Полное собрание сочинений. Том 1. Мысль и язык - Потебня А.А.

Автор: Потебня А.А.

Теги: лингвистика филология языкознание полное собрание сочинений теория языка

Год: 1926

Похожие

Повість врем'яних літ

Борьба съ дѣтской проституціей въ Петроградѣ

Назви спорідненості і свояцтва в українській мові

Запорожжя у залишках старовини та переказах народу. Частина 1. Частина 2

Текст

г
!

I
А. А. ПОТЕБНЯ

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ

СОЧИНЕНИЙ

ПОД РЕДАКЦИЕЙ КОМИТЕТА
ПО ИЗДАНИЮ СОЧИНЕНИЙ А. А. ПОТЕБНИ
ПРИ ВСЕУКРАИНСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

ТОМ ПЕРВЫЙ

л-

ГОСУДАРС

ОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО УКРАИНЫ
,к/

А. А. ПОТЕБНЯ

М^1СЛЬ И ЯЗЫ

ИЗДАНИЕ ПЯТОЕ, \

ПЕРЕСМОТРЕННОЕ И ИСПРАВЛЕННОЕ,
С ВВОДНОЙ СТАТЬЕЙ В. И. ХАРЦИЕВА^

4 • » .
и

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО УКРАИНЫ
• 1926

я
<0С!НПШв1|1|

БИБЛИОТЕК* |

СССР I

|м,1. .

им

2005347216

Окрлнт М 9639. Заказ № 413 — 3000 зкз.

*. ^Одесполигрэф-. З’Я Гостипография ям Ддгциужр ул Ленина, 49.
ОГЛАВЛЕНИЕ

СТР.

Вступи! увагн Редколегп до 5-го видаяия.............................. VII

Вотупна стаття колеи! редакторов до 4-го видання...................... IX

Предисловие выпускного редактора к 4-му изданию........................ X

Вету ива стаття одного з учшв Потеби! (В. I. Харцгева)............... XII

Предисловие к 3-му изданию . . ......................................XXXI

Предисловие ко 2-му изданию.........................................XXXII

Мысль и язык................................................................. 1

* I. Намеренное изобретение’ и божественное создание языка................. 3

II Беккер п Шлейхер................................................. . V

’чаЛП. В. Гумбольдт........................................................... 22

IV". Языкознание и психология............................................. 3&

V. Чувственные восприятия................................................ 49

VI. Рефлексивные движения и членораздельный звук ... 60

Язык чувства и язык мысли*............................................ $$

/ УШ. Слово, как средство апперцепция . ...................................... Й5

; ^Х. Представление, суждение, понятие,..................................... 105

уХ. Поэзия' Прова. Сгущение мысли . \ ч ’................................. 134*

Язык и народность ...»....................................................

Для цього видання ще раз лильно переглянуто вс! цитата (також
I не перевёренё в попередньоиу з «Негташе еешё Вогойееа» Гумбольдта).

Щоб уникнути непорозумёння на кшталт того, що виявилось у
статтё В. Петрова «Потебня й Лотце» (— що нёби-то Потебня часто,
цитуючи Лотце, не ставить лапок, але безпёдставнёсте, цього обвинува-
чення видко вже з тих прикладов, що наводить ! сам Петров: на них
можна вбачити певну залежнёсть Потебне вгд Лотце, схожесть думок у
обох, т!лькм не дятування без лапок), — див. 4 кн. «Записок» ВУАН,
— Редколепя вважае за потребив зазначити от що.

Потебня взагалё цитуе трохи своерёдно, як що до свое! орто-
графё! й пунктуаще при передавание чужих текстов, як I що до и о ле-
нивого скорочення кёлькости-слёв у цитоваяём текст!,
зберёгаючи, розум!еться, яко-мога ёдентичне значёння. I в жив!й бесёдё
! в письм! Потебня був лакотчний; розтягливости й рясносд!вности не
, любив. Пильнуючи эберегти дух мови, Потебня дозволяв собё при пе-
- рёыадё, при цитате, перенести 1—2 рядки наперед, а попереднё — на
мёсце !х. Його переклади й цитата, що правда, можна назвати «вель-
нами», та все-ж це досить верней переказ думки первотвору. Проте,
таке вёдношення до чужого тексту помёчаеться лише до того момен-
ту, доки думка Потебне загадом не розходиться з авторовою. Як тёль-
ки-ж Потебня починае аналёзувати невподёбну для нього думку, що П
вён збивав чи змёнюе, тут вён точний до педантизму; тут форму чужое
думки вён залишае непорушною.

В попередньому (4-му) виданнё деякё эастарёлё (з 1862-го року)
етимологё! Потебнё частково були оновденё проф. Б. М. Ляпуновим. У
цьому ту-ж працю, в декотрих мёсцях, продовжуе проф. Л. А. Була-
ховський, то1п ргоргёо, за що Редколепя складае йому подяку. Те й
друг! тепер пройшли через Редколегёю, то й пёдписанё Редк.

Опрёч того, по рёзних частинах тексту зроблено декёльки технёчних
поправок, змен ! дрёбних додаткёв.
Четверте видання твору «Мисль 1 Язик» роз1йшлося за дуже корот-
кий час (меяше н1ж за р!к його вже не було в продажу). Нс перевидн
валось воно так довго, розушеться, не з вини РедколегП, що за ц<<-
час устягда вже виготувати до друку десять том!в «Полного собра-
ния сочинений Потебни»,— куди увхйшли осповп! труди Потебш («Из
зап. по русск. граи.»; «Из зап. по теории словесности» — «Объяснение
малорус, и сродн. нар. песен»—з дуже важливою передковою донъою.
«Отзыв о сборнике песен Головацкого», й ин.).

В дьому виданн! знов (як у 3-му) передруковуеться, п!сля перевф-
ки по рукопису, стаття Потебн! «Язык и Народность», теме,»»
близька до «М.‘ 1 Яз.» Уперше стаття- була надрукована в «Вестнике
Европы» за 1885 р., поНм у твор! »Из зап. по теор. словесности» г а
в 3-му вид. «М. 1 Яз.».

Редколепя:

Проф. О. Ветухов. Проф. О. Р-йпт&р.
Проф. О. Синявський. I. Я. Айзеншток.

' Техн1ч. редактор Б. А. Лезин.

1925-, Ш, 28. ; -
Для цього видання ще раз пильно переглянуто вс! ццтати (таком
1 не перев!рен! в попередньому з «Негшапл ипё БогоШеа» Гумбольдта).

Щоб уникнути непорозум!ння на кшталт того, що виявилось у
статт! В. Петрова «Потебня й Лотце» (—що н!би-то Потебня часто,
цитуючи Лотце, не ставить лапок, але безп!дставн!сть цього обвинува-
чевня видко вже в тих прикладов, що наводить I сам Петров: на них
модна вбачити певяу залежшсть Потебн! в:д Лотце, схож!сть думок у
обох, тиыш не цитування без лапок),— див. 4 кн. «Записок» ВУАН,
— Редколепя вважае за потребив зазначитп от що.

Потебня взагал! цитуе трохи своерцно, як що до свое! орто-
• графа й пунктуацп при передавант чужих текстов, як 1 що до мож-
ливого скорочення к1льк6сти сл!в у цптован!м текст!,
збер!гаючи, розумьеться, яко-мога !дентичне знач!ння. I в жив!й бес!д!
! в письм! Потебня був лакошчний; розтятливости й рясносл!вности не
любив. Пильнуючи вберегти дух мови, Потебня дозволяв соб! при пе-
реклад!, при цитат!, перенести 1—2 рядки наперед, а попередн! — на
м!сце !х. Його переклади й цитати, що правда, модна назвати <в!ль-
ними», та все-ж це досить в!рний переказ думки первотвору. Прбте,
таке в!дношения до чужого тексту пом!чаеться лише до того момен-
ту, доки думка Потебн! загалом не розходиться з авторовою. Як тыь-
ки-ж Потебня починае анал!зувати невпод!биу для нього думку, що П
вш збивае чи зм!нюе, тут в!н точней до педантизму; тут форму чужо!
думки в!н залишае непорушною.

В попередньому (4-му) видани! деяк! застари! (з 1862-го року)
етимологп Потебн! частково були оновлен! проф. Б. М. Лялуновим. У
цьому ту-ж працю, в декотрих мйщях, продовжуе проф. Л. А. Була-
ховський, то1п ргорпо, за шо Редколепя складае йому подяку. Т! й
друг! тепер пройшли через Редколепю, то й п!дписан! Редк.

Опр!ч того, по р!зних частинах тексту зроблено дек!льки техшчнвх х
поправок, зм!н ! др!бних додаткгв.
ПРЕДИСЛОВИЕ ВЫПУСКНОГО РЕДАКТОРА К ЧЕТВЕРТОМУ
ИЗДАНИЮ.

Выпуская 4-е издание сочинения Александра Афанасьевича По-
тебни «Мысль и язык», я не буду распространяться о сохраняющемся
до сих пор высоком научном значении этого замечательного труда, так
как оно достаточно охарактеризовано в прилагаемых статьях Коллегии
редакторов, Б. И. Харциева и М. С. Дринова. К сожалению, обещанные
Редакционным Комитетом статьи проф. Белецкого и Горнфельда до сих
пор не подучены, и приходится издание выпустить без них.

С своей стороны я должен оговорить те изменения и добавления,
которые допущены нами в 4-ом издании, касающиеся, главным образом,
внешности и лишь отчасти самой сущности оригинала.

Во-первых, согласно постановлению Коллегии редакторов, сочине-
ние «Мысль и язык» печатается теперь тою орфографией, которая
проводится в позднейших трудах А. А. Потебни, в особенности в «За-
писках до русской грамматик^», статьях «Къ ясторьи звуковъ русскаго
языка» д сочинении «Объясненья малорусскихъ и сродныхъ народныхъ
пЬсенъ», и которая может быть названа потебневскою. Сущность
этой орфографии заключается в последовательном проведении этимологи-,
ческого правописания, т. е. употребления, наприм., буквы л> не только
согласно оффициально существовавшей в то время орфографии, но и
согласно этимологическим исследованиям, основанным на изучении кал
древних памятников, так и живых говоров русского и других славян-
ских языков. При этом, однако, Потебня соблюдал в отдельных случаях
разницу в правописании слов чисто русских и слов, заимствованных из
языка церковно-славянского (раждаться). Следуя потебневскому
правописанию в употреблении буквы ть в словах м'Ьлкхй, в$дро,
п^сокь, трйскъ, некогда, нечего, некому и т. п., а также
в употреблении ь в будьто (из буди-то, сравя. малорус. буц!м,
из буд ь - си м<буд и симь). в неотделенил отрицания не от гла-
гольных форм (не всегда, а по смыслу) и некоторых других отступле-
ниях от общепринятой при жизни Потебни орфографии, мы ваяли на
себя смелость провести этимологический принцип и в > не которых-других;
случаях, по недоразумению не затронутых Потебнею, а именно, напр.,
последовательно печатаем с л о в я и е. с л о в я н с к 1 й... через о вместо
.'бщепринятого а, согласно с древней орфографией.

Во-вторых, сознавая, что написанное в 1862-ом году сочинение
«Мысль и язык» кое в чем устарело и несогласно с новейшими вы-
годами сравнительного языковедения, что, несмотря на все еще сохра-
няющуюся свежесть большинства общих положений этого сочинения,
некоторые примеры, приводимые в подтверждение общих выводов, а в
особенности этимологии отдельных слов, не могут удовлетворять совре-
менным лингвистическим требованиям,—я позволил себе кое-где в тексте
сделать подстрочные примечания этимологического характера, указывая
более соответствующие современному состоянию науки этимологии от-
дельных слов, отмечая эти подстрочные примечания звездочкою.

Большая часть цитат из сочинений В. Гумбольдта, Штейнталя,
Лацаруса проверена вновь. Лишь кое-где не удалось этого сделать
вследствие спешности корректур и неимения под рукою соответствую-
щих сочинений (напр., не удалось найти в библиотеке Одесской Высшей
пколы соч. Гумбольдта «Негшапн ип<1 ЬогоАеа»). Очевидные ошибки,
допущенные в текстах 2-го и 8-го изданий, исправлены. К сожалению,
в напечатанный текст опять попало немало опечаток, список которых
прилагается.

Предисловия ко 2-му и 3-му издавали печатаются, как и мое,
! о новой, ныне общепринятой орфографии. Статьи, приложенные к 3-му
изданию, не перепечатываются согласно постановлению Редакционного
Комитета.

77 Ляпунов.

Одесса.

26 хая 1922 г.
ВСТУПИЛ СТАТТЯ ОДНОГО 3 УЧН1В ПОТЕБН!.

• Перевиданий, з думки учн:в А. А. Потебн!, в 1892 р. досад
«Думка й мова» через 30 рок! в по першому свой ому заявлены! в св 1т
па сторшках Журн. М!н. Нар. Освпи в 1862 р., де в!н зиайшов соб!
справжне кладовище, в щл:й иизц! наукових розвщок нашего вели-
кого вченого мае особливе. виключне м:сце. Ын е ключ до розум!ння
веге! його науково! д!яльностя й правдиво: ощнки важлив!ших насл!дк!в
’ц; в!н разом 1з тим 1 пояснюе, чому вплив Потебн! в царин! ушвер-
ситетських слухачхв, найближчих 1 безпосередн1х його учн!в, та в ши-
роких наукових колах не призв!в до утвореиня школи; чому рок:в два-
цять по його смерт! могла з’явитися у В!стях Другого В1дд!лу Академ!!
Наук стаггя якогось Соколова, що доводила, наче-б Потебня був кеп-
ський л!нгв:ста й ф!лолог (в свойому род! сла^етяий факт в кторП
рос!йсько'1 науки!). Потебня важкий ! незрозумкгий, Потебня—мгголог
старо! школи, 1 т. ш оц!нки евцчать не лише про одноб!чм!сть ходя-
чих поглядев на х!д Його науково! думки, а й про тлковите нерозу-
м!пня його. Десять роздшв його науковоГ пращ п!д скромною назвою
«Думка й мова» повинн! були-б давно переконати в протия ежн ому,—що
Потебня простий 1 ясной,— що Потебня не лише першорядний л!нг-
в!ста, а й п!дойма, заворотний пункт в !сторй мови та 1сторП письмен-
ства, шьки що люди б!ля ще! шдойми ще не сталй, : Потебня чекае
ще на свою школу, ! вона буде. Л!нгв!стика, народня поез!я,. м!толог!я
не були для нього вивчеиням перебою звук!в, краем пародпьо! поезП .
та мережок старовинного м!ту, а живим джерелом передумов до розвя-
занял свйових питаяь, найдональних..та сощядьиих проблем, до вивчення
!сторп людсьно: культура у всьому П обсягу. Отжедо дослтду про, стосу-
вання думки, розумово! д!яльности до слова, до мови так 1 напрошусться
пдааголовок: «Зв!дкл й куди ми йдемо».

Повервення од ращоналштичннх систем XVIII в!ку до критики
цях систем, перенесення питанъ про життя людини й природа на !сто-
ричний та бхолопчний Грунт, одмовлення в!д рашоналштично! рхема-
тизацй, в!д суто лопчних будуванъ, що однаково призводять ! до !с- #
ткни й до помилок, з^ечення в!ри в можливкть розшукати готову ва-
хш

•лнчену Устину. вУри, що виключала можливУсть неких 1 новях шукань,
досягнень—вУри, нодУбно! до смерти науки,—от та смута идейного руху,
гао висунула цУлу низку наукових сил Европи. що вУдзначаеться зо-
сУбна поривапням. геро’Учним зусиллям пУднестися над масою окремих
даних, здобутих старою фУлолопею й народжених мовознавством иц
упливом природознавства. I питания про стосунок думки до слова, Унди- *
вУдуально! й колективно! психолоп! до мовознавства, УсторУ! мови й
яисьменства до лсторп' вс1е1 людсько! культура, поступу, стало карди-
нальним питаниям для всякого визначного робУтника не то в цих га-
лузях, а й у всУх без винятку сумежних наукових дисциплинах, що
стали на Грунт монУстичного погляду, засвоУли еволющйиий свУтотляд.
мщно встановили розумУння дУйсности це як чогось, даного по-эа лю-
диною У 1й протилежного, а як виключно людського твору.

Потреба так чи инакше розвязати порушене питания, встановити
виразний що до цього погляд, розшукати стежку наукового дослУду в
згод! з загальним ходом науково! думки, зокрема з новин свУторозу-
мУнням, утвореним успУхами природознавства, з особливою сплою визна-
валася кожним визначним лУнгвУстою й психологом У задовольнялась
або висловлюванням по пьому загальному питанию побУжно в звязку и
загальним процесом науково! пращ, або капитальною узагальяюючою
погляди вченого дослУдника книгою, як РгУпсУрУеп—ПаулУ, ВУе ЗргасЬе—
Вундта.—Ваа ЬеЬеп (1ег 8ее)е— Ляцаруса, Эак Вевкеп 1т ЬУсЫе <Уег
ЗргасЬе— М. Мюлера та ин. 1 славетнУ дослУди В. Гумбольдта: його
вступ до етюду «ВеЬег йУе КауУ-Зргаскз» пУд заголовком «ПеЪег <Ие
УегзсЫесУепЬеУг ЗргасЬЬаиез е(с». 1 другий не менш щнний етюд його-ж
до поемп Гете «Неппапп ип<1 Вого1Ьеа». ДослУд Потебш «Думка й мова»,
уявляючи наслУдбк пращ падком визначено! велико! науковот сили, шшик,
наче-б-то, побУжно, не в останньому пУдсумку науково! дУяльности, а майже
в самому И початку. Для самого дослУдника це було не так задоволення
потреби в шдрахунку здобуткУв попередньо! пращ, викладеннУ мУпно
накресленого символу в!ри, як потреба для себе наьптити шлях для
розвязання заэначеного вище кардинального питания, вибрати метод
для своУх розшукУв 1 досягнень, вирУшити для себе завдання: «вУдю'ля
й куди йти?» Це була свого роду поява робочо! сили, що прагвула ва-
ступити свое мУсце в спУльнУй колективнУй роботУ руйнування старих,
готових Устин У шукання новвх. Це був разом Уз тнм 1 програм усУеУ
тринятилУтньоУ науково! дУяльности, об’вднаноУ. спУльною думкою, ба-
жанням не стУдьки вирУшити питания про конечнУ етали людсько! куль-
тури, теоретично! дУяльности людства, скУльки визначити характер, на-
прям ще! дУяльности людського к^лективу, зазирнувши в глиб вУкУв У
одчинивши дверг в безконечну еволющю людського духа.. Найближча
мета дослУду—викласти деякУ риси тУе! теорУУ мови, за основоположника

/г
яко! можна вважати В. Гумбольдта. Поруч !з ним ставиться й вирь
шуеться питания про основне завдання !сторн мови. яке вводиться до
того, абп «локазати на дш участь слова в утворенн! посл!довних сис-
тем, що обхоилююгь вщносинп особа до природи».

Судячи по приватних записках слухачгв 70-х 1 80-х рок!в, По-
тебня читав загалып курси з 1сторп мови на вв!рець н!мецьких
«ЕШеПипе*)—курси, дуже под1бя1 загальним збудуванням до твору
«Думка й мова»: од мови до цисьменства, в!д простого слова до склад-
ного витвору словесности, в!д першого, наипроспшого знаряддя вироб-
ництва духовник щнностей до складних машин науки й поезГ!, мис-
тецтва. 6 шдстави гадати, що А. А. Потебня, вщдаючися 61жуч1й ака-
декпчтй пращ в каб!неп й студевтськ!й авдиторП, поруч !з черговими
курсами рос1йсько1 граматики. 1сторЙ рос!йсько! мови, поспйно й уперто
працював 1 висловлювався в загальному питанн! що до пронесу твор-
чости в мов! й письменств), отже й дослгд «Думка й нова» не був суто
кабтнетною працею для друку, так само, як ! попередня дисертащя
«Про деяк1 символи в словянськШ народн!й поезп», 1 до свого опубли-
кования пройшов через авдитор1ю, Цю думку стверджус його власне
заражения, поб!жпо кинуте сво!м оставим слухачам в!нця 80-х рок!в:
«я школ и не друкував того,* чого-б не читав слухачам, що не пройшло
через авдиторш». Продуман® Й пророблене в само?! кабгнелу вносилося
в авдиторш й знову перероблювалось у живому слов!, ! шсля цього
зяову нерероблене шдпадало остаточному редагуванню й опубл!кову-
валось.

Цей загалъний курс, що читався з перервами що-року спочатку
в супровод! спещяльних курсив на вз!рець згадаяого досаду «Про
деяк^ символи», «Про звязок деяких уявлеиь у мовЬ I ин., а плином
часу розростався й дробився на спепдяльн! курси. як, налр., два семе-
стрових читаиня в друпй половин! 80-х рокбв (Читання про поез!ю,
Про тропи й ф!гури), що уявляли н!би розробку двох остаин!х роздшв
твору «Думка й мова». П!дготовхявся. очевидячки, визначний каш- <
тальний дослщ, який виростав безпосереднс з цього першого етюду.
Ивнобшго з шдготовкою до друку продолжения «Записок по рос!Йськ1Й
граматиц!», готовились записки по теор!1 поезп й прози. Смерть увх-
рвала роботу над цйм курсом, 1 ми маемо лише видан! тд редакшею
В. Харшева чорнов! матеръяди, париси шд заголовком «3 записок по
теор!! словесности» (Поез!я й проза. Тропи й ф!гури. Мислення пое-
тичяе Й мгглчне). На думку видавнид!' М.. Ф. Потебни ‘редагування
повинно бу$о обмежитис^ точним вцтворенвям рукопису в ус!ма недо-
мовками, з ус!ею сух!стю ш’дготовуих. вааптОЕ для себе пр*и читана!
лекщй. План обробка цих матершцв ва^останшии залясками слухачЬ
! на ддетаН! друковавнх праць самого професора. буд0 вдвинуто, -хоча 4;’?

... ‘ . • ..
спроба частково! обробки д!стала ухвалу. Впданвй трохи ран!ше, теж
по смерт! А. А. Потебн! курс, читаний приватним слухачкам дома 1
злегка переглянутий ним самим (3 лекщй по твори словесности. Байка,
присл!в’я, приказка), мае, як 1 ваагал! студентськ! записи, велик! ве-
точност!, що й зазкачено було в св!й час одним !з слухач!в Потебн!
(репенз!я А. Г. Горнфельда в «Русск. Богатстве»), Таким чином, единим
курсом загального характеру по мов! й письмеиству, виданим самим
Потебнею, е «Думка й мова», чим ! визначаеться головка цштсть ц!й
пращ.

Не обмежуючися вищезазначеним ! не робдячи докладного розгля-
ду змгста дослгду, ми спинимося на головшших його етапах з метою
вияснити, оск!льки це можливо в короткому нарис!, наукову позищю,
па яку став Потебня на початку свое! науково! д!яльности ! з яко! не
сходив до К1нця, ! зазначити основн! методолопчн! прийоми, з яких в!я
користувався при вир!шенн! основного питания мовоэнавства. Трудшсть
нашего завдання ускладняеться тим, що погляди Потебн! на явища
мови до цього часу не зробнлнея загальним досягненням ! наспльки
йезвичайн! й зараз, що нам лишаеться тьтьки висловити побажання,
щоб читан досаду, який нас цькавить, поэбувся пануючого погдяду
на слово, мбву, письменство ! щлком скорився ходов! думок досл!дни-
ка, якяй обережним, але певний, кроном пцходить до розвяэання од-
н!е! з св!товнх загадок Дюбуа-Реймона про виннкнення мови й далыпу
еволющю дезяавальио! лояльности дюдини, яка залежить в!д мови й
установлюе стаду систему явнщ людсько! мови — думки, починаючи в!д
проевших, прогсоС«а, ! к!нчаючи складнями творамя науки, поезй,
мистецтва.

Увесь досл1д можна подмвти на три великих в!дд!ли: 1) иерпп
три роздали — !нтродукщя щлком присвоена знищенню деяких, м!д-
но вкор!нених у науп!, колишшх поглядев на мову та П походження,
щоб дата м!сце основоположников! ново! теч!! в мовознавств!, В. Гум-
больдтов!, викласти його славетн! антиномП, протиртччя, що спостерша-
ються в самих фактах мови: 2) два друг! — четвертий ! п’ятий — при-
свячено взаемовцносивам двох наукових дисциплш, що переважно до-
ходили вирппення про вЦносини мови й думки, при чому в п’ятому
роздал! про почуттьов! сприняття викладено запанш в св1Й час 1 до
цього часу щлком не в!дкинут! погляди на псих!чну дьяльтстъ людини,
скавать-би то, домовну, 1 зокрема на зародження евцомости; 3) остан-
н! п’ять розд!л!в мризначено виключно встановлеыню загального ходу.
.„-розвитку людсько! мови й д!знавально), теоретично! д!яльности в!д про-
СЙй.кх до найскладн!ших явищ.

В пёрших двох роздйах простою ! ясною анализов руйнуються за-
ванш в св!Й час ! почасти не пережит! й нин! теорп навмисного ви-

/г .
хи

находу й неведомого иоходження (Бекер и Шлейхер). Теория боже-
ственного походження, в як!Й вбачаеться здорова думка, що в мов! е
багато стор!н, про котр! й не снилося людсъкШ свавол!, ввздаеться
дооадников! упрощении розвязавням задач! про походженвя мови, як
одн!б1 з таемшщЬ) недосяжнлх для людини. Зруйнування друго! теорП
свхдомо-навмисного винаходу дуже характерно для дослдаика школи
Штейнталя— Лядаруса. Ця теор!я, на його погляд,— осдбнкть: «и
засновало на лереконаиш, що природа й форма людського життя
елух’яио-охоч! прийаяти вех роди, як! сваволя людська забагне 1м дата;
И збудовано на в!р! у всемогутшсть розуму й вол!, хоч на що-б вони
були скерованк чи на перетворення держави, чи письменства, чи мо-
ви». Це свого роду виправданяя теорГ! зауваженням на П хсторичну
законность, на першоджерело Я — всеосяжний ращонал1зм XVIII в!ку,
коли слова «полз скап^еголз гоп! се1а» або нав!ть «поиз атооз сЪааде
се1а» були нс фразою, а палким переконанням, вхрою в шнування пол-
но! вол! людини, в!рою в можливгеть вийти 8-шд клади потреби. Про-
тиргччя в лдй теорп м!ж потребою мови й сваволею, волею в Г! винаЙ-
денш, було просто до якогось часу не помтчене, 1 нова, так само, як
I ишш форми життя людини, вважалася за наслщок угоди, за набнр
умовних ‘знаков. Законность ще! теорМ витала з щлком законного
поривання спустите до можливого хшпштиГу все. що уроджено й в!д-
разу надано людини Але думка шшла хибною стежкою й призвела до
таких нюенгтнидь, що людина в такому стат, коли вона, «прша за
зв!ря», зробидася, н!би-то, винахцником мови, що сгановить людиву
нище за инш! створшня; що величина, яку шукають, результат (сторП,
доступу, властиво високий розвиток людини, нрийнята за далу, вже го-
тову, яку Н1Ч0Ю й шукати: «мова потрхбна для громади, для згдаого
провадження справ, зле вона передбачав вже умову, цеб-то громаду й
ягоду; хенування думки можливе лише черев посередне сполучення Н в
наукою, поезгею, цеб-то в! словом, але слово можливе лише тод!, код?
думка досягла удосконалення вже без нього; немая мови без розум!ння,
але-ж ровумшня можливе лише через посередитсть слова, якого не за-
мшить найвиразшша м1м!ка».

Якщо тут, щоб зазначити несталшть теорй, в^дкидаеться м!т,
утворений заведениям у далеку' минувшину шзимпих явищ духовного
життя людини. то в 2-му ,ро8дш. де удыяеться увага дуже поширеним
у св1й чаю поглядам Бекера/, руйнувться мгг, шо виник на 1рунт! ш>
ргвнянвя мови з беадосередтми витворами природи, организмами та
ф1э1олоптЕими одбуваннями. Ця мпотворч1сть, що не залишае люди-
ну й на внсокостях науково! думки, завжди з иадзвичайяою чутликк]
стю вданачалася Потебнею, як цебе-зцечнд| 1 хисткийдля науки ишпу=
Отже й помйлки Бекера, зауважуе и!н з' щ>ого приводу, в для наб
вельми навчаюч!, як 1 помилки л!нгв!сти Шлейхера, що тшов шляхом
пор!вняяня р!зних систем мои з крншталами, рослинами й тваринами,
як в!н Гх розум!в: «Иова мае 1стор!ю в тому розумшв!, в якому мае П
рослина, тварина». Життя мови не е, на його думку, невпинний доступ,
а вважаеться йому н!би за одну життьову хвилю, що розпадасться на
период утворення й йерюд спаду. Шднесенпй рух мови, отже, нало-
жить до час!в до!сторичних, коли вщбувалося творения царства звуки;
ва !сторичних час!в людський дух утратив свою творчоздатнгсть в
утворювйнн! мови, I поколшня р!зних мов лише вЦтворюються, виро-
джуючись усе б!льше, I ми перебуваемо при розклад! царства звуков,
тому що 1стор1Я (не рослини та ин., а людська) та !стор!я мови лиша-
ються в протилежяих стосунках. Що в!льн!ше розвиваеться дух людсъ-
кий, що багатче на подй життя народу, що бхлыпе в ньому руху; то
больше в!н занедбуе звук, псуються в!д цього форми мови, подобно до
того, як хем!чн! законы розкладають мертвий рослинний ! тваринний
оргашзмч Цим легко пояснюеться, за Шлейхером, значке зшсуття
форм одмгпювання й ин. в мовах романських та германських, пор!вню-
ючи з мовами в!дстал!ших народ!в слов’яяо-литовсько! групи. Гшотеза
про таку дво!ст1сть у творчост! людського духу потр!бна Шлейхеров!
• лише для тдтримання пор!впяния мови з рослинним 1 тваринниы орга-
низмом; з-шд влади цього портвнялня в!н не виходе,не зважаючи на про-
тир!ччя даних л!нгв!стйки. I вш, як лшгвкта, не пом!чаючи цих про-
тир!чч1в, св01ми-ж дослцами прокладав нов! шляхи историчного й по-
р!внюючого мовознавства, нщготовлював руйнування власно! теори. Та-
кий-же погляд, ми знасмо, був шзн!ше у Потебв! ! ла так звану
1ип^§татта1!зсЬе або ПеиегаттаМсЪе 5сЬи1е з Бругманом на чол! 8
теор!вю псування форм мови звуковими аналогами, абсорбшями й т. и.
1 на теорию псування мови при роз’ясненн! творения мтв у Макса
Мюллера та «йке з ним».

Помилки теор!й, розглянутих у перших двох розддлах (кавмисного
винаходу, божественного лоходження та тотожностя мови з орган!змом
п!д впливом природознавсгва), зводяться, на думку Потебни до одн!е!—
до ц!лковитого нерозумшня поступу взагалц зос!бна—нерозумшяя ру-
ху мови. Звщси вииикае вся решта нелорозушнь (думка творить слово,
але-яц своею чертою, не д!стае в!д нього н!чого — виходить, що в мов!
пануе сваволя й т. и.). «Не все в розгляпутлх теориях протир!чить
фактам; аде в них не зрозум!ли протир!чч!в, що !снують у самих фак-
тах». Причина цього-полягае, як формулував п!зн!ше свою думку По-
тебня на одн!Й 13 своТх лекщй, в порушенн! запов!ди: «не утворюй бо-
б! кумира в! з сво1х думок, н! з чужих». Укл!п до свого кумира три-
мав у кайданах думку батька шторично! лшгвютики Шлейхера, який
не Н0М1ТЛВ лротир!чч!в у фактах мови. що сам 1х спостер!гав; Ц! про-
тир!ччя з гешялыюю прониклив!стю в!дкршо В. Гумбольдтом, (вцьому
його заслуга. Так вщзначаеться повор!тний пункт у науц! про мову,
та впявлепо знач!ння славстнпх антипом!!! великого мовознавця. 3-й
розд!л увесь щлком присвячеио блискучому, стислому никладов!, анал!з!
й критиц! загальяих положень про мову Гумбольдта з догляду т!еТ пси-
холопчноТ школи мовознавства, шо на чол! н стояли Штейнталь ! Ля-
дарус. Тут-же, в цьому роздш, лскраво виявляються к основн! риси
наукового евггогляду Потебн! в поб!жпо кинутвх зауваженнях та фор-
мулах, ! визначаеться загальний характер, загальна схема зм!стуголов-
них 5 роздшв досл!ду.

Твердження В. Гумбольдта не виргшують питания. що щкавить
Потебню, про стосування думки до слова, а показують, як уже заува-
жено, на т! иротиргччя, що полягають у явищах мови, та на т! пере-
шкоди, що 1х треба перемогти, усулути, без чого неможлпве саме вир!-
шення питания. В ц!лому, очевцдячки, теор!я В. Гумбольдта та його
насл!дувач!в не приинятна була для Потебн!: впкладаються й розгляда-
ються лише деяк! И твердження, ! виб!р цих тверджень та погляд на
них у висоий м!р! характерн! для доелцника, в якого аа прапор! на-
писано: «не утворюй соб! кумира». ВЦмежувавшися в!д грубого рац!-
онал!зму та науково! мгготворчости, з одного боку, в!н, з другого боку,
в!цмовляеться й од метаф!зики, яка що-разу проходить у науку там, де
анал!за темних явищ виядляеться поки що безеилою розкласти до краю
д! явища. 1дея доступу, безконечяого розвитку— от той освоений
принцип, що керуе думкою досл!дувача явищ мови од проепших до
вайскладннпих! провадить до встановлення перманентно дмочих законов
! сил природа та перем!нних агентов, що винпкають у м!ру еволюд!!',
доступу, розвитку, переходу в!д нижних форм до вищих. 1стор!я мови,
як ! !стор!я взагал!, не е тавтолопя, не е повторювання певних кру-
пв розвитку.

Досить перел!чити деяк! основн! гумбольдт!вськ! антивом!! й твер-
дженвя, з яких вони вит!кають, щоб визначити наукову позищю
Потебн!.

Иова — це щось таке, що кожно! хвилияи змшюеться, вона не е
тв!р, а д!яльн!сть, самий процес вироблювання, зуежтля духа, яке в!чно
повторюеться, зробити членорозд!льний звук виразом думки. Мова е су-
д!льн!сть акт!в розмови.

Од мови, в значив! промовляння, яке що-разу виголошуеться, сад.
в!др!зняти мову, як масу витвор!в цього промОвляная, що в свойому
обсягов! вм!щуе все, перетворене ним в звуки, вс! отихП, що д!отали
вже форму (цеб-то усю царину поевй й провн мистецтва й науки).

Звцси перша основва антиномия: мова е ост!льки-ж д!-
яльнтсть, оскглвки т*!р/
3 ц!с! антиномп та твердження В. Гумбольдта, що мова й
иисьменство— явища одного Гатунку натурально вит!кае
висновок: [сторья мови й !стор!я лисьменсгва не е дв! р!зн! пауков!
дисциплши, а в них повинн! бути слыьн! методи. 1стор!я. письлепства
повинна все б!льше й бътьше зближатися з !стор1ею мови, без котрог
вона так само ненаукова, як ф!з!олопя без хемй. I дал!: досл!дження
мови й письменства, як дхяльности, встановлюе загалып закони,
загальн! сила ц!е! д!яльности, а досл!дженпя насл!дк!в щ'е! лояльности,
в 1'хньому гсторпчному розвитку в р!зних галузей людства в !стор!я
скупчення, удосконалення тих засоб!в виробництва духовних щн-
ностей, що й уявляс головпу суть так званого духовного доступу
людства.

Стосунок думки до слова встановлгоеться тверджонням: «мова в ор-
ган, що витворюе думку». 3 роз’яснення цього твердження влтокають
нов! протир!ччя, що перебувають у звязку з антиногпею дгяльности й
твору й можуть здаватися п перетворениям: протилежшсть об’ективно-
сти слова (твору) ! суб’ективности (як внутрошньо! д!яльности того, що
говорить, 1 того, що слухае) та звязана з нею протилежн!сть мови й
ровум!ння, акта творчостн й критики, волг (зм!ни мови по сил! дгяль-
ности !ядив!дум!в) 1 потреби (влада мови над людиною та П думкою);
проти.тежн!сть !ндив!дуальяого (особистого) й колективного (моварозви-
ваеться лише в громад! не то тому, що людина в частка щлого, пле-
мени, народу, людства, не в паслгдку потреби взаемного розум!ння в
суспгльних заходах, — а й тому, що людина розумге саму себе, лише
вадчуваючи на инших зрозумшсть своГх сл!в); протилежн!сть нспод!ль-
0р& й народу, людського й «божественного», нацюпального й загаль-
еолюдсьеого, окремого й загального.

3 анал!зи цих антином!Й витгкае шла низка тверджень, що впзпа-
чають загальн! закони, постгйно дгюч! силл: те, що робить мову (слово)
потр!бною при проетшому акт! утворення думки, повторюеться нев-
линно в усьому духовному житт!, д!яльност! людини, що прагне найти
!стину. Одним !з могутшх засоб!в наблнзитнся до ие!, зм!рятп свою
в!ддален!сть од не!', е взаемний связок, цеб-то пор!вняння свое! особи-
сто! думки з загальною, що наложить ус!м, можливо лише через посе-
йредн!сть розмови та розум!ння; це с найкращий спос!б досягнення об’-
ективности думки, цеб-то приступно! для людини !стини.

Як'окреме слово стоить м!ж людиною й природою, так мова стоТть
м!ж людиною, народом ! природою, зовп!шн!м св!том. Кожний наргд,
обведений колом свое! мови, може вийти з нього. лише перейшовши в
инще. Як внаряддя до стапанпя свггу, мова вщноспо особи, яка п!знас,
е щось об’ектнвне: в!дносяо-ж св!ту, який тзнаеться, — суб’ективие.
Твердження про мову, як посередницю м!ж свгтом ! особою, що шзнае,
приводить нас до таких двох: мова е форма засвоення свйу людиною,
гизнання свату е друга сторона шгналня себе.

Вирпиити питания про походжелня мови за Гумбольдтом — зааи-
рити 1снуюч! в пьому протир!ччя розмови й розумяня, суб’екта Й об-
екта, неделимого й народу, людського й «божественного», вол! й потре-
би. МогутН! пориви великого мыслителя, говорить Потебня, виявляютг,-
ся безсилпми перед трудюстю завдання й постйпо спиняються перед,
невгдомим. Выставлен) вим протирхччя мало шддаються ыетафлзичшш
перетворенням, 1 в цьому потягу до метафгзкки заховуються деяк! ио-
милки й хиби В. Гумбольдта, а в питаниях про мову вдаватися до
метафизики, на думку ПотебнЕ дуже рано. Спиняючися на актином !Е
«мова заложить од духа й самостийна» та на ствсрдакуванн! Гумбольдта
про самост!Йн)сть мови, Потебня, покликаючмся на Штейнталя, каже.
що самост!йн!сть мови не викликала-б жадного сумйву, колп-б не вс-
ходила за меж! вагального заколу людсько!’ дгяльности, за явим усягай
витв)р стае одним !з чиппикгв, що становлять умови наступай д!:иь-
ноет! самого витворника. А ствердження тотожности мови й духа й
спробу вийтл з кола: «без мови немае духа й без духа немае мови»
введениям ! духа 1 мови до вищого гтотетичного початку Потебня
вважае за непорозум1ння, бо тапе вирппення перетинае шлях до даль-
шого дослщу. Питания про походжелня мови та про походження духа
(зароджелня свщомости) нертвиосилып й в)докремлен! одно в!д одного.
Якщо на перше ми можемо в)дпов)сти {“погаЫшиз (незнатимемо), а
майже д!зналися, то на друге можна сказати лише 1§пога:ии.«
(не знаемо), але до його виршення ми наближасмось. Вбачаючи в ба-
гагьох випадках вражаючу аналог!® поэтично! народньо! творчосги •:
творениям мовн, виникненяям окремого слова та можлив!сть досл!ди;ен-
ня не то ходу розвитку, а й самого зароджелня м!ту й нарбдньо-иое-
тичного твору, не вдаючись у метафизику, ми повинн! визнати можли-
в!сть 1 неметаф!зичиого дослщження початку мови. Заслуга В. Гум-
больдта, на думку Потеби!, полягае не в остаточних його висновках 1
виртпгеннях у цьому питанн!, а в перевесенн! його на психолопчний
грунт. В основному питанн) про стосунок думки до слова, за аяал)зою
антиномШ В. Гумбольдта, вяставляеться, як дыком прийнятне, твер-
дження Штейнталя.

«В середин! людського розвитку думка може бути ввязана в! сло-
вом, але опечатку вона, очевидячки, не доросла до нього, а на весо-
вому ступи! уявности покидае його, як не задовольняюче п влмог, вда-
юча'ся до свавыьних знаков (як у математиц!)*. Це стверджуеться спо-
йереженням над душевною дднльгпетю )ндив!дума, 1 питания про сто-
суноь мови до духа вароднього вирилуеться в тому роаумшн!, що мову
де можна ототожнювати з цим останн!м, бо як у житт! окремо! ос>и и,
так 1 в житт! народу мусять бутя явища, що попереджують мову I що
слщком за нею йдуть.

Що до лородження мови, то зам!сть свавиьного винаходу, «боже-
ственного» в!дкриття сл!д визнати в!чне творения П, при чому так, что
законы, за якимк вона твориться, визначетп, а обсяг 1 нав!ть р!д гво-
р!в литаеться невиразним.

Р0ЭД1ЛИ 4-Й 1 5-Й ХМоВОЯНавСТВО й психология. Лочуттьов! спри-
няття), переносили питания про походжеяня мови та стосунок думки
до слова на психолопчний гфунт, уявляють п!дх1д до розвязання пи-
тания про виникнення слова, про нерпп кроки ще! виключно людсько)
дальности в розд!лах 6-му и 7-му (Рефлективн! рухи й членороздтль-
ний звук. Мова почуття й мова думки).

Аиал!за почуттьових спринятпв призводить до остаточного виснов-
ку, який формулуегься так: «В удосконаленн! спринятпв що до 1х роз-,
дальности й об’ективпо! оц1лки(у вщзнаку в!д почуттьових спринятпв
у тварин), що помгчаеться вже в дитини, повинна полягати одна з
причин того, то людина — едина 1стота на земл!, що розмовляе. А
присутп1сть рефлективних руххв у звязку з душевним станом, затихан-
иям 1 прискорениям дихання, та. що з нем перебрав в звязку, органа
голосового, дае змогу найнепомшпшим особлнвостям безщльних хвилю-
вянь душ! виявлятися в звуках, передаватися зовшшньому св!тов!. Не
довп м!ркувандя та виб!р м!ж к!лькока засобами сполучення призвели
до гадки про звукову мову, а наперед поставлена пснхо-ф!з1олог!чна
потреба примушуе людину виявляти в звуках принайми! загальний ха-
рактер свого душевного стану.

Опечатку мимов1льне сполучення почуття, .яке хвилюе душу, в!
звуком переходить дал! в св'щоме користуванвя в членороздшьного звука,
який стае слух’яним знаряддям думки. При цьому членорозд1льний звук
стае виключною властив!стю людини, наедщком домовно! лояльности П,
осягненим ве вцразу, як I зазначене вище удосконалення спринятпв.

ЧлемороздЬпьнмй вигук, що еючатку не мав нгчого сильного з!
словом людини, зм1 иметься в слово п!д упливом звернено! на нього
думки, «объективно! оц!нки». При переход! вигуку в слово насамперед
повинна зменшитися напружешеть почуваняя, яке опановуе людину, що
вимовляе вигу к. В м!ру зменшевня потреби в'гдбивання почуття в зву-
ках, поб1льшуеться звязок звука з уявленвям (в широкому психолопч-
ному розумшн! слова). Звук, прбмовлений людиною, сприймасться нею
самою, I образ звука, прямуючи постШно за образом речи, асошюеться
з лею. Тепер це вже не рефлективний вигук, что з’являеться безпосе-
редньо. Виходить така схема утворення слова: образ речи, образ
звука Й пот1м самий звук. Але пд асоц!яц!я не дае ще зрозум!ння.
Потртбно ще, щоб слово оплнилося в устах инпюго, щоб стало зрозум!-
УХИ

лим для самого того, що промовляс, д!стати об’ективну ощнку. А п!д-
час розумшня звук проходить у наш!й думц! попереду свого значения.
У людини, що говорить, образ речи йде попереду образа звука й са-
мого звука. Як в1дбудеться ця перестановка, потр!бна для розум!нвя,
для пе! об’сктивно! ощнки? Що примушуе людину опечатку нагадати
св1й звук, а пот1м з’ясуватн його сприпяттям речи? Очевидячки, цей
самий звук, почутий од иишого. Але розвиток. слова в тому, хто ро-
зум^е. ним не зак!нчуеться. Коли нове сприняття речи виклпче в тому,
кого ми уявляемо розум1ючим, слухаючим, таке-ж саме попередне ! коли
вш вимовить звук, що прийметься тпм, хто слухас, 1 примусить його
зробити рух. зрозумйий тому, що говорить, наприкл., показати на ргч,
тод! лише той, що говорить, зазнае на другому зрозумшеть свого сло-
ва Схема складного процееу утворення слова виходить така: 1) зви-
чайне вгдбиваняя почуття в звуков! (б!ль— крик дитини «ва-ва!»);
2) св!дом!сть звука [дитина чуе в!д иншого «ваваЬ, згадуз св1й звук
(цеб-то образ звука, мускульн! рухи, що призводять до дП' голосов!
звязки та ин.), а пот!м б!ль та реч!, що викллкали и]; 3) св!дом1сть
зм!сту думки в звуков!, що потребуе зрозум!ння в!д другого (дитина
повинна спостереггя, що мати, напр., почувшп пей звук, в!дкидае р!ч,
яка запод!яла б!ль). Проетий латогном!чний звук опереджуе той сту-
пень мови, який зветься ономато-поетичним, коли звук впсловлюс не
б!ль, а взагал! явише думки.

