.—  В  некоторые  дни  недели  и  во  время  так  называемых
постов  церковь  разрешала  есть  только  постную,  т.  е.  главным
образом  растительную  пищу.  В  остальное  время  разрешалось
есть  скоромное  —  мясо,  масло  и  т.  п.
 С.  23  эманципе  (искаженное  франц.)  —  здесь:  самостоятель¬
ная.
 С.  23  Бурбон  —  в  переносном  смысле  —  грубый,  невежествен¬
ный  человек.
 С.  23  урядник  —  в  царской  армии  унтер-офицерский  чин  в
казачьих  войсках.
 СУД
 Рассказ  впервые  опубликован  в  1881  г.
 С.  23  расслабленные  —  здесь:  больные.
 СЕЛЬСКИЕ  ЭСКУЛАПЫ
 Рассказ  впервые  опубликован  в  1882  г.
 С.  26  Эскулап  —  врач;  по  имени  легендарного  древнегре¬
ческого  врача.  Часто  употребляется  иронически,  с  насмешкой.
 С.  26  становой  пристав  —  полицейский  чин  в  дореволюционной
России.
 С.  26  фельдшер  —  младший  медицинский  работник  в  дорево¬
люционной  России.  Фельдшера  обыкновенно  обладали  лишь  са¬
мыми  начальными  медицинскими  знаниями.
 179

С.  26  ...выводя  ...  чудовищные  мыслете  и  азы  —  т.  е.  буквы.
Мыслете  —  устаревшее  название  буквы  М,  аз  —  буквы  А.
 С.  26  земство  —  орган  местного  самоуправления  в  России  вто¬
рой  половины  XIX  в.  В  ведении  земств  находились,  в  частности,
школы,  больницы  и  проч.
 С.  27  фармацевтический  —  связанный  с  изготовлением  и  вы¬
дачей  лекарств;  терапевтический  —  относящийся  к  лечению  боль¬
ных;  терапия  —  лечение.
 С.  29  консилиум  —  консультация,  совещание  врачей  по  поводу
какого-либо  сложного  случая.  Здесь  употреблено  иронически.
 С.  29  гризетка  (франц.)  —  небогатая  городская  девушка  (про¬
давщица,  швея  и  т.  п.).  Герой  употребляет  это  слово  неправильно,
путая  его  со  словом  «кокетка».
 С.  29  регент  —  дирижер  хора.
 С.  29  четвертак  —  25  копеек.
 С.  29  панихида  —  заупокойная  служба.
 РАДОСТЬ
 Рассказ  впервые  опубликован  в  1883  г.
 С.  31  коллежский  регистратор  —  самый  низший  чин  в  до¬
революционной  России.
 РАЗМАЗНЯ
 Рассказ  впервые  опубликован  в  1883  г.
 С.  32  гувернантка  —  воспитательница.
 СЛУЧАЙ  С  КЛАССИКОМ
Рассказ  впервые  опубликован  в  1883  г.
 «Классиками»  называли  учеников  так  называемых  «класси¬
ческих  гимназий».
 КОТ
 Рассказ  впервые  опубликован  в  1883  г.
 С.  37  дромадер  —  одногорбый  верблюд.
 С.  37  ваше-ство  —  форма  обращения  к  начальству,  сокра¬
щенное  «ваше  превосходительство».
 С.  37  милостисдарь  —  сокращенная  форма  от  «милостивый
государь»,  принятое  в  дореволюционной  России  обращение.
 СМЕРТЬ  ЧИНОВНИКА
 Рассказ  впервые  опубликован  в  1883  г.
 С.  38  экзекутор  —  мелкий  чиновник.
 180