Разом !з розумшням народжусгься ще одна важлива особливгсть
слова в поргвпянн! в вигуком. а саме так звана внутр!шня форма сло-
ва, що показуе на стосунок зм!сту гаданого до св!домости й визначае,
висловлюе не всю думку, не ввесь почуттьовий образ, а лише одну з
прикмет, яка заступая вс! останн!, 1хн!й цредставник, наприкл., в слов!
в!кно зазначае лише одну прикмету: те, куди дивиться (око), ! най-
ближче етимолойчне значгння його не мютить у соб! ьказ!вок н! на ря-
му, н! на отв!р. Вщповщаючи на запитання, яка буде внутршгня
форма, звязок 8нач1ння з! звуком у старовиншй форм! слова, просто
утвореного з вигуку, звязаного в прийманням речи. Потебня в!дпов!дае,
що Ц1вю звязуючою ланкою може бути лише почуття, вщчуте при
енрийманн!, яке виникае н!би символом сприняття. Таким чином, сим-
волгзм уже з самих початюв людсько! мови в!докремлюс П в!д ввук!в
тварин та вигук!в.

Хоч-би якам було, з! сл!в самого Потебт, незадовольияючим ви-
владене ним пояснения творения слова, безеумн(вне одно, що основою,
першим кроком у.цьоиу процес! епатогном!чний рефлективний звук,! варо-
дження мови не може вважатися за одну !з св!тових таеивиць, загадок.

Цей пог ляд на мову, як на процес рефлективно! дьяльности,
яекраво формулований, Ми зпаходиявгЧЙйДй^^йтушцй лвкщ! Потебт

• ?.> •. ч: л?’;.*.• . .. •,
1881—2 навч. р. (надрук. в твор! «Из записок по теории словесности*,
1905 р.): «Жизнь тела состоит в преломлении и рефлексии толчков,
получаемых извне. Чем сложнее и объединеннее тело, гем более пре-
образуется в нем внешний импульс. И жизнь человека,, наиболее слож-
ного из известных нам организмов, ксчерпивается рефлексиею. Только
кажется, что человек сам по себе может быть источником самодеятель-
ности.—Одно из таких человеческих рефлективных движений, служащих
отводом, предохранительным клапаном для жизненного механизма, есть
язык. В ряду человеческих деятельностей ниже языка по степени слож-
ности и большей важности стоят движения, прямо направленные к
устранению боли» (643—644 сгор.).

Тут, очеввдячки, тдкреслсяо те, що в 3-ому роздш Потебня ла-
зивае чинниками розвитку, прогреет. Це, з одного боку, загони пси-
х1чно1 дгяльности, однаковг на кожному ступи! розвитку людини—вели-
чина поелйна; а другий чиннкк— величина зшнна — результат ц!е1
лояльности в!д патогнотного рефлективного звуку до складового сло-
весного твору. Посилаючмся на сучасних досл!днпк1в I корпстуючись !х
лексикою (душа, душевний стан, дух ! т. и.), Потебня завжди одме-
жуаться в!д ухнлу 1х на б!к метафизики, лдареслюючи не раз. то
«можливо Й муепть бути пеметаф!зичпе доелдаення Й внр!шення пи-
тань про мову та думку. Зауваживгаи велику вартхсть для науки вчення
В, Гумбольдта, в!н помечав й велику хибу його. що в!н не мгг В1д1-
рватися В1д метафгзичного погляду на деяк! питания про мову.

В роздш 8-му: «Слово, як зас!б аперцепди» ми маемо майже
щюспйний етюд, що доповнюеться роздглом 9-м (Уявлення, м!ркування,
жвяяття). Основну думку, керуючу !дею його, Потебня тзнше на свохх
лекщях формулував так. Подключи умовно дшыйсть людини на теоре-
тичну Йпрактячну, д!знавальну й госнодарську, людипу можна внзна-
читп: 1) як гстоту, що розмовляе, утворюе постШно все нов! й нов!
вяаряддя вироблення думки, все нов! й нов! слова. 1 2) як гстоту. що
ностШно творить усе нов! й нов! знаряддя ввробництва, речей, од кре-
М1НН0Г0 молотка до парового молота, шляхом невпинного перетворювания.

Слово, як заегб аперцепщт, потргбно розрпти перш над усе в
дьому широкому значгнн! слова. До цього приводить нас анализа слова,
як органа, пю витворюс чи завжди иеретворюе нашу думку. Отзагаль-
ний хщ иге! анаши.

Аперцешця в психологичному розумгнн! слова спостерхгаеться всюди,
де дане сприняття доповнюеться й пояснюеться готовим уже присутнхм
запасом инших, попсредтпх. Вона с участь найдужчих уявлень у тво-
ренн! нових думок. Стушнь впливу одних думок на инпв може, очеви-
дячки, залежати або в!д сили почуття. що 1х супроводжуе, або в!д 1хи!х
л!нощ!в. Взагал! сила аперципшючих мае тотожна з Ххяьою органгзова-
н!стю. ВЦ ступня ц:е! остаиньо! заложить ! быьша широчшъ свщомосгл.
Те, що сприймасться й знову пояснюеться, мусять налсжним чином до-
тикатися до того, що пояспюс, бо без цього не е ыожливий наслцох
який уявляв придбаппя дут!, в кот}нй одбуваеться зрозухннпя.
новям образом» що аперцип!юеться, та попереднвг аперцишюючим <;
сшльн! рисп, як! можна назвати засобом аперцепщ! (ХегЫит сот раса-
Мота). В звичайному слов!, в пор1вяяйнях пародпьо! поез:и, в ножному
ат сгизпаиня ми бачимо порхвняяпя двох мпелелих одпнвць, двох
комплексов сприняглв, двох часто р1зяоман1тних груш Бути посереди
ником зпж двома такими трупами нарекал молва — морская вол-
на> слово може бути лише через те, що його власний найближчий
8м1ст, його внутр!шня форма охоплюе не вс! мрикмети, а лише
дсяк! або одну. Под!бно до рол! грошей в господарськой д:яльност! лю-
дини, розвиваеться пог.ад на ролю слова в обсягу духовно:, розумоып
лояльности, лк засобу апердепди, на ролю внутршгпьо! форми слова,
якавдаосио того, що через ц посередность гадаеться, вщносно того зя!сту.
якай заввди 1 в тому, що слухае, 1 в тому, що розмовляе, с субЧктие-
нкй, суть уявлення в найближчому розумшн! слова, представник, зашеник.

Не можна не пом!тити туг велику вартость цього вчбння Потебн
про так зваяу внутрошню форму слова, яка тотожна ! з внутрхшньоо <
формою складового художнього твору. Розглядаючи мовну творчеств 1 так
звану поетичну, як единий пронес, зауваживши, що як-бп слово не
було засобом аперцепцп, як-бл*не було слов з лепим етимолопчним зна-
ч!няям, то пак, з ясною внутрошньою формою, то не було-б о складовмх
художшх твор(в, Потебня шдкреслив, що «внутр!шня форма есть едь
ний обЧктивний змшт слова», Приймаючи до уваги тотожопсть
слова й складового твору з його водповдаою внутр!шньою формою, ми
мусимо визначити тут, що це положения мае гдибоке знач!нпя прл
вирошенн! питания про так званий формальний метод студоювання л:-
тературних творов. бдиний об'ективний змост художнього твору — не
його внутрппня форма, яка одпа, шьки одна, провадить до так званого
соцояльяого зм!сту, значшдя, пе! вм!иноо величиям суб’ективного,
Бдасового, национального характеру. Ця внутр:шня форма в такому
розум!нн1 мусить бути першим, головном предметом дослщження !сто-
рик!в л!тератури, як позитивно! науки, литературно! критики, а не пе-
ребою звуков, обл1к голосшок 'та шелеспвок 1 т. и. А користуваняя
твором критика, розулпння його, вияклення того зьпсту його, що По-
тебня эве знач1ияям, щеалом, завжди буде суб’ективним, але цл
субъективность не може бути пльки 1ндив)дуальною, а також класовою,
национальною. В цьому полягае життя Д1йсно художнього твору,

Витворення почуттьового образу, обробка його, видиення. одше!
ознакщ що переважас над рештою, визпачевня його . в сигов! приводе

. Т Ч-,

л , /.* • /ф . • ..
до утворення однощльности цього образа. Внутргшня форма не лише
осередок образа, його фактичяа одноц!льн!сть, а й зас!б розумгти себе,
аперцишювати сво! сприйманяя. Вона е не образ речи, а образ образа.
Вс! дальни перетвореяня почуттьового образа, виключно людськ!, в!дбу-
ваються в алерцепцц, що, у вщзнаку вщ звичайно! асощяцп й злиття
нових сприймань з попереднши, тотожна з формою, яка зветься м!рку-
ванням. Те, що аперцип!юеться, шддягае пояснению, е суб’ект, шдмет,
а що аперцишюе й визиачае. пояснив,—лрисудок, предикат. АИркування,
як основна форма думання, спостер!гаеться в кожному слов!, незалежно
в!д його сполучення з нашими, яке (слово) уявляе двочленну величину,
що складаеться з даяого почуттьового образа й уявлення (як я соб!
уявляю цей почуттьовий образ у слов!, що т!льки й в зюстом слова •
! що являеться представником, зам!сником («представителем») почуттьо-
вого образа (так званого «представления»). Участь слова в аперцешщ,
психолопчному мгркуванн! проводить до утворення загальних категор!й
мови-думки, уявних поняттгв. Суп!льн!сть м!ркувань, на як! розкла-
даеться почуттьовий образ, можна назвати через те анал!тичним сп!-
знанням образа, або поняттям. Слово е засГб до утворення понятпв !
при цьому не зовн!шн1й, як винайдене людиною знаряддя до писания,
рубання дров, а як рука служить за прообраз ра’зних машин (падиия в
руц!, молот, сокира й т. и.), так слово е прообраз далыппх будуванъ,
систем думки, знарядд!в спьзнання, отже й перетворення самого д!яча,
витворника, отже загального поступу.

Таким чином, розгляд елементаряого, але вже довить складного,
явища, яким е уявлення, м!ркування й поняття й процес! живо!' мови,
вистовлення йзрозумшня, знову приводе до широких узагальнень, при-
мушуе думку йти дал!, орган!зуе, можна сказати, нашу думку до апер-
цешщ цих широких узагальнень, до визнання 1'хньоТ потреби, об’ектив-
ности, правдивости. I зростае переконання, що мимовиьне й несв!доме
утворення такого зяаряддя думки й розум!ння, яким е члеиорозд!льний
звук, на перший погляд на диво просте в пор!виянн! з величию того,
що через посередн!сть Його досягаеться, уявляе могутне знаряддя по-
ступового перетворення всього нашого виутр!шнього життя шляхом ви-
творення ряда систем, що обхоплюють стосунок особи до природи, почи-
наючи в!д прийомгв м!тичного мислення й виходячи до сучасно! науки,
бо самий м!т з цього йогляду под!бний до науки в тому, що його ви-
творено прагненням до об’ектлвного опознания св!туг). В цьому, з рере-
конан ня Потебш, полягае основне завдання 1сторП мови. Так широко
поставлене питания про науку, що часто пЦпадае щлком вивченню
перебоя звук!в, одм!н! граматичних форм без сгосування до думки,—

9 Пср1вн. Бехтерев. Колевтивла рефлексология, 1921, СПБ.
справа далекого майбутнього. Але вчений, що порушив п, ыав у собг
певшсть, 1 його етюди про одмшу звукгв у звязку з етимолопею, оди1-
ною вначгння сл!в, Тхньо! впутр!шньог форми— чудовий доказ цього.

Потреба на початку досаду вдаинути встановлен! в мовознавств!
теорГГ не покидав дослцника й в останн!х роздмах, де складаеться си-
стема вивчення мови в Г! стосуяках до думая на Гумбо.чьдт1вських твер-
дженнях, до яких в!н заввди вертавться, н!би вивгряючи правдпвгсть цих
тверджень, н!би шукаючн фактов, що суперечать ‘визнангй ним теорй,
не заплющуючи очей на душевиу д!яльн!сгь людського колектпву, що
« теж бере участь в утворенш, перебудов! наукових систем. Так, повер-
таючися в передостаншх двох роздшх до явищ розмовя й розумшня
-при розгляд! аперцепцП, витвореняя поняттгв, до в!домо1 формули:
«всяке розушння с нерозуьпння, всяка згода в думках е незгода», в!д-
кидаючи фетишизм слова, що полагав в приписуванн! Йому того, що
суперечить ктиннгй його природ!,—Потебня особливо шдкреслюе пеми-
нуч!сть для нас, майже погребу, думки про можлив!сть розумшня иншого
в тому буквальному значГнн!, в якому це слово звичайно береться. Це
!люз!я, але !люз1я велична^ доконче потребна, як та, за якою ми поби-
то бачимо сам! речь а не свох враж!ння вщ них, — це !люз!я, па як!Й
будуеться все наше внутргшне -життя. Хоча й чужа душа — таемнипя
для нас, але багато важить уже те, що при розумшн! до руху наших
власних уявдень примппуеться думка» що те, що мн гадаемо, разом на-
лежать 1 иншому.

Останнхй розди, прнсвячений виключно складним явищам молви й
думки, поези й проз!, мистецтву й науц! й почастн м!товц ввесь збудо-
вано па аналоги прост!ших явищ розмови й розумтиня в слов! та склад-
них будувань думки й слова. На 40 сторгнках цього етюду викладено
щлу дисертагцю, що перебудовуе звичайп! погляди л 1тер атурн!, естетичн!,
що руйнуе й тут д!лу низку наукових забобошв 1 дае струнку систему
факт!в мови й письмвнства, еволющю вгд прост!ших явищ мови до
найскладаших. Це —свого рода поетика, до дього часу не лише не
використана в наших шдручниках так звано’! теорП словесности (школа
завжди вщстае од життя й науки), а й у спеп!ялъних пауково-лгтера-
турних колах не то, що не визнана, а мало в!дома.

31 звичайними заражениями «мабуть», «здаеться нам» у початку
цьог(к роздЛу встановлюеться широка перспектива зазначено!’ вище сис-
теми фактгв мови та намТчавться метод досл!ду — ототожнення моментов
слова й поезй, мистецтва взагалЕ «Символизм мови можнаназвати пое-
тичшстю; забуття внутр!шньо! форми здаеться нам прозаТчшстю. Якщо
це правдиво, то питания про зм!ну внутргшяьог форми слова
тотожне з питаниям про стосунок мови до поезп’ й прози, цеб-то до
лгтературно!' форми взагалЕ Поез!я е одне з мистецтв, а через те звя-
зок П з мовою повинен показувати на спгльн! сторони мови й мистецтва.
Може. под1бн!сть моменпв слова й витвору мистецтва ще н!чого не
говорить, але вона полекшуе принайми! дальни висновки».

Р!вноставл’ення трьох моментов слова (зовношньо! форми. змгсту
й внутрппньо! форми) з трьома такими-ж моментами витвор!в мис-
тецтва (статуя, картина, роман) призводигь до висновку, що мова, у
всьому свойому обсягов!, як 1 кожне окремо взяге слово, в!дпов!дае
мистедтву не лише своими елементами, а й способом гхнього з’еднання.
I ще виразнгше: синтетична, творча д!яльл!сть, що зветься процессы
утворення мови (а цей процес вино одбуваеться), не е образ 1 лод!б-
нгсть творчости в мястецтвц а е поспйно доюча сила 1 в мов!, 1 в
мистецтв!, ! в науцъ Мова складасться не лише з певних стих!й—
елеменпв, а з метод, що направляють роботу духа в мистецтв! Й у
наущ, в поезй й проз! в широкому значгнн! слова, цеб-то в яаущ.

Досить перед!нити деяк! загальн! положения, щоб нам уявилась
яскрава, рельсфна картина дшнаъалыгог теоретично! д!яльности, шляхи
й засоби яко! визначепо властивостяма мови, як лояльности.

Художник, розмовляючи мовою свого мистецтва, не переказуе свое!
думки, а збуджус в иншому його власну. Зм!ст художнього твору, коли
його закончено, розвпваеться не в художников!, а в тому, хто його
розумое, корнстуеться ним. Суть, сила, що теж краса, життя цього твору
не в тому, що розумов автор його, не в його думках, !деях, а в тому,
як в!н впливае на глядача, читала, цеб-то в невичерпашй можливост!
нових 1 нових ЗМ1СТ1В, !дей. Ц! 1де1, цей змгст, що вкладаеться нами
в тв!р, забежать в!д образу, цеб-то внутрошньо! форми (властявости й
вваемовщносин ф!гур у картин!, под!й га характер!» — у роман! йт.и.),—
цей зм!ст М1Г-би й не вважати художник, що задовольнявся в моменти
творчости точасовими потребами свого життя, часто досить вузькими.
Заслуга художниксва та шншсть образу полягае не в тому пшштшГх
змюту, який ним мислився при творенн!, а в певн!й гнучкост! образу,
моц! внутрппньо! форми. що направляв нашу думку, збуджув в нас
яайр!зноман!тн!ший змгст. Витворн темпих вшв, темних людей можуть
збер!гати свою художяго щнн!сть ! в паси високого розвитку культура,
завдяки тому, що образ добре покраяний ! мщно зшитий.

Приоадаючи до !деала, до образа в мистецтв! значгнпя внут-
ршньо! форми слова, цеб-то уявлення. що об'еднус почуттьовий образ,
що бере в залежнгсть його зрозушння, треба визнати, каже Потебня,
що мистецтво не вгдбивае д!Ясности (в розум’гнн! сущльности безпо-
середнгх сприняттгв, позбавлених Ице всяко! обробкл). а певним чином
змтнюе, !деал!зус д!йсн!сть. Таке !деал!зуваяня, зауважуеться тут-же
поб!жно, властиве не то мистецтву, а й усякгй теоретичной доялькост!
людини, конечна мета яко! перенести в крагну 1дей усю природу, зр!в-
нити за обсягом зм!ст свого досвцу з! свотом. 1а цього випкае потреба
обережного поводжеяяя з вир азом: «мистецтво шдвищуе природу», а
також неаотр!бн!сть пор!вняння мистецтва з природою. Можна говорит
про особливяй вплпв мистецтва на людину, порпшюючи з впливом на
не! явищ природи й людського житгя. що видко з того, що багато
явищ природи не викликають жадного интересу в д!йсносл, але мщно
вражають, коли диком правдиво, очевидячки, водображет в мистецтвЕ
Причину цього можна вбачити в тому, що мистецтво, лишаючнся згод-
ним з природою, розкладас явища П так, що р!зб’ярство, напр,, вообра-
жав лише пластичну красу форм, одсуваючи р!зноман!тн! врашння
кол1р!Е, малювання—лише св!тло, т!н! й кол!ри и т. и. А, кр!м того,
кожний окремий тв!р. поетичний, мальовничий, обминае багато непо-
тр!бних рис у реч!, даних у д!йсносп Й- приступиих засобам мистецтва.
Друга особливтсть художнього образу — змальовувати частику зависть
щлого, одипичн!еть 1 безконечнкть, яка полягае в тому, що, звертаю-
чися в хвилину творчости до дуже т1сного кола почуттьових образов,
тут-же стае типом, !деалом, початком бесконечного ряду; вона, ця особ-
лйыотъ, щлком в!дпов1дае властивост! слова, що опечатку е образ дуже
обмеженого конкретного почуттьового образу, але шд упливом уявлення,
внутр!шньо1 форма, тут-же дктае можлив!сть узагальнення.

В1ДНОСИНИ слова й мистецтва до свщомости того, що вже в в св!-
домост!, пеб-то до самосвщомости, насампедед виявляються в заслокою-
ючому вплив! мистецтва завдяки його !деальност!, образовост!, завдяки
тому, що воно звязус м!ж собою явища за законом ритму, гармони,
робить думку чиспшою й простотою, дае И образ, и зрозумшяя ранош

усього самому 1УД0ЖИИК0В1, подобно до того,
так поетичного твору с насадок уявлення в
лення в слов! та !деал. образ у мистецтв!,
хвидюе людину, знищус вдаду останнъого,

як заспокоююча сила слова
слов! образа поезн. ‘Уяв-
розкладаючи почуття, що
водсуваючи його в минуле

(поровн. у Пупшна: «прошла любовь, явилась муза*). Необ’ектований
стаи душ! скоряе соб! ев1дом!сть, об'ектований у слов!, у витц&р! мис-
тецтва скоряеться 18, лягас в основу далыпо! душевно! д!яльности. Зв!дси
як слово, як ! всякий художя1Й тв!р, зак!нчують пер!оди розвитку ху- ,.ч.
дожника, служать за поворотний пункт Його душевного життя, що ствер-
джуеться признаниям поет!в, художников пенделя, р!зця.

Хоч-би якою стала доля мистецтва в дальний еволюцй людсько!
культури, в наведеиих що-й-ио загальних твердженнях нам!чеяо той
шлях, а якого не з!йде людство, доки воно не зречеться слова, як'зна- ?
ряддя думки.

Процес одр^знення поезй й прози, як явищ мови, змальовано ;> •
лише в загальних рисах. Протиставленпю прози й поезп, науки Й;^’\
мистецтва, як двох прийом!в д!знавально! дальности, надано особлив}^

, •-.. ЙЙ:

' .. ... . :.. ..
• V

увагу у видаиих по смерт! Потебн! «Записках по теорн словесности».
Тут немае ще тхй визначености, категоричности, яка спостершаеться в
останнйх досадах. Але й тут уже выставлено декотрх непохитю твер-
дження.

«Поезхя й проза — двх методи внесения звязку й закхнчености в
рхзноманхтнхсть почуттьових сприймаяь, два напрями думки, що шд-
тримують 1 ' доповнюготь одни одного. В поезп, в мистептвх заявок
образа й хде'х не доводиться, в науцх шдлягання факту законов! по-
винно бути доведене, I сила доведена, доказав— мхра 1стини. Що декше
аперцишюеться художнхй образ I що бйьша звязана з дим утхха, то
досконалхнхям 1 закшченхшим здаеться нам цей образ. Що бшше розу-
мхемо науковий факт, то б!лыпе вражае нас неповнота його аналхзи,
розробки».. .Всяка наукова система приймаеться «поки-що»; всяка така
система розвалхосться в!д будь-якого факту, що не увхйшов у мед в!д
усяко! докладнхшо! аналгзи факпв, що в що систему увхйшли; а число
фактхв не може бути вичерпане, 1 повна розробка 1х неможлива. Зв1дси
повстае постхйна зм!на висновкхв, законов х в!чна незадоволелхсть через
пеможливхсть установим аналхтичним шляхом гармоихю свггу. Поезья,
винагороджуючи невдосконалецня науково! думки, задовольняе приро-
джепу людпн! потребу бачити вЬюди сущльне Й доскояале. Вона не то
приготовляв науку, а й часово влаштовуе й довершус пдаесену нею
невысоко в1д земл! будову. Звщси—давно спостережена схолйсть поезп
з фхлософиею, з тою рхзницею, хцо остання не вс1м приступна, П важ-
кий Х1д дуже помалу вигоюе страадання хототи, яка мислить. В цьому
випадку, виручае мистецтво, зокрема поезхя.— Забуття внутрхшяьо!
форми слова, втрата поетичности слова й разом хз тим розвиток по-
нятая з почуттьового образу—явища обопыьно залежнх, як поезхя й
проза. — Впххдна точка мови Й свщомо! думки—порхвняння.

Дналхза хце! форми мови Й думки та народньо! прикмети, що з
не! повстала, зЦвдяки ведомому станов! думания, яке шзнхше Потебня
охристив мхтичним, приводить нас до перводжерела ще! причинного
звязку явищ, яка уявляе одну з головных умов п1зн1пю1 науково! думки.

Мистецтво — процес об’вктлвування первхсного запасу душевного
життя; наука — процес об’ективування мистецтва. Так! головнхлхх ви-
сновки, що витхкають з основного'потляду на слово, мистецтво й науку,
як дхзнавальну, теоретичну творчу дхяльнхсть. Блискуча аналхза фактов
пнсьменства, поезП й прозы, мистецтва 1 науки мае й до цього часу <
величезну наукову щннхсть. Загальне вражхння у всякого неупередже-
ного читана, що володхв певною дозою поривання до внутрхшньо! сво-
боды, приводе його до думки, що ми ошшилися в лхс1 наукових забо-
бонхв, в!д владою традищйних ноняттгв та уявлень, що единим засобом
до повиьнеиня од них е правильна оцшка тих знаряддхв вироблювання
думки, що утворюються новою Й не залишають нас на верховиках науки
та мистецтва. Приймаючи щосъ за Гетину, ми не повинн! робити з не!
кумиру, щрб схиляншг перед ним не заваджа-ло дальшому руховГ думки.
ТГ чн ишш пауков! забобонн або гстнни, що готов! стати забобонами,
с насадки не невдосконалення одя1еТ науки, а загальний стан знания,
зусиллГв лвдсько! думки, насадкГв, досягнепих у даплй момент усгею
сущдыистю рГзних наукових царин.

В ввязку з Д1сю думкою, не можна тут не зауважити того харак-
терного для Потебш наукового адогматизму, що завжди почуваеться в його
досадах. Висловиынися в одному мющ (IV розд1л), що поняття, як 1
багато иншого в жятп особи й народа, залишиться назавжди величиною
виконаною, скавемо, ломножеяням вГдомлх умов на неводом! нам 1, ма-
буть (вероятно), «нексследимые силы», Потебня каве; «Здесь нет при-
зыва к смиренному бездействию, основанному на том, что ум наш
слаб, а пучина премудрости бездонна» и есть только законное сомнение
в близости конечной мысли, т. е. знания связи явлений». Церекопання
в тому, що аналхза фактов до конця не можлива, а, значить, не мож-
ливе й остаточно знания звязку явлонь, приводило Потебню лише до
друто! думки, що цс в той-же час в головна умова наукового руху, що
без цього не було-б життя, а була-б смерть пауки.

Сказаного, вваасасмо, досить, щоб пересвщчитись у тому, як ши-
роко поставлено було заедания ГсторП мови й письменства, як точно,
виразно накресдепо шлях дослодження цих двох дос! розрознених нау-
кових диецшшн, 1 як далеко ми ще й у цей час од тако! постанови
загальното нитапня про стосуваяня думки до слова, про ролю слова в
широкому значшнГ слова в Д1знавальн1й, теоретичной дхяльносп людини
в доелгдах про мову, письменство, мистецтво.

В. Харцгев.
ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ.

Переиздавая 3-м изданием «Мысль и язык», присоединяем статью
«Язык и народность», напечатанную в «Вести. Европы» 1895 г. и пе-
реизданную в большом труде того же автора «Записки по теорш сло-
весности», в видах ознакомления более широкой публики с идеями
автора о значении языка и языкознания.

Маленькую черновую заметку «О нащонализмй», быть мотнет, по-
служившую для статьи <.Языбъ и народность^, печатаем, не желая,
чтобы пропадали выраженные в ней мысли того же направления.

М. Потебня.

1912 г.
ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ.

Сочинение «Мысль и язык», обнародованное лет тридцать тому
назад в «Журнале Министерства Народного Просвещения» за 1862 г.,
в настоящее время сделалось большою библиографическою редкостью
и даже совсем почти позабыто. Между тем оно имеет важное значение,
которое, можно надеяться, с течением времени будет только возра-
стать. В этом своем сочинении покойный А. А. Потебня, излагая взгляды
Гумбольдта и его школы на отношение языкознания к психологии и
логике, выставил ряд своих собственных выводов как по этим общим,
так и по многим привходящим сюда частным вопросам,—выводов, ста-
вящих задачи русского и вообще славянского языкознания на широкую
основу истории мысля. Развитые здесь взгляды покойный автор про-
водил во всех последующих своих трудах, находящихся вследствие
этого в столь тесной связи с его сочинением «Мысль и язык», что чи-
тателю, незнакомому с последним, миогое в них будет представляться
неясным, недосказанным. Это особенно может относиться к его «За-
пискам по русской грамматике>>, где, рассыпая поражающие меткостью
и новизною выводы при анализе отдельных явлений, он мало заботится
об общей связи между частными своими обобщениями, полагая, пови-
димому, что читатели и сами сумеют найти ее при помощи сочинения
«Мысль и язык», представляющего стройное изложение почти всех
основных взглядов покойного на отношение слова к мысли. Этих своих
взглядов А. А. Потебня держался до конца своей жизни, о чем, между
прочим, свидетельствует оконченный незадолго до его смерти и приго-
товляемый ныне к печати Ш-й том «Записок по русской грамматике»,
где, разбирая мимоходом некоторые воззрения, изложенные в новейшей
книге Макса Мюллера—Баз Бепкев 1ш ЫсЫе бег ЗргасЬе (1887 г.),
он противопоставляет им свои давнишние взгляды на отношение эле-
ментов слова к понятиям и представлениям, и вообще грамматики к
философии.ДКоснувшись сочинения Макса Мюллера, появившегося не-
давно и в русском переводе под заглавием «Наука о мысли», кстати
заметим, что некоторые из весьма важных научных положений, вы-
работка которых тут приписывается новейшим западно-европейским
ученым (Нуаре), давно развиты А. А. Потебнею в. переиздаваемой
теперь его ранней работе, аналогичной по содержанию "б новою кни-
гою английского языковеда.

' , АГ. Дрино».

1892 г- '

' • ?; ’5. ::***<&$»• : .
мысль и языкъ

Мысль и языкъ.

I. Намеренное изобретете и Божественное создание языка.

Вопросъ объ отношении мысли къ слову ставить лнцомъ къ лицу
съ другим! вопросом!, о происхождении языка, и наоборотъ попытка
уяснить начало человеческой речи, неизбежная при всякомъ усилш
возвыситься надъ массою частных! данных! языкознанья, предпола-
гаете известный взглядъ на значеше слова для мысли и степень его
связи съ душевною жизнью вообще.

Имея въ виду изложить некоторый черты той теор!и языка, осно-
вателем! коей можетъ считаться В. Гумбольтъ, мы, по свойству самого
предмета, должны вместе говорить и о происхождении слова. Начнем';,
съ указаюя на некоторые прежнее взгляды, которые должны быть раз-
рушены, чтобы дать место иовымъ.

Прежде всего должны быть устранены взаимно противоположным
4;#нен1я о сознательном! изобретении слова людьми и о "непосредствен-
ном! со,здании его Богомъ. Оба эти мненья очень стары, но возобновля-
лись и въ недалекая, отт. насъ времена и всегда, несмотря на различав
вь частностях!, сходились въ основных!, положетяхъ, заключающих!
въ себе внутренняя противореч!я.

Теория сознатсльно-намереннаго изобретения языка предполагает!,
что природа и формы человеческой жизни податливо-готовы принять
все виды, канне заблагорассудить имъ дать произволъ человека; она
построена на вере во всемогущество разума и воли, на что-бы они
ни были направлены: на преобразования государства, литературы или
. .языка. Последователи этой теории придавали особенный весъ произ-
вольности некоторых! правил! литературного языка и отсюда заклю-
чали о конститутивном! вл1ян1и грамматических! работ! на языка,
вообще. Цель грамматики, говоритъ Мерзляковъ, «оградить языкъ отъ
чуждаго ВЛ1ЯН1Я, т. е. сохранить его чистоту и характер!, определить
каждаго слово собственность, доставить каждому надлежащая границы
значешя, т. е. даровать ему точность и определенность, несмотря
иа прихоти употребленоя. которое, хотя въ вечной вражде съ грамма-
тиною, но совершенно уничтожено быть неможетъ как* средство, при-
дающее слогу иногда кратность, силу или, по-крайнен-мере, живость
и легкость» 1 2 3).. «Язык* отечественный», по словам* другого ученаготого
времени, Каченовскаго, «неможетъ быть точным*, постолннымъ, совер-
шенно вразумительным* въ самых* малейших* оттенках* понят!#,
если грамматика непредпишетъ ему твердых* правил*... Каждый языка»,
доколе иеимЪетъ своих* собственных* правил*, известных*, извле-
ченных* изъ его внутренней природы, дотолЬ подвержен* бывает*
частым* измененьям* от* килюя на него других* соседственных* или
даже отдаленных* языков*». Здесь некоторая примись чуждой этому
направленно мысли о самостоятельности и народности языка, по всегда
за т^м* опять переход* къ любимой темё — неограниченной власти че-
•' яовека: «когда-же появляются сти благодетельные законодатели, отече-
ствённому языку своему назначагощте круг* его дЬйствтя и пределы
его движен1ям‘? Без* сомнйнгя, уже в* то время, когда язык* сделался
уже богатым*, по мере приобретенных* народом* познашй, когда в*
• народе явились уже превосходные писатели, одним* словом*, когда
просвещение пустило уже глубоко свои корки» *). Таким* образом*,
законодательство, сообщающее языку вей требуемым превосходным ка-
чества, возможно только тогда, когда язык* сам* прЬбрФл* их* и нс-

1 нуждается въ законодательстве. Употребление, враждующее с* грамма-
тикой и неосуждаемое на смерть, только ради некоторой приносимой
им* пользы, оказывается единственною законодательною властью; но
такъ-кмъ оно прихотливо и непостоянно, то можно думать, что въ
языке вовсе нет* законов*. Все въ нем* какъ-то случайно, такъ-что,
наир., разделение его на наречья неесть следствие в* ном* самом*
сокрытых* усдовгй жизни, а дЬло внешаихъ обстоятельств*, въ род*
татарскаго погрома: «исполинскими шагами текли Россы к* обогащен!»
своего языка: как* вдруг* гроза, которую честолюбие князей давно
готовило, обрушилась над* нашим* отечеством* и истребила только
возрастаете успехи просвещенья... Северо-западная часть России за-
няла много слов*, а еще бол'Ье окончаний (?1), свойственных*
языку литовцев*» (оттуда белорусское наречие); «язык* южной Руси,
потеряв* сродство съ словяно-русскимъ, совершенно приблизился къ
польскому» (оттуда малорусское наречге); «все-же государств^... пере-

, нимало множество речешй татарских*» 8).

С* подобными убеэденгями въ господстве произвола над* языком*
I странно сталкивались мнШя о необходимости и важности слова.

; . Словом*, говорит* Ломоносов*, который здесь может* нам* служить пред-

1) Труды Об. Люб. Русек. Слов., I, б, 1812 г.

») 1Ь.» IX. 19—20. 1817. Ср.^ер&д. Тр. Об., 1, 58.

3) Орпатовойй, Новейшее лачерт. нравна Росс. Грам. Харькову 1810 г.. 28.
□

< ставнтелемъ многпхъ друтихъ, человйкъ превосходить прочихъ жи-
вотныхъ, потому-что оно д'Ьлаетъ возможнюъ общение мысли, связы-
ваетъ людей въ общество. Люди безъ слова были-бы похожи на раз-
бросанныя части одной машины: «не токмо лишены-бы были согласнаго
общихъ д’Ьль теченья, которое соединешемъ разныхъ мыслей управляется,
но я едва-ли-бы не были хуже зверей*1). Очевидно, что человйкъ въ
такомъ состоянья, когда онъ хуже зв!ря, н^йожетъ быть изобр4та-
телемь языка, который ставдтъ его выше прочихъ животныхъ, а пе-
гому можно-бы думать, что слово врождено человеку; но ото не такъ, /

чм потому-что необходимымъ и, врожденнымъ въ челов'Ьк’Ь можетъ быть 3

признана разв4 мысль, но не связь ея. съ членоразд-Ъльнымъ звукомъ. V

м Звукъ есть средство выраженья мысли очень удобное, но не необхо- *
димое. Неудобство мимики, какъ средства сообщенья мысли, по Ломо-
носову, только въ томъ, что движеньями нельзя говорить безъ св-Ьта2).

Музыкальный свойства голоса тоже только отчасти неудобны; пб-

* вышенье и пониженье, степень силы и долготы даютъ звуку столько
разнообразья, что, если-бъ возможны были люди со струнами па груди, *
но безъ оргаяовъ слова, то звуками струнъ они могли-бы свободно вы-
ражать и сообщать другимъ свои мысли. Съ Другой стороны, и мысль
существуетъ независимо отъ языка. Конечно, еелн-бы понятье было1

V невозможно безъ слова, то языкъ немогъ-бы быть человЪческимъ изоб-
Р'кгеяьемъ, потому-что одни членораздельные звуки еще не языкъ, а
иредположивъ существованье изобретающей мысли до языка, т^ыъ
самымъ нужно было-бы предположить-м слово, такъ-что для изобретены
языка былъ-бы нужеиъ готовый уже языкъ. Но такое затрудненье
устраняли утвержденьем?», что какъ чувственный воспрГятья и мгь
воспоминанья происходить л въ челов1кй и въ животномъ без помощи
слова, такъ и общья представленья только удерживаются въ памяти,
сообщаются другимъ ц совершенствуются, а не образуются посред-
сгвомъ слова. Согласно съ этимъ. мненья последователей этой теорьи о
происхожденья языка совершенно противоположны приведенному въ ней
ноложеьпю о его необходимости.

Сначала люди жили, какъ животные потомъ почувствовали собу- «•

ждете соединиться въ общество и найти средство взаимнаго сообщенья
мысли. Вероятно, прежде всего ведала пмъ на умъ мимика, но впо-
гдЪдствш опи увидали недостатки этого языка, заметили, что душевный
движенья заставляюсь ихъ издавать известные звуки, и что посред-
ствомъ подобныхъ звуков?» животныя пояимаютъ другъ друга. Есте- Н- -
ственно было применить къ д'Ьлу это открытье и сделать звуки зна-
ками мысли. Первыя слова были звукоподражательный. Изобретателя —

*) Лом.т Грам., § 1. (Цитировано с пгкоторфи изменениям. Ред.).

>) П>.. § 8.
языка поступали подобно живописцу, который, изображая траву или
листья древесные, употребляешь для этого зеленую краску; желая, напр.,
выразить предметъ дикШ и грубый, избирали и звуки дикье и грубые.
ЗатЪмъ, ободренные успехомъ, люди стали выдумывать слова, им'Ъвппя
' бол'Ье отдаленное сходство съ предметами. Изобретете словъ для общихъ
представленья тоже непредставлло особенных трудностей: общья пред-
ставленья уже были: должны были явиться и названья для нихъ, потому-
что, въ противном!» случай, пришлось-бы пе только для всякого новаго
предмета известного рода, но и для всякаго новаго восприятья того-же
предмета иметь особое слово, а такого множества словъ немогла-бы
вместить никакая память, да и самое пониманье было-бы невозможно,
Такъ появились и части речи: нужно было назвать субстаящю — выду-
мывали существительное, сами незная, подобпо ньшйшяимъ необразо-
ваннымъ ладоъ, что это — существительное; требовалось обозначать
качество—выдумывали прилагательное л т. д. ПеслЬдуетъ пора-
жаться глубоки мъ разумомъ, съ какимъ въ язык'!; звуки передаютъ
изгибы мысли, потому-что языки, подобно вс'Ьмъ челоь'Ическимъ изобре-
теньями», вначале грубъ и только исподволь достигает!» совершенства
(при чемъ забывается принимаемая многими и въ XVIII в. мысль, что и
грубейше языки устроены премудро, т. е. стоять бесконечно выше
намеренного, личнаго творчества). НеслЬдуетъ также слишкомъ уди-
» впяться изобр’Ьтателямъ языка, потому-что д-Ьло нхъ вытекло не изъ
* глубокаго размышления, а изъ чувства нужды1) (как!» будьто наше ува-
жение къ великому человеку Уменьшится отъ того, что ему необходимо
было самому сознать необходимость истины, прежде чемъ показать
ее свету).

Противоречье между необходимостью языка и произволомъ въ его
изобретенья совершенно верно общему направленью теорьи сформули-
ровано у Орнатовскаго: «языкъили слово, въ обширнййшемъ смысл!», есть
способность выражать понятья членораздельными звуками; языкъ, въ
теснейшемъ смысле, есть содержанье (по Тидеману, прямо, собранье)
вс1хъ тйхъ членораздельныхъ звуковъ, которые какой-либо народъ.
по общему согласью, употребляешь для взаимного сообщены? по-
нятий* * 2). «Даръ слова есть даръ общьй, естественный, необхо-
димый; напротивъ того, языкъ, употребленье сего дара, есть нечто
искусственное, произвольное, зависящее отъ людей»; онъ
есть изобретенье» «следствье договора, заключенного членами об-
щества для сохраненья общаго единогласья» 3).

я) Такъ Тидеманъ (XVIII в.) и «в, др., см. 51еш11ха1т Пег Сгьргип^ <кг БргасЬе.

2 е изд., 5 — 12.

’) Ор и ат., Нов4йш. начерт. икр., стр. 37.

3) 1Ь., стр. 8, 36.
• Въ мысли о постепенномъ совершенствовании языковъ видно за-
конное стремленье низвести къ возможно менылимъ величинамъ все
врожденное и сразу данное человеку; но это стремленье, дурно на-
правленное, привело къ тому, что искомая величина, высокое развита
человека, принята на данную и уже готовую. При этомъ самый про-
цессъ исканья оказывается издишнцмъ, Такъ, напр., языкъ нуженъ для
общества, для согласнаго теченья его дйлъ; но онъ предполагаетъ уже
договоръ, следовательно общество и согласье. Совершенствованье мысли
возможно только посредствомъ ея сообщешя, науки, ььоэзш, следова-
тельно—слова; но слово возможно только тогда, когда мысль достигла
совершенства, уже и безъ него. Н1тъ языка безъ пониманья, но пони-
манье возможно только посредствомъ словъ, незаменимым самою вы-
разительною мимикою. Полояшмъ, что можно условиться, посредствомъ
мимики, называть столъ ст о л ом ъ, но тогда нужно будетъ принять, что
въ другихъ предшествующихъ случаяхъ связь между членораздельнымъ
звукомъ и мыслью была непосредственно понятна, т. е., что, рядомъ
съ произвольно выдуманными л условными словами, были ВЪ языке
слова непроизвольный и всемъ одинаково вразумительный, безъ дого-
вора. Это уничтожаетъ основное положенье, что языкъ есть дело до-
говора, наборъ условныхъ знаковъ.

Второе предположенье, о Божественномъ начале языка въ нераз-
витой форме, впервые появилось, по всей вероятности, задолго
до разсмотреннаго выше, но оно имеетъ место и въ исторш развитья
блиэкихъ къ иамъ по времени взгдядовъ на языкъ. Мысль, что въ
языке есть много сторонъ, о которыхъ н неснилось человеческому про-
изволу, и что сознательно направленный силы человека ничтожны въ
сравненья съ задачами, который решаются языкомъ, можетъ служить
спасительнымъ противодействьемъ теорш вамереннаго изобретенья; но
въ теорш откровенья языка эта мысль представляется въ такомъ виде,
что уничтржаетъ или себя, или возможность наследованья языка вообще.

Откровенье языка можно понимать двояко: или после созданья
Богь въ образе человеческомъ быль учлтелемъ первыхъ людей, какъ
полагаетъ Гамавнъ1), или-же языкъ открылся первымъ людямъ посред-
ствомъ собственной ихъ природы.

Въ первомъ случае предполагается, что Богъ говорилъ, а люди по-
нимали; но какъ даръ невозможен^ безъ согласья принимающего, такъ
пониманье Божеотвеянаго языка предполагаетъ въ человеке знанье
этого языка, возможность создать его собственными силами. Дети вы-
учиваются языку взрослыхъ только потому, что при другихъ обстоя-
тельствахъ могли-бы создать свой.

81мп1Ьа1, Вег Бгзрг. а. 8рг., 56.
Во второмъ предположении, что язпкъ непосредственно вложеяъ въ
природу человека, тоже два случал: 1) если даны человеку только ьч-
родыши силъ, необходимыхъ для созданья слова, и если развит!© этила,
силъ совершалось по законами природы, то начало языка вполне че-
ловеческое, и Богъ можетъ быть названъ творцомъ языка только въ
томъ смысле, въ какомъ онъ—Создатель м!ра; 2) поэтому остается
только одно предположение, что высоко совершенный лзыкъ непостижи-
мыми путями сразу впушенъ человеку. Т-Ьмъ самымъ вся сила теории
Божественнаго создан!я языка сосредоточивается въ утверждении пре-
восходства первозданнаго языка надъ всйми позднейшими.

Такъ-какъ теперь языкъ образованная народа, по объему и глу-
бине выраженной въ немъ мысли, ставится выше' языка дикарей, то и
совершенства первобытного языка могли состоять не въ одномъ только
'благозвучш, но и въ достоинстве содержав!#. Божественный языкъ во
всемъ додженъ быль соответствовать первобытному, блаженному состоя-
ние человека. «Тотъ языкъ», говорить К. Аксаковъ1), «которымъ Адамъ
въ раю назвалъ весь м!ръ, быль настояний для человека; но чедо-
вйкъ несохранилъ первоначальная блаженная единства первоначал^
. ной чистоты, для того необходимой. Падшее человечество, утратинъ
первобытное и стремясь къ новому высшему единству, пошло блу-
ждать разными путями; сознаше, одно и общее, облеклось различными
призматическими туманами, различно преломляющими его светлые лучи,
и стало различно проявляться». Въ этихъ замЬчательныхъ словахъ со-
браны все несообразности, которыми страдаетъ теоргя откровения языка.
Мудрость, дарованная въ начале человеку безо всякихъ усил!й съ
стороны, а вместе нераздельный съ нею высок!# достоинства язык-1,
могли только забываться и растрачиваться въ послгЬдуютихъ страй
ствовавйяхъ человека по земной юдоли. История языка должна быть
истор!ею ея дадешя. По-видимому это подтверждается фактами: ч4мъ
древнее флектирующей языкъ, темъ онъ поэтичнее, богаче звуками л
грамматическими формами; но это паден!е только мнимое, нотому-что
сущность языка, связанная съ нимь мысль растетъ и дреусп4ваетъ. Про-
гресеъ въ языке есть явлеше до такой степени несомненное, что даже
съ точки противоположной ему теор!и нужно было признать, что един-
ство, ,къ которому стремится человечество своими средствам?, выше
того, которое скрыто отъ насъ «призматическими туманами*. Еслк-же
языкъ, которыми говорить челокЬкъ, бывднй еще только сосудомъ в^с-
шихъ ктн1й, въ чемъ-нибудь несовершеннее языка людей, которымъ
дана свобода заблуждаться, согласно съ ихъ щшродою; то роль, предо-
ставляемая Божеству въ создавай язцка, бледна, въ сравнения съ уча-

1) Опыты Русс?. Грам. Я- I. Вып. I. у^О; Стр.-В. *
е-пемъ человека, чтб не можетъ быть соглашено съ чистотою релипоз-
ныхъ вЪроващй. V

Самое раздробление языковъ, съ точки зрйщя исторш языка, не-
можеть быть названо паденгемъ; оно не гибельно, а полезно, потому-
что, неустраняя возможности взаимнаго понимания, даетъ разносторон-^
ноеть общечеловеческой мысли. Притомъ, медленность и правильность,
съ которою оно совершается, указываете на то, что искать для него
мистяческаго объяснена было-бы такъ-же неуместно, какъ, напр.,
для изменен^ земной коры или атмосферы *).

II. Беккеръ и Шлейхеръ.

Нисколько дольше остановимся на теории безсознательнаго проис-
хоаденхя языка, построенной иа сравнении языка съ физиологическими
<Я'иравлен1ями или даже съ целыми организмами. Однимъ изъ предста-
вителей этой теорш будете намъ служить Беккеръ, авторъ книги:
«(кцап1зт Лег ЗргасЬе», къ сожаленью болЪе у насъ известной, ч4мъ
посвященное ея разбору прекрасное сочинение Штейнталя «СгатшаНк,
Г.зрИс ип1 РзусЫойге», которымъ мы будемъ пользоваться при послк-
дукнцемъ изложении.

«Организмъ» есть для Беккера ключъ къ разрешению всЬхъ недо- <
умьпШ относительно языка; но самое это слово понимается имъ такъ,
что иеможетъ объяснить ровно ничего. «Въ живой природ^», говорите
онъ, «по общему ея закону, всякая деятельность проявляется въ ве-
ществе, все духовное — въ тклесномъ, и въ згомъ тЬлесномъ проявлена
находить свое ограничение и образование (безТаИпп?») *). «Всеобщая
жизйь природы становится органическою жизн!ю, проявляясь
въ сиоихъ особенностяхъ: всякое органическое существо (Бш§) предста-
.ляется воплощенною особенностью всеобщей жизни, какъ-бы воплощен-

мыслью природы* 3).- Но въ зйрк мы находимъ только частности,
"отеко «воплощенный» уже «особенности», а «мысль природы» есть
невидно не бол4е, какъ общее повяпе, къ которому мы возводимъ
частный явления. Такому обобщешю можетъ быть подвергнуто все безъ
исключенья; а потому подъ приведенное определенье подходить и жи-
вой организмъ, вполнЬ принадлежащей природ'Ь, и мертвый механизмъ,
иредставляюпцй намеренное видоизмкпенге даннаго природою материла-

Это всеобъемлющее значение организма неограничивается и двумя
другими его признаками, выведенными изъ основной мысли о воплоще-

*) Ср. Спит, Оег Игзрг. <1ег ЗргасЬе. АЬЬапЩ. Дог Акай, «и Вег1. 1851,
115—120.

4) Ог§. <1. Зрг. 2-1е Аш&, § 1-

’) 1Ь., § 4.
нш: а) такъ-какт. «общая жизнь природы» или «ея мысль»—ле бол’ке
какъ родовыя понят, по отношен!» къ коим?, понятия впдовыя должны
иметь между собой) н4что общее, то попятно, что вей органическая су-
щества— по отношен!» къ общей жизни природы, и отдельные органы
Ъаждаго существа порознь — по отношен!» къ идей этого существа,
должны быть сходны въ пзв!.стныхъ основных?. типах-). образованья и
развит; упомянутое сходство ничего, стало быть, неприбавлястъ кт>
первому определен!» организма; б) если вч. поняли (идей: слово Ве-
угтГГ, по Беккеру, въ этомъ месте тождественно съ ЬвЪвпяГписиои) орга-
ническаго существа заключены уже ст. самаго начала всЬ особенности
этого существа, то «воплощен!®», т. е. появленге его можетт. быть не
«вн'Ьшннмъ сложешемт. органов-).». а «рязвпт!емъ извнутри». Закона,
развит организма яаключенъ въ его идее ил Лег Ъездпбегоп ЬеЪепк-
Гипсйоп). п потому органическое развит!© совершается по внутренней
необходимости» ’); какъ развитие извнутри, такт, и необходимость этого
развит — это свойства мысли, независимый оть того, будетъ-ли пред- Л
метомъ этой мысли органическое или неорганическое.

Хотя, согласно съ этими положениями, Беккеръ яедолженъ-бы вк-
д!;ть въ м!рй ничего кроме организма, потому-что для всего данные
можетъ быть найдена идея, вт. немт. обособленная и управляющая его!,
быт!емч.; но тЬмъ-немен1;е онъ находить противоположность организму
въ произведен!)! искусства Ст. е. механизм'!;). Это последпео, говорЙН
онъ, «вытекает?. (произвольно) изъ мысли (КсПех!оп), возбужденной-,к
внешнею нуждой, а не изт. самой жизни и не съ внутренней необхо-'
дикостью (какъ оргапизмъ); оно пе вт. себе самом?, неент). закон-*.'
своего развит, а получает?, его оть разума изобретателя •). Но ра-
зум?. или, что па то-же выйдстъ, •1влов<шъ, какъ разумное сущеспиф'%
какъ одно изъ необходимых?, проявлен!!! предполагаемой общей жагцб^;/
природы, есть органи.змъ; все его отправления, между прочимой
фабрикация машинъ, виутренно необходимы: поэтому машина, по
керу, есть тоже оргапизмъ. Она строится по зародившемуся въ ш&Мк'
плану, и следовательно развивается извнутри; все ея части имй^ияв-
значен!е только въ леломъ, а целое возможно только въ частяхъ,
коихъ каждая носитъ на себе общ!Й всЪп, остальиымъ отпечатай#
Можно, правда, сказать, что машина создастся внешними- сре;
но. во-первых?., въ м!ре, составляющем?, органическое воалощеМе
идеи, вей средства органичны, а, во-вторыхъ, и животное или
развивается неиначе, какъ принимая и усваивая первоначально внде
н!я для себя вещества. Что-же до противоположения свободы, съ к
создается машина, и необходимости въ жизни организма, то оно и

1) Оп{. <1, 8рг., § 4,.
») 1Ь., § 6.

самого Беккера* несуществуетъ, потому-что свобода, по его мн!нш. есть
только то въ изв!стномъ явленья, чему сразу мы непршщемъ закона,
такъ, напр., постоянно одинаковое число жилокъ въ дисткахъ плюща
есть необходимость, а разнообразная, то почти круглая, то остро-
конечная форма этихъ листковъ—свобода1). *

Уже ивъ сказаннаго можно видеть, въ чемъ основная ошибка
Беккера.. Онъ прияимаетъ явленья природы за воплощайте ихъ идеи,
т. е. смотритъ на пихт» по отношению къ ц!ли. погому-что воплошеше
идеи есть ц-Ьль явленья. въ нёмъ самомъ заключенная. Это не бол!е,
какъ логический прьемъ, применимый, хотя неодинаково, ко всему, прьемъ,
который самъ-по-себ! неможетъ еще дать реального определенья, какое
въ немъ находит!»1 Беккеръ. Отсюда необыкновенная путаница въ
словахъ, приведсняыхъ нами въ начал!. Известно, что логически-пра-
вильное опред!лен!е должно заключать вт> себ! родовой признакъ (по-
нятье общее) и видовое отличье (понятье частное, по отношенью къ
первому!; но въ определенья организма Беккеръ принимаетъ за видовое
такое полягте, которое въ д!йспштелыюсти есть общее по отношенью
кт» тому, которое олъ считает родовымъ. Органнзыъ, по его словамъ,
есть всеобщая жизнь природы (поняло общее), проявившаяся въ своихъ
особенностяхъ (понятье осуществленья идеи, т. е. понятье ц!ли, которое,
по намеренью автора, должно-бы быть частпымъ сравнительно съ по-
нятьемъ природы, но на д!.тЬ —есть общее, потому-что многого, соста-
вляющаго проявленье и обособленье мысли, напр., сапоговь, ча-совъ и’
т. п., мы неназовемъ организмом!»). Это все равно, какъ еелп-бы кто
оирвй^яялъ грамматику такигь образомъ: «Грамматика есть наука»
«составляющая одно изь произведенья деятельности
•? чейОВ±^Жгб- умй» (понятье, которое должно-бы быть частнымъ, но
есть общее, потому-что не всякое произведенье ума есть наука).

Еще ясн!е безплодный формалиаыъ Беккера въ‘определенья одного
ызъ основныхъ, по ого мп!шю. призпаковъ организма: именно — поляр-
ныхъ противоположностей, въ конхъ «заключается законъ развитья
организма» *). «Органичсски-протнвоыоложньпмя (ОцедиясЬ ЛШегеп!) на-
зываются въ естественных!» науках!» такья деятельности и вещества,
ьоторыя именно своею противоположностью взаимно условливаютъ другь
друга и находятся въ такихъ отношейьяхъ, что а есть только потому а.
что противоположно б9 и наоборотъТаковы, напр., въ организм! земли—
противоположности положительнаго и отрппательнаго электричества, се-
верной и южной полярности, въ жпвотпомъ организм! — противополож-
ности сжиманья и расширенья. усвоенья.и отделенья (ассимилящи и се-

*) бЬешСЪа!, <}г., Ь. и. 1*я., § о, гд! выписка изъ соч. Беккера «Баз 5УогЬ.

7) Ог§. йог ВргисЪе, § 4 и мп. др.
крещи), мускула и нерва и пр.1). Эти противоположности законны-
только въ науках?., разсматривающихъ элементарный силы природы в$'
полномъ ихъ разъединении; оргаппзмъ-жо можетъ быть попять толыф,
изъ совокупности того, что входить въ его составь. Несправедливо

будетъ выд!лять изъ животнаго организма мускула, и противополагать;
его только нерву, если мускулъ такт,-же всвозможенъ безъ иервовъ,
какъ и безъ жилъ и костей. Если-же примем'!., что въ организм! л,
какъ зависящее отъ б, в, г, д..., будетъ противоположно каждому нзъ
нихъ, точно такъ, какъ б будетъ противоположно а, в. г, д... и т.

•го это будетъ только значить, что а веесть б и пр., т. е. полярная,
противоположность окажется логичвекимъ отрпцалиемъ, о которомъБвк,
керъ совершенно справедливо говорить следующее: «въ суждеши а да
есть б, мы только отрицаемъ тождественность двухъ видовъ одного род$-
но кеопред!ляемъ действительных?. отношений а и б» Сличявъ

этимъ мысль Беккера, что органическая противоположность связывае®.?

части организма въ одно ц'Ьлос3), мы увидя мт», что единство члено®?
организма, по Беккеру, только въ томъ, что, положимъ, глазъ — иеухё; ,

или, въ язык!, глаголъ — не имя. Такая связь, однако, въ глазах^ Б

самого Беккера недостаточна, потому-что «противоположность тольр)
т4мъ связывается въ мысли въ органическое единство, что одинъ
членъ... принимается въ другой, одинъ подчиняется другому?''
Такое соединете противоположностей въ единство, посредствомъ орг|&*?
иическаго подчинения... можетъ быть названо логическою форм(Ж-:
мысли»4). Итакъ, это новое единство было-бы опять чисто формада?

ное и немогло-бы отделить организма отъ неорганизма; ио оно и ло-
гически невозможно, потому-что достигается взаимным'!. подчинев1ей$.
противоположностей, который могутъ быть только соподчинены друик-й
другу, как равные члены высшаго понятая.

Поел! этого назвать языкъ организмомъ или оргавическии'ь опций?:

влешемъ значить несказать о немъ ничего; но Беккеръ вводить явим
въ бол!е тесный кругъ органическихъ отправлений въ общепризнан
ноль смысл!, и это служить для него ИСТОЧНЙКОМЪ новыхъ ошнбой
Въ своемъ сочинеши «Бая АТот!» онъ говорить: «Если признать -явый!
органическими отправлешемъ, которое, подобно другимъ, дано въ. чет|
в!ческомъ организм!, вм!ст! съ единствомъ духовной, я тклеенв
жизни...; то вопросъ о происхождеши языка будртгъ им!ть только таки
1 смыслы какнмъ образомъ человЪкъ впервые притиелъ.къ совершен!
этого отправленй?.. Способность дышздъ . .дается дыхательными ори

’) Оге. Дег. Зргасйе, § 7.
»)1Ъ, §25.

*нь..&г ;•••.’ *•..
нами; но для дЬйствителькаго дыхаюя, кроз1Ъ органов*, нужно еще
внешнее вл1ян!е (Еегг), возбуждающее ихъ къ деятельности; въ дыха-
ши это возбуждающее есть воздухъ, въ пищеварении — пища. Въ при- ;
м-Ьненш къ языку это значить, что способность говорить дается орга-
нами слова, и вопросъ только въ том*, что именно возбуждает* эти
органы къ действительности? Органы слова могуть возбуждаться только
духовною деятельностью, подобно остальным* органами произвольяаго
движения, и разница лишь въ томъ, что посд'Ьдя1е вызываются къ дея-
тельности влхяюемъ воли, а первые — мыслью, познавательною способ-
ностью. Вирочемъ/такъ-какъ въ единстве человеческого духа чувство
и воля неотдШны отъ мысли, то и въ отправленхяхъ органовъ слова
проявляется чувство и воля, и наоборот*, друпе органы лроизволькаго
движешя въ мимике становятся органами слова... Человек* такъ-же
необходимо говорить, потому-что мыслить, какъ необходимо дышетъ,
будучи окружен* воздухом*. Какъ дыхэлие есть внешнее проявлепге
внутренняго образовательна™ процесса (ВМпп$8Уог§ап$), а произволь-
ное движение — воли; такъ языкъ есть внешнее проявленге мысли»1).

Итакъ, темныя стороны образов ал 1я языка должны нам* объ-
ясняться сравненгемъ его съ физюлогическимъ процессом* дыхан(я, во,
во-первых*, въ дыханхи и оргалы, л возбуждающ!#, ихъ воздухъ равно
принадлежать къ области физических* явлен!й и действуют* по ясным*
законам*, въ языке-же невидно ничего общаго между органами слова
и мыслью, и никакой физическ!# .или химически закон* неопред^ляетъ
деятельности мысли въ язык!. Въ дыхаши воздухъ, возбуждающее сред-
ство, проникает* въ депая, приходить там* въ соприкосновение съ
кровью,, химически изменяется и затем* вытесняется изъ груди; но
разве мысль проходит* въ органы слова, изменяется там* таким* из-
вестным* образом*, какъ воздухъ въ легких*, и опять удаляется?

Во-вторыхъ, воздухъ уже существует* до дыхатя, пища — до пи-
щеварен!я, но существуетъ-ли мысль до слова? На этот* вопросъ Бек-
ьеръ отвечает* въ разных* местах* то утвердительно, то отрица-
тельно. «Исследует* думать*, говорит* онъ, «будьте языкъ произеипелъ
таким* образом*, что человек* искал* и находил* звуки и слова для
гыражен!я заранее готовых* въ его душе понятий. Предметы природы
необходимо появляются, какъ скоро даны органическ!я услов!я ихъ су-
ществования, и такое органически-необходимое ихъ появленге мы назы-
ваем* рождением*; слово тоже раздается вместе с* поня'пемъ, а
неотыскивается для него»2). «Мысль и языкъ внутренне тождествен-
ны»; «мысль только въ слове образуется и усовершается, потому-что
предметы чувственваго воззренгя только тогда становятся поня-

х) См. 31е1п€Ьа1, Ох., Ь. и. Ра, § 11.

ТСоН. 51ей1Й1а1. <?г.. 1. с. Р$., § 24.
тьями, когда превращены въ предметы духовнаго воззренья и въ
словй противопоставлены мысли:1). Очевидно, что если понятье ра-
не дается вместе съ словом или образуется только посредствоиъ
него, то неможеть въ то-же время служить возбуждешемъ (Бег/) ор-
ганов!, слова, потому-что, въ протпвномъ случай, мы-бы должны ска-
зать, что и въ дыхаиШ не воздухъ возбуждаетъ дыхательные органы,
а дыхаые возбуждаетъ само-себя. Однако мысль, что понятье образу-
ется только посредством слова, леможетъ быть истилпымъ убйжденьемъ
Беккера. Въ словй, по его мненью, мысль воплощается и получает},
определенность, а между-тЬмъ понятье гораздо неопределеннее, без-
образнее чувственнаго образа, который служить для него матер!аломъ
такъ-что, создавая поняйе, слово должно-бы терять одинъ изъ основ-
ныхъ дризнаковъ своей органичности, именно проявление общей жизни
(идеи) въ своихъ частлостяхъ». Прнтомъ есть положительный ручатель-
ства, что Беккеръ признавалъ существование не только мысли въ заро-
дыше, но и понятья, до слова: «Только понятье вообще воплощается
при звуке съ органическою необходимостью; выборъ-же того или
другого звука, въ которомъ должно воплотиться понятье, происходить съ
органическою свободою»9). Стало быть, если даже будемъ помнить, что,-
по Беккеру, свобода тождественна съ необходимостью; то на основанья
одного слона выборъ, предполагающаго существованье понятья до
слова, мы должны заключить, что Беккеръ можстъ себе представить
только сознательное изобретенье языка, а не его < рожденье?, что не-
смотря на вей усилит вндйть везде необходимость, онъ видить только
произволъ. Новое слово организмъ прикрываетъ у него только би-
тыя-перебитыя еще въ прошломъ вйкй понятья. Отношенье двухъ раз-
личаемыхъ имъ сторонъ языка: логической (мысли) и фонетической
(звука) — чисто внйшиее; единство мысли и звука въ слове, подобное
по его мненью, единству духа и тЬда въ человеке, яасамомъ дйлй по-
нимается имъ, какъ случайная связь слова съ обозначающимъ его пись-
меннымъ знакомь. Чтобы убедиться въ этомъ, довольно будетъ яйсколь-
Луихъ примйровъ того, какъ понимаетъ Беккеръ отношенье содержанья
словъ къ ихъ звукамъ въ такъ-называемыхъ имъ глагольныхъ корняхь
и грамматическихъ формахъ.

1. Глагольные корни. Оставя въ стороне все логическая
беззакония, соверпюпвыя Беккеромъ, по поводу верховныхъ противопо-
ложностей деятельности и бытья, съ которыхъ идея м!ра яа-
чинаетъ свое воплощенье и обособление, и по поводу отношенья разви-
тья природы къ развитью человйческаго ума8), мы согласимся, что

1) Ог§. Лег ЗргасЪо, § 4.

а) 81е1п1ЪаЬ., 0г., I* * и. Р$., § 14.

*) 1Ь., §§ 33, 34.
«совокупность поняпй, выражепныхъ въ языке..., есть продукта орга-
яическаго развитая разнообраз!я изъ единства». Высшее основное по-
мпе, изъ которого въ уягЬ человека выделяются все остальные, есть
поняпе деятельности въ ея чувствепномъ проявленш, т. е. движе-
ния; самое’ понят! е быпя, по щучьему веленью, является проиввод-
нымъ, хотя оно, какъ органическая противоположность движенья, долж-
яо-бы было самостоятельно, вместе съ этимъ последними вытекать
изъ общаго высшаго начала. Главное родовое понятго «органически*,
посредствомъ разложения на противоположности, развиваетъ изъ себя
свои ближайшая видовыя понят!я, эти такимъ-же 'путемъ дробятся на
свои виды и т. д. Самая общая противоположность въ поняпи чув-
ственнаго движенья есть противоположность деятельнаго (движу-
щагося) бы.тхя и объективнаго отношеп1я.

Поняпе движущагося бытья делится на противоположный поня-
ла движенхя живыхъ существъ и движенья стихай
природы, влаяющихъ на эти существа. Движенье живых су-
ществъ или обращено наружу, что обозначено у Беккера сдовомъ
ходить, или-же есть движенье внутреннее,(обращенное на самый ор-
ганизмъ, въ немъ самомъ заключенное, и обозначаемое словомъ рост и.
Въ движении стихай различаются движешя св^та и звука
(светить и звучать), воздуха и воды (веять и течь), соответ-
ствующе четырехъ чувствамъ: зрешю и слуху, обоняиАю и вкусу1).

Понятаями объективнаго отнош е н!я, называетъ Беккеръ
понятая девств1я, направленнаго на известный предмета, л немысли-
мым безъ этого направления. ЗдЬсь — три пары противоположностей:
давать и брать, взять и решить, разрушать (действ!е
враждебное) и покрывать (защищать, охранять).

Получевныя такимъ путемъ двенадцать «кардинальныхъ» понятШ.
въ свою очередь, делятся на свои частныя, между коими невидно
даже и противоположностей, и который поэтому неимеютъ между собою
ужъ ровно никакой связи.

Понятая предметовъ и дейстый, неподлежащих чувствами неимЪ-
ютъ въ языке непосредственнаго выражения и обозначаются или своими
чувственными признаками (греч. говорю, потомъ — думаю), или
своими чувственными подоб!ями ((те^епЪПйег), какъ, напр., вы-
дать— отъ видеть1 2 3).

Если-бы фраза о единстве мысли и звука въ слов! имела смыслъ
въ глазахъ самого Беккера, то онъ долженъ-бы быдъ стараться дока-

1) <Я1ть особато рода движенья, соответствующая осязанию, лотом у-что этому

чувству нодаежатъ массы, который сами ледвижутся, а только приводятся въ двнже
ше>. О г*. йег $рг., 75 (§ 28).

3) Отд. а. Зрг., § 26.

г
зать, что всякой степени разложения верховна^) понятья соотвътствуетъ*
известная степень умножения звуковыхъ формъ для частныхъ поняты;
подобно нЪкоторымъ филологамъ стараго времени1), опъ долженъ-бы
. выводить не только содержание языка изъ одного всеобъемлющаго по-

НЯТ1Я, по и вс$ корни его изъ одного общаго корня. Но ото была-бы
очевидная нелепость, а потому Беккеръ говорить следующее: »Поня-
т1е движен1я никогда непредставдяется чувственному воззрению въ
своей отвлеченной всеобщности, но всегда въ своей конкретной особен-
ности, какъ движете птицы, камня, р-Ьки2); такъ и въ язык!» единое
основное дояят!е неможетъ выражаться однимъ кореннымъ словомъ, но
уже съ сам аг о начала обозначается разными словами»8). «Т4мъ-
немен'Ъе, если несомненно, что бесконечное разнообразхе понят!й въ
германскихъ языкахъ развилось изъ понятий. выраженныхъ только 462
глагольными корнями (по Гримму), то эго не .меньшее чудо, тймъ то, что
понятхя, выраженныя 462 глаголами, развились изъ двенадцати карди-
нальныхъ поплюй»4), т. е., если мы в'Ьримъ Гримму, то должны верить
и Беккеру, забывая ту разницу между этими двумя учеными, что пер-
вый доказываете, а второй — нйтъ. Но д$ло въ томъ, что, по мий-
шю самого Беккера, исходная точка языка —это 462 (или сколысо-бы
то ни было, но все-таки мною) корня, а исходная точка естествен-
ной системы» пояяпй — одно верховное понятие деятельности и 12 вы-
веденныхъ изъ него меяьшпхъ. Из этого различья псходныхъ точекъ
видно уже, что языку н$тъ дЪла до этой системы. Самъ Беккеръ очень
удовлетворительно доказываете это следующими: метафизическая (или
какъ-бы ее ни назвать) система понят1Й должна быть во всемъ обяза-
тельна для всЪхъ языковъ; но на д'Ьл'Ь она него.дится далее для одного
Н'Ьмецкаго, потому-что пе только въ разныхъ языкахъ, но и въ одномъ
и томъ-же известное понятие, напр., жить, относится къ различными
классамъ (напр., къ классу идти иди вЬять, или светить —
горЪть)5). Следовательно, и въ самой систем!», и отношены ея къ
звукамъ — произволъ. Звуки для Беккера сами - по - себЪ, а значенхе
само-по-себй; никто ненайдетъ ни мал'Ьйшаго соотв4>тств1я между его
дЪлетемъ понятий (см. выше) и д’&ленгемъ корней на корни изъ одной
гласной, изъ гласной съ согласною к. т, п.,., изъ согласной к, т, п...
съ гласною и т. д. Въ языкахъ есть система, есть правильность (но

О См. у к аз аю е на Фосса и Пассова въ ОпесЫзойе ЕЬутоХоро т. О. Спг-
Миз, 79 — 80.

2) Но такъ-какъ умственное развит! е начинается съ чувствен наго восвршпя, тс
представленная Беккеромъ система дифференцирования понят иеплЬетг ничего общаго
съ ходоиъ развития человеческой мысли.

3) Ог$. а. 8рг., § 26.

*) хъ.

5) ХЪ., 79 (§ 26).
Х/не топорная симметричность) въ постепенном!» развитии содержанья-, но
отыскивается она не апрьорььческими построеньями. «Въ этимологьи
говоритъ Поттъ, «решительно нельзя принять никакого другого распре-
деленья словъ (Апогёппп^з-Рппар), кром1ь генеалогического сродства» *).

2. Формы. Чтобы показать, что и въ грамматическмхъ формахъ
слова Беккеръ можетъ себ-Ь представить только внешнее и случайное
отношенье мысли и звука, начнемъ съ часто имъ высказываемаго утвер-
жденья, что «языкъ есть только воплощенье мысли. Формы мысли, т. е.-м
понятья и ихъ сочетанья, разсматрпваются въ логик’Ь; но эти формы
проявляются въ грамлатическихъ огыошеньяхъ словъ; поэтому грамма-
тика, нзслЬдоваьпи) коей подлежать эти отношенья, «находится во вну-
тренней связи»"2 3), т. е., говоря точнее, главною своею стороною то-
ждественна съ логикой8). Въ доказательство мысли, которою перепол-
нена вся книга Беккера, именно, что языкъ есть воплощенье только у,
общечеловечески хъ _ формъ мысли, укажемъ только на следующее. Въ
язык-Ь Беккеръ видеть два рода формъ: а) выраженья взаимна™ отно-
шенья понятьй, ыосредствомъ коего или частное подчиняется общему
или наоборотъ (какъ въ откошеньяхъ подлежащая) къ сказуемому,
опред’Кзительваго къ определяемому, дополнительна™ къ дополняемому);
б) выраженья отношения понятьй къ категорьямъ бытья и деятельности,
времени и пространства, действительности или недействительности,
возможности, необходимости, величины, т. е. выраженья лица, числа,
времени, наклоненья.

Логика одна и однф формы мысли для ВсЪхъ народовъ; поэтому и
языки, органическая воплощенья мысли, должны-бы различаться между
собою только по звукамъ, а не по значенью своихъ формъ. должна су-
ществовать одна грамматика (философская, какъ ее называли вста-
рину), равно обязательная для всЬхъ языковъ4 *). Но въ дЬйствитель-
Ь ности, одни языки богаче формами, другье — 6-ЬднЪе, и это Беккеръ
^"объясняетъ такимъ образомъ: « формы выраженья условлены фонетиче-
скимъ выраженьемъ языка; поэтому отношенья, во вс'Ьхъ языкахъ разли-
чаемый въ мысли, не во вс'Ьхъ изображаются звуковыми формами,
-мъ исключительно принадлежащими. Такъ, всФ языки различаютъ от-
ношенья, который мы (т. е. н'Ьмцы) обозначаемъ сослагательнымъ и
условнымъ наклоненьями, но языки словянскье л семитическье неим'Ь-
югъ для нихъ особыхъ формъ, точно такъ и отношенья скавуемаго ко
времени, и дополнительный объективный отношенья, конечно, одина-

*) РсЫ, ОЬе Ип^МскЬеЛ шепвсЫЬсЪег Казвел, 213.

») Огд. <1. 8рг., § 10.

3) 1Ъ„ § 47.

*) 1Ь. Уоггс1е гиг 2-бел Аа:§. XVIII.

’ СЧЬ И ЯЗЫК.
ково различаются всЬми языками. но въ одномъ язык!, бывает* * больше
временъ и падежей. чЬмъ въ другом*1). Совершенное отсутств1е флексий
въ китайском* языкЬ Беккер*. признает* явлешемъ неорганп че-
ски мъэ лзслЬдоваше коего может* принести язьткознанйо только та-
кую пользу, какую физхологйх — изслЬдоваше уродливости организ-
мов*-). Но можно, умножая число случаев*, въ которых* ц совершен-
нЬйппе языки неподходят* подъ одну форму, дойти до того, что не-
останется въ языкЬ. ничего нормальнаго. Напр., если положим*, «по
самое согласное съ логикою число падежей — это 2 прямых* (цмсия-
тельный п звательный) и 3 косвенных* (випит., род., дат.), какъ въ
греческом*, — то не только языки, вовсе неныЬкшце падежей, по ла-
тинский со своими шестью. словянсЫй съ семью, санскритски! съ во-
семью— окажутся уродливыми. Если-же исторгя языка покажет* нам*,
что и в* язык'Ь съ пятые падежами прежде ихъ было больше или
меньше, то и этотъ представится нам* законным* воплощен!ем* мысли
только въ один* момент* своей жизни.

Удерживаем* предпо.}Ожен1е. что число м ы с л и м ы х ъ отиопгезнй
остается неизменным*, и что изменяются только звуки: тогда будет'*
непонятно, каким* образом* звуки иногда (т. е., лучше сказать, всегда)
освобождаются от* законов* мысля, развиваются самостоятельно и
даже обнаруживают* влпппе на логическую стихно слова’); будет* не-
понятно, какими законами управляются эти звуковыя измЬнетпя. со-
здаюпця пли уничтожающая флеши, если они иеподчинены мысли, ко-
торую одну только долженъ-бы выражать язык*; но совершенно ясно
будет*, что Беккер* неможетъ себЬ представить других* отношений у • •
между стихиями слова, кром! случайных*. Мысль, по его взгляду, но-
сится падъ словом*, но невоплощается въ нем*; она вполнЪ развита >
сама-по-себЬ. и звук* слова для лея только роскошь, а не необходи-
мость. Начавши съ полнаго отрипангя теории произвольного создания
языка. Беккер* под* конец* невольно сошелся съ нею въ результа-
тах*, принял* независимость слова оть мысли и философскую грамма-
тику. Онъ на словах* только уважает* историческое и сравнительное
лзыкозная1е, на д4л4-же видит* въ язык'Ь логическую сторону,
при действительном* существовании коей сравнение языков* было-бы
безплодпо, и ее только считает* достойною изученгя.

Ошибки Беккера были-бы для нас* весьма мало поучительны,
если-бы не определялись до значительной степени тйм* положен!емъ.
в* которое онъ себя ставить, принимая за исходную точку сравнение
языка съ непосредственными создашями природы. Непрестанное двп? »•-

<) Ог$. а. 8рг, УоггеДе гиг 2-1еп Лизи. XVIII, § 49.

*) 1Ъ., § «I.

») И.
ше языка и его связь съ тЬмъ, что называется свободою; воли, свой-
ства, о которыхъ Беккеръ неупоминаетъ, но который немогли быть
устранены изъ теории, отбросили его мысль на старые пути, которые
онъ оставила было за собою. Почти та-же исторья повторилась и съ
довольно известпыма лынгвистомъ Шлейхеромъ.

Шлейхера тоже начлкаетъ ст. положенья, что мысль безъ языка,
какъ духъ безъ тела, быть неможетъ’)» но вследъ за т4мъ противоре-
чить собе, утверждая, что отношения понятий, действительно, существу-
ющей вь мысли, могутъ невыражаться звуками. Эта мысль предполага-
ется его делен ьемъ языковъ. Слово языковъ односложных ъ, какъ
китайский, невыражающихъ звуками отношений, есть «строго недели-
мая единица, какъ въ природе крист ал л ъ. Слово языковъ при-
ставочныхъ, грубо выражающихъ отношение самостоятельными сло-
вами, приставляемыми къ неизвестному корню, есть скорее почва для
другихъ неде.линыхъ, чемъ субъективное единство членовъ, какъ въ
природе а с т е и 1 е. ‘ Въ языкахъ флектирующихъ, каковы индо-
европейсме, въ коихъ отношенье выражается окопчан1емъ, яеимею-
щимъ самостоятельная бытья, и измененьями корня, слово есть опять
единство, какъ въ односложныхъ, но уже единство въ разнообразья чле-
новъ, какъ въ природе животный организма г).

Строенье совершеннейшихъ языковъ флектирующихъ показываетъ.
что они были некогда односложными и приставочными: члены системы
иаличньгхъ языковъ суть представители сменявшихъ другъ друга перь-
одовъ жизни языка. Но языкъ лмеетъ исторью только въ томъ смысле, въ
д калоиъ имеетъ ее растенье и животное8), а-ае въ томъ, въ какомъ су-
•У’- шественный, признака исторьи есть -свобода. Жизнь языка не есть
: непрерывный прогресса. Въ историческья времена замечаемъ только
* наДешё языковъ} така^чтоУ наир., латинскьй языкъ гораздо богаче фор-
мами, чемъ происшедпы'е отъ него романсые; поэтому восходящее дви-
женье языка, о которомт. — выше, должно быть отнесено ко времевамъ
доисторическимъ. «История и языкъ (т. е. его созданье и усовер-
шенствованье)— это смЬняющья другъ друга деятельности
человеческаго духа». «Что въ истории земного шара дочелове-
ческьй перьодъ, то въ исторьи человека доисторически!: въ первомъ недо-
ставало самосознанья (т. е. человека), во второмъ — его свободы; въ
первомъ духа4) была связана въ природе, въ лоследнемъ — въ звуке,
отчего тамъ созданье царства природы, а здесь — царства звуковъ. Въ

*) ЗеМеьсЪег, Б1е ЗргксЬеп Вигора». Вогт. 1850, 3. 5.

> » 1о.. 7 — 9.

• >.! , 11.

• ) Й. о. «Оег ДУеНвеьз'и, который въ природ! проявляется въ своею «АаЗсг»-.
ПВ'Щ’лтья), а въ человеке —въ своемъ сАпзьсЬ», ьЬ. 12.
нашемъ-же переде духъ м!ра сосредоточился въ человеке, а духъ че-
ловеческий оставляв звуки, освободился огь нихъ. Могущественно-дея-
тельная. преизобилуюгцая творческою силою природа прежних?! нерь
одовъ мгра теперь низошла до воспроизведется и несоздаетъ уже ничего
новаго после того, какъ духъ игра дошедъ до сознания въ человеке.:
подобнымъ образомъ и духъ человеческий, дошедши до сознания1) нт
исторш, потерялъ свою производительность въ создавали своего кон-
кретнаго образа — язика. Съ-техъ-порь по колен 1я языковъ только вос-
производятся. выраждаясь все более и более»

Здесь заключено и другое положение, именно, что «иеторгя и
исторгя языка находятся въ обратномъ отношенгн».
«Чемъ свободнее духъ раскрывается въ нсторш (т. е. чемъ богаче
событиями жизнь народа, че.мъ больше въ ней двпженгя). гЬи» более
оставляетъ онъ звуки, вследствие чето стираются флсксш. отдельные
звуки теряютъ свое значение и подпадаюгъ действ!ю физическихъ зако-
новъ оргаиовъ слова, разлагающих?. оставленный творческимъ духом?,
организмъ слова, подобно тому какъ химическ1е законы разлагают?,
мертвый растительный или животный организмъ». Такъ, потери въ язы-
кахъ народовъ ромаискаго и германскаго племени несравненно значи-
тельнее, чемъ въ словянскпхъ и литовскомъ 3).

Положимъ, что духъ мгра сосредоточился въ человеке, но т’Ьмъ-
немен’Ье продолжаетъ жить п природа: точно такъ, хотя духъ челове-
чески теперь развивается въ исторш, но н первое его создание—языкъ
неесть еще мертвое тело. Два переда жизни челов^чеекаго духа: до-
исторически — несвободный и исторически — свободный, должны, по-
этому, существовать и теперь, какъ две совместный, хотя несовмести-
мыл, его стороны. Признаше этого заключается въ томъ, что, по мне-
нию Шлейхера, языкъ въ теперешнемъ своемъ виде есть иредметъ
двухъ противоположныхъ по характеру наукъ: фшедопи и лингви-
стики. Первая смотритъ на языкъ, какъ на средство проникнуть въ
духовную жизнь народа, находить содержите только тамъ, где есть
литература, имЪетъ дело съ исторгею, которая начинается съ появзетя
свободной человеческой воли, и, по самымъ пр!емамъ, есть наука
исто ри ч е с к а я; вторая занимается языкомъ ради его самого, не-
имФетъ прямого отношения къ исторической жизни народа, возможна и
тамъ, где нетъ письменности, .и даже по пргемамъ (непосредственное
наблюдете, сравненге, классификация по ррдамъ, видамъ, семействамъ)

( есть наука естественная. То въ языке, что вытекаетъ иэъ «»*егесгьон-

’) «ЗыНеш йег Меп5сЬвп§Ы51... гиг ясИ кат>, 1Ь., 13.

5)-1Ь„ 11—12.. • 4..- ... 4,. ..

’) ПК, 15-16, • . * .
ной природ». челов!ка»!) и не подлежит* произволу, именно формы,
выоли! -относится къ лингвистик!; синтаксис*, бол!е зависимый отъ
личной' мымш и воли, склоняется на сторону филолопи; слог*, опреде-
ляемый вол^Втд!льиаго лица безъ раздела, п-рынадлежььтъ последней2).

. ‘ Йо‘вобх!-'пзложенныхъ здесь взглядах* Шлейхера проглядывает*
к&ьалЙьс/нос им* отсутствие единства въ построен!!!.

.. ' лЦ-первыхъ, ложное пониманье связи между-словом* и мыслью об-
наруживается въ противопоставлен!!! сознания и языка, даетъ м!сто
утверждению, что отношенья, находясь въ мысли, могутъ невыражаться
словомъ. Это могло-бы прямо повести ко мн!ньямъ ЮТЦ в.,»къ
отождествленью грамматики съ логикой и признанью произвола въ
язык!: мысль можетъ быть выражена ч!мъ попало; логичесгая формы
неизменны, а потому должна быть одна только наука о язык!, именно
общая грамматика, «философское понятье всего челов!ческаго слова»
(Ломоносовъ). Разница между Беккером* и Шлейхеромъ та, что сочув-
ств1вмъ посл!дняго пользуется не логика, а лингвистика, которая, впро-
чемъ, легко можетъ быть примирена съ общею грамматикою, потому-что
на свою долю оставляет* только звуки. Что-жс, крон! звуковыхъ из-
м!ыепШ. можетъ быть содержаньем* ПТлейхеровой лингвистики, если
отношенья ььонятьй существуют* независимо отъ своего выраженья въ
язык*? Какая разница, крон! чисто ън!ыьней, звуковой, между приста-
вочными и флектирующими языками, если и въ т!хъ и других*—то-же
единство мысли, въ которой понятья невозможны безъ своих* отношеньй?
ч ... Во-вгорыхъ, неговоря уже о томъ, что «созданье царства звуков*»
> йри вышеупомянутомъ предположен!!! неим!етъ ц!ли, двойственность
въ творчеств! челов!ческаго духа, которая, повидимому, нужна для
поддержки сравнегня языка съ растительным* и животным* организ-

мом*, опровергается самим* Шлейхеромъ. Въ синтаксис! и слог!, вхо-
дищихъ, по его словамъ, въ круг* предметовъ филологьи, есть свобода;
ио «строенье предложенья и весь ^арактеръ языка» (а Следовательно и
слогъ) «завпситъ отъ того, какъ выражается звуками понятье (Ве-
ь1еи1пььр) и отношенье, отъ словообразованья», прынимаемаго не
только въ смысл! образованья корней и тем*, но и частей р!чи, скло-
ненья, сыряженьй8): сл!дователько, необходимость будет* тамъ, гд!
Шлейхер* видит* свободу. Наоборот*, совершенно несправедливо, будь-
те «на языкъ, какъ предметъ лингвистики, такъ-же невозможно вльянье
Произвола, какъ невозможно соловью пом!пяться п!снью съ жаворон-
ком*» *): говорятъ-же люди на чужих языкахъ. Гегелевское определенье

!) «Айз Дет паГйгПскоп ЬУезеп <1ез МопзсЬоп», 1Ь., 8. 3—4.

г) 1Ь., 1-4, 21.

5) 1Ь., 0—7.

«) 1Ь., 2.
истери ческаго развитья, какъ Vпрогресса въ сО8нан1и свободы», которое,
какъ кажется, было въ виду у Шлейхера, иояпмаютъ не такъ, какъ
Шлейхеръ. для котораго сознали© п свобода противоположны необхо-
димости, а такъ. что свобода есть необходимое зпан1е псуклонныхъ за-
коновъ духа1). Съ такой точки двойственность въ человйческомъ духФ».
противоположность между доисторическою и погори ческою ого деятель-
мост!», должны быть устранены. Этим?» уничтожится двойственность въ
языкЬ. а вм’Ьс'Н и возможность сравнивать его съ крлс-талломъ пли
растел!емъ.

III. В. Гумбольтъ.

Приведенный теоргп представляютъ между собою бо.гйо мнимое,
чкмъ действительное разлпч!е. Ихъ ошибки, которым уничтожают?»
всякую возможность научного наследована вопроса о происхождении
языка и задашьш-бы въ самомъ зароды ш!> историческое и сравнит ель-
। ное языкознание, еслп-бы умъ челокЬчешй яешНаъ счастливой спо-
собности иезам-Ьчать до поры протмворЪч1я новых?» данных?» <тарымъ
теорьямъ; ихъ ошибки могутъ быть сведены къ одной, именно къ со-
вершенному' непонимание прогресса. Для теории кам-йреннаго изобр!-
тейя лрогрессъ языка невозможен?», потому-что пмТ»етъ м1;сто только
тогда, когда уже ненужен?»; для теор!и божествеоаго происхождения —
лрогрессъ должен?, быть регрессомъ, для Беккера* л Шлейхера ошь
|яожстъ существовать разв1> въ движепш звуковъ. Вей упомянутая теотни
смотрятъ ла языкъ. какъ па готовую уже вещь 11 потому не-

• могутъ понять, откуда онъ взялся. Съ это?» согласно ихъ стремлен!©
отождествлять грамматику и вообще языкознание ст» логикой, которой
тоже чуждо начало пзайдованзя псторичсскаго хода мысли*).

т) Кипо-ЕксЪег, <кг РИЙО&., 1, 38.

2) Изъ многих* доказательств*, уб'ккдающихъ въ соверщепиомъ разлячш логики
и лайюмшашя (ЗЬемНЬа!, впиши., Ко#, -и. Ряуск, 1'15—224), мы проедем* здЬсь
только определен! о логики, согласно со взглядом* одного изъ глубочайших!» мыслителей
нашего вЬка, Гербарта (ср. Ни-Ъаг»., Т.еЪгЬисЪ миг Ет1е’Ьипц |пШе ГЫ! оз. 4-1с Аи.^>
10, 51): Лсгкка есть наука об* условиях* сущестзовишя мыши, независимых* от <*я
а.) пронсхождетя к б) содсржашя. а) Но первому прлзпаку опа гхягь наука гипотети-
ческая: ока основана на вредлоложелш, что есть лззЬстиыя помяни, оуздетя, заклю-
чили, к пршшмаетъ эти формы мысли, калл» онп ей даны, аедоискиваясь ихъ лроис-
< Х0ЖД6Н1Я, тогда какъ, мапротпвъ, давиыя языкознания осмысливаются только своею
исторгею, и языкознашс ость наука теистическая, б) Логика спрашивает:, ие о товъ,
вЬрна-ли данная ей нысль дШстзнтелъности, потому-что такой вопросъ, отаосяпийся
къ самому содержахНю мысли, превратить-бы дотику, смотря по этому содержаюю. въ
ботанику. исюр1ю и т. д., а о томъ, в^рна-ли мысль (какова-бы. опа ни была) самм-
по-ссб$. Логика, наир., ничего неимТ-стъ противъ предразеудка: «карканье ворона
предвещает* несчастье» л говорит*, что это—мысль, мыслимая, заключающая въ геб+.
Въ непонимании движенья языка заключены и остальныя ошибки,
именно мнЪше. что мысль создает?» слово, но въ свою очередь леполу-
чаетт. от него ничего, и что вс.т(;дствье этого въ языке господствует?,
пролзволъ. Къ последнему заключен!», какъ мы видели, невольно приг
Х'одятъ и поборники органичности языка. Нельзя сказать, чтобы все въ
разсмотренлыхъ теорьяхъ противоречило фактам?», но въ ннх-ь песо-
знаны противоречья, жывуппя въ самых?. фактахъ. Это будетъ видно ивъ
слфдуюшцхъ ььоложепьй Вильгельма Гумбольта, которым мы приводим!,
здесь—нс какъ решенья занимающаго насъ вопроса, а какъ указан! я •
на т!> препятствья, безъ устраненья коыхъ невозможно само решенье1;.