С  38  «Корневильские  колокола»  —  оперетта  композитора
Р.  Ж.  Л.  Планкетта.
 С.  38  тайный  советник  —  один  из  высших  чинов  в  дореволю¬
ционной  России.
 С.  38  статский  генерал  —  в  отличие  от  военного.  В  царской
России  генеральский  чин  присваивался  не  только  военным,  но
и  государственным  служащим.
 С.  39  ваиге-ство  —  см.  примечание  к  рассказу  «Кот».
 С.  39  вицмундир  —  форменная  одежда  гражданских  чинов¬
ников  в  дореволюционной  России.
 С.  39  апартаменты  —  комнаты.  Обычно  так  называли  комнаты
в  больших  и  богатых  домах.
 С.  40  милостисдарь  —  см.  примечание  к  рассказу  «Кот».
 С.  40  фанфарон  —  бахвал,  хвастун;  здесь:  пустой,  легкомыс¬
ленный  человек.
 ЗЛОЙ  МАЛЬЧИК
 Рассказ  впервые  опубликован  в  1883  г.
 С.  40  кумир  —  божество;  здесь:  самый  дорогой  предмет.
 В  ЛАНДО
 Рассказ  впервые  опубликован  в  1883  г.
 С.  42  ландо  —  четырехместная  карета  с  открывающимся  вер¬
хом.
 С.  42  кузина  —  двоюродная  или  троюродная  сестра.
 С.  42  конножелезка,  иначе  —  конножелезная  дорога,  конка  —
пассажирский  транспорт  крупных  городов  конца  XIX  —  начала
XX  в.,  что-то  вроде  трамвая.  Вагон  конки  двигался  по  рельсам,
но  приводился  в  движение  лошадьми.
 С.  43  скептик  —  человек,  склонный  во  всем  сомневаться.
 С.  43  Григорьевич  —  очевидно,  герой  имеет  в  виду  Д.  В.
Григоровича,  крупного  русского  писателя,  автора  популярных
повестей  из  крестьянской  жизни  («Деревня»  и  «Антон-Горе-
мыка»).
 С.  43  Краевский  —  русский  журналист  и  писатель.
 С.  43  «Заметки  охотника»  —  герой  перевирает  название  про¬
изведения  И.  С.  Тургенева  «Записки  охотника».
 С.  43  Жан  Ришпен  —  второстепенный  французский  писатель.
 С.  43  «Обломов»  —  роман  И.  А.  Гончарова,  а  не  Тургенева.
 В  МОСКВЕ  НА  ТРУБНОЙ  ПЛОЩАДИ
 Рассказ  впервые  опубликован  в  1883  г.
 Первые  годы  жизни  в  Москве  Чехов  жил  на  Трубной  улице,
недалеко  от  птичьего  рынка,  описанного  в  рассказе.
 181

С  45  обанкрутиться  (правильнее  —  обанкротиться)  —здесь:
разориться
 С.  46  Под  Сухаревой  он  роется  в  книгах...—  В  Москве  под
Сухаревой  башней  (теперь  ее  нет),  на  Сухаревой  площади,
существовал  рынок,  где  торговали  разными  вещами,  в  том  числе
и  книгами.
 РЕПЕТИТОР
 Рассказ  впервые  опубликован  в  1884  г.
 С.  47  Кюнер  —  автор  учебника  латинского  языка.
 С.  47  аршин  —  устаревшая  мера  длины,  около  0,7  м.
 ИЗ  ОГНЯ  ДА  в  полымя
 Рассказ  впервые  опубликован  в  1884  г.
 С.  48  регент  —  см.  примечание  к  рассказу  «Сельские  эску¬
лапы».
 С.  48  мировой  судья,  разбиравший  самые  мелкие  дела,
жалобы  и  т.  п.
 С.  49  Бисмарк,  Гладстон  —  немецкий  и  английский  полити¬
ческие  деятели.
 С.  50  ...машина  заиграла...—  имеется  в  виду  музыкальная
машина.
 С.  50  славянофил  —  здесь:  поклонник  всего  русского,  славян¬
ского.
 С.  50  профанировать  —  опошлять,  непочтительно  относиться
к  тому,  что  пользуется  уважением,  смеяться  над  возвышенными
чувствами  и  т.  п.
 С.  51  ...для  санстефанского  миру...—  В  местечке  Сан-Стефано
был  заключен  мир  между  Россией  и  Турцией  в  войне  1878  г.
 С.  52  околоточный  —  полицейский.
 С.  52  ...хапен  зи  гевезен...  (искаженное  нем.)  —  Градусов  здесь
намекает,  что  судья  берет  взятки,  «хапает».
 С.  52  Вы  думаете,  как  вы  в  золотой  цепе...—  Мировой  судья
во  время  судебного  разбирательства  надевал  цепь  как  знак  власти.
 С.  52  съезд  —  здесь:  более  высокая  судебная  инстанция,  куда
герой  подает  жалобу  на  решение  мирового  суда.
 С.  53  сенат  —  высший  судебный  орган  в  царской  России.
 СТРАШНАЯ  НОЧЬ
 Рассказ  был  впервые  опубликован  в  1884  г.
 С.  53  ...на  спиритическом  сеансе...—  Спиритизм  —  шарлатан¬
ское  учение  о  том,  как  «вызывать  с  того  света»  духов  умерших
людей.
 С.  53  Спиноза  —  знаменитый  философ  XVII  в.
 182