< Языкъ», говорить Гумбольтъ, «въ сущности есть нечто посто- V
янно, въ каждое мгновенье исчезающее... Онъ есть не дфло
не мертвое произведете, а деятельность (ещг/на)», т. е.._ самый про-
цессъ производства. Поэтому его истинное определенье может?. быть
только генетическое: «языкъ есть вечно повторяющееся усилье (работа,
АгЪеЙ) духа сделать членораздельный звук?. выражением!, мысли. .Это—
определенье не языка, а речи. какъ она каждый раз?, произносится
((1с* ]е<1еяна11'^еп йргесЬепь); но собственно говоря, только совокуп-
ность такььхъ актовъ р-Ьчи (<1е» йргесЬепа) есть языкъ. Въ безевязномъ
хаосЪ еловъ и ььравылъ, который мы обыкновенно называем!, языкомъ,
действительно есть на лицо то, что мы каждый разъ произносимъ.
Прптомъ, вт> такнхъ разрозненыыхъ стихьяхъ невидно самаго высшаго,
тончайшаго въ языке, именно того, что можно заметить или почув-
ствовать только, въ связной речи. Это доказываетъ, что языкъ, въ соб-
ственномъ смысле, заключенъ въ самомъ аьй-е своего действительного
появленья».

«Назвать языкъ работою духа (следовательно деятельностью) бу-
детъ вполне верно еще и потому,,-что самое существованье духа можно
себе представить только въ деятельности и какъ деятельность»

одпо нйъ необходимых* условГй истины; но о суждешяхъ: «мысль безъ языка нсвоз-
можиа> п «есть языки, въ которых* значительная долл мысли говорящая ими народа
невыражается» логика скажет*, что они, вмйст! взятым, песоставляютъ мысли. Форма,
которой она йена шла въ поелкдцем* случай (равенство а самому-себй), какъ я вс!
логическая формы, до того чужда всякому содержанию, что любое поляне можетъ быть
ря содержащем*. Такому формальному характеру логики противоположна реальность
языкознания, для котораго необходимо знать, действительно-ли существуют* • именно
а не друпс признак! понятая. Грамматическая формы составляют* уже известное |
содержаще, по отношенто къ формам*, разематрмваемымъ логикою.

Въ лзложеиш агтаноюй Гумбольта мы следуем* Штейнталю (см. Эек Гг-
ьргип§ бет 8ргас11е V. Ьк Н. 81ет1Ъа1. 2-ьеАи$& Вег). 1858, 61 сайд., 118 сгЬд.). На
сочинение Гумбольта <ГеЬег д!е УепсЫейепЬеН Оез тепьсЩсЬеп 8ргас11Ъаив5 е1с.>
мы ссылаемся по издан!е его в* VI т. Собр. соя. ('ТС'йМт V. НитЪоМг’з ^езаттеИ^
ЛУегке).

ГеЪ. а. Усгяск, 41—2.
Но. съ другой стороны, «отъ языка, въ смысл!» р’Ьчи, каждый разъ
нами произносимой, с.ткдуетъ отличать языкъ, какъ массу произведен^
этой р!»1И. Языкъ, во всемь своемъ объема, заключаетъ въ себЪ все
измененное лмъ въ звуки», «вей стихш, уже получившая форму» 1). Въ
языке образуется запасъ словъ и система правилъ, посредствомъ коихъ
онъ въ те^ен1е тысячел!т!й становится самостоятельною силою2). Хотя
р!чь живого или мертваго языка, изображенная письменами, оживляется
только тогда, когда читается и произносится, хотя совокупность словъ
и правилъ только въ живой р!»чи становится языкомъ; но какъ эта
мум!еобразная или окаменелая въ писыгЬ р!чь, такъ и грамматика со
г словаремъ — д!йствительно сушествуютъ, и языкъ есть столько-
же деятельность, сколько и произведенге.

V ОпредЪлеюе языка какъ работы духа, представляя существеннглмъ
признакомъ языка движение, прогрессъ. возвышаетъ Гумбольта надо.
вс!ми предшествующими теор1ями; ио оно оставляете неяснымъ отно-
шеп1е слова къ мысли. Эта неясность уничтожается следующим!, поло-
жен!емъ, которое лежите въ основанье поваго направления, данпаго
/ языкознание Гумбольтомъ: «я з ы к ъ есть о р г а н ъ, о б р а » у ю щ 1 й
мцедь»3). Объяснение такого положения ведетъ къ новымъ важными»
противор!ч!ямъ, которых, какъ увидимъ, находятся въ связи съ анти-
номию деятельности и проиаведехия и могутъ представиться ся пре-
образованиями, именно: мысль, деятельность вполн!» внутренняя и субъ-
ективная, въ случай становится ч!мъ то внШнияъ и ощутимымъ, ста-
новится объектомъ, внешнимъ предметомъ для себя самой и посред-
... сгвомъ слуха, уже какъ объектъ, возвращается къ первоначальному
своему источнику. Мысль при этомъ нетеряетъ своей субъективности,
потому-что произнесенное мною слово остается моммъ. Только носред-
ствомъ объективированья мысли въ слов!» можетъ изъ низшихъ формъ
мысли образоваться понятие4).

Такимъ образомъ, уже при самомъ рождении слова, является въ
V немъ противоположность объективности и субъектив-
Г' но ст и; она связана, какъ увидимъ, съ другою, столь-же нераздельною
съ языкомъ противоположностью р!чи и нониман1я.

' | Языкъ есть необходимое условхе мысли отд!шнаго липа, даже въ
I подномъ уедипеюи, потому-что понятие образуется только посредством'!»

!) ПсЪ. а. УсгясЪ., 62.

*) 1Ь., 03.

3) Оаз ЫИешк Ог^ап доз ведапкевз. 1Ъ., 50 (ед. 1836), 51 (изд. Сев. Ц'., VI, 18-18).

«) 1Ь., 53. (Необходиыыя объяснения того, капимт» обраюмъ слово производит/
вмеппя форми мысли, будутъ изложены послТ»; зд&я» мы можмъ только сказать, ш..
взглядъ Гумбольта вполп! подтаврждается • поздпЬшиями пгпхноги чес кляп изелйдовя-
1ИЯМ>).
/слова, а безъ понят невозможно истинное мышление. Однако въ дей-
ствительности языкъ развивается только въ обществ];, и притомъ не
только потому, что человекъ есть всегда часть целого, къ которому
принадлежите, именно своего, племени, народа, человечества, не только
вследствие необходимости взаимнаго понимания, какъ услов>я возмож- ,
ности общественныхъ предпр1ят1й, но и потому, что человекъ понимаетъ :
самого себя, только испытавши на другнхъ людяхъ понятность своихъ
словъ ’). Взаимная связь речи и понимания усиливаете противоположность
объективности и субъективности: объективность усиливается, когда гово-
рящий слышите изъ чужихъ устъ свое собственное слово, а субъектив-
ность не только нетеряется при этомъ (потому-что говорящей всегда
чувствуете свою однородность, «единство» съ лонимающимъ), но и воз-
вышается, потому-что мысль въ слов!; перестаете быть исключительною
принадлежностью одного липа, отъ чего происходить, такъ сказать,
расширено субъекта. Личная мысль,. становясь достояюемъ другихъ,
примыкаете къ тому, что обще всему человечеству и что въ отдктьномъ
лице существуете какъ видоизмЬненге (МоЛПсаШп), требующее допол-
нен!я со стороны другихъ лицъ; всякая речь, начиная съ простейшей,
связываете» (181 е!п АпкпОрГен) личныя отущешя съ общею природою
человечества», такъ-что речь и понимание есть вместе я противопо-
ложность частпаго и общаг о. «То, что делаете языкъ необходи-
мымь, при простейшемъ акт!» образован!я мысли, непрерывно повто-
ряется и во всей духовной жизни человека. Для деятельности мысли
(Пепккгай) необходимо нечто съ нею одинаковое и все-же отличное отъ
нея; одинаковым!» она возбуждается, на отличномъ—изведываете вер-
ность, существенность своихъ произведен^. Хотя основы познашя
истины, того, что безусловно прочно, могутъ заключаться для человека
только въ пемъ самомъ, но его порывы къ истине окружены опасно-
стями заблуждегпй. Ясно и непосредственно сознавая только свою из-
менчивую ограниченность, человекъ принужден!» даже думать, что истина
нс въ нсмт», а где-то вне его: но одно изъ могущественнейшихъ
средствъ къ пей приблизиться, измерить свое разстоян1е отъ нея, есть
взаимное сообщете мысли», т. е. сравнение личной мысли съ общею,
принадлежащею вскмъ, возможное только посредствомъ речи и по-
яимаюя, есть лучшее средство достиженья объективности мысли,
т. е. истины.

Изъ соответствгя антипом;й речи и понимания, съ одной стороны,
и субъективного и объективного, съ другой — яеследувтъ, что речь
субъективна я самодеятельна. апониман1е — объективно и страдательно.
«Все, что ни есть въ душ!, можетъ быть добыто только ея собствен-

«) 1Ь., 30, 51.
ною деятельностью; р'Ьчь и лонимаихе — только различным проявленья
НгЧткипяеп) одной и той-же способности речи (8ргас1хкгаН). Разики*
ркчп л поиямамхя иеость передача даннаго содержашя (съ рук* на
руки): в* понпмагошемъ, как* и въ говорящем*. это содержание должно
развиться из* собсд’вепиой внутренней силы; все, что получасть первый,
состоит* только въ гармонически настраиваювюмъ его возбужден!»*
(со стороны говорящего)1).

Если со стороны противоположности ркчя и понимания, язык*
является посредником* между людьми и (юд'Ьйствует* достлжепш
истины въ чисто субъективном* кругу человеческой мысли, то. ст»
другой стороны, он* служит* сродним* звеном* между мхромъ познавае-
мых* предметов* и познающим* лицом*, и въ этом* смысл'Ь совмещает*
въ себ-Ь объективность и субъективность. «Совокупность познаваемаго
лежит* вн-Ь языка; человек* может* приблизиться къ зтои чисто объ-
ективной области непначе. как* свойственными ему средствами позна-
н!я и чувствования. следовательно. только субъективным* путем*?, т. е.
посредством* языка. Язык*, это средство ис столько выражать уж»1
।‘- готовую истину, сколько — открывать прежде неизвестную, ио отиоше-
/нхю къ познающему лщу есть лкчто объективное, ио отисн
^шенш къ познаваемому м!ру— субъективное. Что до перваго. то *вс:ний
язык* есть отзвук* (ДпкЬтпр) общей природы челотйка; хотя даже
совокупность (содержаще, сущность, всФхъ языков* лавЪстяап,

времени немолот* стать полным* отпечатком* субъективности челове-
чества, но всЬ они постоянно приближаются къ этой п.’Ьли; субъектив-
яость-же всего человечества становятся опять сама-по-себ'Ь ч’Ьмъ-то
, объективным*»Что касается до субъективности языка во отношен! ю
гК* познаваемому. то она еще болйе очевидца и эмпирически докажи \
рается ткмъ, что содержанхе слова (напр. дерево) во всяком* случай
поравняется даже самоиу бедному понятно о предмет'!;, и ткмъ бшйе
неисчерпаемому множеству свойств* самого предмета. Объявяеше в*
ч (следующем*. Слово образуется из* субьективнаго воспр|‘ят1я и есть
1 {отпечаток* не самого предмета, а его отражегпя в* душ’Ь. «Такъ-как*
во всяком* объективном* воспрхятш есть примись субъективного, то
отдельную человеческую личность, даже независимо отт. языка., можно
считать особою точкою зрйнхя на М1ръ». Такой взгляд* будет* ехпе
основательнее, если возьмем* во внимание и язык*, «иотому-что слово,
объективируя мысль о предмет!;, вносить въ лее новую особенность^.
(Ниже мы постараемся представить объясненхе этой двойной, субъ-
ективности слова, сравнительно с* чувственным* воспр!ят1емъ). *Какъ

*) Вад ЪГЫспЗе Ог^ап <Хс8 (Маккеи*. 1Ъ., 51 — 5.

2) Ж НшпЪ., Сееаш. XV, III. ПеЬ. <к.$ тег§1. ЗргасМ., 263.
отдельное слово становится между человЬкомъ и предметомъ, такъ
весь языкъ (какъ м1росозерцан1е высшей единицы, народа) между че-
лов'Ькомъ и действующею па него природою. Челов'Ькъ \$ружаетъ себя, у
м1ромъ звуковъ для того, чтобы воспринять и переработать въ себЬ/
м!ръ предметовъ. Въ этихъ словахъ нЬтъ никакого преувеличения. Такъ^ *
какъ чувство и деятельность человЬка завпсятъ отъ представлешй. а
представления— отъ языка: то век. вообще отношен1я человека ко
вн-Ьшвдпгь предметамъ обусловлены тЬмъ, какъ эти предметы пред-
ставляются ему въ языке. ЧеловЬкъ, высмовывая изъ себя языкъ, тЬмь-
же актомъ вплетаетъ себя въ его ткань; каждый народъ обведенъ
кругомъ своего языка и выйти изъ этого круга можетъ только, пере- •
шедши въ другой» г).

Такъ понимаемая ангином1я субъективности и объективности видна
не только въ томъ, что языкъ вообще служить посредпикомъ между
лицомъ и м1ромъ, но и въ томь. какъ именно онъ усвояетъ человеку
этотъ зпръ: въ пестромъ разнообразии чувствепныхъ впечатл&ий мысль
открываетъ законность, согласную съ формами нашего духа, и связан-
ное съ нею обаянхе внешней красоты. «Созвучия съ тйыъ п другимъ
встр1.чаемъ ц въ язык'Ь. Вступая въ мфъ звуковъ языка, мы въ то-же
время неоставляемъ действительно пасъ окружающаго мхра (такъ-что въ
законности и красотЬ языка опять сходятся противоположности субъекта
п объекта). Законность въ язык-к субъективное состояние духа, сход- I
ное съ, законностью въ природе, возбуждая высш1я и благороднейшая
силы человека, прпблпжастъ его къ понимание формальнаго впечат-
лЬгпя природы, которая тоже (т. е. какъ и языка.) можетъ предста-
вляться только развии'емъ духовныхъ енлъ». Подобным!» образомъ «языкъ.
посредствомъ свойственной сочетавши звуковъ ритмической и музы-
кальной формы, возвышаетъ и эстетическое впечатлЬше (БсЫШейзеш-
<1гиск) природы, перенося его въ другую (т. е. субъективную) область;
но действуете и независимо отъ этого впечатлЬнгя, пзвкстнымъ обра-
зомъ настраивая душу однимъ течешемъ р’Ьчи»2).

Объективность (согласие мысли съ ея предметомъ) остается по-
стоянною цЬлыо усилхй человека. Прежде всего челов’Ькъ приближается
къ этой ц'Ьлн субъективнымъ путемъ языка, потомъ — онъ старается
выделить и эту субъективность и по возможности освободить отъ нея
предмета, хотя-бы даже заменяя ее на другую, т. е. личную»а). Такая
замЬна, независимо отъ своей конечной дели, есть уже великое дЬло
языка, потому-что она ведетъ не только къ познанпо м!ра, но и самого
себя. То и другое находится во взаимной зависимости.

’ *) ГсЪ. <Ие Уег5с1пе<1., 59 — 60.

2) 1Ь., 61 — 2. •'

3) Т. III, 263 — 4. ‘
Первходимъкъ анткномьямъ свободы и необходимости,
неделим а го и народа. «Выше мы вид’Ьли. что мысль въ языкФ»
становится объектомъ для души и въ этомъ смысл'Ь действует?» на нес.
какъ н4что постороннее. Мы разсматривали, однако, объект?* со сто-
роны его происхожденья отъ субъекта, а его дЬйств[е на душу — какъ
возвратное действье души на себя; теперь переходник къ противопо-
ложной точк'Ь 'вранья, но которой языкъ есть действительно предмет?»
постороншй для души, а его д-Ьйствье исходить нс изъ того, на что
. обращено» ’

«Если ‘Сообр^зимъ, какъ стеснительно Д'Ьйствуетъ на каждое поко-
ленье все то, что испытал?» языкъ въ предшествующая столетья, и какъ
только сила отдЬльныхъ покол’Ьпй (и то не ц4ликомъ взятыхъ, потому-
что поколенье нарастающее и отживающее см-Ьшалы) соприкасается съ
этим прошедшимт языка: то будетъ ясно, какъ ничтожна сила отд’кль-
ныхъ лицъ при могущества языка»... «Создание никогда дотолй неслы-
шанныхъ словъ (ЬасьЬ/.еьскеп) можно предположить только при начал!’*
языка (т<- е. жизни человечества), выходящем?* за пределы наблюденья.
На памяти исторьи челов'Ькъ всегда строилъ языкъ на дапномъ уже
основании невыходя изъ пределов?» аналопи съ прошедшим?», онъ виде-
изм’Ьнялъ слова въ употреблении, а не ызобр4талъ ихъ»Въ язык!;,
живйе ч4мъ гдЪ-либо, каждый челов'Ькъ чувствует* себя только эмана-
цьею (еш АивОивз) всего челов-Нвскаго рода. ТЬмъ-вемсьгЬе, та’къ-какъ
каждое лицо порознь н притомъ непрерывно действует* на языкъ, то
каждое покогЬнье изменяет* его. если пе въ словахъ и формахъ, то
въ ихъ употребленья.. «Воздействье н^д'Ьл имаго па. языкъ уяснится
намъ, если возьмемъ во вниманье, что индивидуальность языка—только
относительная, что истинная индивидуальность заключена только въ
лшгЬ, говорящем?» въ данное время. Никто непонымаетъ слова именно
такъ, какъ другой... Всякое понимание есть вм’ЬсгЬ непониматйе, всякое
согласье въ мысляхъ вм'ЬстЬ разногласье. Въ томъ, какъ изменяется
языкъ въ каждом* нсд'Ьлимомъ, обнаруживается, въ противополож-
ность указанному выше вльяшю языка, власть человека надъ нимъ...

г Во КПЯНИ1 на человека заключена законность языка и его
формъ, въ воздййствш человека—принцип?* свободы, потому-
что въ челов'Ьк-Ь можетъ. зародиться то, чему никакой разумъ ненай-
детъ причины въ предшествующих* обстоятельствах*»8). «Свобода
сама-по-себ'Ь неопределима и необъяснима», но тЬмъ-лемен'Ье ея при-
сутствье должно быть признано въ язык-Ь*). Противоречья, что языкъ

«) 1Ъ., 63.

а) НитЬ., ПеЬ. Даз ?вг$1. ЗргасШ. Ш, 26Ь — 2. »

3) ВсЬ. Ще УепсЬи, 65 — 6. Ср. 1к, 36.

4} 1Ъ„ 66.
чуадъ дупгб и вм^стЬ принадлежим» ей, зависит* и независптъ отъ
нея, действительно соединяются въ языке л составляют* его особен-
ность. Эти противоречья недолжны быть примиряемы т4мъ, что языкъ
отчасти чужд* дущ4 и независим* отъ нея. а отчасти — н4гь. Языкъ
именно на столько действует*, какъ объект*, на столько самостоятелен*,
на сколько создается субъектом* и зависит* отъ него. Это потому, что
какъ-бы мертвая (принадлежащая прошедшему, подчиняющая себе
личную свободу) сторона языка, неимЬя нигде, нп>е въ письменности. „ *
постоянного места. каждый раз* съизнова создается въ мысли, ожи-
вает* въ р4чи и понимании, следовательно цЬликомъ- переходить въ
субъект*»1). .

Говорят* только ОТДЕЛЬНЫЙ лица, и съ этой стороны язык* есть '
соадатв неделимых*; но язык*, какъ деятельность этих* последних*,
предполагает* не только творчество предшествующих* поыол'Ьшй (кото-
рого немогло-же быть при начале языка); в * каждую настоящую ми-
нуту онъ принадлежит* двоим*/ говорящему и понимающему, при чемъ
и говорящШ и понимающ]й представители всего народа1 2). «Существо-1
ваше языков* доказывает*, что есть духовныя созданья, вовсе непере-
ходящ1я отъ одного липа ко всём* прочим*. а возникающая изъ одно-
временной самодеятельности всЬхъ. Языки, всегда имеюпце нашояаль-
ную форму, могут* быть только непосредственными созданиями на-
родов*»3). «Между строеньем* языка и успехами вс4хъ других* ро-
дов* умственной деятельности есть неоспоримая связь...» «Известный
направленья духа и известная сила его стремлений немыслимы до по-
явленья языков* того, а не. другого устройства... и въ этом* смысла
будет* совершенно справедливо, что создаше народов* (языкъ) должно,
предшествовать создашямъ неделимых*, хотя въ свою очередь несо-
мненно, что. деятельность гЬхъ и других* одновременно сливается въ
этих* созданьях*» 4).

Во втором* члене этой антиномии недЬяимаго и народа*
повторяется вышеизложенная противоположность свободы и необходи-
мости, и это приводит* к* новому противоположен! ю н совмещенью в*
языке Божественнаго и челов4че скаго.

В* утвержденья, что языкъ есть созданье народов*, которые сле-
дует* представлять себе духовными единицами, есть два члена, взаим- •
лое отношенье коихъ должно быть определено, именно духовный особен-
ности народа и язык*. С* одной стороны, разнообразье строя языков*
представляется зависимым* отъ особенностей иароднаго духа и должно

1) БоЪ. с11е УегасЬ., 63.

>) Ср. !Ь., 63, 35.

3) 1Ь, 33.

1Ь.» 36 — 7. , .
:л'

объясняться ими1), такъ-что языкъ будетъ хотя л народнымъ, но все-
же челов'Ьческимъ произведеншмъ. Но, съ другой стороны, языкъ зара-
ждается въ такой глубине человечества, что. его нельзя считать соб-
ственнымъ создав!емъ народовъ. Въ немъ есть явственная для ласъ, хотя
въ сущности своей необъяснимая, самодеятельность,- и съ этой точки
зрения онъ не есть произведете деятельности духа, а — непроизвольная
его эманащя, не дело народовъ, а даръ нмъ2). Они употребляюсь
языкъ, сами незван какъ его образовали... Это небудетъ пустая игра
словъ, если скажемъ, что языкъ самодеятельно возникали» только
изъ самого себя, а языки —несвободны (СгвЪапйеп гоп Оеп НаНопеп»
и зависимы отъ народовъ, которымъ принадлежать >я). «Такт. какъ
языки неразрывно срощены со внутреннею природою человека и ско-
рее самодеятельно вытекаютъ изъ нея, чймъ произвольно создаются
'ею, то на такихъ-же основанхяхъ мо?клб-бы назвать духовную особен-
ность народовъ д1>Йств1емъ языковъ (какъ н наоборотъ). Истина —
• въ томъ и другомъ влЬсгЬ: характеръ; народа и особенности его языка
вместе и во взаимномъ согласм вытекаютъ изъ' нензследимой глубины
духа (без ОешиШ)*).

Таковъ действительно смыслъ утверждешя. что языкъ «божествен но-
свободенъ и вытекаетътолько изъ самого себя», потому-что,- такъ-какъ
связь языка съ духомъ несомненна, а между-тЬмъ языкъ неможетъ быть
выводишь изъ духа яародяаго, то, очевидно, и языкъ и духъ должны иметь
высшее начало, высшее внутреннее единство. Требование такого высшаго
единства остается только требовандемъ, потому-что самъ иамедователь,
находя различая въ строении языковъ, объясняетъ мхъ только различаем'!,
народныхъ характеровъ5), т. е. прямо противоречить теоретически мт.
половешямъ; если языкъ есть создаше духа, то онъ, во-первыхъ, не са-
мостоятеденъ по отношению къ последнему, связанъ имъ, а не божествевно-
свободенъ; во-вторыхъ, онъ ненуждается въ единстве съ духомъ, но . >•
отличеиъ отъ него; въ-третьихъ, происхождение языка отъ иародняго
духа есть чисто-человеческое.

С Усилья Гумбольта- удержать не только для практики, но и для тео-
р!и человеческое происхождеше языка безуспешны. «Если по «прадед-
1 ливости языкъ представляется чемъ-то высшимъ, чемъ-то такямъ, что
неможетъ быть, подобно другимъ произведентямъ духа, делоиъ чоловЪче-
скимъ; то это было-бы иначе, если-бы мы встречали духовную силу че-
-----* ) ..

9 ...<Мй$беп шг а!з Лаз геа1о Егк1агип$$рпгю1р пвЛ. а!.$ Лсп хгаЬгеп Ве$йт-
тилязяпта дег ЗргасЪгегзсЫеЛепЬеН Л1е ее15й§е Кгай 'Лег Х&Ыопев апзек0п>, 38.

а) <Еше йшеп (Леи ^а^опеп) ЛигсЪ 1Ъг птегез (хеесЫск гинеМепв баЬе*» X
’) 1Ь., 5- 6.

*) 1Ъ.? 38/ ’

*) 38.

I
лав-Ька не въ однихъ только единичныхъ ея проявлен1яхъ, но если-бъ
мы могли постигнуть глубину ея сущности и связь въ ней всЬхъ чело-
веческих!. индивидуальностей, связь, на которую указываешь языкъ» ’).
По такая душа человечества для насъ непостижима; въ дух$ челов4че-
. скомъ'нбЭьзя себе представить ничего выше его самого, ничего такого.

изъ чего-бы рядомъ могли вытекать языкъ и духовный особенности на-
рода: поэтому языкъ есть дело божественное, притомъ не въ томъ смы-
сле, въ какомъ модутъ быть названы божественными все произведешя,
необходимо возникающая изъ свойства человеческаго духа (наир., поэ-|
зля): языку нетъ ничего равнаго. кроме самого духа; вместе съ духомъ = г
онъ возводится къ божественному началу. { _

Заключительный противоречь! единства духа и языка и ихъ раз-
дельно<Ж, божественности языка и его человечности, эти противореча
1-емъ отличаются отъ нредшествующихь, что самъ Гумбольтъ признаетъ
ихъ за мротивореч!я теор!и и практики; и темь самымъ заставляетъ
считать ихъ следств1емъ ему лично свойственнаго развит мысли,
сырымъ материалом'!., которого онъ немогъ переработать въ раучныя
положения.

Крайне ошибочно было-бы сравнивать знаменитая антиномги Гум-
больта съ невольными и безсознательпымп логическими ошибками въ
роде техъ, кашя мы видимъ у Беккера. Разница между Гумбольтомъ и
Беккеромъ та, что первый — ведший мыслитель, который постоянно чув-
ствуетъ, что могуч!е порывы его мысли безслльны передъ трудностью
задачи, и постоянно останавливается передъ неизвестнымъ, а второй въ
несколькихъ мЬлкихъ фразахъ видять ключъ ко в&Ьмъ тайнамъ жизни
’ > и языка; первый, заблуждаясь, указываешь новые пути науке, а второй
только на себе доказываешь негодность старыхъ. Решить вопросъ о 1
происхождении языка и отношении его къ мысли, по Беккеру, — зна- ,
чятъ назвать, языкъ организмомъ, по Гумбольту — примирить существую- I О
иця въ языке противоречья речи и поииман1Я, субъекта и объекта, не-
делимаго и народа, человеческаго и божественнаго.

Противореч!е р'Ьчи и пониман1я разрешается для Гумбольта един-
ством-!. человеческой природы. Какъ речь, такъ и понимание небыли-бы
возможны, сообщеше посредствомъ слова лебыдо-бы только взаимнымъ
возбужденшмъ говорящего и слушающаго, членораздельный звукъ нена-
страивалъ-бы ихъ гармонически, и слушаюнцй неовладевалъ-бы смыс-
ломъ речи аюсредствомъ самодеятельнаго, въ немъ самомъ происходя-
щего развит мысли, ссли-бы различге отдельныхъ лицъ небыло только /
проявлен (емъ единства, человеческой природы’).

>) 1Ь., 38 — 9.

*) 1Ъ„ 55, 57, 58.
Тймъ-же объясняется и противоречье субъекта и объекта, свободы
и необходимости» «Въ исходящемъ изъ того, что собственно едино со
мною, взаимно переходить другъ въ друга понятая субъекта ц обт>екта,
зависимости (отъ души) и независимости. Языкъ принадлежитъ мне. по-
тому-что я нмъ говорю такъ. а не иначе, а такъ-какъ причина этому
заключена вместе и въ томъ. что этимъ явыкомъ говорили ней предше-
ствуюпця поко.тЪшя, безъ перерыву передававнпя его другъ другу, то
рЪчь моя стеснена сампмъ языкомъ. Но то, что ограничнваетъ и обу-
словливаете эту мою деятельность, вошло въ языкъ изъ человеческой
природы, находящейся со много во внутренней связи, и чуждое в не^мл» —
чуждо только для моей мгновенно-индивидуальной, я не для первоначаль-
ной истинной природы1), а потому деятельность моя стеснена мною-же
самимъ2). На вопросъ, какъ можно себе представить предполагаемое
антиномиями речи и понимания, липа и народа, внутреннее един-
ство недедимыхъ, разобщенныхъ и различных!» въ своемъ д4>йстви-
тельномъ проявленья, можно отвечать, по Гумбольту, что этого предста-
вить себе нельзя, что это непостижимо, потому-что «мы непм’Ьеыъ даже
самаго темнаго чутья (АЪпшш) какого-либо сознанья. кроме индиви-
дуальная» 3). Но убежденье, что «раздельная индивидуальность есть
только проявленье условваго бьтя духовныхъ существъ», поддерживается
въ насъ лежащпмъ въ самой человеческой природе зародышемъ неуга-
симой .жажды (йеЬпвисЬг) цельности. «Предчувствие цельности (То1а11-
гаг) и стремленье к ней дано непосредственно Влместе съ чувс^вомъ
индивидуальности и усиливается, по мЬре возрастанья этой последней,
такъ-какъ во веяломъ отдельномъ лице только односторопнимъ образомъ
развивается общая сущность (ОезапшПт^езеп) человека >4). На народъ
тоже можно смотреть, какъ на человеческое неделимое, следующее осо-
бому пути развитья и требующее дополненья со стороны высшей духов-
ной единицы, человечества. Успехи гражданственности и обравовашя
исподволь сгираютъ яркья различья народовъ; нравственность, наука и
искусство всегда стремятся къ общимъ идеаламъ, освобожденнымъ отъ
нащоналъяыхъ вкусовъ (АпбГсМеп)6).

г1)1Ь. 64-5. •

*) Таким* образом*, и’другои вид* того-же противорйчяя, срединное положенк
языка между познающим* лицом* и сознаваемым* м!ромъ. примеряется т-Ьмъ, что
возможность повнатя истины основывается ена первоначальном* согдасЬж (внутрен-
нем* единств^?) человека съ мЬром*. Оезат. УТ. Ш, 263. Впрочем*, вам* Гумбольтъ
слегка только касается этого вопроса.

э) ВеЪ. № Уегаск, 31.

*) 1Ь., 30 {из*. 18361

*Б) Но (заметим* противоречье) это стремленье къ общему, одинаковому для всЪхъ,
осуществляется только различными путями; и разнообразье далекжго отъ ложкой одно-
сторонности выражения (обще) человеческих* свойств* (народами) беэконечно (1)еЪ.
Мы видели выше, что предположенье единой сущности, въ которой
сливаются нед’Ьлимыя, извФстныя нам* только въ своем* ограниченном*
проявлен 1ц, связано у Гумбольта съ утвержденьем* самостоятельности
языка, по отношению къ духу, и божественнаго его происхожденья.
Противоречье божественности и человечности языка можно-бы. по-види-
мому, разрешить такимъ-же образомъ, каким* примиряется противопо-
ложность объективности и субъективности, т. е. утвержденьем* единства I
человЪческаго духа съ божественным*. которое-бы совершенно соответ-'
ств6ва.ю единству объективности и субъективности въ языке. Можно
было-бы сказать: языкъ истекаетъ изъ божества, а такъ-какъ причина
атому заключена вместе и въ человеке, то божество стеснено здесь че-
ловЪкомъ; однако ограниченье божественнаго творчества происходить
здесь изъ божественной-же природы, находящейся во внутренней связи
съ божеством*, и чуждое въ этомъ ограниченья божеству чуждо его
мгновенно-индивидуальной, а не первоначальной, истинной и
безконечной природе, такъ-что въ создапш языка собственно божество
само себе служить ограниченьем*х). Однако Гумбольтъ нестарается при-
мирять противоречья божественнаго и человЪчегкаго въ языке такимъ
странным* построеньем*, предполагающим* въ Боге мгновенно-индиви-
дуальную и конечную природу, и оставляет* упомянутое противоречье
неразрешенным*. *

Столь-же мало поддается метафизическим* преобразованьям* дру-
гое противоречье, что язык* и зависит* отъ духа и самостоятеленъ, и
въ этомъ отношенья отлично отъ перваго только тЬмъ, что въ немъ
болФе заметны ошибки Гумбольта. Самостоятельность языка невозбу-
ждалагбы ни малфйшаго сомвенЬя, если-бы невыходила за пределы об-
щаго закона человеческой деятельности; по которому всякое произведе-
нье становится однимъ изъ обстоятельств*, обусловливающих* после-
дующую деятельность самого производителяг). Но. если Гумбольтъ утвер-
ждает* тождество (хотя-бы даже и высшее) языка и духа, если онъ-
старается выйти изъ круга: «без* языка нФтъ духа, и наобо-
рот*— без* духа нетъ языка> такимъ образомъ, что возводить;
рядомъ и духъ и языкъ къ высшему началу; то это должно быть след-
ствьем* какихъ-яибудь недоразуменья. Такое решенье преграждает* путь
всякому дальнейшему наследованью, отождествляя вопросы о происхо-

<Пе Усгбск.. 32). Предполагаемое этим* возрастание опред'Ьлепнести народных?, харак-
теров* совершенно согласно съ приведенною выше мыслью, что въ исдЬлимо.мъ стре-
мите къ цельности увеличивается вм$стЪ съ чувством* явдивядуазьностп, которое
должно роста, потому-что жвуиь углубляет* сначала мало замЪтныя духовный особен- ,
ноет» лица.

* ) Ысглкка!, Ьег 1'гер. (1 8рг., 2-де Лиа?., $1.

2) Ср. Ниш!)., 1’еЪ. Шс УегвсЬ. о1с„ 305.

Мысль и язык.

3
жденхи языка и происхождении духа, между-тЪмъ-какъ нельзя въ себ!
подавить убежденья, все бол!е и бол!е усиливаема™ фактическим* изу-
ченьем* языка, что это вопросы неравносильные и отдельные другъ отъ
друга. Гумбольтъ ненаходитъ ничего равнаго языку; неотвергая этого
I безусловно, мы, однако, см!ло можем* повторить признаваемую многими
мысль, что аналогия поэтическаго народнаго творчества съ созданьем*
языка во многих* случаяхъ поразительна. Если при действительном*
существовании такого соотв!тств1я возможно пзс.тЬдовать не только ход*
развитья, но и самое зарождение мина и яародно-поэтическаго произве-
денья, невдаваясь въ рйшенье метафизических* задач*, то должно быть
возможно и неметафизическое изсл!доваше начала языка. Уже по этому
одному можетъ казаться, что область метафизики иезаключает* въ себ!
нашего вопроса, а начинается тамъ, гд! онъ оканчивается1), и что въ
вопросах* о язык! прибегать къ метафизик! — слишком* рано. Притомъ,
хотя мы неможем* представить себ! парода безъ языка, и хотя поэтому,
разсматривая язык*, какъ произведенье народа, можем* принять и са-
мостоятельность языка и его высшее единство съ духом*; но жизнь не-
д'Ьлимаго представляет* много фактов*, заставляющих* усомниться и
въ этой самостоятельности и въ этом* единств!.

Взявши слово духъ, играющее въ теории Гумбольта очень важную
роль въ самом* обширном* и’ можетъ быть, совершенно нев!рном*
смысл! душевной жизни челов!ка вообще, мы спросим* себя: до какой
степени эта жизнь неразд!льна съ языком*? Въ отв!т*’на такой во-
’ крое* прежде всего придется устранить неразрывность (но не связь) съ
языком* чувства и воли, который выражаются словом*, на сколько
стали содержащем* нашей мысли. ЗагЬм* въ самой мысли отм!тим*
многое, нетребующее языка. Такъ, дитя до изв!стиаго возраста негово-
ритъ, но въ н!которомъ смысл! думает*, т. е. воспринимает* чувствен-
ные образы, притомъ гораздо совершений, ч!мъ животное, нсдомвнает*
их* и даже отчасти обобщает*. Потом*, когда уже усвоено челов!-
комъ употребленье языка, непосредственный чувственный восприятья или
существуют* до своего соединенья съ словом*, или даже никогда недо-
стигают* такого соединенья. Подобным* образом* и сновид!н!я, кото-
рый большею частью слагаются изъ воспоминаньй чувственных* восп^1я-

1) Можетъ быть, уместно будетъ прквеетж зд4сь следующее очень удобное опре
д!лбше иетафизнЕй: < Познан! е м!рв и нас* самих* приносит* съ со6оч> мйовя поня-
11я, который становятся т!мъ несоединимое въ мысхи, чйвгь бохЪе уясняются. Важная
задача фиюсоф!а — такъ вйдоизм1нйть эти понятЬь как* это требуется особенностью
каждаго изъ них*. При этомъ вцдоиам$нен1и прибавится къ нам* н!что новое, по-
средством* коего будетъ устранена их* носовм4сткмость. Это новое можно назвать
доподноааеиъ. Наука о такой обработка понятий есть метафизика. НехЬаг!, ЬеЪгЪисЬ
гиг Е1п1еИипй щ. (Не РЪНозорМе. ।
г!й, нередко несопровождаются ни громкою, ни беззвучною речью.
Творческая мысль живописца, ваятеля, музыканта невыразима словомъ
и совершается безъ него, хотя и предполагаетъ значительную степень
развипя, которая дается только языкомъ. Глухонемой даже постоянно
мыслить и притомъ не только образами, какъ художникъ, но и объ
отв.’гоченныхъ предметах!, безъ звукового языка, хотя, по-видимому, ни-
когда недостигаетъ того совершенства умственной деятельности, какое
возможно для говорящихъ. Накояецъ въ математике,— науке совер-
шеннейшей по форме, челов'Ькъ говорящей отказывается отъ слова и
Длаетъ самыя сложный соображея!я только при помощи условных-ь
знаковъ.

Изъ всего этого видно, что область языка далеко не совпадаешь-,
съ областью мысли. Въ средине челов-Ьческаго развитая мысль можетъ
быть связана со словомъ, яо въ начале она, по-видимому, еще недорос-
ла до него, а на высокой степени отвлеченности покидаетъ его, какъ
неудовлетворяющее ея требоватпямъ, и какъ-бы потому, что неможетъ
вполне отрешиться отъ чувственности, ищетъ внешней опоры только
въ произвольном, знаке1).

Если, несмотря на такую нетождественность мысли и слова, мы
удержпмъ въ полной силе необходимость слова для мысли, чтобы не-
впасть въ ошибки теорхн, стоящихъ ниже Гумбольта, и если спросимъ,
когда и для какой именно умственной деятельности необходимо слово;
то, по Гумбольту, можно будетъ отвечать: слово нужно для преобразо-
вая!я низшихъ формъ мысли въ понятая и, следовательно, должно по-
являться тогда, когда въ душе есть уже материалы, предполагаемые
этимъ преобразовашемъ. Въ этомъ смысле следуетъ понимать и сле-
дующее место: «языкъ есть вместе и необходимое усовершен!е (допол-
нение) мышления, и естественное развипе способности, свойственной
•одному только человеку. Это развит!© неесть фив!ологически-объяснимое
развитее инстинкта ми языкъ нельзя назвать инстинктомъ, хотя вполне
последовательное и искусное строенше языка возможно при совершенной
грубости народа, точно такъ, какъ правильное строен!е ячеекъ сота-
лепредполагаетъ въ пчеле пикакихъ познанШ). «Небудучи деломъ ни
иеяосредственнаго сознания, ни свободы, языкъ можетъ, однако, принадле-
жать только существу, одаренному сознан!емъ и свободою; въ этомъ су-
ществе онъ вытекаетъ изъ неизследимой глубины его индивидуальности,
ибо онъ вполнЬ зависитъ отъ того, съ какою силою и въ какой форме
человекъ безсознательно возбуждастъ къ деятельности всю свою духов-
ную личность»2). Заключенное здесь противореч!е уничтожается т4мъ,

. г) ЫетЙш!, Ог.3 Ь. и. РаусЪоЕ, 153 и егЬд.

2) «Зешег §е5ашп11еп 1п(ИтШжИШ: (кт гге1Ьеп<1вп АпМозз еНЪвПЬ..

ПеК <Ие Уег$сЬ. 303 — 4.

Д'а . -
; что слово нужно душевной деятельности для того, чтобы она могла
стать сознательною, и появляется, какъ дополнетс, тогда, когда есть
уже все про'оя условия перехода къ сознательности.

Принявши после этого духъ въ смысле сознательной умственной
деятельности, предполагающей понятая, который образуются только по-
I средством, слова, мы увидимъ, что духъ безъ языка невозможепъ,
потому-что самъ образуется при помощи языка, и языкъ въ немъ есть
• первое по времени собыпе. Мы можемъ даже признать языкъ само-
стоятельнымъ по отношение къ духу, разумеется, въ томъ только
смысле, въ какомъ духъ, какъ высшая деятельность, самостоятеленъ
по отношен 1Ю къ другкмъ душеввымъ явлевхямъ. и притомъ, если
проемъ, что формы творчества мысли въ языке отличны отъ тйхъ,
которыя вазовемъ собственно духовными. Языкъ и духъ, взятые въ
смысле последователь ныхъ проявлевхй душевной жизни, мы можемъ
вместе выводить изъ «глубины индивидуальности», т. е. изъ души,
какъ начала, производящаго эти явленхя и обусловливающаго мхъ
своею сокровенною сущностью.

То-жс следуетъ сказать объ отнохпенхи языка къ духу народному.
Языкъ неыожетъ быть тождественъ съ этимъ посл1днимъ; какъ въ
жизни лица, такъ и в жизни народа должны быть явления, предше-
ствующая языку и следующая за нимъ. Взявши во внимание, что языкъ
есть переходъ отъ безсознательности къ сознашю, можно сравнить от-
ношена данной системы словъ и грамматическихъ формъ къ духу
народному съ отяошенхемъ къ нему известной философской системы.
Какъ та, такъ и другая, завершая одинъ перюдъ развитая и
подчиняя его сознан но, служить началомъ и основашемъ другому
высшему.

При всемъ етомъ божественность языка остается въ стороне, и
вопросъ о его происхоаденхи становится вопросомъ о явленхяхъ душевной
жизни, предшествующихъ языку, о законахъ его о^азованхя и развитая,
о влхянхи его на последующую душевную деятельность, т. е. вопросомъ
* чисто психологическимъ. Самъ Гумбольтъ иемогъ оторватьсяогь
/метафизической точки зр’Ьнъя, но онъ именно положилъ основание пе-
ренесению вопроса на психологическую почву своими определениями
языка, какъ деятельности, работы духа, какъ органа мысли. Признаке
вопроса о происхожденхи языка вопросомъ психологическимъ опреде-
ляем уже, где искать его решения, и какое именно созданхе языка
здесь разумеется: то-ли, о которомъ говорили теорхи произвольна™
изобретения и божественнаго откровенхя языка, или то, на которое
указывалъ. Гумбольтъ, говоря, что «языкъ неесть нечто готовое и
обозримое въ целомъ; онъ вечно создается, притомъ такъ, что
законы, по которымъ онъ создается, определены, а объемъ и даже родъ
произведения остаются неопределенными» 2). Законы душевной деятель-
ности одни для вс!хъ времевъ и народовъ; не въ этихъ законахъ раз-
ница между нами и первыми людьми (по-крайяей-м!р! вероятная
разница въ строенхи т!ла некажется намъ достаточнымъ основанхемъ
утверждать противное), а въ результатам ихъ д!Йствхя, потому-что
нрогрессъ предполагаем два производителя, изъ коихъ одинъ, именно
законы душевной деятельности, представляется величиною постоянною, ;
другой — результаты этой деятельности — переменною. Если, поэтому, 1
будемъ въ состоянхи определить законы прогресса языка, узнать, какъ
онъ изменяется въ течевхе в!ковъ подъ вл!ян1емъ действующей на
него мысли, какъ постепенно ростетъ переменный агентъ въ прогресс!
языка, т. е. вайдемъ постоянный отношенья, въ какая становится уже
сформированная масса языка къ новымъ актамъ творчества; то и въ
этихъ посл!днихъ, взятыхъ въ томъ вид!, въ какомъ ихъ застаемъ въ
насъ самихъ, сможемъ найти черты, общ)я намъ съ первыми говорив-
шими людьми, Такимъ образомъ, въ исторш языка, въ психологическихъ ц
паблюдеахяхъ совремелныхъ намъ процессовъ р!чи —ключъ къ тому,
какъ совершались эти процессы въ начал! жизни человечества. Этимъ
устраняются мнШя, подобный т!мъ, который мы видели у Шлейхера,
и можемъ встретить у другихъ а), будьте время создавая языка прошло,
будьто создание это требовало особенных!», иеизв!стныхъ вамъ и несу-
ществующихъ теперь силъ. Такъ называемое паденхе языка, которое
Шлейхеру казалось постеххениымъ его омертв!н1вмъ, съ точки ар!ахя
Гумбольта, представляется постоялнымъ повторежемъ перваго акта
создавдя языка.

•' Неделимое изъ себя создаете» свое развитее, но ст!снено въ этомъ
налравленхемъ ’ путей, пройденныхъ его вародомъ. Въ применены къ
языку это выражается антшгомхею: «языкъ есть столько-же создание
лица, сколько и народа*. Законы развитая языка въ неделимомъ отно- '
сятся къ индивидуальной психолопи; законы-же языка, какъ народнаго
ироизведешя, открываемые языков нанхемъ, требуютъ дополненхя со сто-
роны новай еще отд!ла психологхи, содержанхемъ коего должно быть
иссл!дованхе отношений личпаго развитая къ народному. Какъ индиви-
дуальная психолопя указываетъ не только общхе для вс!хъ законы
душевной жизни, но и возможное разнообразхе и оригинальность нед!-
лимыхъ; такъ психолопя народовъ должна показать возможность
различая нацюнальяыхъ особенностей и строенхя языковъ, какъ
сл!дств1е обхцихъ законов!» народной жизни. Такимъ образомъ, то на-
правлен^ науки, которое намъ кажется лучшимъ, предполагаете» ува-

1) ИеЬ. Й1с Усгзск., 53.

Швиннга, Ренана. См. Згети, Вег Ъгг§р. йог 8рг.
жен!е къ народностям^ какъ необходимому и законному явлен!ю, а не
представляете пхъ уродливостями, какъ должно следовать изъ принципа
логической грамматики.

Впрочем, здйсь, оставляя почти совсймъ въ стороне народно-
пснхологическте вопросы, тйсно связанные съ истор!ею отдйльныхъ
языковъ, обратимся къ болйе легкимъ— о значеяш слова въ раз-
витии недйлпмаго.

IV. Языкознаже и психолопя.

Сближенге языкознания съ психологию, при которомъ стала воз
можна мысль искать решенья воиросовъ о языкй въ психодопи, л
наоборотъ, ожидать отъ изслйдован!й языка новыхъ открытий въ об-
ласти психологам, возбуждая новый надежды, въ то-же время свидй-
тельствуетъ, что каждая изъ этихъ наукъ порознь уже достигла значи-
тельна™ развит!#. Прежде чймъ языкозная!е стало нуждаться въ по-
мощи психологии, оно должно было выработать мысль, что и языкъ
имйетъ свою истор!ю и что изучев!е его должно быть сравнешемъ его
яастоящаго съ прошедшимъ, что такое сравнея!е, начатое внутри
одного языка, вовлекаетъ въ свой кругъ вей остальные языки, т. с.
) что историческое языкознание нераздельно со сравнительными мысль
о сравнеши вейхъ языковъ есть для языкознанья такое-же великое оъ
крытье, какъ идея человечества — для нсторьи. И то и другое основано
на несомненной, хотя многими несознаваемой истине, что начала, рэя-
виваемыя жизнью отдйльныхъ языковъ и народовъ, различны и неза-
менимы одно другимъ, но указываюсь на друпя и требуюсь со сторонь
ихъ дополнен!#. Въ противномъ случай, т. с. если-бы языки быль.
повторен!емъ одного и того-же въ другой формй, сравнение ихъ но-
имйло-бы смысла, точно такъ, какъ история была-бы одною огромною,
утомительною тав^олопею, если-бы народности твердили зады, невносл
. новыхъ началъ въ жизнь человечества. Говорясь обыкновенно объ
; исторической и сравнительной методй языкознания; это столько-жс
методы, пути наследованья, сколько и основный истины пауки. Сравни-
1 тельное и историческое цэслйдованье само-по-себй было протестом^
(противъ общей логической грамматики. Когда оно подрыло ея основы
и собрало значительный запасъ частвыхъ законовъ языка, тогда только
стало невозможно примирить новыя фактическая данный со старо!
теортей; вино новое потребовало мйховъ новыхъ. На рубвжй двухъ
направлений науки стоить Гумбольтъ — шпальный предвозв’Ьстяйкъ
новой теор!и языка, не вцолнй освободдашйся отъ оковъ сглрой.
Штейнталь первый, какъ кажется, показалъ въ Гумбольтй зту> борьбу
теорги и практики, или, вйрнйё сказать, двухъ противейоЛМдйхъ
теоргй, а вмЪстй и то, на которую сторону должна склониться победа
по суду нашего времени? х—*

Съ другой стороны, психология иемогла-бы внушить ныкакихъ
ожиданий филологу, если-бы до-сихъ-поръ оставалась описательною
наукою. Всякая наука коренится въ наблюденьяхъ и мысляхъ, свой*
ственныхъ обыденной жизни; дальнейшее ея развитхе есть только рядъ
преобразован!?!, вызываемыхъ первоначальными данными, по м’ЬрЪ того,
какъ замечаются въ нихъ несообразности. Такъ п первый психологи-
чесгая теорш примыкаютъ къ житейскому взгляду на душу. Самопа-
блюденхе даеть намъ массу психологическихъ фактовъ, которые
обобщаются уже людьми, по умственному развитию непревышающими
уровня языка... Кто называетъ однимъ словомъ испытанный въ себЪ
или замеченный въ другихъ различный обнаружения любви, и кто эти
явлснтя, взятый вм4стк съ другими, наир., гнйвомъ, печалью, обоэна-
чаетъ словомъ чувство, тоть нечуадъ подобной разработки понятхй.
Подвигаясь этимъ путемъ, подводя частпыя явлеп!я подъ общхя схемы,
психологхя пришла къ изв’Ьстпымъ понят!ямъ, между которыми общаго,
съ е^ точки, было только то, что обнимаемыя ими явления происходили
въ душ$; на этомъ основаши она приписала дупгЬ столько отдйльныхъ
способностей производить въ себФ. или испытывать известный состоянья,
сколько было группъ, неподводимыхъ подъ одну общую: радость,
печаль — это чувство; решимость, нерешительность — воля; память,
разсудокъ, разумъ— деятельность познавательная; но чувство, воля,
равумъ неим'Ьютъ общаго понятая, кромй понятья души, а потому дупгЪ
приписаны отдельный способности понимать, чувствовать, пм^ть волю.
Если цТль всякой науки — объяснить явления, подлежащая ея изсл4-
довашю, то теорхя душевныхъ способностей неимйетъ научнаго ха-
рактера. Какъ вообще пояятхя. образованный изъ признаков!», общихъ
многимъ единичными явлешямъ, должны говорить памъ небол^е того,
что въ разсмотр’Ьнныхъ нами явлешяхъ есть так!е-то ^обпце ,признаки;
такъ и понятых. разума, чувства, воли должны быть только общими и
потому неясными очерками, повторяющими собьтя, ярко изображенный
намъ самонаблюдевхемъ. Въ естественныхъ наукахъ общхя понятая,
правильно и постепенно образуемый изъ частныхъ. ни для кого не-
им’Ьютъ реальнаго зпачешя и всякому кажутся только средствами,
созданными мыслью и нужными ей* для обзора разнообразных!» явле-
н!8. Зоологъ, яапр., иестанетъ искать причины такихъ или дру-
гихъ свойствъ этой собаки въ отвлеченномъ понятш собаки вообще.
Если-же опытная психология утверждаете что познавательная спо-
собность производитъ представления, понятая, что челов^къ по-
мнитъ, потому-что имйетъ память: то она нелогично принимает!»
то, что въ насъ происходите за реальный начала самихъ явле-
н1й и, по выраженью Гербарта, изъ опытной науки превращается
въ миоологш.

Между-тймъ насъ действительно преследуешь необходимость искать
причины дуьдевныхъ явленьй. Языкъ, вообще соотвйтствуьоццй среднему
уровню пониманья въ народе, неограничивается обозначен!емъ ду-
шевныхъ явлен!й посредствомъ сравненья ихъ съ чувственными или
другими душевными: назвавши любовь огнемъ, онъ отъ сравненья пе-
реходить къ причин!, и говоритъ, что отъ огня въ насъ любовь, точно
такъ-же, какъ, наоборотъ, народный стихъ, недовольствуясь сравпеньемъ
физическихъ явленьй съ психическими, ночи съ думою, утверждаетъ,
что у насъ ночи темиыя отъ думъ Божшхъ. Темный челов'Ькъ, по-
своему, грубо удовлетворяешь потребностями создающимъ впослТдствш
науку; въ сравненьи онъ ищешь средства произвести самое явленье,
раскаляешь следы, взятые изъ-подъ ногъ другого, чтобы произвести въ
немъ любовь. И при высшей степени развитья, всякьй, кому нужно
им'Ьть вльянье на душу, ищетъ разгадки ёя состояньямъ. Нельзя себе
Представить воспитателя безъ известной, истинной или ложной, со-
знательной или безсознательной теорш причинпыхъ отношен!Й между
явленьями душевной жизни, точно такъ, какъ беяъ знанья причннъ
бол'Ьэни можно быть только страдательнымъ ея наблюдатслемъ, а пе
врачомъ. Теорья способностей, превративши общья схемы явлений въ
ихъ реальный начала, сбилась съ пути, указываема! о обыденною,
жизнью, и сошла съ действительно-причинной точки зренья. Такъ,
напр., если, говоря, что страсть ослЬпляетъ человека, т. е. даетъ одно-
стороннее направленье его разсудку, мы выражаемъ общее безео-зна-
тельное убежденье, что психическья явленья различныхъ группъ видо-
изменяешь другъ друга своимъ вльяпьемъ, то тЬмъ самымъ указываема
на явленье, необъяснимое теорьею способностей. Въ этой теорш разумъ.
чувство, воля — только логически соподчиняются другъ другу и не-
могутъ быть приведены въ другую зависимость, потому-что какъ-ж*’
будетъ возможно влиянье познанья на чувство, чувства на волю, сслг
самое названье ихъ душевными способностями было слйдствьемъ не
возможности привести ихъ къ одному знаменателю?

Отсутств1е причинной связи между явлениями нераздельно съ
другимъ важнымъ недостаткомъ теорьи душевныхъ способностей,
именно съ тймъ, что явленья представляются въ ней одновременными
и неподвижными членами системы. Какъ предметъ грамматики того
направленья, которое называютъ практическим!», есть литературный
языкъ, притомъ не действительный, потому-что въ такомъ случай эта
грамматика должяа-бы стать историческою, вследствие разновремен-
ности слоевъ, замйтныхъ въ каждомъ язык!», а идеальный; такъ .
цреДметъ опытной ысихолопп есть не действительный, а какоч-
мыслимый, невозможный че.юв-ккъ. Положимъ, мы представили описанье
найденнаго нами въ современном!. человек!; можемъ-ли мы устранить
вопросъ о томъ, встр'Ьчается-ли намъ такая совокупность явленьй въ
дикарй, въ че ловЬке прежкихъ в1м»въ? Мы не избегнешь также другого
вопроса: всегда-ли въ этомъ образованном!. была такая совокупность?
Если не всегда, то где начинается въ немъ то состоите, которое мы
назвали образованностью? Опытъ намъ скажет ь, что во многихъ обра-
збвапныхъ мы невстрЬтимъ известныхъ явлен!!!, и что въ одномъ ’
томъ-же эти явленья постоянно меняются, такъ-что не только чувства
и акты воли мгновенно то являются, то исчезаютъ, но и познаватель-
ная способность д'Ьйствуетъ въ разный времена съ различною силою.
Такое постоянное волненье неможеть быть обнято неподвижными схе-
мами. Опытная психолопя, чтобы неразойтись съ опытомъ, должна
предположить, что способности до своего действительна™ появленья
существуютъ какъ возможности, такъ-что, напр., разумъ можетъ быть
безъ познаваемаго, чувство безъ чувствуема™, при чемъ между воз-
можностью и действительностью будетъ ничемъ пезаполненная пропасть.

; Очевидно, что при такомъ состоянья науки сближенье ея съ язы-
козпаньемъ невозможно. Напрасно будемъ ей предлагать вопросъ объ
условьяхъ зарождения языка и его вльякьи на последующее развитие,
если ей самой чуждо стремленье наследовать условья явлений.

Руководясь необходимостью внести причинный взглядъ на душев-
ную жизнь, легко можно заметить, что не вс!; ея явлен!я могутъ быть
названы равно первоначальными. Такъ, относительно познан (я давно уже
известно, что шЫ1 ее! ш 1П1е11ес1и, диой поп рпиэ Гиен! !п зепзи, т. е.
что вей действья, приписываемый р&зличпымъ способностямъ этой
группы — только видоизмененья материала, даннаго чувствамъ, или,
если захотимъ отрицать причинную связь между душою и ниронъ, со--
здаваемаго душою во время чувствепнаго воспр!ят1я. Согласно съ этим';,
память и воспоминанье, который удержпваютъ и воспроизводят!, впе-
чатления, фантазия, прихотливо ихъ группирующая, разсудокъ, преоб-
разующей ихъ -понятья и сужденья, какъ олицетворения безъ реальнаго
значенья, какъ миоическья существа, которыя сами раждаютея въ одно
время съ темь, что производить, могутъ быть устранены. Преобразо-
ванья чувствениыхъ впечатлений- могутй быть выведены из силъ, кото-
рыя не таятся въ этихъ воспрьяпяхъ до времени, а действи-
тельно возникают!, при извЬстпыхъ условьяхъ, подобно тому, какъ
физическья силы не пробуждаются въ веществ!;, а раждаютея въ немъ
при его взаямодействьяхъ съ другимъ. Условья появленья силъ, видоиз-
мТ.няющихъ воспрьятья, будутъ взаимодействья этихъ последиихъ; если
иное представленье забывается, другое помнится, то это не потому, что
«ы имеемъ способность помнить и забывать (это необъясняетъ дела),
а потому, что одно испытываетъ большее давление со стороны другихъ.
а другое — меньшее, подобно тому, какъ одна чашка вФсовь опуска-
ется, а другая поднимается не потому только, что способны къ этому, а
потому, что на одной дежитъ тяжесть, на другой н’Ьтъ. НеслЪдуетъ
смущаться т'Ьмъ, что употребленное нами слово «давленье» им’Ьетъ ма-
терьатьный смыслъ; психолопя, какъ и всякая наука, принуждена,
пользоваться языкомъ, а языкъ и невещественное обозначаете словами,
первоначально выражавшими подлежащее чувствамъ. Сила не въ ело-
вахъ, а въ томъ, что при такомъ воззренья дается возможность опре-
делить психо-механическьй процессъ возникновенья сложныхъ явленья
изъ прост'бйшихъ СТИХ1Й и управляющихъ ими законовъ, и изгоняются
м’Ьлкья дутпевпыя способности, столь-же непужныя, какъ флогистонъ въ
химьи и жизненная сила въ физьолопи. Это нисколько непротивор’Ьчитъ
опыту. Представленья возстаютъ изъ глубины души, сцепляются и тя-
нутся вереницами, слагаются въ причудливые образы или въ отвлечен-
ный понятая, и все это совершается само собою, какъ восхожденье и
захожденье. свегилт», безъ того двигателя, который необходимъ для ку-
кольнаго театра.

• Подобнымъ образомъ разложимы и две друпя области душевной
жизни; чувство и воля. Признавши ихъ первичными, необходимо было-
бы отказаться отъ ихъ объясненья, потому-что всякое объяснение было-
бы разложешемъ ихъ на прост’Ьйппя представленья. Но наблюдете
показываетъ, что чувства не только сопровождаются мыслью, но и на-
ходятся отъ нея въ зависимости. Въ этомъ можно увериться, срав-
нивши проявленья чувства и волю въ людяхъ разныхъ степеней- раз-
витая. Развитье ума поравдаетъ иовыя чувства и стремленья и пода-
вляетъ старыя. Въ дитяти желанья настойчивее, чувства мельче и
вообще все состоите духа изменчивее, ч4мт» во взросломъ. Воля «ь
средетвомъ мысли то совсймъ раарушаетъ чувство, то подавляетъ
только на мгновенье, давая ему возможность въ следующей разъ
явиться съ большею силою. Вообще сомневаться во ьшяньи умствашсйо
развитья на чувство п волю значит!» сомневаться во всесторонности
прогресса и отрицать, 4то въ образованномъ обществе менее возможны
неукротимые порывы чувства, чЪмъ между дикарями. Не безъ основа-
нья мы ценимт» человека не по одному развитью ума, но и по степени
власти надъ собою, которая, какъ* сьиьзано выше, посредствуется
мыслью.,

Эстетическ1я и нравственный чувства зависать оть самаго содер-
1 жанья представленья, но объ остальныхъ этого сказать нельзя. Поэтому
причины чувства вообще можно искать» не въ томъ, что вообшд пред-
ставляется, а въ томъ, какимъ образомъ представленья дййотвуютъ
другъ на друга.
Возьмем* для примера чувство ожидания и предположим* иэвест-
во-1-хъ, что различима воспр1ят1я при известных* условиях*
оссоШируются, соединяются между собою, такъ-что одно, которое мы
вспомнили, приводить на память и друхтя; во-2-хъ, что одинаковый
дредставлешя сливаются между собою. Положим*. мы едем* по знако-
мой дороге; представления предметов*, замеченных* нами прежде,
образовали въ нас* ряд*, первый член* котораго вызывает* въ со-
гнанш все остальные. Мы видлмъ мост* через* речку н при этом*
думаем*, что за мостом* начнутся пески, потом* лес*. затем* гора,
на которой стоить монастырь. Если-бы прежних представления возни-
кали въ иасъ по м^ре того какъ мы видимъ все эти .предметы, то
вновь полученные ламп ихъ образы сливались-бы съ прежними, и не-
лроизошло-бы никакого определенна™ чувства; но мысль наша забЬ-
гаеть вперед* и представаяетъ намъ гору и монастырь, тогда какъ
передъ нами еще пески, и представление горы, вызванное къ сознан1ю
другими, связанными съ ним*, то вновь подавляется темь, что мы
действительно видимъ, то всплывает* опять. При таком* колебанш
лредставлешй происходить пепрхятное само-по-себе чувство, _ожидан1я.
”ъ ожиданхсм* сродно другоГцепр^ятное чувство — желаше. Оно про-
исходить тогда, когда мы представляем* предмет*, отъ котораго мо-
.кемъ ожидать удовольствья, но вместе сознаем*. что для удовольствия
нашего недостает* действительного нрисутств1я этого предмета. Мы •
желаем* есть, когда въ более или менее заманчивом* виде предста-
вляем* пищу, но чувствуем* недостаток* чувствеяпыхъ впечатлений,
сопровождающих* еду. Таким* образом*, мы желаем* не самого пред-
мета, а взвестдыхъ видоизменен^ его иредставлешя, известна™ пры
ятяаго чувства удовлетворенья. На возраженье, что можно представлять
ч'сутствуюпцй прёятпый предмет* и нежелать его, отвечают*, что въ
оком* случае ц предмет* вовсе непредставляется лрьятным* для наст.
:* эту минуту: мы думаем*, что он* когдагто доставлял* намъ удо-
вольствье. Этянл примерами мы хотим* сказать, что чувство вообще /
можетъ быть названо состоянием* души при известных!» движеньях*
нредставлсвьй (въ обширном* смысле этого слова), при измененья их*
взаимных* отношенья.

Въ основанья третья™ разряда душевных* явленьй, воли, лежит*
желанье, но между волею л желанием* есть разница. Я могу желать
овершенно независима,™ от* моей води, совершенно несбыточна™ по
моему собственному ммЬшю, напр., чтобы подул* такой вЬтеръ, при
котором* я найду затишье, чтдб* взошла такая-то звезда, чтоб* судьба
г ала мне богатство, и отъ этой несбыточности нисколько неуменьшавтся
> ила желанья. Желанхе нередко идет* даже наперекор* воле, напр.,
можно думать про себя: «чтоб* ок* пропал*», но при встрече не
только испустить ему камня въ голову, что вполн!-бы зависело отъ
воли, ио снять шапку и раскланяться. То — чего я хочу — непременно
должно мне казаться возможным! (при чемъ, конечно, возможно съ
мое! стороны заблуждение); оно должно вызывать въ сознан!и извест-
ный представления, съ которыми ассоциировалось прежде, и который
необходимо должны осуществиться при моемъ содействии прежде, ч!мъ
достигну того, чего хочу. Такимъ образомъ, воля происходить тогда.

I когда, желая, мы видимъ вместе возможность посредственно или непо-
средственно произвести желаемое; она. есть, какъ и желанье, результата
известнаго отношенья представлен!!! П.

Такова въ общихъ чертах! господствующая теперь Гербартова
теорья представлен!! какъ силъ, вся основанная на стремленги постиг-
нуть законность душевной жизни. Она первая поставила психологию па
степень науки, освободивши ее огъ грубаго, непригоднаго и въ прак-
тическом! отношены эмпиризма и отъ некоторыхъ ошибочных! пред-
положен!! Признавая въ ней многое неопровержимымъ и неоспаривая
самой мысли о душевномъ механизм!, можно и должно, однако, спро-
сить, всё-ли можетъ объяснить этотъ механизму и нЪтъ-ли въ парал-
лелограмм! душевных! силъ такой, величина которой для яасъ неопре-

1 делима. На этотъ вопросъ Лоце2) отвечаете следующим! образомъ:
«Безъ сомненья, наша наука не станетъ выше средств! нашего позна-
нья и должна будете признать за рядъ данныхъ фактов! то, чего нв-
сможетъ вывести изъ одного основанья. Усилья во что-бы то ни стало
свести все къ одному —- вводятъ только въ искушенье бессознательно
устранить кое-что изъ даанаго содержанья фактов ь, чтобы легче объ-
яснить остальное. Мы признаемъ законным! всякое требованье видеть
во вс!хъ проявленьях! одного и того-же существа лишь различный
сл!дств!я его собственной природы, но не въ состоянья удовлетворить
этому требованью въ наук!. По немногим! местам!, кашя комета вь /
разныя времена занимала на неб!, мы заключаем! о дальнейшем! езг
йути; прошедши черезъ изв!стныя точки, она. но законам! нобадишь
движеньй, необходимо должна пройти черезъ друпя, принадлежат^
вм!ст! съ первыми къ одной законом! определенной кривой. Такую-
же последовательность мы предполагаем! в! душе Если природа ея
такимъ, а не другимъ образомъ проявилась при известном! возбужденья
(Кею), то и следующее ея проявленье, каким! она ответить на другое
возбужден1е, уже не предоставлено ея произволу. Одинъ шагъ опреде-
ляет! вс! сл!дующ!е, и какъ-бы нм были разнообразны вн!шнья воз-

9 ЬеЬгЪисЬ сЬег РьусЬоЬо^Ье, &Е КаЬцгиЬгдепдсКаП т. ТЬ. ЛУаПх Вгаип-
.$с№е!е. 1849. *

*) МПсгокоятид 1<1ееп гиг Хат$е$с1йсМе ипН С^зсЫсШ Вег МехкоЬЫ!. УегзисЪ
сЬег АвУьгороЬоьце т. Нехш. ЬоЬге. 1с1р2а&, 1856—7.
бужденш, отношетя души къ нимъ обусловлены т4мъ; какъ опа отно-
силась къ первому изъ этихъ возбужден!!. Различный воздействья души
на виГилня возбуждения пе лишены взаимной связи, а слагаются въ
цельное выражение последовательной многосторонности души. Но какъ
астрономия ио одной точке въ пути кометы неможетъ судить о ея бы-
строте и направленш, такъ и мы въ одяомъ способе проявлен!# души
ненайдемъ средствъ предсказать то, какъ опа втлскаясется при другихъ
услов1яхъ. Темъ-нсменее въ небесномъ теле въ каждую минуту вполне
есть движение, определяющее его дальн4йш!й путь; точно такъ и въ
кавдомъ отд4льномъ проявлены души можетъ уже заключаться внут-
ренняя необходимость такихъ, а пе другихъ слЪдующихъ проявлен!й.
С^язь вс!хъ точекъ въ пути кометы заключается въ законахъ притя-
жен!я и инерщи; закона, который-бы представилъ намъ все различный
деятельности души, несмотря па ихъ формальное различие, звеньями
одной и той-же цепи развиты, следовал о-бы искать гораздо глубже.
Этотъ законъ предполагаетъ знание, почему существо, видящее свЪтъ и
цвета, когда возбуждено волнами ээира. необходимо должно слышать
звуки, если колебатия воздуха д1йствуютъ на его слухъ, или почему
его природа, при однихъ впечатлФньяхъ (Ешйгйске) производящая на-
глядный, но безразличный воспр1ят!я (^УаЬгпеЬптпцеп), подъ вл!ян!емъ
другихъ — испытываетъ удовольствхе и неудовольствхе. Врядъ-ли нужно
говорить, что такая задача никогда небыла решена, и что невидно
никакой возможности ея р4шеп1я. Всякая психологья будетъ убеждена,
что такая непрерывная последовательность есть въ природе души, но
ни одна несъумЪетъ выразить ея закона. Требование такого единства
души можетъ всегда быть путеводною нитью нашихъ изсл4дован!й, но
при самомъ исполнены ихъ мы принуждены довольствоваться призна-
различныхъ проявлев1й души за данные факты»’).

* Было-бы ошибочно принимать полную независимость разума, чув-
ства и воли. «Наблюдете слвшкомъ явственно показываетъ, что съ
течев1емъ представлен^ связано чувство, что изъ удовольствия и не-
удовольствхя развивается стремление достигнуть желаемаго и устранить
нежелаемое. Но такая очевидная зависимость нер4шаетъ того, пред-
ставляетъ-ли предшествующее событ!е полную удовлетворительную при-
чину, своею собственною силою производящую последующее, или-же
предшествующее есть только обстоятельство, служащее поводомъ по-
сл4дующаго, и дЬйствуетъ вместе съ другою силою, ускользающею отъ
нашего наблюдеюя. Точный разборъ фактовъ устранить это сомнете.
Если намъ удастся въ данномъ найти решительно все зародыши и
стих1и будущаго и вм4стЪ— ихъ движете, изъ котораго само-собою

П Шке, М!кг., I, 180—191.
должно образоваться будущее, то мы будемъ иметь основание считать
предшествующее достаточною причиною последующего. Если-же въ
результат!» окажется излишекъ, необъяснимый предшествующими об-
стоятельствами, то мы принуждены будемъ заключить, что въ нихь
небыдо поднаго основанья последующая) явленья, что къ нимъ слЪдует'ь
прибавить еще одно, незамеченное нами условье».

«Сравненье уиомяиутыхъ душевныхъ явлений принуждаетъ насъ,
какъ кажется, принять последнее. Если будемъ разсматривать душу,
какъ существо познающее (гог81еПедс1е^ ХУеяеп), то ли въ одномъ- изъ
состояний, въ какья она можетъ быть приведена совершепьемъ этой де-
ятельности, мы неоткроемъ достаточпаго основанья. которое принудило-
бы душу, оставивъ такой способъ своего проявленья, развить въ себ!;
чувства удовольствья и неудовольствья. Конечно, можетъ казаться, что
ничего неможетъ быть естественнее того, что пе примиренная противо-
положности представлений, борьбою своею ирячиняющихъ насилье дупгй,
производить въ ней чувство неудовольствья, изъ которого должно воз-
никнуть стремленье къ исцеленью. Но это такъ кажется только намъ,
существамъ более чймъ познающимъ; эта последовательность не сама
собою разумеется и выводится изъ внутренняго опыта, давно прьучив-
шаго насъ къ ея неизбежности и заставившаго насъ упустить изъ виду,
что на деле есть перерывъ меасду предшествующимъ и ыоследующпмъ
членомъ ряда, перерывъ, который можемъ заполнить, только принявши *
новое, еще незамеченное нами условье. Независимо отъ опыта, позна-
ющая душа ненашла-бы въ себе причины иначе воспринимать свои
виутреиюя измененья, даже угрожающая ея бытью, чемъ, съ тою-же
равнодушною точностью наблюденья, съ какою опа смотритъ на борьбу
постороннихъ силъ. Если-бы при такомъ холодномъ воспрьяпи изъ
другихъ источниковъ возникло чувство, то душа только чувствующая,
даже при самомъ жестокомъ страданьи. ненашла-бы въ себе ни при- :
чины, ни способности перейти къ стремленью изменить свое состоянье;
она-бы страдала, невоабувдая себя къ воле. Такъ-какъ въ действи-
тельности— не то, то въ душе должна съ самаго начала заключаться
• способность чувствовать удовольствье и неудовольствье, и теченье пред-
ставленье, воздействуя на природу души, должно не создавать изъ
себя, а только” возбуждать проявленье этой способности; далее, чувства,
кащя-бы они ни были, становятся только мотивами (Ве^ейЦтОийе) спо-
собности воли, которую они уже застаютъ въ душе, которой дать,
если-бъ ея небыло, онн-бы немогли. Это убежденье някакъ немотло-бы
быть заменено уступкою, которую намъ могутъ делать: что, конечно,
> известное отношенье представлешй само-по-себе еще неесть вытекаю-
> шее из него чувство удовольствья и неудовольствья, или воля, но что
чувство и стремленье — не что иное, какъ формы, въ какихъ эти отно-
шен!я воспринимаются созван!емъ. Мы должнььбы были прибавить, что
именно эти формы воспрьят!# вовсе не второстепенны# прибавления
(Вецгегк), о ноихъ можно-бы было упомянуть только по поводу распо-
ложенья представлений, составляющаго сущность дйла; существенное
здйсь именно въ томъ, какъ эти представленья являются дугой (йав
хгезепШсЪе Ие§1 Ыег т1е1текг 1п <1ег АП <1еа ЕгвсМпеин). Чувства и
стремленья, именно какъ чувства и стремлен!#, нмйютъ цйну для ду-
шевной жизни, значеые коей не вт> томъ, что бываютъ разный соче-
тания представлен!!!, который, между прочимъ. доходять до сознанья въ
формахъ чувства и воли, а въ томъ, что природа души въ состояли
испытывать отъ чего-бы ни было чувства и стремлен!#» х).

Принимаемы# такимъ образомъ три способности «не отдельными
корнями вырастаютъ изъ почвы души», но представляются тремя сте-
пенями ея деятельности, такъ-что воля возбуждается чувствомъ, а чув- ’
ство—представлен !ями. Что до затруднен!#, предстагляемаго бьптемъ
способностей въ возможности (1п роЪепйа), то оно, и но мнйн!ю Дро-
биша, одного изъ представителей школы Гербарта. несуществуетъ и для
Лоце, потому-что способности — это «не зародыши, лежащье въ душй въ
ожиданш развит!# и развиваемые возбуждешями (Веьг), не сжатия
дружины, который распрямляются отъ внйшнихъ вл!ян!й, а только роды
отношенья души (УегЬаИшщелусиоп) ко внйшннмъ вл!ян!ямъ, возникаю-
пце въ ней не раньше и не позже самихъ вльяшй; а ихъ возможность
есть только отвлеченное понят!е въ мысли человека, разеуждающаго
объ услов!яхъ ихъ дййствнтельнаго существованья, потому-что эти усло-
вия заключаются не въ одной сущности души, но выйстй п въ свойств!?
.вкйшнихъ возбужден!й *), въ бтношетяхъ души къ этнмъ поелйднимъ.
^«Душа», говоритъ Лоце, «не по частямъ проявляется въ этихъ способ-
ностях!», не такъ, что однй изъ ея частей пробудились, а другья еще
спятъ, папротивъ, въ каждой форм!» своей деятельности дййствуетъ
вся душа; уже въ представлении она приводитъ въ действье не одну
(*вою сторону, а всей своей цйлостп даетъ одностороннее выражеюе,
потому-что на известное возбужден!© опа можетъ отвечать не вейми. а
только известною возможностью своего проявлен!#. Сравнивши четыре .
съ п дтью^ увндимъ, что первое единицею меньше второго: по безъ
особого требовав!# само это число неприбавитъ, что оно вдвое больше
двухъ и вдвое меньше восьми, и нужны новы# сравнен!#, чтобъ при-
вести себй на память и эти отношен!#. Однако въ каждомъ изъ этихъ
отношенШ выражается вся природа четырехъ, но только односто-
ронним!» образомъ. соответственно нашей точкй зрйнья. Или, возвра-

х) йш, №кг„ 194—196.

2) ХеНзсЪпк 1йг РЬПозорШс г. 1Лпс! и. ЧУнЬк, XXXIV, П. Т)гсЫ$с11, ИеЬег
ЬоЬхсз рзусЬок^зсЪеп 81апйрипс1.
таясь къ прежнему сравнению, по одной точке 'никто неможетъ судить
о направлена и быстроте движущагося тела, а между-гЬмъ въ каждое
мгновенье въ немъ вполне действуешь сила, определяющая его даль-
нейшьй путь. Такъ въ деятельности представленья для насъ высказа-
лась не вся природа души, и невидно, что въ следующее за тЬмъ
мгновение представлеше можетъ перейти въ чувство и волю; однако въ
этой частице пути развитая души действуешь вся ея природа. Боже-
ственный разумъ могъ-бы по одной неделимой точке судить о напра-
вленш лебеспаго тела. ненуждалсь для этого въ протяженной части его
пути, точно такъ. какъ и въ одпомъ проявленья души ему-бы пред-
стояла вся ея природа и необходимость при другихъ услов!яхъ перейти
къ другимъ фбрмамъ действья; человЬческому-же разуму остается только
исподволь исчерпывать эту глубину знанья и при этомъ помнить, что
въ основанья принимаемой нами множественности способностей лежишь
единая сущность души. Впрочемъ. мы не шгкемъ основанья считать
признанье различья способностей только следствьем!* слабости нашего
ума; въ некотором!» смысла, это—самая сущность дела. Быть можетъ,
даже божественный разумъ ненашелъ-бы въ одпомъ акте представле-
нья, почему за нимъ должно следовать чувство; онъ-бы только во
всемъ разумномъ смысла душевной жизни яснее насъ увид-Ълъ причину,
повелевающую этимъ явленьямъ быть вместе и следовать другъ за
другомъ, причину, подобную идей, одушевляющей стихотворенье»
крепко и необходимо связывающей разнообразная его части, изъ ко-
ихъ ни одна сама неразвила-бы изъ себя другой*.

«Всякая психологическая теорья необходимо признаетъ нисколько
такихъ способовъ проявленья души, которыхъ нельзя свести въ одинъ.
Однако учете, которому психология обязана столь мяогимъ, призпаетъ
множественность только въ непосредственныхъ воздействьяхъ души на
возбуждение' извне, т. е. только въ чувственныхъ воспрьятьяхъ. И
оно полагаетъ, что нельзя вывести другъ изъ друга этихъ перв’Ьй-
шихъ проявленье души, и наберется сказать, почему существо, видящее
св$тъ, воспринимаешь друпя впечатленья въ виде звуков. Напротивъ,
все высшья деятельности (по этому ученью) будьто-бы вполне вытекаютъ
изъ этихъ первичныхъ СОСТОЯЯ1Й; душа, разъ создавши этотъ первич-
ный матерьалъ. какъ будьто оставляешь свою творческую деятельность,
предоставляешь свои произведенья законамъ ихъ взаимодействья. Такимъ
образомъ душа въ своей дальнейшей жизни оказывается только сценою,
которая хотя и сопровождаетъ созяаньемъ то, что на ней происходить,
но необяаруживаетъ на это никакого другого вльянья. Противъ этого
именно направлены наши замечанья. Творчество души обнаруживается
не одинъ только разъ при создаши црбст&Гь напротивъ,

хотя ощущенья и подчиняются въ своихъ взавгмодейбтэьяхъ известнымъ
механическимъ законами. но эти законы неисчерпываютт. л пеобьясняюгъ
высшихъ яв.тен1й духовной жизни. Механическое течение' воеирмтШ
служить только поводомъ, только вызываешь новая формы деятельности
души, которая. никакъ-бы яевышли изъ самаго этого механизма. Душа
точно такъ относится къ каждому изъ своихъ внутреннихъ состояний,
какъ относилась ко внешнимъ возбуждея!ямъ: на каждое свое состояли
она можетъ ответить такого рода деятельностью, какой мы не въ со-
стоянги вывести изъ предшествующихъ обстоятельствъ, которая дей-
ствительно заключена не въ однихъ только этяхъ обстоятельетвахъ»1)...

Намъ остается только сказать несколько словъ объ отпошеши из-
ложенныхъ здесь мыслей къ нашему предмету. Не только чувство и
воля немогутъ быть выведены вполне изъ отношетй между предста-.
вленгями, но и въ более теспомъ кругу явлеигй умственной жизни пред-
ставлять последующее п высшее прямымъ следствхемъ пемногихъ из-
вестпыхъ намъ предшествующихъ обстоятельств!, значить невольно
обольщать себя и другихъ. 'Говоря о переходе образа предмета въ по- }
нят1е о предмете, въ более исключительно-человеческую форму мысли, \
мы увидпмъ, что этотъ нереходъ можетъ совершиться только посред- 1
ствомъ слова, но прп этомъ будемъ помнить, что само слово никакъ яе-
создаетъ понят1я изъ образа, что понятие, какъ и многое другое въ
личной и народной жизни, навсегда останется для насъ величиною, ,
произведенною, такъ сказать, умножетемъ известпыхъ намъ услов1й па I
, неизвестный намъ и, вероятно, неизс.тЬдимыя силы. Здесь нетъ I
призыв;! къ смиренному бездействию, основанному на томъ, что умъ •
нашъ слабь,' а пучина премудрости Бозйей бездонна, и есть только
• законное сомнеще въ близости конечной цели мысли, т. е. знан1я связи
явлешй. Кажется, лучше, при равенстве знаний, находить, подобно Лоце,
темныя стороны въ предмете, чемъ считать этотъ предметъ почти со-
вершенно яснымъ.

Слово, предполагаемое известными степенями развипя мысли, въ /
свою очередь, предполагаем чувственный воспрз’япя и звукъ, а потому
мы начнемъ съэтихъ послФдиихъ условий
\

V. Чувственный восприятия.

Мы неможемъ представить себе безусловнаго отсутствия въ насъ }
душевной деятельности, точно' такъ, кап» глазъ нашъ неможетъ видеть
совершенной тьмы. Дни и часы, которые мы называемъ потерянными
для жизни, все-же дни и часа, все-же время, а представление времени
для насъ неразлучно съ представленгемъ ряда событий въ душе. Если

«) АПкг., I, 196-199.
.. А

Мысль IX ЯЗЫК. •
мы постараемся удалить занимающая нас* обыкновенно мысля и чув-
ства н прекратим!, доступ* впечатл!пЕямъ зр!нЕя. слуха, обоняния и.
на сколько это возможно, вкуса и осязанЕя, то все-же намъ останутся
впечат.гЬпя, неогд!яимыя отъ жизни нашего организма: известная
степень напряженности и ослабления мускулов* и органической теплоты,
сопровождающих* процесс* пищеварения, степень давления воздуха на
все паше т!ло и вообще изм!ненЕя. которыя мы обнимаем* общими
словами: болезнь и здоровье. Обыкновенно эти впечат.тЬшя незам!ча-
ются взрослым* челов!комъ и какъ-бы подавлены другими, бол!е
явственными, хотя иногда сами выт!сняютъ вс! остальныя и па неко-
торое время вполн! овладевают!, нашим* вниманЕемъ. Это последнее
бываетъ или тогда, когда, всл!дств1е нзв!стпыхъ соображений мы
ждем* опасныхъ для себя измФненп! въ организм!, что нередко слу-
чается съ мнительными людьми, или — когда эти впечатл!н!я достигают!,
значительной степени силы, напр., когда чувствуем!, голодъ, жажду,
усталость, всякую боль или, напротивъ. удовольствие отъ изв'Ьстнаго
С0СЮЯН1Я организма, отъ удовлетворения физическим* потребностям*.
Совокупность такихъ ощущенЕй называют* общпмъ чувством*.*
Можетъ показаться странным*, что къ одной и той-же групп! явленЕЙ л
причисляются, по-видимому, столь далекЕя другъ отъ друга ощущенЕя,
какъ боль и усталость (которой мы неназовемъ болью), но д!ло въ томъ,
что вс! они указывают* на состоянЕе нашего организма, а не на свой-
ства внешних* т!лъ, какъ остальныя чувства, и что во вс!хъ ихъ
преобладающею въ глазах* наблюдателя чертою является связанное съ
ними удовольствЕе и неудовольствЕе.

Соответственно свойствам* данных*, доставляемых* общим* чув-
ством*, оно неим!етъ особаго органа; орган* его — все пространство
т!ла снаружи и внутри, откуда только идут* чувствительные нервы к*
головному и спинному мозгу. Ося-занЕе сходно въ этом* съ общими,
чувствомъ, но органы его — не все т!ло, а только его поверхность, осо-
бенно т! м!ста, гд!, как* въ концах* пальцев* и в* губахъ, наиболь-
ше нервов* осязанЕя. Впечатл!нЕя общаго чувства постоянно сопрово-
ждают* вс! бол!е сложный д!йствЕя души и не только служат* им*
фоном*, но и дают* им* изв!стное направление. Пзв!стио, наир.,
что когда намъ отъ филологических* причин* не ио ссб!, мы думаем*
и чувствуем* иначе, ч!мъ когда мы совершенно здоровы. Легко, однако,
заметить, что, при нормальном* состоял»! нашего организма, эти впе-
чатл!нЕя недоходятъ до сознанЕя, что даже боль, голодъ, усталость во-
все незам!чаются или забываются, если мы ч!ыъ-нибудъ заняты. Все
то, что заставляет* наст, забыть о состояли! нашего т!ла, есть явлен Ее слож-
ное и сравнительно поздн!йшее; даже чувственный образ* поверхности
предмета, обнимаемой нами, по-видимому, одним* взглядом*, предпола-
гаеть Малгой, нед’Ьлммыя воспрьяйя, еще иесложивппяся въ образ*
предмета съ двумя пзм4реи1ямя. Если устраним* все приобретаемое
нами вгюсл4дств1п, то окажется, что при самом* начале развит!* въ
душе есть, съ одной стороны, впечатл4н1я общаго чувства, который
назовем* субъективными въ томъ смысле, что дают* знать дупгЬ только
о состоянье нашего тш, ст> другой—впечатленья объективных* чувствъ.
Эти носгёднтя ваосл'Ьдствш нроицируются, т. е. соединяются въ пзв4ст7
ныя группы н въ таком* вид4 принимаются душою за вн4шн!я для
'нея предметы: по тогда еще разъединены, а потому имеют* еще только
субъективное значенье и стоят* еще на степени общаго чувства, по- >
тому-что представляются только измененьями организма. Устранивши
физшогичешй вопросъ объ томъ, такова-дн деятельность зрительных*,
слуховых* и другихъ чувственных* нервов* въ ребенка, только-что
начинающем* жить, какъ и во взрослом*, мы должны съ психологиче-
ской точки зр4нья принять, что если и всегда, какъ нужно полагать,
глазъ видит* не что иное, какъ св4тъ. ухо слышит* только звук*, то
.эти впечатленья вначале им4югь для души совс4мъ иное значенье,
ч4мъ впоследствии, немогутъ возбуждать талого интереса, какой нмЪютъ
для насъ т4-же впечатленья, сложивппяся въ образы внешних* пред-
.метовъх).

Субъективный впечатленья общаго чувства и совершенно несход-
ный съ ням* по своей последующей судьб! впечатленья объективных*
чувствъ могутъ даваться вместе въ различных* сочетаньях* и, безъ
сомненья, сменяются другъ другом* въ душе (наир., звукъ —све-
том*, холодъ—теплом*); но вызываемое этою сменою состоянье души
небудетъ походить на чувства, испытываемы* нами при смен4 уже
организованных* восприятий. Это состоите представляют* особым* ду-
шевным* явлением* и называют* тоже общим* чувством*.

Итак*, одним* названьем* обозначаются Два явленья; а) восприя-
тье впечатлений отъ состоят* т4ла и Ъ) состоите души при хаотиче-
ском* см4шен1п этихъ впечатлений с* впечатленьями другихъ чувств*,
еще несложпшлпмися в* образ* внйшняго предмета. Общее чувство,
принятое въ первом* смысле, им4ет* хотя невыразимое, но определен-
ное содержанье, сообщает* дулгЬ ташя данный, каких* она неможет*
получить нп отъ какого другого чувства, п только сопровождается удо-
вольспием* л неудовольствии*, а не исчерпывается ими; во втором*
смысле— оно лишено определенная) содержанья, есть только известная
форма отношенья души къ неопределенным* членам* и вполне заклю-
чается въ категориях* удовольствья и неудовольствия. В* первом*
смысле общее чувство однородно съ зр4шемъэ слухом*, обоняньем*, во

,Ъ Ср. ЪИхе, МЛкг., II, 168 и елкд. ЗтетИнД, Ог., Ь. и. Рз., 235,216,282 и
второмъ— со скукою, ожядашемъ и т, п. И въ томъ и въ другомъ зна-
чен1И общее чувство характерызуетъ первое время жизни. Субъектив-
ный ощущения состояшй организма отодвигаются на задней планъ лишь
по м'бр'Ь того, какъ образуется для души различье между вн'Ьшяимъ и
внутренним-?,, т. е. по мЪр'Ь проекщи впечатлЪшй объективных)»’ чувствъ.
Оставляя въ стороне важный психологически вопросъ объ томъ, что
заставляетъ насъ ставить вне себя свои личным ощущены, и какъ
совершается этотъ ироцеесъ выделенья мьра изъ души, мы, па основа-
ны данныхъ, замечаемых* во взросломъ человеке, постараемся опре-
делить степень удаленья впечатлений пяти объективных?, чувствъ отъ
субъективна™ общаго н такимъ образомъ — найти общья свойства чело-
веческой чувственности. Предварительно, однако, нужно обратить вни-
манье на следующее.