С.  53  ...блюдечко  не  только  повторило,  но  и  прибавило:
«Сегодня  ночью».—  На  спиритических  сеансах  часто  использова¬
лись  блюдечки,  которые  вращались  якобы  «сами  собой»  и  указы¬
вали  на  буквы;  таким  образом  дух  умершего  «говорил»  с  участ¬
никами  сеанса.
 С.  55  ...мистическое  настроение...—  склонность  верить  в  таин¬
ственные,  сверхъестественные  явления,  чудеса.
 С.  55  галлюцинация  —  обман  чувств,  когда  человек  якобы
видит  или  слышит  то,  чего  на  самом  деле  не  существует.
 С.  57  тесть  —  отец  жены;  зять  —  муж  дочери.
 С.  57  катафалк  —  колесница,  на  которой  везут  гроб,  или
специальное  возвышение,  подставка,  на  которую  гроб  ставится
во  время  панихиды.
 НЕ  В  ДУХЕ
 Рассказ  впервые  опубликован  в  1884  г.
 С.  57  становой  пристав  —  см.  примечание  к  рассказу  «Сель¬
ские  эскулапы».
 С.  58  «Зима...  Крестьянин,  торжествуя...»  —  отрывок  из  ро¬
мана  в  стихах  А.  С.  Пушкина  «Евгений  Онегин».
 РАЗГОВОР  человека  с  собакой
 Рассказ  был  впервые  опубликован  в  1884  г.
 С.  60  наушник  —  доносчик.
 С.  60  фарисей  —  лицемер,  неискренний,  двуличный  человек.
 МЕЛЮЗГА
 Рассказ  был  впервые  опубликован  в  1885  г.
 С.  60  во  время  оно  —  давно.
 С.  61  ...мне  дальше  титулярного  не  пойти...—  Титулярный
советник  —  высший  из  младших  чинов  в  дореволюционной  России.
 С.  62  Станислав  —  название  ордена.
 С.  62  экивоки  —  двусмысленности,  намеки.
 НАЛИМ
 Рассказ  был  впервые  опубликован  в  1885  г.
 ЗЛОУМЫШЛЕННИК
 Рассказ  был  впервые  опубликован  в  1885  г.
 С.  66  пестрядинный.—  Пестрядь  —  вид  ткани.
 С.  67  не  токмо  —  не  только.
 183

С.  69  ...ежели  вы  насчет  недоимки...—  Недоимка  —  не  упла¬
ченный  в  срок  налог,  подать,  долг.
 С.  69  непременный  член  —  представитель  земства,  органа  мест¬
ного  самоуправления  в  дореволюционной  России.
 УНТЕР  ПРИШИБЕЕВ
 Впервые  рассказ  был  напечатан  в  1885  г.  в  «Петербург¬
ской  газете».  Однако  еще  раньше  Чехов  намеревался  опублико¬
вать  этот  рассказ  в  «Осколках»,  но  цензура  запретила  публи¬
кацию.
 С.  69  унтер-офицер,  унтер  —  младший  командир  в  царской
армии,  выше  солдата,  но  ниже  офицера.
 С.  69  урядник  —  полицейский.
 С.  69  волостной  старшина  —  должность  местного  крестьян¬
ского  самоуправления  в  дореволюционной  России.
 С.  69  сотский  —  нижний  чин  сельской  полиции  в  дореволю¬
ционной  России,  выбирался  из  крестьян.
 С.  69  понятые  —  свидетели  при  исполнении  какого-либо  су¬
дебного  или  следственного  дела  —  обыска,  ареста,  судебно-ме¬
дицинского  вскрытия  и  проч.
 С.  69  мировой  судья  —  см.  примечание  к  рассказу  «Из  огня
да  в  полымя».
 С.  70  свекор  —  отец  мужа.
 С.  70  каптенармус  —  должностное  лицо  в  армии,  в  обязан¬
ности  которого  входит  хранение  и  выдача  продовольствия,  об¬
мундирования  и  т.  п.;  начальник  хозяйственной  части.
 С.  70  ...как  в  чистую  вышел...—  вышел  в  отставку,  был  уволен
с  военной  службы.
 С.  70  становой  пристав  —  см.  примечание  к  рассказу  «Сельские
эскулапы».
 С.  70  посылать  эстафет  (правильно  —  эстафету;  устарев¬
шее)  —  посылать  известие,  донесение.
 ДОРОГАЯ  СОБАКА
 Рассказ  был  впервые  опубликован  в  1885  г.
 С.  72  поручик  —  офицерский  чин  в  царской  армии.
 С.  72  вольноопределяющийся  —  военнослужащий  в  царской
армии,  имеющий  образование  не  ниже  среднего.  Вольноопреде¬
ляющиеся  имели  по  службе  различные  льготы.
 С.  73  четвертная  —  25  рублей.
 ДЕТВОРА
 Рассказ  впервые  опубликован  в  1886  г.
 С.  74  крестины  —  церковный  обряд,  когда  новорожденному
давалось  имя.
 184

С.  75  бонбоньерка  —  коробка  для  конфет.
 С.  75  флегма  —  здесь:  очень  спокойный,  невозмутимый  человек.
С.  75  прусак  —  таракан.
 С.  75  катерна  —  при  игре  в  лото  такое  положение,  когда
игроку  для  победы  нужно  закрыть  всего  одну  цифру.
 ТОСКА
 Рассказ  впервые  опубликован  в  1886  г.
 С.  78  Кому  повем...—  кому  расскажу,  поведаю.
 ГЛУПЫЙ  ФРАНЦУЗ
 Рассказ  впервые  опубликован  в  1886  г.
 С.  82  консоме  с  пашотом  (франц.)  —  бульон  с  яйцом.
 С.  82  половой  —  слуга  в  трактире.
 С.  82  Нюи  —  марка  вина.
 С.  83  метрдотель  —  распорядитель  в  ресторане,  трактире.
С.  83  антракты  —  здесь:  паузы,  перерывы.
 ВОЛК
 Рассказ  был  впервые  опубликован  в  1886  г.
 С.  85  водобоязнь  —  бешенство..  Название  происходит  от  того,
что  бешеные  животные  действительно  начинают  бояться  воды.
С.  85  экспромтность  —  здесь:  быстрота,  неожиданность.
 С.  85  оказия  —  случай.
 С.  88  белладонна  —  лекарственное  средство,  употребляется
как  болеутоляющее  и  как  противоядие  при  отравлениях.
 С.  88  рожа  —  болезнь,  заражение  крови.
 ГРИША
 Рассказ  впервые  опубликован  в  1886  г.
 С.  89  бурнусик  —  шубка.
 С.  89  паяц  —  клоун.
 СОБЫТИЕ
 Рассказ  впервые  опубликован  в  1886  г.
 С.  92  сентиментально  —  трогательно.
 С.  92  гувернантка  —  см.  примечание  к  рассказу  «Размазня».
 ВАНЬКА
 Рассказ  впервые  опубликован  в  1886  г.
 С.  96  ...кредитом  не  пользуется...—  т.  е.  ему  не  доверяют,
не  верят.
 С.  96  иезуитское  —  лицемерное,  коварное,  подлое.
 185