ВаЙцъ приписываешь запутанность учеп!й о чувстве (СеГйЫ) частью
сбивчивости термипологпг, частью тому, что весьма трудно, при изсд%-
довапьи ызв'Ьстныхъ состояний духа (т. с. чувства въ собствснномъ зна-
ченья и воли), отделить вльяше организма отъ вльяшя собственно ду-
шевныхъ явленья. «Нередко», говорить онъ, 'См4шпваютъ совершенно
различный понятья, наир., голода и благодарности, которым одинаково
называются чувствами, тогда какъ между ними е'Ьтъ ничего общаго:
го.тодъ есть только известное нервное возбужденье (Хегуепге!?:), впечат-
лите. воспринимаемое душою и, по законамъ организма, инстинктивно
производящее нзвестиыя движения, назначение коихъ — устранить это
впечатленье и возстановить безразличное состоянье организма; благо-
дарность-же сама-по-себе невытекаетъ (непосредственно) изъ нервнаго
раздражения, непроизводитъ шЬдодвиженьй и есть явленье совершенно
психическое. Такъ и вонкаго рода боль есть явлеше фнзьологическое
въ нервахъ и иеимЪетъ ничего общаго съ душевными страданьями.
Душевныя чувства относятся целиком* къ нсыхолопи, тогда какъ те-
лесными ощущеньями (ЙппВсЬе ЕшрГшбындеы) психологическая теория
занимается лишь на столько, на сколько они содействуют!, образованью
пространственныхъ представлены п вляютъ на душевныя чувства, а
впрочемъ предоставляешь нхъ объяснено фызьолопи» ')•

Действительно, есть большая разница между фььзьологнческимъ и
психологическимъ взглядом* на чувства. Фызьолопя ивследуетъ только
заключенный въ организме условья, безъ которыхъ было-бы невозможно
образованье въ душе ььзвествыхъ ощущен^; психолопя неспрашиваетч.
объ этих* условьях*, недоыскивается. какья измененья происходить въ
теле, когда мы чувствуем* голод*, усталость или свет* и звукъ. л
принимаешь ощущенья за готовыя данныя душевной жизни. «Ощущение.

») тсаи, 1е11Л. <1. Ра., 276 - 7.
въ сознали», говорить Лоце, «вовсе несопровождается воспоминангамъ
о свойств!, внешни хъ движеши, возбудившихъ деятельность органа;
колебаше воздуха (а вместе и изменения въ слуховомъ нерве) въ душе
заменяется звукомъ, дрожало эеира—цветомъ; и звукъ, и цветъ, ко-
нечно, следствтя, но не изображения своихъ внешнихъ причинъ. По-
этому напрасно было-бы при наследовали вл1ян1я этихъ ошугцешй на
дальнейшую внутреннюю жизнь обращаться къ свойствамъ ихъ внеш-
нихъ причинъ. Какъ въ звуке мы слышимъ самый звукъ, а не коли-
чество звуковыхъ волнъ, такъ музыка не гармоничнее для того, кто
знаетъ, какъ образуются звуки и ихъ сочетан>я, чемъ для другого,
который, незная этого, просто поддается ея влгянпо» *). Нетрудно, стало
быть, остаться на психологической точке зрения, говоря о чувствея-
ныхъ впечатлешяхъ. Что-же касается до опасности смешать эти по-
следняя съ чисто-психологическими чувствами, то мы ей неподвергаемся,
хотя, какъ кажется, несколько отступили отъ теорш. которой следуетъ
Вайпъ. Съ точки Гербарта нельзя видеть въ голоде душевнаго чувства,
потому-что такое чувство считается явлешемъ вторичпымъ и производ-
ными; но съ другой, на которую кпд указали выше, возможно другое
закличете. Въ^анныхъ общаго чувства, а равно и осязаля, вкуса и
прочпхъ, заметны две стороны: 1) впечатления отъ свойствь, приписы-
ваемыхъ нами внешннмъ предметам!, и собственному телу, и 2) оценка
значения этихъ впечатлений для нашего индивидуальная) быпя, испы-
тываемое по ихъ поводу чувство удовольств1я и неудовольств1я. При
такомъ различен)!! чувство голода, .хотя не можетъ быть названо
чувством!, въ томъ смысле, какъ благодарность, но заключаетъ въ себе
СТИХ1И однородный съ этою последнею, которыя мы будсмъ называть
чувствомъ и которыя немогутъ быть выведены изъ взаимодействуя
представлены. потому-что являются уже по поводу простейших! чув-
ственныхъ впечатлены.

Различ1е чувственныхъ впечатлены разныхъ органовъ заключается
стодько-же въ свойстве, солровождающемъ ихъ чувства, сколько и
свойствахъ объективнаго содержали—то и другое тождественны
по связи.

Напряженность чувства находится въ обратномъ отношении къ
раздельности содержала впечатлены. Впечатления общаго чувства
бедны содержалемъ и такъ неясны, что ни отдать себе въ ннхъ
отчета, ни передать ихъ другому яетъ никакой возможности; по сила
чувства — неудовольствия — можетъ быть такъ велика, что почти со-
вершенно подавляетъ содержало впечатлены. Это легко заметить при
сравнен!и общаго чувства съ другими: приближая руку къ огню, по-

Жг., II, 1(59. •

А
л
лучаемъ впечатление теплоты, т. е. осязаньем! познаемъ известное ка-
чество предмета; вложивши ее въ огонь, мы чувствует, боль, а свой-
ство производящего ос предмета для насъ потеряно, такъ-что, еелп-бъ
мы иеприб'бглп къ пособию другихъ чувствъ, то и незнали-бы, лроис-
ходить-ли эта боль отъ пламени, огъ холоду, или же отъ д4йств1я
какихъ-нибудь Фдкпхъ кислотъ. Подрбнымъ образомъ боль въ язык!;,
отъ чего-ппбудь жгучаго уже перестаетъ быть вкусомъ. .

Гораздо явственнее и разнообразнее сравнительно съ общимъ чув-
ством! впечатленья вкуса п обоняния, н сопровождающее ихъ чувство
не такъ сильно. Известный вкусъ или запахъ могуть быть противны
до рвоты, до обморока," но даже и въ такомъ случай они — не боль и
различаются между собою не только по степени силы, но и по каче-
ству, такъ-что мы иесмйшпваемъ. напр., двухъ родовъ горечи, оди-
наково для насъ непрьятныхъ, и замйчаемъ пхъ тонк!е оттйнки.

Осяваше можетъ возбудить сильную степень удовольствья и отвра-
щенья. но сопровождающее его чувство можетъ быть почти совеймъ
незаметно при полной определенности содержания впечатленья, тогда
какъ вкусъ. запахъ непременно или прьятиы пли непрьятпы, а без-
различно считается ихъ полных! отсутствьем!. ОтяосьЙ'ельно раздель-
ности содержанья довольно сказать, что осязание вместе со зрйн1емъ
ььмйетъ передъ другими чувствами то преимущество, что одновремен-
ный потрясет нервовъ несмйшиваются въ немъ въ одно, какъ, напр.,
смешиваются впечатленья обоняния, а совместно передаются душе. На
отомъ основано значенье осязанья для образованья представленья про-
странства.

Частый, но не оглушительный звукъ санъ-по-себ! ват. более
иди менее прьятеяъ. и только известных соединенья звуковъ неприятно
поражают! слухъ. При этомъ неудовольствье никогда недостигаетъ до
степени отвращенья. какъ въ трехъ низпьихъ чувствах!.

Цвета, кэлсъ-бы ни безобразно было ихъ соединенно, ыевозбуждаьотъ
даже и той степени неудовольствья, какую вызывают! диссонансы, о
которых! мы говорпмъ, что они «уши дерутъ» или «терзаютъ слухъ».
Во всехь впечатленьях! зренья, кроме оелйпытельнаго блйска, который
скорее относится къ общему чувству, мы невидим! ничего нарушаю-
щего правильное течете жннзнп нашего организма. Болезненное дей-
ствье известных! дветовъ можетъ быть следствьем! довольно рйдкпхт.
идьосинкразьй, знамевательныхъ для физьологш и психологии, но не
уничтожающихъ общаго правила. Этому безстрастью. съ каьшмъ мы
воспринимаем! впечатленья зрйнья и слуха, соответствует! безконечное
разнообразье доступных! намъ оттйнковъ звука и цвета, которых!
по числу, ни по определенности и сравнивать нельзя ни съ какими дру-
гими восприятьями.
По м'Ър'Ь того, какъ съ увеличен! ем ъ раздельности впечатлен!#,
по направленно отъ общаго чувства къ зр1;нпо, уменьшается сила со-
провождающей пхъ физической боли или наслаждения1), все яснее и
яснее выступает!, другого рода опенка впечатлений, именно — чувство
ихъ собственной красоты, независимой отъ согласия или несогласия съ
требованьями нашего организма. Накой объективной опенки незаметно
въ общсмъ чувстве, но она есть уже въ другихъ нлзшихъ. Такъ. напр..
мы уже неограиичлваемся животнымъ удовольств!емъ, какое доста-
вляете вкусная пища, а безсознательио переносись въ нее это удоволь-
ств!е, въ ней самой находимъ достоинства, который могутъ намъ
открыться только путемъ вкуса. Сладость предмета представляется
намъ его собственною заслугою, его дружелюбнымъ расположен!емъ къ
намъ. горечь, острота—злостью. Чтобы убедиться, что это не фраза,
довольно вспомнить, что, напр.. и въ пашемъ л въ другихъ языкахъ
представлешемъ сладости обозначаются вполне объективный качества
иредметовъ, нйпр., въ галицко-русскомъ нар'Ьч'п солодкий значить
«•милый». Въ высшнхъ чувсгвахъ исчезаете почти всякий сл'Ьдъ эго-
истической оценки. Мы убеждены, что въ сочетан!яхъ звуковъ и
красокъ наслаждаемся не иапшмъ лнчлымъ чувствомъ, а темъ, что
звуки, краски расположены такъ, а не иначе, и потому сами-по-себ'Ь
хороши.

Наклонность наслаждаться въ явлешяхъ пхъ собственпымъ до-
стоинствомъ нераздельна со стремлешемъ искать въ нихъ внутренней
законности. Само-собою. что и то и .другое становится заметнымъ не
въ то время, когда душа воспринимаете только отдельный чувствен-
ный качества, потому-что тогда эти воспр1ят1я еще близки къ общему
чувству, а тогда, когда становится возможнымъ сравнение этихъ вос-
пр!ят!й, получившнхъ уже объективное значенье. Каждому изъ сравни-
ваемыхъ чувственныхъ качествъ человйкъ назначаете известное место
въ ряду другихъ однородныхъ и весь рядъ представляете одною
стройною системою. Природа самихъ воспр1ят1й содействуете этому
въ различной мере. Такъ. звукъ разлагается для насъ на лестницу
членовъ, коихъ разстоян!е другъ отъ друга, сродство и противополож-
ность, мы представляемъ вполне нхъ собственнымъ трёбованхемъ;
цвета менее опред4ленньшъ образомъ повторяйте ту-же законность
отношений, а впечатленья другихъ чувствъ служатъ только слабымъ ея
отголоскомъ. Свойство звуковъ слагаться въ законченный и легко уло-
влмыя въ пеломъ сочетанья раньше становится понятно человеку, чемъ
подобныя-же свойства другихъ чувственныхъ впечатлЪн!й; искусство

’) Вместе еъ гкчъ уменьшается важность чувствъ для организма. Потеря зр4в1я,
слуха мон:еть бить мЬстнымъ злоаъ и совместима съ здоровьемъ; гораздо опаснее
потеря обопян)я п вкуса, а ст. прекращением-). общаго чувства кончается жизнь.

1
легче овлад'Ъваетъ звуками. фЬмъ, напр., вкусами,—-и музыка всегда
будеть совершеннее ковареннаго искусства, потому-что легче построить
гамму звуковъ, че>п> вкусовъ.

Какъ отдельный содержанта воспр!ят!Й. такъ систематизируетъ
человек?» и ихъ обдця формы —пространство и время. Человйкъ, ко-
. вечно. нелм4лъ-бы представлений пространства, еслл-бы зрЪн!е и ося-
занге непередава<1и ему разомъ двухъ или тйсколькпхъ впечатленья.
Изъ свойства этихъ чувственйыхъ даниыхъ челов’Ькъ безсознательпо
выводить ихъ пространство и въ этомъ, вероятно, неотличается оть
живагныхъ; но эта форма становится для него закоиомъ самихъ чув-
ственных?» явлешй. Такъ, напр., востокъ— первоначально для насъ тамъ,
где восходить солнце, — заиадъ тамъ. где оно заходить; ио мы видо-
измЬняемъ эти чувственный данныя, такъ-что упомянутая точки гори-
зонта не меняются для насъ ио временамъ года вм’ЬсгЬ съ положе-
нгемъ солнца, а остаются неподвижными и служатъ закономъ д'Цстшь
тельныхъ явлений: востока» не тазгь,- где восходить солнце, а таръ,
где оно должно восходить. Подобнымъ образомъ мы-бы не въ со-
стоянье были делить время и сравнивать величину его частей, если-бы
повстречали въ природе нер1одическаго повторенья явлений, но полу-
ченный такимъ путемъ долети исподволь теряютъ для насъ свою
случайность, течете времени становится неизменною мерою движенья,
вовсе независимою отъ дЪйствптельпыхъ явлений; день и ночь, вели-
чины изменчивы#, превращаются въ неизменную величину — сутки
и г. д. Каждое мгновенье, заполненное известнымъ явлеьнемъ, кажется
намъ частью одного целаго, которому ни начала, ни конца мы невнаемъ,
но которое мы приннмаемъ за целое.

Такимъ образомъ. въ ряду различиыхъ по органамъ чувствениыхъ
воспр1ят1й взрослаго человека, разсматрпваемыгь какъ одновременные
члены системы, замечаем!», что раздельность воспрьяттй и объектив-
ность ихъ оценки возрастает!, по направленью отъ общаго чувства къ
такъ называемымъ выспишь. т. е. къ зренью и слуху. Подобное уве-
личенье раздельности и объективности будетъ видно и въ жизни всякаго
отцШнаго чувства, взятаго порознь. Во-первыхъ, степень раздельности
воспрьятьй одного и того-же чувства и количество отпошетй, заме-
чаемыхъ между ними, неесть нечто неподвижное, но возрастаетъ (ъ
развитьемъ отдельных!» лицъ. На каждомъ шагу встретпмъ случай къ
подтверждающимъ это наблюдетямь. Тонкость слуха, свойственная му-
.аыкангу, тонкость осязатпя. замечаемая въ слеиорождеппыхъ и шуле-
рахъ, разборчивость вкуса гастрономовъ вь болынинствЬ случаевъ за-
висать не отт» совершенства органовъ. не отъ того-, что они съ самаго
начала получаютъ другая внешняя впечатления, а отъ упражненья, отъ
привычки. При равенстве условий, т. е. при техъ-же возбуждешяхъ
извнй и при отсутствии измйненгй въ органахъ, раздельность восприми
можетъ непроизвольно и путемъ произвольныхъ соображен!# увеличи-
ваться до неопределимой степени. На этомъ основаны предполагаемъ,
что если ребенокъ получаете тй-же влечатлйв1я, что и взрослый, то
решительное большинство лхъ имйетъ для пего то-же значение, что
для насъ ощущетя общаго чувства. Напр., если на лервыхъ порахъ
онъ произносите только легчайппя сочетая! я губныхъ согласныхъ съ
а. то вей остальные членораздельные звуки существуйте для него
лишь въ той мйрй, въ какой для насъ мудреное слово чужого языка,
которое мы слышали, но повторить неможемъ, или сложный мотивъ.
отъ котораго намъ остается только известное чувство, а не воспоми-
нание завершенная круга звуковъ. И влечатдйщя зрйшя, вероятно,
представляются ребенку, какъ болйе или менйе неопределенный
очертанхя.

То-же, по-впдимому, и въ жизни народовъ. Древнте языки, по-
крайней-мйрй индоевропейские, нмйютътолько три основныя гласный
(а, у) и уже относительно поздно вырабатываютъ тй неуловимые
для непривычного слуха средн!е звуки, какхе встрйчаемъ во многихъ
новыхъ языкахъ. Это зависите не отъ невозможности принудить орга-
ны произнести эти звуки, а отъ то;о; что они незамйчались, хотя
л могли случайно .встречаться въ говорй. Кажется также, что въ
исторш музыки можно-бы открыть увеличение любви къ сложным и мо-
дулящямъ и сочеташямъ звуковъ, подобно тому, какъ въ платьй люди,
сгояпце на низкой степени цивилизацш, предпочитаютъ ярк1е цвйта,
образованные-же — темные иди бледные.

Во-вторыхъ, въ связи съ раздельностью возрастаете объективная
оцйнка чувственныхъ впечатлйшй. Есть разница между грубымъ, хотя
все-же не животнымъ, утолешемъ голода и — жажды и наслажденьями га-
стронома и знатока впнъ: во второмъ случай человйкъ менйе занять
свопмъ лнчнымъ чувствомъ, чймъ свойствами самихъ потребляемыхъ
предметовъ. Еще -замйтнйе эта разница въ сложныхъ сочетангяхъ чув-
ственныхъ воспрьятШ. Древнхй и, какъ яе совсймъ вйрно говорятъ,
близкгй къ природй человйкъ смотрйлъ на природу только своекорыстно,
что видно изъ языка и поэзги; какъ дйтямъ. природа нравилась ему,
на сколько была полезна; если-бы онъ обладалъ вейми техническими
средствами искусства, то все-же ландшафтная живопись была-бы для
него невозможна. Важность этой последней въ наше время свидйтель-
сгвуетъ не только о большемъ знанш природы, но и о болыпемъ умйньй
цйипть ея самостоятельную красоту^

1) Уже с конца 70-х гл. в пауке это мнение подверглось изменению: кроме а,
'Я, у основными гласными в ипдо-европ. праязыке прпзн&иы гласные '-'в, “го-

Ирим. в. ред.
Въ заключен!© повторим* сказанное несколько выше, что движеню
въ развлпи чувствъ становится для насъ заметным* не тогда, когда, по
предположению, они еще близки къ общему чувству, а тогда, когда,
впечатлили ихъ, сложившись въ образы предметов*, послужили каждое
по-своему для создания игра. Т4мъ совершеннее наши чувственные вос-
пр!ят1я, ч4мъ прекраснЬе кажется намъ этотъ м!р* и ч4мъ б о л 4 е
мы отделяем* его отъ себя. Такое отД’Ьленю неесть отчуждение:
оно только сознание различья, предполагаемое т4мъ, что мы называем*
намеренным* влияньем* человека на природу и свою собственную
жизнь. Если мы такимъ образомъ вносим* въ характеристику чувствен-
ности, съ которой начинается развиве, наиболее сложный яв.тен1я ду-
шевной жизни, именно отделен!© я отъ не я и связанный съ этимъ
измененья въ оценке явлений; то это на основан 1и предположения, что
уже самый первый возд4йств!я души на вн’Ьшнья возбужденья должны
быть сообразны со всеми остальными ея проявлениями: чувства чело-
века въ первое время его жизни характеризуются т4мъ, ла что они
пригодны при дальнейшем* развипн. Отъ этого развитая, которое намъ
известно изъ наблюден^ надъ собою, заключаем* къ свойствам* чувствъ,
лишенных* развитая, о которых* судить иначе мы не можем*, потому-
что пикакое наблюден!© надъ ребенкомъ не покажет*, какъ именно
представляется св’Ьтъ. звукъ и проч.

Такимъ-же путемъ приходим* къ заключению о чувственности жи-
вотных*, душевная жизнь коихъ известна намъ еще меньше жизни ре-
бенка. Нельзя отказать животному въ способности ыроекщи воспр!ят1Й:
оно угрожаетъ, защищается, ищетъ пищи, вообще вн4 себя находить
причину своихъ ощущенШ. Механизм* сочетания простейших* чувствен-
ныхъ воспр!ят!й тотъ-же въ душе животнаго, что и въ душе человека.
Животное, какъ и человек*, одновременностью несм^шнвающихся между
собою впечатлен!! зр4н1я и осязан!# принуждено ставить впечатайте
вн'Ь себя; и для него, какъ и для человека, къ сочетаньям* впечатле-
нья этихъ двухъ чувствъ присоединяются впечатленья всйхъ остальных*,
такъ-что, если въ одно время съ видимым* образомъ предмета воспри-
нимается и известный запахъ, то и впечатлен!© запаха относится ко
внешнему образу. Известно также, что силою чувственныхъ впечатле-
ний МЯ0Г1Я животныя значительно превосходят* человека и замечаютъ
предмет* въ такой дали и вообще при таких* обстоятельствах*, при
какихъ намъ это было-бы невозможно. Но это непротиворечктъ тому, что
все восприятья животных* бол^е человеческих* приближаются къ харак-
теру обшаго чувства, становятся все важнее для поддержанья организма
и безплоднЬе для дуптевнаго развитая. Даже цвет* и звукъ действуют*
на иныхъ животных* приблизительно такъ, какъ панасъ чувства боли
и физическаго удовольствья. Красный цвет* приводить въ ярость быка;
индейскШ петух?» заметно раздражается свистом*; съ одною изъ п4в-
’шхъ ютить Южной Авш, которой, какъ говорить, довольно раз* уели-,
шать иное слово, чтоб* повторить его, делаются судорога отъ громких?»
и нестройных* звуковъ.

Въ замен* объективности высших?. общее чувство достигает!» зна-
чительной определенности. и на указашяхт. его основываются, вероятно,
#мнопя изъ тех* действ) й животныхъ, которыя намъ кажутся предви-
дЪшемъ будущаго, тогда как?» на самом* деле суть сл1дств1я уже со-
вершившихся. но незаметных* для насъ перемет, въ ихъ организм’]».

Можно думать, что для живогнаго внешше предметы существуют!,
только — какъ причины его личных* состояний, Какъ гравюра передаете
только свЬтъ и тень, но не колоритъ картины, такъ въ чувственности
животныхъ преобладает* эгоистическое чувство удовольствия и неудо-
вольствия и исчезает* колоритъ, свойственный возбуждающими, ихъ
предметам*. Одному человеку свойственно безкорыстное стремление про-
никать въ особенности предметов*, неутомимо искать отношений между
отдельными восприятиями и д4лать эти отношешя предметами новых*
мыслей. Хотя некоторая певч1я птицы замечают*, удерживают* въпа-
. мяти и повторяют* гармонические промежутки звуковъ (напр., переход*
отъ основного тона къ терц!и и квинте), но въ собственном* ихъ пе-
ни! так)е промежутки встречаются только случайно. Певчей птице не-
доступно то объективное и строгое делен!е звуков*, на котором* осно-
вана человеческая музыка, хотя, без* сомненкя, на нее совершенно иначе
действуют* высоюе, чем* иизк!е тоны. Тоже въ воспр1ят1яхъ другихъ
чувственных?, внечат.теюп н ихъ форм?., напр., числа. «Бев* сомнйн1я,
три человека, которые сходятся и расходятся, представляются живот-
ному не одною массою, а тремя раздельными образцами, которые на
эрен!е действуют* иначе, чем* дна при такпх*-же обстоятельствах*.
Если замечать так!я разлшия значит* считать, то животныя считают*;
но если считать значить вместе сознавать, что 3 принадлежит* къ без-
конечному ряду чисел*, занимает* вт» нем* определенное место между
двумя и четырьмя и может* быть получено изъ этих* последних* по-
средством* прибавлен! я пли вычета единицы, то живогныя считать не-
могуть, ц только человек* может* такъ ясно сознавать отношения чи-
сла к меры» (ЬоТге).

Результаты развитая животныхъ такт, незначительны въ сравнено!
съ теми, каких* достигает?, человек*. что и чувственность их?, должна
стоять многим* ниже нашей. Независимо от?, явственнаго для сравни-
тельной анатомш и физ1ояог1и различая въ строены и деятельности
органов* чувств*, на стороне человека есть необъяснимое, ио-видимому,
преимущество в?» способности пользоваться возбуждениями, переданными
посредством* органов*, въ излишке, такъ сказать, воздействия души,
въ отличающей человека склонности къ безкорыстному, неугилитарному
ияслаадешю. Въ этомъ совершепствй воспр1ят]й, замйтномъ ужевъре-
йенкй, должна заключаться одна изъ причини того, что челов'Ькъ есть
единственное на землй говорящее существо1).

VI. Рефлексивные движен1Я и членораздельный звукъ.

«Въ чемъ-бы то ни состояло то возбуждешс, в какое нервы чувства,
приводятся внешними предметами, во всякомъ случай оно есть физиче-
ское движение, которое, по закону инертри, неможетъ прекратиться, пока
невстрйтнтъ сопротивления, или нераздробитея,'передавшись близлежа-
щими частями организма. Если цйль чувственныхъ органовъ — посред-
ствовать при познан»! внЬшияго игра, то потрясешямъ, которых произ-
нодятъ въ нихъ извйстпое впечатлйнге въ данное мгновенге, необходимо
ослабляться такъ скоро, чтобы лепротнводййствовать впечатлйшямъ сле-
дующего момента, или неискажать ихъ постороннею примйсыо. Пока
физическое движете, возбуждающее чувства, незначительно по величипй,
оно можетъ уничтожаться частью въ самомъ органЬ посредствомъ по-
стоянно происходящей въ немъ перемйны частицъ, частью употребляться
на образование самого ощущения въ душй, потому-что ощущенте, какъ
новое состоянте души, субстаншн, находящейся въ механическомъ взап-
зюдййствти со стихиями тйла, образуется не только по поводу возбужде-
ния нервовъ; на самое его образование истрачивается часть этого воз-
буждения. Такъ бываеп, при обыкновенныхъ впечатлйнгяхъ сайта и
звука; по-крайней-мйрй сознан!ю незамйтяо никакой особенной дйятель-
ности, уравнивающей ихъ в.т1ян1я. Когда-же внйшя1я впечатлйжя до-
«тигаютъ болйзноощутитслыюй силы, то елйдуетъ ожидать соотвйтствен-
наго увеличения мйръ къ ихъ устранена. Назначел1е нервныхъ нитей— *

доводить до мозга возбуждения, полученныя наружными ихъ концами, а
потому нельзя думать, что упомянутая мйры состоять въ мгновенномъ *
прекращенщ тока на серединй пути, или въ замйтно уенленномъ раз-
дйленш его силы во вей стороны. То и другое противорйчило-бы есте-
ственнымъ отправленьями чувственныхъ нервовъ. Притомъ-жс можно
считать общимъ признакомъ организма то. что онъ устраняет!, опасных
для* себя по1рясен!я не новыми средствами, а тйми-же,'который дйй-
ствуютъ при здоровомъ его состоянЬп. Итаки, мы примени, что, пока
чрезмйрное потрясете неиарализируетъ нерва и тймъ нсустранитъ даль-
нййшпхъ последствий елпшкомъ енльнаго впечатленья, возбужден!© про-
водится нервомъ до центральныхъ органовъ и уже тамъ умйряется воз-
действиями, большими тйхъ, как!я можно заметить при обыкновенной

*) 0 чувственны!!, вл('гр1к’1яхъ ср. М1кг.. II, 168 стЬд. 31ма111а1, Оптт..

Ь>!?. и. V?.. 81!, Я!1, Он.

*
С1

силе возбуждений.—Въ мозгу распространите возбуадетя можетъ про*
исходить по тремъ путямь. потому-что чувственный нервъ встречает ь
тамъ частью друпе чувственные; частью растительные, частью двига-
тельные. Передача безпокойства нерва другимъ чувствамъ, следовательно
возбуждеше другого ощущенья, можетъ быть только очень незначительна,
если цель чувствъ — посредствовать при позлати впйшняго м!ра —
должна быть достигнута. Притомъ-же такое явлейе неподтверждается
опытомъ: самый сильный свете невозбуждаетъ ощущенья звука, пи звукъ—
запаха». Переходъ возбужден 1я на растительные нервы симпатической
системы могъ-бы быть безвреденъ и д'бйствптелъно имеете место въ
пЬкоторыхъ случаяхъ. «Но главпымъ образомъ раздражение чувствен-
ныхъ нервовъ передается двигательным?, и. возбуждаете движенья, по-
средствомъ коихъ душа делаете воспринимаемые предметы объектами
своихъ действуй. Такая тесная связь нервовъ чувственныхъ съ двига-
тельными и ощущенья съ движешемъ такъ необходима при иормальномъ
теченш жизни, что неудивительно, если и болезненный потрясенья глав-
нымъ образомъ уравниваются тймъ-же путемъ, т. е. посредством^ дви-
жете* 1).

Рефлекс1ю*). т. е. преломлеше силы, действующей извне внутри
организма, можно принять за первоначальный псточипкъ движенья въ
организме, и самое движете—за средство уравновешивать и делать
безвредными потрясения, полученный тйломъ; отсюда легко заключить,
что мнопя и притомъ самый необходимым для органической жизни дви-
жения происходить пли безъ всякаго учаспя души, подобно судорогамъ
обезглавленная) животнаго, при сильныхъ вяешнпхъ возбуждед!яхъ, или
безъ участья непосредственнаго. намереннаго и творческаго. Жизнь ор-
ганизм! должна-бы прекратиться при самомъ своемъ зарождеши, есяи-
бм необходимым для нея движенья появлялись не раньше того времени,
когда душа будете способна открыл, ихъ возможность. Уменье сосать,
глотай, кричать и проч., предшествующее первымъ заметными пробле-
скамъ душевной жизни ребенка и общее ему съ животным?,/ можетъ
быть понятно только какъ следствие телеснаго механизма. Даже взрос-
лый геловекъ яедогадался-бы. что ему следуете кашлянуть, чтобы уда-
лить изъ горла постороннее тело, если-бы самъ организмъ непроизво-
дилт этого двпжешя безъ вЬдома души.

Рядомъ съ собственно рефлексивными двпженшги, происходящими
отъ потрясешй организма извне, напр., съ движешямн уязвленныхъ
члеювъ. рвотою отъ действуя отвратительной пиши, смехомъ отъ ще-
котанья. стоять движешя, непосредственнымъ псточникомъ коихъ долж-
на быть признанье известныя состояшя души. Таковы двнженгя при

Ч ЬоЬе, М1кг., И, 210—212.

Зтб слоъо у Потебни равно современному < рефлекс у. (При. м. в ред.}.
одной мысли объ угрожающей намъ опасности, рвота отъ представле-
ния предмета отвратительного по вкусу, см!хъ, производимый безвред-
ными п неожиданными противоречьями въ мысли. Согласно съ приве-
денною выше мыслью, что часть силы, потрясающей оргапизмъ, истра-
чивается ла оораловзлпе ощущенья въ душ4, Лоце полагаетъ, что «при
предположена механическаго взапмод4йств1Я гЬла л души, п душевны-я
потрясенья немогутъ представляться ея событьями, которыя, оканчиваясь
въ самой душ!, требуютъ еще особыхъ мотпвовъ для проявленья въ
тШ: они съ самаю начала п сапп-по-себ! — известное движете1),
такъ-что нужны особыя средства не для того, чтобы сделать возмож-
ным!» ихъ вльяяье на гЬло, а разве для того, чтобы воспрепятствовать
ВЛ1ЯН1Ю».

Движенья, зависимы* отъ состоян!я души, распадаются на дв1>
группы. Во-первыхъ, въ подергиванья, которое испытывает;» челов4къ.
увлеченный плясовою музыкою, вцдоиъ пляски или фехтования, въ по-
рывали разпгЬваннаго. который водить передъ собою предметь своего
гнева, и во веЬхъ невольныхъ движеньях?», въ маломъ вид! изображаю-
щих! деятельность, о которой мы думаемъ, или представдяющихъ ея
начала, есть нечто общее съ возбуждающими ихъ представлениями. Дви-
жете здесь осуществляет!» самую мысль или стремится къ указанной
ею цЬлп. Но, во-вторыхъ, движете можетъ и непмЪть такой видимой
связи съ содержаньемъ своего мотива. «Когда душа бездельно волнуется
чувствами удовольствья или неудовольствья, тогда деятельность ре обна-
руживается главнымъ образомъ въ разнообразных!» изм!нен1яяъ дыха-
нья. или, точнее, проявляется только въ этихъ измененьях!», птму-что
безъ нпхъ необходятся д вс! остальныя телодвижения. Не однг только
сильны* чувства, какъ радость, гл1въ, печаль, замодляютъ Ш уско-
ряютъ, усиливают!» пли ослабляютъ дыхаше; то-же въ меньшем)» раз-
мере замечается и при чувствахъ, ускользающихъ оть наблюдет, даже
при безстрастномъ переход! мысли отъ одного предмета къ другому...
Вее эти движенья съ перваго разу обнаруживают! замечательную осо-
бенность: они непропзводятъ ничего, неим!ютъ никакой внешней цели
и служатъ чистейшим/, выраженьем! состояшй души. Ужо и сами-по-
себ! они моглп-бы быть для наблюдателя живымъ’и в!рнымъ изобра-
жешемъ душевной жизни: но природа приводить въ связь органы ды-
ханья съ органом! голоса и даетъ возможность самымъ незамЬтнммъ
особенностям!» безц4.1ьныхъ воляеяШ души, изображаясь въ звукахъ.
передаваться внешнему м!ру... Такъ. въ царств! животном! появляются
звуки страданья и удовольствья. которые бол!е лишены определенного
указан1я на предметы и действья. ч&въ гмгые грубые жесты, но каьъ

*) с31б ЫпЛ гоп Ая1ап$ ап ей тгнкзпшсг В<пгсда$ . Г.о<т<-,

Мзкг, П, 213.
выражение даже тайныхъ движений души безъ сравненья богаче всякаго
другого средства, какое живмя существа могли-бы выбрать для взаим-
ного сообщенья»х). Поэтому, въ противоположность теперь уже невоз-
вратно отвергнутому' знгЬнЬю. что родъ челов!ческЬй только поел! дол-
гам размышленья и выбора между нисколькими средствами сообщенья
дошелъ до мысли о звуковомъ язык! и на ней остановился, мы должны
принять, что, напротивъ, предоставленная филологическая необходи-
мость принуждаетъ душу выражать въ звук-Ь по-крайней-м!р! общи!
характеръ ея внутреннихъ состояний.

Врядъ-ли кто когда-либо отвергали необходимость связи чувств, 1
со звуками въ род! животныхъ криковъ, см!ха, плача, стопа; но сл!-
дуетт, сказать больше, что л членораздельный' звукъ, внешняя форма
человеческой р!чи, физиологически однороденъ съ упомянутыми явле-
П1ями и также зависать отъ волнующаго душу чувства, т. е. первона-
чально также непроизволенъ. хотя потомъ становится послушнымъ ору-
ДЬСНЪ МЫСЛИ.

Если-бъ природа ненаучпла человека членораздельному звуку, то
самъ онъ япкогда-бы яеоткрылъ, въ какое положенье слЪдуетъ призе- •
оти членораздЪляюпце органы, лосредегвомъ какихъ нервовъ и какъ
возбудить голосъ, чтобъ получить этотъ звукъ... Произвольное и созна-
тельное употребленье слова необходимо лредполагаетъ непроизвольное и
безсознательное. Сознательность наша никогда неидеть да.тЬе наблюде-
ния надъ способомъ, какимъ мы произносимъ звукъ, къ- которому мы
при этомь относимся страдательно, какъ къ готовому и независимому
отъ насъ фанту. На известной степени развитая зависать, по-види-
кому, 'отъ нашего произвола, произнести-ли звукъ, или н!тъ; но, когда
мы произносимъ, въ сознанья нашемъ есть только наша ц!лъ, т. е.
образъ требуемаго звука и связанное съ намъ смутное воспоминанье о
томъ состоянья общаго чувства, которое сопровождало движенья орга-
иовъ, нужныя для осуществленья этой ц!ли. Участье произвола видно
зд'Ьсь только въ изменен!и ц!ли; изм!пешя-же пружинь, ведущая къ ея
исполнен}», происходить сами-собою и остаются вн! сознанья 2).

Возможность существованья въ душ! звукового образа, какъ ц!ли,
а вм!ст! и весь процессъ сознательнаго произношенья, лредполагаетъ

1) ЬоЫе, МЫсг., II, 213—211.

2) Мысль, что исходною и единственПОХ1, доступною произволу точкою при па-
меренном» пронзяошепш звука служит» ото образъ, находящейся въ созпалЬи, в4риа
только въ примененья къ большинству товСрящихъ, наделенных» отъ природы слу-
хом». Для глухонемого, котораго учатъ говорить, указывая па соответствие отдель-
ных» начерташй звуков» известных» положениям» к движениям» органов», памЬренно
изменяемою целью становятся не образъ звука, котораго никогда небыло въ его
сознанш, а состояние общаго чувства, сопровождавшее произношенье звука. За воспо-
минаньем» этого чувства у чего сакдустъ самое движете органовъ и звук».
такой-же процессъ, вполне безсознательньтй, хотя я происходящей не
безъ учаспя души. Прим'Ьромъ посл’Ьдяяго могутъ служить не только
тЬ внолн-Ь обыкновенные случаи, когда волнуемая чувствомъ грудь не’
вольно облегчается члеиоразд’бльнымъ восклицая (емъ, но еще больше
общая ребенку съ попугаемъ наклонность повторять звуки, поражаю-
щее его слухъ. Въ ребеяк’к и въ птицк которая выучивается произно-
сить членораздельные звуки, потрясевСе слуховыхъ нервовъ. содействуя
образован!» представленья въ душЪ, вместе съ гЬмъ съ физиологиче-
скою необходимостью отражается въ д’кятельпости голосовыхъ органовъ.
/ Однако результаты доказывают*. чло сходство между человЪкомъ и
жнвотнымъ въ ход'Ь образованья звуковъ далеко не полное. Членораз-
дельный звукъ все-же есть исключительная принадлежность человека;
вь крикахъ животных*, наиболее близких* къ намъ по устройству
гЬда, онъ вовсе невотр'Ьчается, а в птицахъ —только какъ случайное
для ихъ природы елйдатхне усмлгё человека, или по-крайней-мЪрй какъ 4
явленге, неимЬющее для ихъ жизни и тбнл того значение какое оно
циЬетъ для нашей. Зд1сь самъ-собою представляется вопросъ, почему »
членораздельность свойственна только одному человеку. Всякий ответь
на это должен* или предположить яспымъ самое поняла членораздель-
ности. или начаться съ его разложенья и уяснен 1Я, которое можетъ
быть достигнуто разными путями. Физик*, быть можетъ, могъ-бы от-
крыть. что графическая изображенья звуковых* волн*, производящих*
членораздельный звукъ. подобный тЬмъ, какъя найдены для музыкаль-
ных* тонов*, особенно правильны к симметричны сравнительно съ изоб-
ражениями животнаго крика. Физ1ологъ могъ-бы изсл1довать движения

1 органовъ, нужпыя для членораздельности. я вм-ЬстЬ отвечать на вопросъ
о причинах* ея отсутствья въ животных* тЬмъ, что хотя многих жи-

(вотныя. судя по внешнему устройству органовъ (голосовыхъ струн*,
гортани нёба' языка и т. д.). и былн-бы въ состоянии издавать члене-
раздельные звуки, но их нервы, приводящее въ движение упомянутые
органы, лишены способности вЪрно рефлектировать дтотрясекхе слуха.
Но, чтобы остаться па психологической точкй зр1н1я, нужно искать
опред’Ълешя членораздельному звуку ве въ томъ, что онъ такое — не-
зависимо отъ сознанья, а въ томъ. какъ оиъ представляется самому
сознание говорящего. Ближайший источник* звука для сознангя и вме-
сте для психологий есть не дрожанге нервовъ, какъ для физхоюгш. а
чувственное воспр1ят!е, известное состояние души. Звукъ со стороны
вльяягя его на нашу душевную жизнь представляется намъ не мерою,
необходимою для успокоения организма, а средством!. уравнивать ду-
шевный потрясения, освобождаться отъ ихъ подавляющей силы. Не -
всякому, конечно, приходилось спрашивать себя, какая польза человеку
крикнуть отъ испуга; но всякий, кто созналъ свой испугь я его про-
явление въ звук'Ь п кто поставденъ этимъ въ необходимость смотрЬть
на звукъ ио отношению его къ мысли, скажетъ, что опъ крикну.ть отъ
испуга. Развитое такимъ путемъ понят1е о звук4 предполагаетъ его
соотв1тств1е свойствамъ душеввыхъ потрясен] й и застазляетъ искать
причины члепораздйльвостн въ ея соответствш отличительному харак-
теру чувственности человека.

< Членораздельность (сНе Аг11си1аШл1)», говорить Гумбольтъ, «осно-
вывается на власти духа принуждать органы къ такимъ видоизм'Ьие-
н!ямъ (ВеЪашПш^) звука, как!я соотв^тствуютъ форагЬ деятельности
самого духа. Между деятельностью духа и членораздельностью то об-
щее, что и та и другая разлагаетъ свою область па основныя части,
соединение коихъ образует* так!я ц'Ьлыя, которыя носятъ въ себ$ стре-
мление стать частями новых* п'Ьлыхъ. Сверхъ этого, мышлеше тре-
бует* сочетания разнообразя ьъ единство. Поэтому необходимые при-
знаки члеиоразд’Ьльнаго звука — а) ясно ощутимое единство и б) такое
свойство, по которому онъ можетъ стать въ определенное отношение
ко всЬмъ другим* члепораздктьнымъ звукам*, какге только мыслимы 1).

а) Гласная и согласная — это простЙппл стпх!и, на которыя мы
разлагаем* матерхалъ слова. Въ первой насъ боз^е поражает* голос*,
звуковое волнеше воздуха, определяемое степенью напряженности голо-
совых* лент*; во второй — бол!е замЪтен* шумъ, происходялцй отъ
препятствий, встречаемых* звуком* во внешних* органах*, начиная
съ гортани. Они относятся другъ къ другу не какъ внутреннее и внеш-
нее, не какъ содержание и форма, а скорее как* звуки различных*
инструментов*2). Хотя согласная п гласная получаются только посред-

ЧПйГ’ак уёгьс11., 68-9.

*) Если скажем*, что согласная есть форма гласной, то хотя из* этого и бу-
дем* въ состоянии объяснить, что одна безъ другой существовать поможет*, но при-
нуждены будем* прейти къ асдШму заключен!», что такъ-как* мы слышим* соглас-
ную или впереди или позади гдаслой, то и форма вообще может* даваться нам* пре-
жде или поел! содержат*, отдельно отъ него, тогда как* на такое отдШвье со-
двржаяш от* формы невозможно. Если-же предположим*, что въ самой согласной
есть гласная, потому что форма без* содержания быть веможетъ, то выйдсгъ, что со-
дср:кав!е, которое мы привыкли считать самым* важным* въ настоящем* случае, не-
имеет* для насъ никакого значецгя, потому-что никто пеценптъ согласной по этой
незаметной въ ней гласной сттти. Подобным* образомъ слЬдовало-бы принять, что
если согласная есть форма гласной, то голос* — форма дыхашя, такъ-что содержание
(дыдашс) будет* возможно безъ формы. Вводимое Беккером* различие гласной отъ со-
гласной, состоящее въ томъ, что матер!алъ (дыхаше к голос*) иди ваодн! и такъ ин-
дивидуализированы въ известной форме, что въ звуке форма преобладает* падъ со-
держанием* (какъ в* согласных*), иди-же так*, что материал* (г€о1Т) невчолд! инди-
видуализирован* формою и преобладает* лад* него (какъ въ гласных*] (Ог$., 33), та-
кое разлпчю неимЪет* смысла. Всяк1й членораздельный звукъ лндйвидуалигнрованъ
вводы!, лотоыу-что резко отличается от* всЬхъ остальных*; лреобладанш формы над*
содержащем* или, наоборот*, въ нем* быт* веможетъ.

Мысль и язык.

5
ствомъ разложения слова, ио т!мъ-немен!е он! пзгЬютъ не идеальное,
а действительное быпе, какъ химическ1я т!ла, добываемый только ана-
лиаомъ и въ природ^ несуществующая въ чистом* вид! 2). «Д!лен!е
простого слога на согласный п гласный звукъа) есть только искусствен-
ное. Въ природ! эти звуки такъ взаимно опред!ляютъ другъ друга,
что слуху представляются нераздельным* единством*... Собственно го-
воря, и гласный немогутъ быть выговорены сами-по-себ!. Образующей
ихъ токъ воздуха должен* встретить известное препятствие (Ье<1агГ
е!пе$ АпяЬззезХ которое д!лает* его слышным*, и если это препяг-
ств!е состоит* не въ явственной согласной, то все-же оно должно быть
хоть самым* легким* придыхаюемъ, какое вь н!которыхъ языкахъ на
письм! ставится передъ каждою начальною гласною (НшпЪ., 70). Та^
кимъ образомъ въ слог!, какъ и въ деятельности духа, мы находим*
разнообраз!© въ единств!. Слог* саиъ-по-себ! тоже им!етъ только
искусственное существовал!©; въ природ!, т. е. въ человеческой р!чи,
онъ существует* только какъ слово или какъ часть другого слова, со-
ставдяющаго одно ц!лое, которое и въ свою очередь есть только
какъ часть высшаго ц!лаго, т. е. самой р!чи.

б) Съ другой стороны, если остановимся на прост!йшихъ явуко-
выхъ стихьяхъ слова, оказывается сл!дующее. Какъ ни безконечно
разнообразны гласные звуки всевозможных* языковъ, но ряд* ихъ
неможетъ быть продолжен* или сокращен* по произволу. Въ какое-бы
необыкновенное положен!© мы ни привели свои органы и какъ-бы нп
былъ странен* произнесенный таким* образом* гласный звукъ, всегда
онъ найдет* определенное м!сто въ ряду, главными точками котораго
служат* простые гласные а, и, у, и можетъ быть объяснен* этим* ря-
дом* приблизительно такъ, какъ сложные звуки е, о. которые въ индо-
европейских* языках* произошли первое изъ аи, второе изъ ау $).
Гласные представляют* для нас* такую-же замкнутую, строго закон-

*) Гумбольтъ, по-видимому, противнаго <въ слог! — не два звука иди

бодЬе, какъ можетъ казаться по нашему способу писать, по одинъ произнесенный из-
вестным! образомъ» (170); но это только по-видимому, потому-что онъ признаетъ су-
ществование двухъ, взаимно оиредйляющихъ другъ друга и опредкипелыю ра.здн&с-
мыхъ и сдухомъ и абстракцию рядовъ звуковь, т. е. согласпыхъ н гласныхъ.