МОРОЗ
 Рассказ  был  впервые  опубликован  в  1887  г.
 С.  99  городской  голова  —  выборная  должность  в  царской
России,  городское  начальство.
 С.  104  ...мороз  и  французов  выгнал...—  Во  время  Отечест¬
венной  войны  1812  г.  солдаты  французской  наполеоновской  армии,
непривычные  к  сильным  морозам,  сильно  страдали  от  холода,
что  в  какой-то  мере  помогло  русской  армии  разгромить  и  прогнать
захватчиков.
 С.  104  ...не  имамы  зде  пребывающего  града,  но  грядущего
взыскуем...  (церковнославянское).—  Здесь  эта  фраза  означает,
что  у  человека  нет  ничего,  кроме  надежд  на  будущее.
 БЕГЛЕЦ
 Рассказ  впервые  был  опубликован  в  1887  г.
С.  105  каучуковый  —  резиновый.
 С.  106  курьезный  —  здесь:  смешной.
 С.  106  воспа  (правильно—оспа)  —болезнь.
 КАШТАНКА
 Повесть  была  впервые  опубликована  в  1887  г.
 С.  108  конножелезка  —  см.  примечание  к  рассказу  «В  ландо».
С.  109  каучуковый  —  см.  примечание  к  рассказу  «Беглец».
С.  113  тирада  —  длинная  речь,  произнесенная  в  приподнятом,
торжественном  тоне.
 С.  113  ...гонял  его  вокруг  себя  на  корде...—  т.  е.  заставлял
бегать  по  кругу.
 С.  115  третировать  —  обращаться  с  кем-нибудь  пренебрежи¬
тельно,  свысока.
 С.  116  бить  баклуши  —  бездельничать.
 С.  121  метаморфоза  —  превращение.
 С.  122  камаринский  —  название  танца.
 СПАТЬ  ХОЧЕТСЯ
Рассказ  впервые  опубликован  в  1888  г.
 СКРИПКА  РОТШИЛЬДА
 Рассказ  был  впервые  опубликован  в  1894  г.
 С.  127  тюремный  замок  (устаревшее)  —тюрьма.
 С.  127  аршин  —  см.  примечание  к  рассказу  «Репетитор».
 Ш

С. 	129 	инфлуэнца  —  грипп.
 С. 	131 	юродивый  —  нищий; 	сумасшедший 	или 	прикидываю¬
 щийся  сумасшедшим.
 С.  131  зараз  (диалектное)  —  сейчас.
 БЕЛОЛОБЫЙ
 Рассказ  был  впервые  опубликован  в  1895  г.  Это  единствен¬
ный  рассказ,  который  Чехов  написал  специально  для  детей  по
просьбе  редактора  журнала  «Детское  чтение».
 С. 	135 	ярка  —  овца.
 С. 	137 	наст  —  затвердевший 	верхний 	слой 	снега.
 ПЕЧЕНЕГ
 Рассказ  был  впервые  опубликован  в  1897  г.
 С.  138  печенег  —  в  переносном  значении  —  некультурный,  не¬
вежественный,  грубый  человек.
 С.  143  частный  поверенный  —  адвокат,  юрист,  занимающийся
частной  практикой.
 С.  140  вегетарианец  —  человек,  не  употребляющий  в  пищу
мяса  и  вообще  животных  продуктов,  а  только  растительные.
 С.  143  ...колокольного  звания...—  т.  е.  из  духовенства.
 СЛУЧАЙ  ИЗ  ПРАКТИКИ
 Повесть  была  впервые  опубликована  в  1898  г.  В  общей  слож¬
ности  писатель  работал  над  ней  около  года.
 С.  145  ординатор  —  врач  в  больнице.
 С.  146  гувернантка  —  см.  примечание  к  рассказу  «Размазня».
 С.  147  золртуха  —  накожная  болезнь.
 С.  148  кали-бромати  —  бромистый  калий,  лекарство,  средство
для  успокоения  нервов.
 С.  149  волшебный  фонарь  —  проектор,  аппарат,  с  помощью
которого  на  стену,  экран  и  т.  п.  проецируется  увеличенное  изобра¬
жение  картинки.
 С.  150  острог  —  тюрьма.
 С.  151  ...все  думалось  о  свайных  постройках,  о  каменном
веке...—  Каменный  век  —  самая  ранняя  ступень  развития  челове¬
чества,  первобытное  общество.  Свайные  постройки  —  жилища
первобытного  человека,  поднятые  над  землей  на  высоких  столбах
(сваях)  для  защиты  от  диких  зверей  или  от  разлива  рек.
 С.  15!  капот  —  женское  домашнее  платье,  халат.
 С.  152  мистик  —  человек,  верящий  в  сверхъестественное,  таин¬
ственное,  в  чудеса  и  т.  п.
 С.  152  ...Тамара  у  Лермонтова...—  Тамара  —  персонаж  поэмы
Лермонтова  «Демон».
 187

СОДЕРЖАНИЕ
 А.  П.  Чехов  —  писатель  и  человек.
Вступительная  статья  А.  Б.  Есина  . 	. 	5
 Письмо  к  ученому  соседу 	20
 Суд 		23
 Сельские  эскулапы 	26
 Радость 	30
 Размазня 	32
 Случай  с  классиком 	33
 Кот  ... 	.# 	36
 Смерть  чиновника  		38
 Злой  мальчик 	40
 В  ландо 	42
 В  Москве  на  Трубной  площади  . 	... 	43
 Репетитор  	46
 Из  огня  да  в  полымя 	48
 Страшная  ночь 	53
 Не  в  духе 	57
 Разговор  человека  с  собакой  .... 	59
 Мелюзга 	60
 Налим 	63
 Злоумышленник 		66
 Унтер  Пришибеев 	69
 Дорогая  собака 	72
 Детвора 	74
 Тоска 	78
 Глупый  француз 	82
 Волк 	84
 190

Гриша 	89
 Событие 	91
 Ванька 	95
 Мороз 	98
 Беглец 	103
 Каштанка.  Рассказ.  	108
 Спать  хочется 	123
 Скрипка  Ротшильда 	127
 Белолобый 	134
 Печенег 	138
 Случай  из  практики 	145
 По  делам  службы 	153
 У  знакомых 	165
 Примечания 	179

АНТОН  ПАВЛОВИЧ  ЧЕХОВ
 ПОВЕСТИ  И  РАССКАЗЫ
 Зав.  редакцией  Г.  Н.  У  с  к  о  в
Редактор  М.  С.  Вуколова
Художник  Н.  А.  Абакумов
Художественный  редактор
Л.  А.  Малышева
Технические  редакторы  Н.  Т.  Щербак,
Г.  В.  Субочева
Корректор  Т.  А.  Воробьева
 ИБ  №  9455
 Подписано  к  печати  с  диапозитивов  30.01.86.
Формат  60Х  901  /16.  Бум.  типографская  №  2.  Гарнит.
литерат.  Печать  высокая.  Уел.  печ.  л.  12+0,25  форз.
Уел.  кр.-отт.  12,69.  Уч.-изд.  л.  12,88+0,44  форз.  Тираж
1  000  000  (510  001  —  1  000  000)  экз.  Заказ  289.  Цена
60  коп.
 Ордена  Трудового  Красного  Знамени  издательство
«Просвещение»  Государственного  комитета  РСФСР  по
делам  издательств,  полиграфии  и  книжной  торговли.
129846,  Москва,  3-й  проезд  Марьиной  рощи,  41.
 Саратовский  ордена  Трудового  Красного  Знамени  поли¬
графический  комбинат  Росглавполиграфпрома  Государ¬
ственного  комитета  РСФСР  по  делам  издательств,
полиграфии  и  книжной  торговли.  Саратов,  ул.  Черны¬
шевского,  59.