2) У Гумбольта прибавлено: «если при этомъ захотимъ считать тотъ и другой
самостоятельными», т. е. отдельно существующими. Мы этого нехогимъ, ио несамосто-
ятельность ихъ вовсе не такова, какъ несамостоятельность формы и материала пдп
содержат*

3) Это сохраняет силу в отношении некоторых и. - европейских языков, напр..
древне-индйского и некоторых новых. В дрсвпе-индийском праязычные *е,*о, *а далп
один звук а; звукн-же е, о развились в нем, как вторичные из дифтонгов аг, ан.
Аналогичные стяжения имеем и во французском языке: аг=в и аи=о.

Лрим. в. ред.
ную, ммйющую объективное значенж систему, какъ музыкальные звуки
н цвйта. Мы чувствуеиъ, что такъ-же надраено было-бы уоте выйти
за пределы семи цвйтовъ радуги, какъ и за продйлы осповяыхъ
звуковъ.

Это не такъ ощутительно въ ряду согласныхъ. но тймъ-немонйе и
они делятся на группы, вей члены коихъ имйютъ свое определенное
мйсто.

Не веймъ языкамъ свойственны вей звуки, какъ не веймъ инстру-
ментамъ—вей тоны; въ каждомъ языкй есть своя система звуковъ, бо-
лйе или менйе богатая и опредйлепная по отдйльнымъ составляющими*
ее звукамъ, но всегда строго поелйдовательная. иотому-что предшеству-
ющее даетъ въ ней направление последующему. Такой последователь-
ности непротиворйчитъ то, что, но-видимому, не во вей периоды языка
и не во вейхъ слояхъ говорящаго имъ народа иностранный слова при-
лаживаются къ туземнымъ фонетическимъ пртемамъ, потому-что или
подобный слова остаются внй языка, или-же въ дййствительностп не-
рознятъ съ нлмъ.

Нетрудно въ этомъ единствй, стройности и законности, открывав-
мыхъ нами въ звуковыхъ стих!яхъ слова, найти соотвйтств1е раздйль-
кости воспр1ят1Й. характеризующей человйческую чувственность.

Въ нечленораздйльныхъ звукахъ мы встрйгпмъ отдйльные соглас-
ные (напр. р. — въ ворчаньи собаки, губные въ мычаньи коровы, гор-
танные въ ржаньи лошади), но вмйстй должны будемъ сознаться, что
мы иаходимъ пхъ въ животныхъ крикахъ единственно потому, что при-
выкли слышать въ человеческой рйчп. Лай или вой собаки, равдйлен-
ный на бесконечно малыя частицы, заполвтаъ-бы каждую изъ этихъ
частицъ чистою гласною или согласною; но органы собаки при этомъ
иеостаются ни на одно ощутимое мгновение въ одномъ положении, и
звукъ, только-что появляясь, уже переходить въ другой, отчего для
одного наблюдателя онъ приближается къ одному членораздйльному
звуку, въ глазахъ другого къ другому. Въ животномъ звукй нйтъ еди-
ницы такой, какъ въ человйческомъ языкй — звукъ, слогъ, слово (втг
фонетическомъ смыслй), а потому онъ невыразимъ средствами человй-
ческяхъ азбукъ, йредполагающихъ такья единицы.

Членоразд йлыюсть звука достигается далеко не сразу. Это видно
изъ того, что, съ одной стороны, и человйкъ подъ влтяшемъ потрясе-
П1й, имйющпхъ характеръ общаго чувства, т. е. именно тогда, когда
наименйс заинтересовать своими звуками, издаетъ нечлеяораздйльные
крики; съ другой — дитя, даже при болйе раздйльншъ впечатлйшяхъ.
при сознательной рйчи, говорить неразборчиво. Кому случалось на-
блюдать, какъ дитя много разъ повторяетъ про себя непонятное слово,
какъ оно забавляется движеньями своихъ органовъ слова, кто сколько-
нибудь помнить свое раннее дйтство, тотъ согласится, что «удоврлъ-
ствте, доставляемое человеку членораздельпымъ звукомъ, сообща етъ
ятому звуку определенность, разнообразие и богатство сочеташй» х).
Дитя воспринимает* звукъ съ гораздо большею определенностью, ч4иъ
животное; въ этсггь звукъ оно переносить свое субъективное удоволь-
ств!е отъ движенья органов* и. находя въ немъ самомъ эстетическую
дену, останавливает* на немъ внпман!е. Такъ, лнтсресъ, возбуждае-
мый авукомъ, въ свою очередь становится мотивом* большей членораз-
дельности, тогда какъ певчая птица, испытывая на себе вл!ял!е своей
песни, лезам’Ьчаетъ этого, иеделаетъ прежней своей песни исходною
точкою для новой п ограничивается своим* субъективным*, такъ ска-
зать, первичным* удовольствием*. Уже для ребенка произношение зву-
ковъ есть не только удовольствие, но и работа. «Человек*», говоритъ
Гумбольтъ, «стремлением* своей души вынуждает* у своихъ те-
лесных* органов* членораздельный звукъ». Это «стремление души»
тождественно съ т±мъ, какое образует* языкъ и вообще делает* воз-
можным* человеческое развитге. Чистота звука отъ всякой посторон-
ней примеси... (и все признаки, связанные съ этимъ) непосредственно
вытекает* изъ намеренья 2) сделать его епшею рёчн»3). «Намерен!©
придать значенье и способность звука иметь его, и притом* не значе-
ние вообще (потому-что такое значепю имёеть и крик* животныхъ), а
именно изображать мысль: вотъ все, что характеризует* членораздель-
ный звукъ; кроме этого, нельзя въ немъ найти никакого отличи отъ
животнаго крика, съ одной, и музыкального тона, съ другой стороны» 4).
Такимъ образомъ членораздельный звукъ определяется тЪмъ, для чего
онъ годится, какъ выше чувства человека характеризовались тёмъ
развитхемъ, основантемъ котораго они служат*. Другого определенья
членораздельному звуку найти нельзя. Въ природе онъ встречается
только въ человеческой рЬчи, служить только для изображения мысли,
а потому только отъ свойств* мысли заимствует* все свои признаки 5).

VII. Языкъ чувства и языкъ мысли.

Оставивши въ стороне нечленораздельные звуки, подобные кри-
кам* боли, ярости, ужаса, вынуждаемые у человека сильными потрясе-
ниями, подавляющими деятельность мысли, мы можем* въ членораз-

9 НитЪ, ЕГеЪ. (Не УсгзсЬ., 72.

2) Мнопя другая места показываютъ, что подъ нам Ьре тень (АЪз1сЫ) Гумбольть
яепонймтъ здесь ничего пронзвольпаго.

3) НитЪ., 69.

*) 1Ь.» 67.

5) О рефлевсивныхъ двнженЬцъ и члсноразд4дьломъ сзвукй см. Ьо1зе, Мйкг.» П,
210—214. Ср. также ^етйх., От., Ь. и. Р$., § 87. Ьазапи, Газ ЬеЪеп дет 8ое1е, П,-
37 О11д.
дЪггьныхъ звукахъ, разом атрввасмыхъ ио отношешю не къ общему
характеру человеческой чувственности, а къ отдЬльнъшъ душевным*
явлен!ямъ, съ которыми каждый изъ зтихъ звуков* находится въ бли-
жайшей связи,^различить две группы: къ первой изъ этихъ групп*
относятся междометия, непосредственный обнаружения относительно сло-
койныхъ чувствъ въ членораздельных* звукахъ; ко второй — слова
въ собственном* смысл4. Чтобы показать, въ чемъ состоять различие
словъ и мевдомепй, которых* мы доказываем* словами и гЬмъ самымъ
непричисляемъ къ языку, мы считаемъ нужным* обратить внимание на
следующее.

Известно. что въ нашей рЬчи топъ играет* очень важную роль п
нередко изменяет* ея смыслъ. Слово действительно существует!» только
тогда, когда произносится, а произноситься оно должно непременно из-
вестным* тономъ, который уловить и назвать иногда н!т* возможности;
однако хотя съ этой точки безъ тона н4тъ значения, но нс только отъ
него зависитъ понятность слова, а вместе и отъ членораздельности.
Слово вы я могу произнести тоном* вопроса-, радостного удивлен!*,
гн4внаго укора и проч., но во всяком* случае оно останется место-
имением* второго лица множественна™ числа; мысль, связанная со
звуками вы, сопровождается чувством*, которое выражается въ тон!,
но не исчерпывается ш и есть н!что отъ него отличное. Можно ска-
зать даже, что въ слов! членораздельность перевешивает* тоиъ: глу-
хон4мыми она воспринимается посредством* зр4н!я и следовательно
можетъ совсЪмъ отделиться отъ звука1).

СовШгь наоборот* —въ междометш: оно членораздельно, но это^
его свойство постоянно представляется намъ ч4мъ-то второстепеняьшъ.
Отнимем* отъ междометий о, а п пр. тонъ, указывающей на ихъ отно-
шен1е къ чувству удивления, радости и др., и они лишатся всякаго
смысла, сталут* пустыми отвлечениями, известными точками въ гамм!
гласных*. Только тоиъ даетъ намъ возможность догадываться о чув-
ствФ, вызывающем* восклицаню у человека, чуждаго намъ по языку.
По тону, языкъ мевдомепй. подобно мимик!, безъ которой меадометхе,
въ от.пгце отъ слова, во многих* случаях* вовсе неможетъ обойтись,
есть единственный языкъ, понятный вс!мъ.

Съ этим* связано другое, байе внутреннее отливе междометёя отъ
словам Мысль, съ которою когда-то было связано слово, снова вызыва’ ’
етея въ созналёе звуками этого слова, такъ-что, напр.. всяки! рае*,
какъ я услышу имя пзвШнаго мн! лща, мяё представляется снова
бо.тЬе или мен!е ясно и полно образъ того самаго лица, которое я
прежде видал*, плп-же известное влдоизм!нен1е, сокращеше этого

1) НптЬ,, ЪгеЬ. (По ТегзсЬ., <>7.
образа. Эта мысль воспроизводится если не совсем* въ прежнем* ввдЬ.
то такъ однако, что второе, третье воспроизведете могутъ быть для
насъ даже важнее перлаго. Обыкновенно человек* вовсе певцдит* раз-
ницы между значеньем*, какое онъ соединял* съ изв’Ъстпымъ словом*
вчера, п какое соединяет* сегодня, и только воспоминай!© состоянья,
далеких* отъ него по времени, можетъ ему доказать, что смысл* слова
для него меняется. Хотя имя моего зкакомаго подействует* на меня
иначе теперь, когда уже давно его невижу, чймъ действовало прежде,
когда еще свЬжо было воспоминанье объ немъ; по тЬмъ-пемен^е въ
значеши этого имени для меня всегда остается нечто одинаковое. Такъ
к въ разговоре: каждый понимает* слово по-своему, но внешняя форма
слова проникнута объективною мыслью, независимо отъ понимали от-
V дЬльныхь лиц*. Только это даетъ олову возможность передаваться изъ
рода въ родъ; оно получает* новыя зяачепья только потому, что имело
прежняя. Наследственность слова есть только другая сторона его спо- ‘
собности иметь объективное значенье для одного и того-лее лица. Ме-
ждометие неимеетъ этого свойства. Чувство, составляющее все его содер- .
жалю, невоспроизводится такъ, какъ мысль. Мы убеждены, что собы- *
т1я, о которых* теперь напомнят* намъ слово школа, тождественны ‘
съ т1ми, который были и прежде предметом* нашей мысли; ио мы
легко заметим*, что воспоминанье о наших* детских* печалях* может*
паи* быть прьятио, и, яа^боротъ, мысль о беззаботном* нашем* дет-
стве можетъ возбуждать скорбное чувство, что вообще воспоминайте о
предметах*, внушавших* намъ прежде такое-то чувство, вызывает* не
уэто самое чувство, а только бледную тень прежняго » или, лучшие ска-

зать, совсем* другое.

Хотя, повторяя въ мысли прежнхя воспоминанья, мы прибавляем’!,
к* лим* новшг стихьи, изменяем* их* обстановку, кх* отношенья къ
другимъ, ихъ характер*; но простыл стихьи нашей мысли при этомъ
будут* т1-же. Такъ, та часть, которою я вижу в* картине прежде про-
чих*, ненечезнетъ для меня и тогда, когда вместе съ нею увижу и
все осталъныл части; первое мое воспрхятье. ставши рядом* съ после-
дующими, составит* съ ними одно целое, получить для меня новый
смысл*, яо само-по-себе и на мой взгляд* сохранится пепзмешшмъ :гь
составляемом* мною общем* образе картины. Чувство яезаключаетъ в*
себе никаких* частей. Мы знаем*, что сила и качество чувства опре-
деляются расположением* п движением* представленья, но эти предэта-
влешя только условья, а не стихщ чувства. Малейшее изменен!© в*
условьях* производит* новое чувство, несохрапяющее для сознанья ни-
каких* следов* прежяяго. Подобным* образомъ мы можем* знать, из*
скольких* частей составлены духи, но чувствуем* только одпн* неде-
лимый запахъ, который весь изменится от присоединенья новых* ве-

ществъ къ прежнему составу. Мысль ммЬст* своим* содержаньем* тЬ
восирьятья или ряды воспрьятьй, как1е въ насъ были. и потому можетъ
стараться; чувство есть всегда опенка валичкаго содержанья нашей
души и всегда ново. Отсюда попятно, почему междометье, какъ отголо-
। сок* мгновепнаго состоянья души, каждый раз* создается съизнова и
[ иеимйетъ объективной жизни, свойственной слову. Правда, мы можем*
* вспомнить и повторить невольно изданное вами восклицанье, но тогда
произносимый вами звукъ будеть уже предметом* нашей мысли, а не
отражешемъ чувства, будеть названьем* междометья, а пе междометьем*.
Говоря: «я сказал* ахъ», или отвечая одпооложнымъ повтореньем*
звука ахъ на вопросъ: «что вы сказали», мы дЬлаемъ это ахъ частью
предложенья пли целым* неразвитым* предложеньем*, но во всяком*
случае словомъ. Междомет1с уничтожается обращенною ла него мыслью,
подобно тому, как* чувство разрушается самонаблюденьем*, которое не-
обходимо прибавляет* ьгЬчто новое к* тому, ч4мъ занято было сознанье
во время самого чувства. <"

Отсюда вытекает* третьй отличительный признак* междометья. По-
нять известное явлен 1е значит* сделать его предметом* нашей мысли;
но мы видели, что междометье перестает* быть само-собою, как* скоро
мы обратили ва него вниманье: поэтому оно, оставаясь собою, непо-
нятно. Разумеется, мы говорим* зд!сь не о томъ непонимании которое
выражается вопросом*: «что это?» пли утвержденьем*: «я этого непо-
• нпмаьо»: и вопросъ этот* и утвержденье ручаются уже за известную
степень пониманья, предполагают* въ насъ некоторое знание того, об*
чем* мы спрашиваем* н чего незнаем*. Непонятность междометья—в*
томъ. что оно совсем* незаметно созданью субъекта. Если сообразить,
что мы понимаем* произнесенное другим* слово лишь на столько, на
сколько оно стало нашим* собственным* (точно такъ, как* вообще
понимаем* внйшнья явленья только после того, какъ они стали
достояньем* нашей души), и что произнесенное другим* восклицанье
усвоивается нами пе какъ междометье, т. е. непосредственное выраже-
нье чувства, а какъ знак*. указывающей на присутствье чувства въ
другом*1); то к* сказанному, что междометье непонятно для самого
субъекта, нужно будет* прибавить, что оно и ни для кого непонятно.
Недолжно казаться странным*, что междометье, будучи рефлексьею вол-
ненья душ» п возвращаясь въ нее. какъ впечатленье звука, остается
ей иеаам&гяык*: сплошь да рядом* — случаи, которые могут* нас* убе-
Льпть. что п своя дута— потемки, что въ нас* множество воспрзятьй и-
чувств*, нам* совершенно неизвестных*.

Непонятность междометья можно иначе выразить такъ: оно не-
имеет* зваченья в* томъ смысле, въ каком* имеет* его слово. Если-бь

П Е1 этомъ смысл'Ь мы назвали выше языкъ междоитй — общепоиягаыкъ.
не препятств1я со стороны языка, мы бы несказали, что воск.тицан1е.
вынуждаемое страхом*, значит* страх*. т. е. мысль объ яемъ, вы-
раженную въ слове страхъ, подобно тому, какъ несказалк-бы, что
мгновенная краска на лпц4 значит* стыди.. Какъ часовая и минутная
стрелки на двенадцати незиачатъ двенадцать часов*, а только указы-
вают* на известное время, какъ озноб* или жарь, скорость и медлен-
ность пульса неозкачаютъ болезнь, а только служат* ел признаками для
врача; такъ и въ междометьях* наблюдатель видит* бессмысленные
сами-по-собе признаки состояний души, тогда какъ въ слове онъ имеет*
л дело съ готовою уже мыслью.

Вместе со многими другими остатками прежних* перодовъ обще-
человеческаго развит!я мы сохранили наклонность переносить въ жа-
* вотных* замеченное вамп только въ себе, наделять ихъ, напр.. язы-
ком*, который мы знаем* только въ человеке. Эго будетъ верно разве
въ томъ случае, если къ языку отнесем* мы и междометья л если будемъ
помнить, что внешнее различье между междометьями, членораздельными
и нечленораздельными звуками животных* указывает* па глубокую вну-
треннюю разницу душевных* процессов* въ человеке и животном*.
Обыкновенно мы принимаем* свои слова въ слишком* точном* значе-
Н1и, когда говорим*, напр., что «собака просит* есть:?. Мы забываем*
при этомъ, что подобная просьба въ человеке есть явлелве очень слож-
ное, предполагающее, кроме сознанья чувства голода, еще мысль о сред-
ствах* его удовлетворен!^ о лице, которое можетъ доставить эти сред-1
ства, о наших* отношен!яхъ къ этому липу, недопускающихъ требова-1
иЕя, о различи требованья и просьбы, одним* словомъ — многое такое, ,
чего нечожем* предположить в* животном*, если нехотим* уравнять
его съ человеком* ио способности къ развитью. Лай или визг* собаки,
который намъ кажется просьбою, есть только рефлешя непрьятмаго,
пспытываомаго ею чувства, есть движение, столь-же мало подлежащее ея
набдюдешю и такое-же невольное, какъ прыжок* въ сторону при виде
занесенной лад* нею палки. Звуки животных* необъяснимы одними
физюлогическои законами: они связаны съ воспр1ят1ями и сопровождаю-
щими ихъ чувствами, ассощацьямп воспр!ят]Й. ожпданхемъ подобных*
случаев*; но, повторяем*, они пенийют* значения, пепопнмаются и на-
служат* средствами производить понимание в* другихъ. Петух* поет*
в* известную пору вовсе не затем*, чтобы вызвать ответь «другого, и
другой неотвечаетъ ему, а поетъ сазгъ-по-себе, потому-что его слуховые
нервы, раздраженные крикомъ перваго, переносят* свое движете на
голосовые органы. Собака непонимаетъ обращеннаго къ ней слова, по-
тому-что въ душе ея, какъ увиднмъ, нельзя предположить той формы
мысли, которая выражается въ слове, н безъ которой было-бы невоз-
можно понимание между людьми, но она побуждается звуком* къ извЪст-
нымъ действьям^ такъ-какъ могла-бы быть возбуждена ударомъ, уко-
яомъ. Если она начинаешь громче лаять, когда ей дольше обыкновен-
на™ недаютъ йсть, или если дитя, еще неговорящее, усиливаешь свой
крикъ при такихъ-же обстоятельствах^»; то это опять не отъ пониманья
значения лая и крика для другихъ. Въ ребенке чувство голода, выну-
ждающее крикъ и действья окружагощихъ его ллцъ, удаляющья эго
чувство, при повторены ассоциируются, такъ-что если снова дало будетъ
чувство съ сопровождающим!» его звукомъ, то т4мъ самымъ вызовется
и ожиданье его удовлетворения. Когда этого поетЬдняго долго и’Ьтъ, то
усилится чувство ожиданья и въ свою очередь будетъ способствовать
усиленью звука, который при этомъ будетъ рефлексьею и чувства ожи-
данья и чувства голода.

Языкъ яшвогныхъ и человека въ раннюю пору детства состоять
изъ рефлексий чувства въ звукахъ. Вообще нельзя себе представить
другого источника звукового матерьала языка. Челов'ЬческШ произволт>
застаетъ звукъ уже готовимы слова должны были образоваться изъ
междомепй1), потому-что только въ нихъ чедовЪкъ могъ найти члено-
разд4льный звукъ. Такимъ образомъ, первобытный междометия, по своей
последующей судьбе, распадаются на такья, который навсегда остались
междометьями, н па так!я, который съ яезапамятнььхъ ьременъ потеряли
свой интеръекщональный характеры Къ нервымъ принадлежать восклы-\<
цанья физической боли и удовольствья и бол'Ье сложных* чувствъ, уело-
вливаемыхъ не столько качественным* содержаньем мысли, сколько ея
формою (напр., восклицанья удивленья, радости, горя); ко вторым, судя
по корнямъ тенерешппхъ языковъ, главнымъ образомъ. если не исключи-
тельно, междометья чувствъ. связанныхъ съ впечатленьями зренья и )
олуха.

Выше мы упомянули, что междометье, подъ вльяньемъ- обращенной
на него мысли, изменяется въ слово; теперь сл4дуетъ дольше остано-
виться на томъ, какъ именно происходить это измененье, т. е. созданье
языка, какъ прьобрЬтаетъ человекъ уменье понимать себя и другихъ,
въ чемъ заключается то. что мы называем!» объективностью значенья,
понятностью слова.

Прежде всего обратим* вниманье па те условья образования слова,
который могутъ сами-собою найтись въ человеке, взятом* отдельно,
независимо отъ связи съ обществом*. Во-первыхъ, произнося слово,
мы можем* заметить, что чувство, внушаемое тЬмъ, что представляется
намъ содержаньем* слова, такъ слабо въ сравнен!]-! съ чувством*. ко-
торое прорывается въ восклицании, что само-по-себе яевызвало-бы звука,
если-бъ незастало его уже готовым*. Отсюда выводим*, что напряжен-

Ср. СеЪ. Ле Усгзск,, 209.
ность чувства, владйющаго человеком*, который произносить междо-<
метче, должна, уменьшиться при переход! меадомеля въ слово. Во-|
вторых*, такое ладен 1е пнтспспвности чувства требуется и тою ясностью/
съ которою мы представляем* себ'Ъ содержание слова, и тою отделкою,
какую мы придаем* его форм!. Пословицу «у страха глаза велики»
мы можем* распространить :на вс! сильный чувства, которыя не то-что
непременно заставляют* насъ преувеличивать, а просто педаютъ рас-
смотреть предметов*, причпптшшхъ испытываемое нами потряссн1е.
Создавая слово. чсловЬкъ должен?, зам!тнп свой собственный звукъ;
это уже самояаблюденге. рефлексия въ психологическомъ смысл! этого
слова, которая т!м* труднее для нас*, ч!мъ бол!е мы увлечены общим*
потоком* своей мысли, ч!м* сильнее волнующее насъ чувство. Оба
эти условия (слабость чувства и определенность воспр!ят1я) до значи-|
тельной степени даются одним?, повторением* такпхъ-же воспр1ятИЦ
Человек*, наир., съ ‘невольным* ужасом* и совершенно безотчетно
наклоняет* голову, слыша над* собою впервые свист* мулл; но потом*
привыкает* къ этому свисту, начинает* вслушиваться въ его особен-
ности. Такое ослаблена чувства может* быть независимо отъ всяких*
свойственных* только человеку соображешй. потому-что замечается и
въ животных (напр.. въ лошади, привыкающей къ тяжести всадника,
’ къ выстрелам*, къ виду верблюдов* н проч.), хотя это ослабление не-
дает* ми* человеческой объективности взгляда.

По м!р!, какъ уменьшается необходимость отраженья чувства въ
звуке, увеличивается другого рода связь звука и представления. Звукъ,
издаваемый человеком*» воспринимается им* самим*, и образ* звука,
следуя постоянно за образом* предмета, ассоц'шруется съ ним*. При
новом* воспрйгпя предмета иля при воспоминали прежвяго, повто-.
рится и образ* звука, и уже вслед* за этим* (а не непосредственно,
какъ при чисто рефлексивных* движениях*) появится самый звукъ.
Сходное съ этим* отЬплеше образа предмета, образа движешя и самаго
движен1я встречаем* очень часто: музыкант* пли наборщик*, при вид!
ноты или буквы, при одной мысли об* них*, сразу находит* наружный
клавиш* инструмента пли отд!лен!е ящика съ буквами. Ассощащя
воспрйшй предмета и звука, заменяющая непосредственное рефлек-
сивное движея!е голосовых* органов* таким*, въ котором* произне-
сена звука посредствуется его образомъ въ душ!;, есть одно изъ не-
обходимых* условий создания слова. Но она еще недаетъ понимагпя,
потому-что может* вовсе незам!чаться самим* человеком*, точно такъ,
как* вообще ускользает* от* самонаблюденья множество привычных*
движений т!ла. В* создан! и слова должно повториться то, что проис-
ходит* съ нами на высших* степенях* развитья: не в* уедпненш, а
обществ! мы привыкаем* смотреть за собою: поэтическое произве-
денге открываетъ намъ до того ксиавйстныя стороны пашей собственной
души, а не сами-собою онй намъ уясняются; вообще внешнее наблю-
дете предшествуетъ внутреннему. Въ мримйнеши къ языку это будетъ
значить, что слово только въ устахъ другого можетъ стать понятнымъ
для говорящаго, что языкъ создается только совокупными усильями
многихъ, что общество предшествуетъ началу языка. «Языкъ», гово-
рить Гумбольтъ, «въ действительности развивается только въ обществй,
и челов'Ькъ понимаеть себя, только испытавши на другою понятность
своихъ словъ» *)•

Слйдуетъ еще заметить, что во время понимангя слова звукъ въ
нашей мысли предшествуетъ своему значешю, тогда какъ при ассо-
щацш, о которой мы выше говорили, совсймъ наоборотъ: образъ
предмета предшествуетъ въ мысли образу звука. Какъ произойдетъ эта
перестановка, нужная для понимангя? Что заставить человека сначала .
вспомнить свой звукъ, нотомъ — объяснить его воспргяТгемъ предмета?—
Очевидно, что скорйе всего самый этотъ звукъ, услышанный отъ другого.
Иредставимъ себй, что первобытный человйкъ, пораженный извйстныьгь
впечатлйвгемъ, издаетъ такой-то звукъ, что это повторилось нисколько
разъ и произвело ассощащю образа предмета и впечатлйшя звука и
что паконецъ при отомъ самый предметъ потерять свой, такъ сказать,
иод&вляющШ мысль интересъ. Другой человйкъ, подъ влшнемъ такого- ч
‘же впечатлйтйя отъ того-же предмета, пролзнесетъ такой-же звукъ.
Это вполнй вйроятно, потому-что мы легко можемъ допустить такое
сходство въ устройств^ и мгновенном!» состояли организмовъ, при ко-
торомъ звуки, въ коихъ отражаются одинаковая чувства, представать
совершенно неуловимый различая, особенно для непривычнаго уха.
Звукъ этотъ, воспринятый первымъ, возобновить въ его сознати
прежде всего его собственный такой-же, потому-что новое воспр!ят1е
имйетъ наиболее общаго съ образомъ этого звука, а не съ какимъ-
либо другимъ создатель души. Мысль о звукй, безъ сомнйя1я, не-
пройдетъ безъ сайда и невольно повлечетъ за собою свое осуще-
ствлеше, произнесете звука, потому-что молчанге есть искусство по-
давать представление переходить въ движет я органовъ, съ которыми
оно связано, — искусство, прхобрйтаемое совремеинымъ человйкомъ до-
вольно поздно и совсймъ незамйтное въ дйтяхъ. СлушающШ повторить
услышанный отъ другого звукъ; ему ощутительно предстанетъ его
собственное создаше и въ свою очередь вызоветъ бывппп въ дупгЬ, но
теперь уже объясняющей звукъ образъ предмета. Такъ совершится пе-
рестановка лредставленхй, требуемая пониманхемъ. СлушающШ пони-
маегь не одннъ свой звукъ, а вмйстй п чужой, на источника коого

*) ПсЬ. сИс УегьоЬ., 51.
указывать ему зренье; онъ видитъ говорящего и вм’ЬстЬ предмету
ла который указываетъ этотъ послТдай. Стало-бьпу при первомъ акт*
пониманья пронзойдетъ объясненье не только звука, принадлежащая
понимающему, но, посредствомъ этого звука, и состоянья души гово-
рящая. Съ одной стороны, зд'Ьсь будетъ совершенно невольное сооб-
щен!е мысля, съ другой,— столь-жо невольное ся поиммаше.

Однако, этямъ неможетъ окончиться развитье слова въ ноли-
мающемъ. Образъ предмета былъ до-сихъ-иоръ объясняющимъ. ч!мъ-
то наиболее близкимъ къ самому лицу и наименее для него яенымъ.
Наши душевныя состояния уясняются намъ лишь по мсЬр1; того, какъ
мы пхъ обнаруживаемъ, даемъ т какъ-бы самостоятельное суще-
ствование. находя кхъ, лапр., въ другихъ или выражая въ слов!;.
Навсегда темными слетаются для насъ тЪ особенности нашей душевной
жизни, которыхъ мы иевыразимъ никакими средствами, и которыхъ
неувидимъ ни въ* кому кром4 себя. Когда новое воспрьятье предмета
вызоветъ въ томъ, кого мы до-сихъ-поръ представляли слушающимъ к
нонимающпму. такое-же прежнее: когда это последнее выразится въ
звук-Ь, звукъ этотъ воспримется слушающимъ и заставить его сделать
движенье. понятное говорящему, напр. указать на предметъ; только
тогда говорят!# «извйдаетъ на другомъ понятность своего слова».
Теперь онъ будетъ понимать себя, потому-что получить доказательства
существованья въ другомъ того образа, который до-сихънюръ былъ его
личнымъ достояше^ъ. Средствомъ при этомъ. какъ и при пояиманьи
другого, будетъ звукъ, обнаруживающей для говорящаго его собственную
мысль. Представленье предмета въ говорящему звукъ и его действье на
слушающаго (т. е. жазаше на то, что въ лоелйднемъ есть такой-же
образъ предмета) теперь ассоциируются и образуютъ одинъ ряду ко-
торый воспроизводится, какой-бы его членъ ни былъ дань .первымъ.

Итаку образованье слова есть весьма сложный процессъ. Прежде
всего — простое отражелте чувства въ звукФ, такое,* напр., какъ въ
ребенк’Ь, который подъ вльяньемъ боли невольно ивдаетъ звукъ вава.
ЗатЬмъ — сознанье звука; ад1сь кажется не необходимыму чтобъ ре-
беяокъ зам'йтилъ, какое именно действье произведетъ его звукъ; доста-
точно ему услышать свой звукъ вава отъ другого, чтобы вспомнить
сначала свой прежней звукъ/ а ыотомъ уже — боль н причппивьшй ее
предметъ. Наконецъ — сознанье содержанка мысли въ эвук!ь(которое ле-
можетъ обойтись безъ пониманья звука другими. Чтобы образовать слово
изъ междометья вава. ребенокъ долженъ заметить, что мать, положпму
услышавши этотъ звукъ, елйшитъ удалить предмету причиаяющьй боль1).

*) Ср. 8<е1п1Ъа1, Хиг 8ргас11рМ1о$орЫе. 2<й1ясЬг. Ь РНИоя. г. БЧсИСс и. 1Ш«ч.
XXXII, 207 —11. ЗЬепгЬЬа!, ПеЬег (1си \Уаш1е1 с!ег Ь:тЬ и. (1сз Ве^пЬ. 2+йисЬг. Г.
УШкеграусЪоЬ и. Зргаок^аепзсЪаЯ, I, 5, 430 — 22.
Какъ-бы неудовлетворительно ни было изложенное нами объяснение
создания слова, во всякомъ случай вйрко то, что языкъ предполагаетъ
такую степень развит 1я. которой непосредственно пред шеству етъ пато-
гномичесЕ1й звукъ. Эту степень называютъ оно мато-поэтическою,
но не въ томъ смыслй. что па ней изображаются звуки внешней при-,
роды (далеко не вей слова, образованный изъ междомет!й, суть звуке-,
подражашя). а скорее въ томъ, что здйсь впервые звуками пзобра-.
каются мыслимый явленья.

До-сихъ-поръ, говоря объ томъ, какъ звукъ получаетъ значение, мы
оставляли въ тйяи важную особенность слова сравнительно съ междо-
ме’пемъ, — особенность, которая рождается вмйстй съ понпмангемъ.
именно такъ- называемую внутреннюю форму. Нетрудно вывести изъ
разбора словъ какого-бы ни было языка, что слово собственно выра-
жаетъ пе всю $ыслъ, принимаемую за его содержан1е, а только одинъ
ея признакъ 1). Образъ стола можетъ имйть много прлзлаЕЮвъ. но
слово столь значить только простланное (корень с т л 2) тотъ-же. что въ
глагол-Ь стлать), и поэтому оно можетъ одинаково обозначать всякге
столы, независимо отъ ихъ формы, величины, матер!ала. Подъ словомъ
окно мы разумйемъ обыкновенно раму со стеклами, тогда какъ, судя
по сходству его со словомъ око. оно значить: то, куда смотрятъ или
куда проходить свйтъ, и незаключаетъ въ себй никакого я^ека не
только ва раму п пр., но даже на понятие отвергая. Въ^ _^о?й есть,
слЪдовательно, два содержали: одно, которое мы выше называли объ-
ективаымъ, а теперь можемъ назвать ближайшимъ этимологическимъ
значешемъ слова, всегда заоючаетъ въ себй только одинъ признакъ:
другое — субъективное содержан!е, въ когоромъ привнаковъ можетъ
быть множество. Первое есть енакъ, енмволъ, замйяяющхй для насъ
второе. Можно убедиться па опытй, что. произнося въ разговора
слово съ яспымъ этимологические значеЕ1емъ, мы обыкновенно не-
имйемъ въ мысли ничего, кромй этого значения: облако, положимъ,
для насъ только «покрывающее». Первое содержавге слова есть та
форма, въ которой нашему созпаппо представляется содержанте мысли.
Поэтому, если исключить второе, субъективное и, какъ увидимъ сейчасъ,
единственное содержаще, то въ словй остается только звукъ, т. е,
внешняя форма, и этимологическое значеше, которое тоже есть форма,
но только внутренняя. Внутренняя ‘форма слова есть отиошеше,
содержали мысли къ сознанпо; она“показываетъ, какъ представляется
человеку его собственная мысль. Этим?» только можно объяснить

>).Ср, НитЪ, ШЪ. Й1е УсгзсЬ., 97 — 8, 110.

2) Собственно * з 1 в 1, въ чередовании съ*$€о1—, въ ослабдениОмъ лид$
* з1ъ1—, откуда старо слов. и древяерусск. етъ л ат и при ф. паст, вреи. втед —
(стелю). Рес>.
почему въ одномъ и томъ-же язык4 монета» быть много слова,
для обозначенья одного и гого-же предмета, и, наоборотъ. одно слово
совершенно согласно съ требовангями языка можетъ обозначать пред-
меты разнородные. Такъ, мысль о туч4 представлялась народу подъ
формою одного изъ своихъ прязнаковъ, именно того, что она вбираеп.
въ себя воду или мзливастъ ее изъ себя, откуда слово туча1)
(корень ту, пить и лить). Поэтому польский языкъ нмЪлъ возможность
т$ыъ-же словомъ !$е2а (гд4 тосъ-же корень, только съ уоилешемъ)
назвать радугу, которая, по народному представлен]ю. вбираетъ въ
себя воду изъ кряшгцы. Приблизительно такъ обозначена радуга и
въ словЪ радуга2) (корень дуг, доить, т. е. пить и напоять,
тотъ-же, что въ словЪ дождь); но въ малорусскомъ словй веселка
она вавваяа светящеюся (корень вас, светить, откуда весна и весе-
лый), а еще нисколько иначе въ малорусскомъ-же красна папл.

Въ ряду словъ того-же корня, последовательно вытекающих!» одно
изъ другого, всякое предшествующее можетъ быть названо внутреннею
формою поогёдующаго. Напр., слово язвить, принимаемое въ пере-
носномъ смысл'Ь, значить собственно наносить раны, язвы; въ сл. язв а
всФ признаки раны обозначены, положимъ, болью: язва — то, что болитъ:
боль лъ неизвЪстномъ словЪ того-же корня названа жженгемъ: болитъ
то, что горитъ, ажетъ (у Памвы Берындк слово язва объяснено оло-
вомъ жжен1е). Допустима», что встречаемый въ Санскрите корень вс4хъ
зтихъ словъ тсШ9), жечь, гор4ть, есть древн4йппй, пепредподагаюпцй
другого слова и прямо образованный изъ междометья: что будетъ вну-
треннею формою этого слова? Разумеется то. что связываетъ значеше
(т. е. здесь — образъ горения л горящаго предмета, заключающей въ
себ! въ зародыпгй множество призяаковъ) со звукомъ. Связующимъ
авеиомъ можетъ вДйсь быть только чувство, сопровождающее воспрЬше

Праслов.* Ь о » к. Скорее родственно с литовок. 1 Ап к и 8 «густой», ар*
1еап]г «густой», авест. гах1а «крепкий» и др.; древяе-илд. гйапакИ «сжи-
мает, заставляет свертываться», — Из последней литературы ср. К. ТгаиСтапп,
сВа1й5ск-51ать5сЬе8 ХРйгЮгЪисЬ», 1923, стр. 313—4. Ред.

*) Наиболее вероятно объяснение А. Соболевского («РуссН. филол. ЗДсгн.»,
ЪХХ, 96) ив *р & о ду г а в смысле «цветная, пестрая дуга» (ср. диалектик русск. я
укр. р а й д у г а). О других объяснениях см. в «Этимологическом словаре русского языка»
А. Преображенского, II, 172 стр. — Этимология дуга: латьш. <1ап§а «угол*, лит.

«небо» и др. (см. ГгаиЬшапп, с. 44 — 5). — Сближение веселый с кор-
нем, обоаначаюпсим «светить», спорно; правдоподобнее другое: саискр. уав— «есть»,
тотск. «^Лзавгь «пировать, наслаждаться» и т. под. (Подробнее у Преображенского,
ор. с&, I, 7^—79). Ред.

э) Первоначальное значение слова «язва» есть «нора»: срав. Еваяг. Луни, IX, 58.
Прусом. ругго «рана», литовок. е13ЕёЪ1 «трескаться, лопаться», лит. а (я у И
«вылущивать» и др. (ср. Е. Вегпекег, «81а*1$сЪс$ еЬупгоЬ^ясЪАз ТСбгигЪнсЪъ I,
276 — 7^ Тгац!., ор. сН., 68).
огня и непосредственно отраженное въ звуке тсШ. Чувствомъ и зву-
комъ, взятыми вм'ЬсгЬ (потому-что безъ звука небыло-бы замечено и
чувство), человекъ обозначалъ полученное извне воспр1ят1е. Такъ-какт
чувство мыслимо только въ отдфльпомъ лить и вполне субъективно, то
мы принуждены и первое по времени собственное зиачете слова на-
звать субъективнымъ, тогда-какъ выше собствеппое значение вообще,
внутреннюю форму, мы считали объективною стороною слова. Понима-
н1е, упрощение мысли, переложение ся, если такъ можно выразиться, па
другой, языкъ, проявдеше ея вовне начинается, стало-быть, съ обозна-
чения ея тЬмъ, что само невыразимо, хотя и ближе всего къ человеку.
Роль чувства неограничивается передачею движения голосовымъ орга-
намъ и создап1емъ звука: безъ вторичнаго его участия небыло-бы воз-
можно самое образование слова изъ созданнаго уже звука. Если пока-
жется в'Ьрнымъ, что въ н'Ькоторыхъ случаяхъ внутренняя форма оно-
мато-поэтическаго слова есть чувство, то это самое нужно будетъ рас-'
пространить и на бсЬ остальные, хотя-бы при этомъ и встретились не-
который, впрочемъ легко устранимый, недоразуменья. Разумеется, съ;
принятой нами точки нсследуетъ считать ономато-ловтическими всехъ
словъ, обыкновенно называемыхъ этимъименемъ. Слова, какъ быкъ /9о-бс,
имеютъ уже внутреннею формою не чувство, а одинъ изъ объективныхъ
признаковъ обозначаема™ ими предмета: значитъ то, что издаетъ

звукъ бу; но зти словапредполагаютъ уже назвавхе самаго звука1), въ
которомъ связью между воспртяттемъ внешняго (нечленораздельнаго)
звука и выражешемъ его въ звукахъ членораздельпыхъ, символомъ
воспртяпя для самой души, будетъ чувство, испытываемое ею при вос-
приятия. Символизмъ уже въ самыхъ начаткахъ человеческой речи отли-^
чаетъ ее отъ звуковъ животмыхъ и отъ междомейй.

Въ создании языка нйтъ произвола, а потому уместенъ вопросъ.
на какомъ основаны известное слово значитъ то именно, а не другое.
Если спросимъ о словахъ позднейшихъ формат#, то ответь можетъ
быть приблизительно такой: с т а р ъ (корень ста, р-ъ суффиксы) значитъ
старъ, а не мозодъ, потому-что воспр1ят!я старыхъ предметовъ пред-
ставляли наиболее сходства съ воспр!ят1ями. служившими содержаньем'!»
словъ отъ корня ста, стоять. Если пойдемъ дальше и спросимъ, отчего
въ словахъ, признанныхъ первичными, известный звукъ соответствует!»
тому, а но другому значение, отчего корень ста значитъ стоять, я
корни .им, и идти, а не паоборотъ, то и ответа нужно будетъ искать
дальше, именно въ изеледовавш патогномическихъ звуковъ. лредше-
ствующихъ слову. Потому звукъ ста изданъ человекомъ прп виде

*) Мы иеговорпю., будетъ-лн первичное слово для звука, изображать его, какъ
д!йств1е пли какъ предметъ, потому-что при создаши слова об! эти точки зр!в!я
вовсе несуществуютъ.
стоящаго предмета, или, что на то-же выйдетъ, при желаниг, чтоб*
предмет* остановился, что чувство, волновавшее душу, могло сообщить
органам* только то, а не другое движенье. Далее спрашивать пебудемъ:
чтобы сказать, почему такое-то состоянье души требует* для своего
обнаруженья одного этого изъ всех* движенШ, возможных* для орга-
низма., нужно знать, какой вид* имеют* движенья въ самой душе и
какъ вяжутся сип между собою. Кому употребляемый о дуга4 выраже-
нья, заимствованный отъ движеиШ вн'Ьшняго м1ра. кажутся метафо-
рами. годными только за неименьем* другихъ; кто утверждает*, что
нЪтъ сходства между механическими движеньями; положимъ, зритель-
ных* нервов* л ощущеньем* -зренья и сопровождающим* его удоволь-
ствьем*, для того такая задача неразрешима. Поэтому остается, отка-
завшись заполнять пробелы между механическими движеньями и состо-
яньями души, которыя немогутъ быть названы такими движеньями, .

1 принять за факт* соответствье известных* чувствъ известным* зву- ? >
камъ и ограничить задачу простым* перечисленьем* гЬх* и другихъ. р
Решенье этой задачи могло-бы показать, гдЬ оканчивается сходство ‘
языковъ, доказывающее одно пл сменность говорящихъ ими народовъ, и
начинается то, которое доказывает* только единство человеческой при-
роды вообще; но такое решенье встречает* столько препятствгй, что
кажется почти неисполнимым*. "Во-первых*, нужно возвести веф слова ;

*^къ первой по времени внутренней и внешней формЪ; во-вторыхъ, с.гЬ-
дуетъ обозначить первую внутреннюю форму кавдаго слова, при чем*
неизбежны большья неточности, потому-что, какъ, напр., назвать раз-
ные оттенки удивленья, которые первоначально выразились въ звуках?*

^съ общим* значеньем*, положимъ, видеть, светить? Наконец*,
въ-зретьяхъ, следует* определить свойства первобытных* звуковъ. От-
носительно посл4дняго можно заметить, что не совсем* вТ.рно искать*
соответствья чувствъ первобытным* звукам* въ одной членораздель-
ности последних*, независимо отъ ихъ тона, и утверждать подобно
Гейзе1). что а — общее выраженье равноиернаго ($1е1Сй&сЬхеЬеп(1),
тихаго, яспаго чувства, спокойнаго наблюденья, но вместе л глупаго
изумленья (еаЯеп, зевать); у—стремленья субъекта удалить от* себя .
предмет*, чувства противодействуя, страха и т. п., а наоборот*,—
выраженье желанья, любви, стремленья приблизить к* себе предмет*,
ассимилировать его восприятье. Въ звуке междометья, кроме членораз-
дельности, замечаем* не одну ноту и не простое повышенье или пони-
женье голоса, ла которое можно-бы необрагцать вниманья, а весьма
сложный сочетанья тоновъ, которыя такъ-же важны при определена*

• первоначальна™ значенья звуков*, какъ и членораздельность.

>) 8у51еш (Ьег ЗргасЬлпззепясЪай г. К. Ь. Неу«е. ВегЬ. 1856, 77—80.
Обыкновенно, спрашивая о причииахъ. по ноторымъ известный
звукъ имйетъ въ слове такое-то значение, ищутъ вовсе не соответствья
этого звука чувству, сопровождающему восприятье, а сходства между
звукомъ и вослрьяпемъ, которое принимается за самый предметъ. Кому
кажется яснымъ. почему звукоподражательный слова, напр. куко-
вать. к у к у ш к а. вначать то, что они значатъ, тотъ и причины зна-
ченья незвукоподражателъныхъ словъ должен искать въ сходстве ихъ
звуковъ съ обозначаемыми предметами. Такой взглядъ встрйчаемъ и у
Гумбольта, который находитъ сл'Ьдующгя два основанья связи понятгй
(въ обьпирномъ смыслй этого слова) и звуковъ въ первичныхъ сло-
вахъ1). 1) «Непосредственно звукоподражательное обозначение поня-
тие Здесь звукъч иэДвафрый предметомъ, изображается на столько,
на сколько нечлентеаздалъный, звукъ можетъ быть переданъ члено-
разд'Ьльиымъ. Это ^акъ^ьЕ^жлвопнсное обозначение; подобно тому,
какъ живопись йзображаетъ предметъ. какъ онъ представляется глазу
(т. е. даетъ только цветное пространство изв'Ьстныхъ очертан1й, кото-
рое зритель дополняетъ самъ); такъ языкъ представляетъ предметъ,
какъ онъ слышится уху» (т. е. даетъ только звукъ, упуская вей
остальные признаки). Во всякомъ случай здйсь звукъ, самъ-по-себй
имйетъ нйчто общее съ,ицшдметомь. 2) «Обозначенье, подражающее
предмету не прямо, а въ чемъ-то третьему общемъ звуку и предмету.
Этотъ способъ можно назвать символическим^ хотя понятье символа
въ языкй гораздо обширнее2). Здесь для обозначена предмета изби-
раются звуки частью сами-по-себй, частью по сравненью съ другими,
производящее на слухъ впечатленье, подобное тому, какое самъ пред-
метъ производить на душу;такъ, звуки словъ 51 еЪеп, §1 я’тагг
-производить впечатленье чего-то прочнаго (без Еезхеп), санскритскьй
звукъ И, таять, разливаться, — жидкаго (Лез зегШеззенйеп). звуки словъ
01сЬ|. п а § е п, X е I й — чего-то будьто сразу и гладко отрйзаннаго»
(ср. наше «отказать.» — т. е. сказать н4тъ — «на отрЬзъ»). Такимъ пу-
темъ предметы, пропзводящье сходный впечатленья, получаютъ слова съ
преобладающими сходными звуками, какъ е Ь е л. АУ ь и А, АУ о 1 к е,
А\г1гг.еп, АУ ин 5 с Ь, въ которыхъ звукомъ АГ выражается какое-то
зыбкое, безпокойное, неясное для чувствъ движенье (ЛпгскеьпапЛег
^еПепЛе Ве^е&ипц, напр., волненье облаковъ! который катятся одно за
другимъ и одно черезъ другое). Обозначенье, основанное на ызвестномъ

То, что говорить Гумбольта. о третьем* способ* обозяачешя, по которому
сходный попятЬя получают* сходные звуки, сюда леотносится, потому-что при этом*
«необращается внимания на характер* самих* звуков*ЫеЬ. УегзсЬ., 82.

г) Потому-что, как* мы понимаем* это ч*сто, сначеше ъо всякомъ слов’Ь
обозначается сизгвсанчески.

Мысль и ЯЗЫК.

6
значении отдельных* звуковъ и целых* ихъ разрядов*. господствовало,
бьггь-можетъ, исключительно, при первобытном* созданш словъ» (рп- ?
шШте АУогХЬемюЬпцпб) *). Изъ всего приведеннаго места, какъ ка- ’
жется, можно вывести, что не только первобытный человекъ, по мне-
шю Гумбольта, придавалъ звуку объективное значение и невольно ста- -
вилъ. это последнее связью между звуком* п предметом*, но что и самъ
Гумбольтъ разделяет* этотъ взгляд*. Ему мало знать, что слова я!й-
Н & 81 а г г потому имеют* въ себе звуки н I, что относятся къ корню
я 1а: взятые отдельно отъ своего значенья въ слове. звуки эти им'бют'ь
для него характеръ постоянства, прочности, к уже потому очень при-
личны лонявямъ. обозначеннымъ упомянутыми словами. Отсюда выте-
кает* два вопроса: правъ-ли наблюдатель, пм^юпцЛ пред* собою уже
созданное слово, если въ самом* звук! этого слова паходптъ указан >е
на обозначаемый им* предметъ; и если правъ. то могло-ли такое стрег
мете искать въ звуке самостоятельнаго значешя, быть одною изъ силъ,
необходимых* для образования слова?

Что касается до перваго. то прежде всего следует* признать за
факт*, что во всех* людях* бо.тЬе или менее есть наклонность нахо-
дить общее между впечатлениями различных* чувств*. Вполне убеди-»
тельным* доказательством* существованья такой общечеловеческой на-
клонности можетъ служить языкъ, но, разумеется, только для того, кто
считает* все фигурный выраженья (а в* языке, сказать между про-
чимъ, нет* непереносныхъ выражений) не за роскошь и прихоть, а за
существенную необходимость мысли. Въ словянскихъ языках*, какъ и
во многих* других*, вполне обыкновенны оближет я восырьятьй зрения,
осязанья и вкуса, зренья я слуха. Мы говорим* о жгучих* .вкусах*,
резких* звуках*; въ народныхъ песнях* встречаются сравнен»# света
и громкаго, яснаго звука, вероятно, тайное влиянье языка навело
слепорожденнаго на мысль, что красный цвет*, о котором!, ему -гово-
рили, должен* быть похож* на звукъ трубы. Но и независимо отъ
языка возможны подобный сближешя. «Мы сравниваем»», говорит*
Лоце, «ннзк1й тон* съ темнотою, а высокий—со светом*, въ ряду
гласных* мы видим* сходство съ гаммою цветов*, а цвета для иной
впечатлительной чувственности повторяют* свойства вкусов*. Конечно,,
большое разли'пе какъ Нлесвой организащи, такъ и душевных*
свойств* различных* неделимых* делает* невозможным* общее согласие
во всем* этомъ; если, быть-можетъ, еще для всякаго а относится къ у,
какъ черный цвет* къ белому, то не всякому е представляется похо-
жпмъ на желтый, и—на красный, о — на голубой цвет*; точно такъ
не всяк’ьй узнает* въ красномъ цвете—ароматическую сладость, въ

*) СеЪ. <Не ТегзсК, 80—81.
голубомъ водянистую -кислоту, въ желтомъ металлнчесюй вкусъ. Мы
можемъ также согласиться, что н для каждаго порознь сходства, заме-
чаемым между различными ощущетями, основываются не на сравнены»
непосредственна™ ихъ содержания. а на ощущен»»» (Ое^аЬпгегйев) бо-
лее слабаго и скрытаго сходства потрясен!!, как!я пспытываетъ отъ
нихъ общее чувство. Но все эти уступки неизм'Ьняютъ значения подоб-
ного взгляда на чувственный восир!япя для челов-Ьческаго развиты.
Довольно, что въ каждомъ человеке есть стремленте къ такимъ сра-в-
нешямъ; достигаются-лк этимъ результаты убедительные для вс^хъ или
н'ктъ, по во всякомъ случае для самого сравнивающаго м1ръ, воспри-
нимаемый его чувствами, превращается въ игру явлен!й, въ которой
отдельные образы указываютъ другъ на друга и на идеальное содер-
жаще, коему всЬ они служатъ выражениями, лишь на столько различ-
ными по форме, что фантазия можетъ почувствовать единство ихъ про-
исхождения. Пусть мы ошибаемся въ эгихъ сравнен 1яхъ, принимая
сходство нашего страдания отъ впечатлен»! за сродство собственнаго
содержания этихъ последнихъ; но все-же следуетъ помнить, что на

, такой ошибке основана вся чувственность; повсюду она видитъ въ фор- •
.махъ нашего внутреиняго возбуждешя природу внешнихъ для насъ
иредметовъ. Призрачеяъ-ли этотъ взглядъ, пли нетъ, но онъ есть одна
изъ естественныхъ стих!! нашей чувственности и имеетъ неизмеримое
в.т!ян!е на все наше м!росозерцан!е»

Мы можемъ применить это къ языку и сказать, что вполне за-
конно видеть сходство между известнымъ членораздельнымъ звукомъ »»
видимымъ или осязаемымъ предметом!, но должны заметить, что неслы-
‘ хали ни объ одномъ изъ иодобныхъ сравнен!!, которое-бы имело сколь-
ко-нибудь научны! характеры они. какъ кажется, могугь быть необхо-у
дпмьт и убедительны только для самого сравнивающаго. Указанная С
Гумбольтомъ опасность впасть въ произволъ при объяснен!»» символизма
звуковъ и непр!йти къ результатамъ,,имеющимъ сколько-нибудь объек-
тивное значен!е; происходить, между прочимъ, отъ того, что нетъ воз-
можности яепропустить ступеней, соединяющихъ предмета, со звукомъ.
Очень н»атки будутъ наши сравнения равномернаго тяготенья часовой
гири ст. круговращениями стрелокъ, если мы упустимъ изъ виду, " что
тяжесть гири не непосредственно движетъ стрелку, а посредствомъ
многихъ зубчатыхъ колесъ, передающихъ другъ другу и изменяющихъ
сообщенное ею движеше. Во скольяо-же разъ шатче будутъ наши срав-
нения звука и предмета, какъ воспр!ят!й души, природа коей никогда
неуясяится намъ до такой степени, какъ устройство механизма?

Ч ЬоИхс, МП;гокийш, II, 180—181.
Впрочем* доиустоъ. что многте совершенно, согласно оценивают*
значенге звука въ словахъ позднейших* формащй, подобных* тймъ.
какмг Гейзе приводить въ пример* символпческаго обозначешя (напр..
к!аг. ]хеВ, 1гиЪе, Липке!. йитрГ, зрИ-г. тШ1 л пр.) \\ Такое соглаше въ

<У «одухотворенна звука фантазтею можетъ происходить отъ того, что
каждый находится при этомъ под* влгяшемъ действительного значенья
этихъ звуковъ и судил*-бы иначе, еслл-бы тк-же звуки имйлп другое
значенхе. У нас*. въ пример* того, какъ языкъ для предметов* и ка-
чествъ грубыхъ бралъ и грубые звуки, приводили когда-то, между про-
чим*. слово суровый2). Разумеется, напирали особенно на />, отчего
слово выходило действительно живописное, но забывали или незнали.
что то-же р въ словахъ того-же корня сырой, сыръ никому нека-
жется суровымъ, что само слово суровый, по всей вероятности, зна-
чило прежде жидк1й и тогда непредставляло никакого символизма зву- -
ковъ3). Судя по такимъ прокрам*, .можно думать, что звукъ осмысли-^
дается не сразу; только по м'Ьрк того, какъ онъ сживается съ извкст-
вымтГ^яачёшемъ слова, человккъ открывает* въ немъ необходимость
его единенья съ такою, а не другою мыслью. Точно такъ человек* по-#
лагаетъ, что нужно делать все, что потруднк^ правою, а не л’Ьвою,
рукою, потому-что давно уже безсознательно исполняет* это правило.'
Все это заставляет* усомниться въ верности мн4н1я, что непосредствен-
ное сходство звука съ. чувственным* образомъ предмета есть средство
соединения представлений зрука и предмета, предшествующее всякому
другому, бол'Ье раннее, чкмъ ассоцгацья этихъ представленШ *)- Ка-
жется, что символизм* звука застает* готовымъ не только звукъ, но и
слово съ его внутреннею формою, и для самаго образовашя слова бшъ'

“ ненужен*. Онъ могь быть причиною преобразован 1я звуковъ въ гото-
V выхъ уже словахъ. Такъ, обозначенье множества и собирательности въ
арабском* языкк посредством* вставки длинной гласной, обозначен!'?

9 Яузкт <ег $ргас1глч55., 95.

а) Суровый в родстве с сыр и сырой: лит. зшчб <сыр*, др.-
сев. герм, з и г г «кислый, неприятный» (ср. ТгапЬтапп, орив сН., 293 — 4). Редк.

3) Обыкновенна символическое зпачестс звука, совпадастъ пе со внутреннею
формою, а съ т!мъ значелземъ слова, которое мы называли, субъективным*. Такъ,
напр.> внутренняя форма слова милый — вероятно, представление мягкости (оно
одного дор ня съ молоть)*), а символическое зпачея.'о звука въ милый—это
ощущвше, сходное съ тЪмъ, каков возбуждается въ насъ мп.шмъ предметом*. Иначе
и неможетъ осмыслиться звукъ въ словахъ, въ которых* забыта внутренняя форма; пп
если эта форма помнится, то аначесте звука можетъ быть сходно и съ нею.

*) Милый и мол от ь —разных корней. Милый имеет родичей- в лит.
га1с1ая, ту1ав «милый, приятный», с др. лид. пауая <освежсшел радость».—
Молоть родственно с лит. та1Ы (ср. ТгаиЬтппп, 08, 174). Редк,

4) Гагагиз, Бая ЬеЬ. Лег 8ее1е, II, 99—РИ.
прошедшего времени и длительности посредством* удвоенья въ языкахъ
индоевропейских* *) могли произойти подъ вл!ятемъ того-же кутья,
которое заставляет* протягивать гласную въ прилагательном* (напр.,
хоро-олпй), если имъ хотятъ выразить высокую степень качества.

VIII. Слово, какъ средство апперцепции.

При создан!!! слова, а разно и въ процесс! р!чи и пониманья,,
происходящем* по одним* законам* съ создаюемъ, полученное уже впе-
чатл!н!е подвергается новым* измененьям*, какъ-бы вторично воспринп- ‘
мается, т. е.. одним* словом*, апперципируется. Прежде, ч!мъ 1
перейти къ психологическому значенью слова, остановимся на значе-
Н1ц апперцепщи вообще к начнем* съ указан!# на ряд* ея примеров*
в* девятой п десятой главах* 1-й части Мертвых* Душ*.

Дама, приятная во всЬхъ отношеньях*, находя, что покупка Чичи-
ковым* мертвых* душ* выдумана только для прикрыт!#. п что д!ло въ
томъ, что Чичиков* кочетт. увезти губернаторскую дочку, по-своему ап-
перципирует*, т. е. объясняет*, понимает* представавши Чичикова и
мертвых* душ*. Когда одна из* дам* находитъ, что губернаторская
дочка манерна нестерпимо, что нёвидано еще женщины, въ которой-бы
было столько жеманства, что румянец* на ней въ палец* толщиной и
отваливается, как* штукатурка, кусками; когда другая полагает*, на-
против*, что губернаторская дочка — статуя п бл!дна, какъ смерть: то
об! он! различно апперципируют* воспр!ят!я, полученный ими въ одно
время и первоначально весьма сходны#. Точно такъ, когда инспектору
врачебной управы, по поводу' Чичикова и мертвыхъ душъ, приходят*
на мысль больные, умершие в* значительном* количеств! въ лазаретах*,
председателю казенной палаты — неправильно совершенная купчая, и
каждому изъ служащнхъ лицъ города 5 — свои служебные гр!хи; когда,
наконец*, почтмейстер*, ие столько подверженный искушешямъ со сто-
роны просителей и поэтому сохраняющ!й душевное равнов!с!е, необхо-
димое для эстетичсскаго взгляда на предметъ, по тому-же поводу раз-
ражается ястор!ею о капитал! Копейкин!: то все это образцы различ-
ной апперцепщи приблизительно того-же воспр!ят!я. Во всЬхъ этих* и
им* подобных* примерах* сразу можно различить дв! стих!и апперцеп-
ции съ одной сторойл. воспринимаемое и объясняемое, съ другой — ту
совокупность мыслей и чувствъ, которой подчиняется первое, и посред-
ством* коей оно объясняется. Свойство постоянных* отношен!! между
этими стих!ями можетъ показать, въ чемъ сущность апперцепщи вообще,
и какой роли въ душевной жизни можетъ ожидать отъ слова.

1) ЦоЬ. <Пе УегесЬ., 83.
Въ н!которыхъ изъ указанных^» пртафювъ можно заметить ото-
адествлеше объясняемого и объясняющая. Напр.. после того, какъ Ни-
чнковъ призианъ за губернаторского чвловипка. присланного на след-
ств!е, или въ то время, какъ почтменсгеръ, задавши вопросъ. кто та-
кой Чпчиковъ. воеклнцаетъ: «это. господа, сударь мой, никто другой,
какъ калитакъ Копейкниъ!» — представлен!# Чичикова и губерна-
торского чиновника, Чичикова я Копейкина слились п до поры уже
^различаются душою. Но не въ ел1яшп воспр]#т1Й или представлен!!!
заключается апперцепция: во-перъыхъ. потому-что объясненхе одной
мысли другою въ ятпхъ пртгЬрахъ пред шеству етъ ихъ сл!ян!ю и, сле-
довательно, отлично отъ него, заключат» его въ себ'Ь. какъ подчинен-
ный моментъ: во-вторыхъ, потому-что с.п#ше возможно безъ апперцеп-
ции. Такъ. привычный видъ окружающихъ насъ иредметовъ невызываегь
насъ на объяснение, непркводитъ въ движете нашей мысля, вовсе нами
незам’Ьчается, а непосредственно сливается съ прежними нашими ш»г-
пр!ят!ями этихъ предметов'!». Есля-бы дама, которая везла къ другой
только-что услышанную новость, занята была прлведен!емъ въ морядокъ
своихъ мыслей, то она, какъ это часто съ вами случается, смотрела-бы
ка знакомые ряды домовъ п иезамЪчалачбы пхъ, видЪла-бы передъ со-
бою лошадей, и необратила-бы вням'ашя, скоро пли медленно он'Ь 64-
гутъ, потому-что новый впечатлен 1я, воспринимаюсь дутою, беспрепят-
ственно сливались-бы съ прежними. !1о разсказъ о новости былъ уже го-
товь или; быть можетъ, дама насчитала аужнымъ къ нему пригото-
вляться и просто чувствовала непреодолимое побуждея!е скорее сообщить
его. Мысль о томъ. какой эффектъ произведен» ея новость, требовала
осуществлен!# (точно такъ. какъ мысль о пище въ томъ, кому хочется
'Ьсть. требуетъ сл!ян!я съ новыми однородными съ нею воспр!ят!ями). но
новы# воспр!ят!я немярились съ этою мыслью, и въ преплтствыхъ, ка-
К1Я находили бывпвя ВЪ душ± ВОСПр1ЯТ1Я КЪ С.ПЯН1Ю со входившими въ
нее вновь, заключалась причина, почему эти последи!# апперципирова-
лись, почему дама выразила свое неудовольств!е на то, что богадельня
тянулась нестерпимо долго, и назвала ее нроклятымъ строенхемъ. а ку-
черу сказала, что онъ несносно долго ’Ьдетъ. Такимъ образомъ, рядъ
извЪстныхъ намъ предметовъ а\ Ь\ сЛ которые исподволь представля-
ются нашему зр4н!ю, до т4хъ поръ могутъ незам’Ьчаться. пока безпре-
пятственио сливаются съ прежними представлениями а, й. с; если вме-
сто ожидаемаго представлен!# появится не соотв4тствующ!й ему пред-
, меть а неизвестный намъ х, воспр!ят!е этого последняго встретить
препятствие къ сл1янЕю съ прежпимъ и можетъ апперципироваться. Мы
можемъ сказать въ такомъ случай: «а! это новый домъ» и т. и. *

Однако очевидно, что и не въ препятствш къ слишю заключается
алиерцешпя. Хотя вполне обыкновенны случаи апперпепщи, состояние
только въ одномъ приз наши нэличяыхъ препятстаШ къ ол1яшю двухъ
актовъ мысли, — случаи, которые могутъ быть выражены общею форму-
лою: это (восщняпе, требующее объяснения) не то (то -есть, нетожде-
ственно съ тймъ, что мы ожидали), или а наесть б\ но столь-же часты
и таме случаи, когда препятствие предшествуетъ объяснению и устра-
нится етимъ посл'Ьдлимъ. Такъ въ извйстномъ сравненш положения чи-
иовниковъ города У, оптеломленяыхъ слухами о мертвыхъ душахъ и
проч., съ шпозмяпемъ школьника, которому сонному товарищи засунули
въ носъ гусара: «онъ пробуждается, вскакмваетъ... и неможетъ понять,
гдй онъ, что съ лимъ». т. е. неможетъ апперципировать новыхъ вослр!я-
т!й, потому-что душа его во время сна занята была другимъ, и массы
мыслей, который должны быть объясняющими, немогутъ воротиться въ
сознан!© съ такою быстротою, съ какою душа поражается новыми впе-
чатленьями. «Поюмъ уже’различаешь. Онъ озаренныя косвенными лучомъ
солнца ет'Ьны»... и проч., «н уже наконецъ чувствуетъ, что въ носу у
него сидитъ гусаръ». Въ чиновникахъ за такимъ одурОДемъ сл^дують
вопросы («что за’ притча мертвый души?» к проч.), которые, выражая
н здйсь, какъ и во вс'Ьхъ сдучаяхъ, требоваше отчета, т. е. апперцеп-
Ц1и, и сами-цо-себЪ суть уже. впрочем,ъ неполным апперцепщи восир1я-
тШ въ словк Спрашивая: то что такое?» и неим'кя въ мысли ни ма-
Д’Ьйшаго указанья на ответь, мы тЬмъ-неменйе, судя по употреблеинымъ
нами словамъ, уже апперципируемь впечатление какъ предметъ (это
что), имйющШ известный качества (такое). Препятствие къ слгявлю такъ
мало составляетъ сущность апперцепции, что, напротивъ, самая совер-
шенная апперцешця та, которая невстрйчаетъ препятствШ, т. е., на-
пршгЬръ, мы лучше всего понимаемъ ту книгу, которая нами легко чи-
тается.

Взявши во внимание разнообразхе п неосновательность толковъ, воз-
бужденныхъ слухомъ о мертвыхъ душахъ, скорее всего можно подумать,
что апперцепщи состоять въ видоизмйненш апперципируемого. Это бу-
детъ довольно близко къ исттпгЬ; но СчтЬдуетъ помнить, что результа-
том ъ апперцепщи можетъ. быть не только заблуждение, напр., что Чи-
чиковъ есть каиитанъ Копейкинъ или Наиолеонъ. или что Наполеонъ
есть антихристъ, но и истина. Кто в'Ьрно объясняешь фактъ, тотъ его
непереипачиваетъ, п если Донъ-Кихотъ, иодъ влЬппемъ своей востор-
женной натуры и рыцарскихъ романовъ, апперципируетъ крылья в’Ьт-
ряныхъ мельницъ, какъ мечи гигантовъ, а стадо овенъ — какъ иещня-
тельское войско, то его оружеиосецъ, вел’Ьдствхе такого-же процесса, ви-
дитъ только мельницы и барановъ. Самый простыя и самый несомнен-
ный для насъ истины, который, по-виддмому. прямо даются чувствами,
на д4л4 могутъ быть слЬдств1емъ сложного процесса апперцепщи? Ап-
перципируемое можетъ быть не совокупностью признаковъ, какъ Чичи-
ковъ. губернаторская дочка, п не словом* (то я другое возможно только
при некоторою душевпомъ развиты), а. просткйшимъ чувственным*
восприятием* пли одновременио-данишгъ, почти нераздельным* рядом*
таких* воепр1'ят1й: точно такъ апперципирующее можетъ быть неслож-
ным* душевным* явлением* (какъ въ одном* изъ приведенных* приме-
ров*—чувство; какое дамы питают* къ губернаторской дочк!, заста-
вляющее приписывать ей свойства, противоположный понятою дамъ о
красот!), а одним* какимъ-нибудь несложным* (по своим* условипггЛ
чувством* или немногими актами познавательной способности. Аппер-

4 цешця— везд!. гд! данное восщият!е дополняется и объясняется |
маличным*. хотя-бы самым* незначительным* запасом* другихъ. Р^беу
яокъ,напр.. только посредством* апперцепция узнает*, что у'него бо-
лит* именно рука. Такое знание предполагает* уже въ душ! образъ
руки, какъ предмета въ пространств!; но этого еще мало: глядя на
руку, я еще иезнаю, что она именно болит*. потому-что зрФйге одина-
ково безстрастно изображает* и больное и здоровое м!сто. Также недо-
статочно одного чувства боли, потому-что изъ него одного никаф невы-
^ведемъ знания, что болитъ рука. Непременно нужно, чтобы о<кущея1е
боли, имеющее определенное м!сто независимо отъ нашего знания объ
ЭТОМЪ. ИЗМЕНЯЛОСЬ ОТЪ ПрИКОСНОВеН1Я КЪ бОЛЬИОМ} м!(:Ту. ЧТОбы 1П. ‘‘ЭТЯМЪ
впечатлЕшямъ осязания присоединилось шшЕнен! г образа больного <Меяа,
сообщаемое зр!п1емъ. Это последнее пзмЕненш произойдет* непремЕн^е,

; потому-что нельзя видЕть того мЕста. напр.. руки, которое ощуцывадтоя
пальцами, или же н вся рука отъ прикосновен!# къ больному ййггу
невольно переменить положение. Такимъ образомъ знать, что бол&ггъ
рука, значитъ признавать свой член*, въ котором* боль, за одинф> и
тотъ-же съ тЕыъ, который доставляет* кашя-то впечатляя!# зрктя и
осязан!#. Ощущен!е боли зд!сь узнается снова и поверяется, допол-
няется, объясняется, одним* словом* — апперципируется ощущений»
осязании зр!н1я’).

Итак* апперцепция не всегда может* быть названа измЕяешем’ь
/ объясняемого; но если это последнее лмЕет* мЕсто. то недолжно ешь
\ таться существенным* признаком* алперцепши. потому-что есть всегда
сл!дств!е СЛ1ЯН1Я. которое само несущественно. Поэтому удобнее айре-
дЕлить ан'перцепщю бояЕе общим* выражением*: она есть у част на- /
вЕстцых* масс* представлен^ въ образованы новыхъ мыслей ’). По- '
елкднее иьгЬетъ существенное значение, потому-что всегда результантом*
взаимод4йств1я двухъ стих!й апперцепция является н!что новое, не-
сходное ^нп съ одною изъ них*. Это опредЬеше должно быть депол-

* 1) Ср. ЬеЪгЪисЪ <1ег РяусЬоЕ, 180. ‘

1) Объ <ишерцбпцш см. Хиг ЗргасйрЫо^орШс. йоНвсЪг. Г. РЬИоз.

< ИсШ еЬс. XXXII, 74 - 77.

нено, потому-что неттоказываетъ. камя именно массы мыслей должны
быть объясняющими.

Въ душ-Ь бываешь нисколько групнъ, из коихъ каждая, по-видимому,
равно могла-бы апперципировать данное воепрГятге, а между шЬмъ въ
одномъ случай, по поводу одного и того-же. приходитъ въ сознаше
одна, въ другомъ — Другая. Нельзя сказать, наир., чтобы въ дупгЬ
ученика небыло ничего, съ чЬмь-бы могло внутреннимъ образомъ соеди-
ниться содержаше латинскаго или греческаго классика, чтобы содер-
жание это было для него недоступно, а между тЬмъ опытъ доказываешь,
что оно совершенно ускользаетъ отъ внпман!я, т. е. неапперципируется
при затруднентяхъ въ формахъ, при чтенш съ грамматическою ц^лью.
Можно углубляться въ формальные и лексическге отгонки языка, запо-
минать при этомъ по частямъ, напр., цЬ.щя народяыя тгЬсни, но,
им'Ья въ памяти вей данный. незамЪчать общаго содержанья. Можно,
какъ въ баснй, за козявками слона неприметить. Легко предположить
причину такого явлешя въ изменяющейся отъ разиыхъ обстоятельствъ
силе апперципирующихъ массъ. ЧЪгь более я приготовленъ къ
чтении известной книги, къ слушание известной речи, ч$мъ сильнее,
стало-быть, апперципируюдце ряды, ткмъ легче произойдешь понимание
и усвоение, тЬмъ быстрее совершится апперцепцгя. Однако чтен!е.
требующее известной сосредоточенности, будешь для меня безподезно,
если оно ч&гь-нибудь прерывается, или если сажусь за чтен!е подъ
вл!яп1емъ постороннихъ впечатлен!!. ослабляющихъ д-ЬЯств^е гЬхъ
мыслей, которыми должно объясняться ю, что я читаю. Если-бъ по-
купка мертвыхь душъ небыла для чиновников?.. города X дЪломъ не-
слыханнымЪ; то и недоумЪше ихъ, при слухе о такой «негоцйь Чи-
чикова, было-бы невозможно, и вопросы: «что за прптча эти мертвый
души?» озяачаюпце: что восприятие ищешь, но ненаходптъ апперценцш,
кеим'йли-бы места.

«Ацперцецщя есть участге сияьнЬйшихъ представлен!! въ со- ( $
здан1и новыхъ мыслей»: яо въ чемъ именно состоишь эта сила, уело* •
вливающая большую или меныпую легкость вл!ян!я представлений на
новыя или возобновленный въ сознании воспрГятш? Такой вопросъ и
предшествующее ему опред'Ълеше предполагаетъ выведенное изъ опыта
убйжденСе, что, выражаясь метафорически, все находящееся въ душе
расположен^ не иа одяомъ плане, но или выдвинуто впередъ, или
остается вдали. Если-бы въ известное--,мгновение данное воспрште
могло быть въ одинаковыхъ отношенгяхъ ко вс!>мъ рядамъ представлен!!
(которые следуешь разематривать какъ отдельный, ио ле лишенный
взаимной связи единицы), то оно вдругъ апперцидировалось-бы всеми
этими рядами и, быть-можетъ, мысль наша разомъ обняла-бы нисколько
различиихъ результатов'!» апиерцепцш. То-же было-бы, если-бы ий-
сколько воснрмгпй. нич4мъ несвязалиыхъ между собою и несоставлящихъ
для насъ одного ц&гаго, одновременно апперципировались одною массою
представлен! й. Но па Д’Ь.тЬ не такъ: одна язъ дамъ, наир., во время
разговора съ другою уверена только въ томъ. что румяны обваливаются
съ губернаторской дочки, какъ штукатурка; другое заключена въ эту
минуту для иея невозможно, и, наоборот*, другое заключен!©, къ кото-
рому она могла-бы пр!йти при другихъ обстоятельствах*, непременно
исключнло-бы это. Вообще, въ каждое мгновение жизни все, что есть
въ душ4, распадается на дв'Ь неравный области: одну обширную, ко-
торая намъ неизвестна, но неутрачена для насъ, потому-что многое изъ
нея приходить намъ на мысль безъ новыхъ воспр1ят1й извнй; другую
известную намъ, находящуюся въ сознании, очень ограниченную срав-
нительно съ первою. Сознаше — явлете, совершенно отличное отъ
самосознанья ^которое добывается человеком* поздно, тогда-какъ со-
знан’ю есть всегдашнее свойство сто душевной жизни), определяют*
какъ совокупность актов* мысли, действительно совершающихся въ
данное мгновенге *)- Это определен!© предполагает*, что все въ душ1>
вн'й сознан 1я не есть действительная лгысль (представлен!с въ самом*
обширном* смысл’Ь этого слова), а только стремлен !е къ ней геш. ВпеЬеп
уопш^еВеп); что-то меняется въ самой мысли въ то время, какъ она
входить въ сознан!е *); но что именно — врядъ-ли можно будетъ когда-

х) НегЬ&гХ’ь ХУегке, V, Гт 1К: «41с (тезяттНюИ. аПея

ччгкПсЬо.п ТогяиИспя*.

*) Само-собою, что кака, зд$сь, такъ вообще въ психолог! и, олова, указываю пня
на пространственный птношсюя явлений, пп4ютъ только символическое зиачете. Со-
знаи!е неесть сцена, ми которую всхлдятъ представления н гдЪ за треногою пемогутъ
имопя вдругъ поместиться; бсзсозыатедьность неесть пространство за кулисами, куда
удаляются представления, вытесняемая со сцены. Сознанье нессть также св'Ьть, то оза-
ряющ!й по яехзв^стнымъ причинам! тЬ пли друпя представлен!,* то оставляющей: ихъ
во мрак& но есть внутреннее око, столь-жс отличное отъ того, на что обращено,
какъ глазъ нагаъ — отъ предмета, на который смотритъ. Сознайте — пе посторонняя
для представлен!# сила, а ихъ собственное состояэце.

Случается, когда мы заняты чЬмъ-пжбудь, слышать бой часовъ, необратмть вни-
машя на число ударовъ и, однако, после в!рнс вспомнить это число, недсслышавъ
слова, мы просихъ говорившего, повторить, но до его ответа уже успехи дополнять н«-
дослылганное, л не нуждаемся въ повторен!». Эти и имъ подобная явленгя могуть на-
вести на мысль, что бессознательный впечатления, содержало Иоихъ хетя и есть
въ дутвЪ, ио столь-же ипмъ чуждо, какъ и недкйствующю на насъ предметы вйЪшняго
эйра, цредшёствуютъ сознательным! воспрзятглыъ, я,то сознаше относитсякъ бес-
сознательности, какъ дФйств^е къ страданию. Но въ приведенных!, ириийрахъ впе-
чатлены находятся въ сознаны съ первого раза: звуки недослышан наго слова схва-
чены нами, но невполп^’, бой часовъ — тоже, ио какъ сумма испытанных^ нами по-
трясеп!и, а нс какъ число ударовъ, по которому мы узнаемъ время. Ааперпепщя,
объяснение и доцолнеше. сд^дуютъ зд'Ъсь за перцепцию, но и эта последняя есть уже *
деятельность души, есть ужо созпаюе. Какъ фязичоск!й атомъ ужо дййртвуетъ въ то
либо сказать, потому-что для опредЪлешя разницы между двумя явле-
Н1ями нужно знать оба, а знаемъ мы только мысль, перешедшую въ
сознание, сложившую съ себя тЪ свойства, как!я она имйла въ безсо-
знательномъ состоянии Однако, устраняя вопросъ о томъ, что была
данная мысль до своего появлешя въ сознании, мы можемъ въ томъ
вид'Ь, въ какомъ она представляется намъ, искать причины тому, что
она чаще другихъ появляется въ сознаны и легче другихъ апперци-
пирует ъ новыя воспргяпя.

Степень влзяшя однихъ мыслей на друпя можетъ. по-виднмоыу,
зависать или отъ силы сопровождающего ихъ чувства, или отъ ихъ
ясности. Разсмотримъ порознь эти условия. Во-псрвыхъ, получаемый
извнЪ чувственный воспр!ят1я им4ютъ, безъ сомн’Ьшя, различный сте-
• пени силы, потому-что пи одно изъ нихъ немзображаетъ вполн-Ь без-
различно своего содержав 1я, но каждое чувствуется нами, какъ большее
пли меньшее потрясенге нашего существа, соразмерное интенсивности
этого содержания. Громки! звукъ и ярк!й свйтъ не только даютъ намъ
большее содержание, ч4мъ тмх!й звукъ и слабое мерланге, но и вос-
ирЬгпе первыхъ дЪйствуетъ на насъ сильнее, ч4мъ воспр!ят1я по-
• сл'Ьдппхъ. Такимъ образомъ можно сравнивать не только однородный,
но й разнородный ощущешя (напр., чувство, испытываемое при
сильномъ звукй. слабее того, которое сопровождаешь восщмят1е слабаго
св'Ьта). Очень вероятно, что въ дупй, еще впервые подверженной
д4йств1ю внйшнихъ в.пяН1й, неуправляемой воспоминав1емъ прежйихъ
впечатлен (й,— бол'Ье сильным ощущетя будуть вытеснять слабЪйппя.
Какъ взоръ невольно устремляется на самыя свйтлыя точки известной у
поверхности, такъ и внимание поглошается ими въ ущербъ бол’Ье
темнымъ. Отсюда можно заключить, что если-бы и въ воспоминании
чувство, сопровождавшее впечаъгЬшя, сохраняло свою силу, то воспо-
минате сильнейшее въ этомъ смыслЪ апперципировало-бы новыя
воспргяпя легче, чЪмъ слабейшее. Но. говорить Лоце, «въ душЪ,
воспитанной опытомъ. встрЪчаемъ уже болЪе сложный явлен!я. Легк1й
шороуъ можетъ отвлечь наше внималпе отъ громкаго шума и вообще
в.пян1я воспоминаемыхъ воспр1япй на направление нашей мысли несо-
размерно сил'Ь яхъ чувственнаго содержанья. Степень интереса, который
они получаютъ въ нашяхъ глазахъ съ течешемъ жизни, завиептъ уже
не отъ нихъ сампхъ, а отъ цЬны, какую они им'Ьютъ для насъ, какъ

время, кякъ получаетъ потрясете впввЪ, я страдаш’е его есть уже воздействие: такъ в
известное состеяше души мы можемъ назвать страдатсльнымъ впечатЛтемъ, если
въ виду его внЪштя причины; но должны считать жявымъ возд1йств1емъ,
если вспомнпмъ, что та-же причина въ другой натур! вызвада-бьг другое состоите.
Такимъ образомъ въ сознанш а въ бее сознательности хы можъмъ ви^Ьть в деятель-
ность и страдник, и ьго, конечно, негояоритъ намъ, что они такое самн-но-себ!.
V предзнаменованья другихъ явленьй или указанья на нихъ». «Воспоми-
нание. вйрно передавая качество и интенсивность содержанья прежннхъ
впечатлйньй, неповторяетъ въ то-же время потрясснШ, которыя мы оть
нихъ испытывали, а если и повторяете^ то развЬ такъ. что къ воспро-
изведенному образу содержанья присоединяетъ другой образъ возбу-
жденнаго имъ прежде чувства. Раскаты грома въ воспоминанья, какъ-
бы ясно ни передавало оно ихъ свойства и силу, ие бол’Ье насъ по-
трясайте,, чймъ равно ясное воспоминание самаго слабого звука; быть-
можетъ, при этомъ мы воспоминаемъ о снльномъ потрясен и», причи-
ненномъ намъ громкимъ звукомъ, но самое это воспоминанье д'Ьйствуетъ
на насъ сильнее воспоминанья о слабомъ потрясенш. Мы помнимъ
различный вйсъ двухъ предметовъ, ио воспоминанье о большей тяжести
одного нетяжеле для насъ воспоминанья о меньшей тяжести другого1)». *

Примеры эти хороши, однако немогутъ убедить въ томъ, въ чемъ-
бы должны: рядолъ съ ними слйдуетъ поставить друпе, доказывающее
совершенно противное. Бываете, достаточно самаго незначительнаго об-
стоятельства, чтобы пробудить воспоминанье о потер'Ь любимаго человека
и неразлучную съ этимъ печаль. Легкость воспоминанья въ этомъ слу-
чай мы ставпмъ въ зависимость отъ важности потери и силы принесен-
наго ею чувства, и, какъ кажется, неошпбаемся: потеря, напр.. перчатки
скоро забывается, потому-что невелика сила произведеннаго этимъ не-
удовольствья. Пословица: «пуганая ворона и куста боится» въ перевод^
на болйе отвлеченный языкъ значить, что чймъ сильнее первоначаль-
ный испугъ, т4мъ скорее мысль объ опасности апперципируете, новыя
м восприятья. Такъ, въ Мертвыхъ Душахъ и тоть, кто счелъ Чичикова за
губернаторскаго чиновника, п почтмейстеръ, некоторое время принимав-
ший его за Копейкина, — оба, вероятно, видали.на вйку ревизьи, но
вспомиилъ ихъ. по поводу- Чичикова, только первый, между прочимъ,
потому, что имйлъ причины ихъ бояться. Поэтому можно принять силу _
первоначального чувства за обстоятельство, обусловливающее степень
вльянья связанной съ нимъ мысли на друпя, но слйдуетъ сделать ого-
ворку, что это вльянье чувства можетъ въ свою очередь поддерживаться
или разрушаться отношеньями, въ какья стало соединенное съ-нимъ
содержанье къ другимъ. Время между горестнымъ для насъ событьемъ и
данною минутою можетъ быть различно заполнено: при однихъ усло-
Л вьяхъ это событье продолжаетъ возвращаться въ сознанье и бросать
тЬнь на текущую жизнь, а при другихъ и сопровождавшее его чувство
и само оно забылось, потому-что мысль получила другое направленье.
Если были психическая средства снасти разсудокъ того, кто помешался
на неудачно поставленной карт4, то они состояли въ томъ, чтобы раз-

]) ЕоХае, ЛПкгокоаш., I, 222 — 4.
рознить мысли о поразпвшемъ его событш, привести ихъ въ бол'Ье бла-
гоприятный отношен!я къ другимъ и удалить отъ сознатя. Такимъ обра- *
зомъ, сила чувства, какъ причина силы апперпипирующихъ массъ, ука-
зываетъ на другую причину, именно — на бол'Ье или мен’Ье тесную связь
между сттшями этихъ массъ.

Во-вторыхъ, относительно ясности представлены!, намъ кажется
юполя'Ь убедительным! следующее мкен!е Лоце: . полагаютъ обыкно-
венно, что одно п то-же содержав!© можетъ-быть представлено съ без-
конечно-разлмчяыми степенями ясности, что, только проходя эти сте-
пени и постепенно затемняясь, представлен!© исчезаетъ изъ сознашя. Но
это— описате собьгпя, котораго никто никогда ненаблюдалъ, потому-что
внимаше, съ какммъ мы наблюдаемъ, сделало-бы самое это событие не-
возможнымъ. Уже впослЪдствш, зам'Ьтивъ, что извйстнаго представленья
некоторое время небыло въ сознаннг, мы отвечаем! себЬ на вопрооъ,
какъ оно исчезло, этою догадкою о постепенном! угасаши, о котором!
действительное наблюдете неговоритъ намъ ровно ничего. Если при-
помнимъ внутреннее состоите, въ какомъ-мы находились, когда извест-
ное сильно возбужденное представлен!© значительное время было въ
нагаелъ совнанш, и зат^мъ, по-виднмому, исподволь утрачивалось, то
найдемъ, что оно не постепенно затемнялось, а съ резкими перерывами—
то появлялось въ сознанш, то исчезало. Новое впечатлите, содержал!©
коего было какъ-нибудь связано съ прежним!, мгновенно снова приво-
дило его на память; другое впечатлите, поражающее своею новостью,
опять его вытесняло. Это прежнее представлен!© похоже было на плы-
вущее гЬло, которое то мгновенно поглощается волнами, то столь-же
быстро поднимается. То, что мы называемъ постепеннымъ затемнЪ-
и!емъ—частью возрастают!© промежутки между появ.т©н!ямп пред-
ставленья, частью другая особенность, о которой ниже».

«Если раздйлимъ представления на простыл чувственных воспр!я-
т!я и на сложные изъ яихъ образы, то не въ состояши будемъ сказать,
въ чемъ с-остоитъ различье силы первыхъ, если не въ различ!и содер-
жатся. Звука одной и той-же высоты и силы того-же инструмента мы
неможемъ себ^Ь представить боле© или менЬе ясно; ‘мы или предста-
вляемъ его, или непредставляемъ, или, наконецъ. ошибаемся въ своихъ
предположениях!, принимая представлете бол'Ье сильнаго или слабаго,
следовательно другого звука, за более сильное и слабое представлен!©
одного л того-же. Точно такъ одного и того-же опенка. цвйта при
одномъ осв4щен!и мы неможемъ представить съ большею или меньшею
ясностью: но, конечно, если этотъ оггЬнокъ указан! намъ словомъ или
оиисан!емъ. мы можем! колебаться въ выбора между воспомпнатями
н'Ьсколькихъ сродныхъ цв'Ьтовъ, иезная, какой именно изъ нпхъ нуженъ.
Тогда объясняем! мы такое состоят© т'Ьмъ, что у насъ есть предста-
влейе, но только неясное, между т^мъ какъ на самомъ д^лй мы его
неиИЬемъ л только выискиваемъ изъ тгёсколькихъ. вы^сгЬ съ числомъ
коихъ растетъ наша неуверенность и мнимая неясность представлек!я>-.

Еще невероятнее, чтобы сложные образы исподволь бл4днФ>лд.
удерживая вс^ свои черты: напротивъ. отГи затемняются только, разла-
гаясь и разрушаясь.

Въ воспоминали! забываются шшФстныя, мешЬе замеченный части
вид'Ьннаго предмета и ихъ связь съ другими; при попытке возстано-
вить въ памяти этотъ образъ. мы въ недоум4н1и колеблемся между
различными возможностями заполнить пропсшедппе такимъ путемъ про-
белы и связать частности, еще ясно представляемый нами порознь. Та-
кимъ образОхМЪ появляется мнимая неясность представлений, которая
увеличивается въ прямомъ отношены къ обширности поля, предоста-
вленнаго кашей дополняющей фаптазш, Напротивъ. вполне ясны лред-
ставлен1я, коихъ части мыслимы вой п притомъ съ полною определен-
ностью взакмныхъ отношений, а эта ясность сама-по-себ4 неможетъ ни
увеличиваться, ни уменьшаться. Нередко намъ кажется, что можетъ )
увеличиться интенсивность представления, содержашс коего давно намъ
вполне известно, но на д4ле въ такихъ случаяхъ пополняется самое I
это содержаще. Какъ затемняется оно отъ проб'Ьловъ, уменьшающих!,
его, такъ* по-видимому, уясняется, если, сверхъ его самого, входятъ кь
•сознание еще ра.знообразныя отношешя, со вс4хъ сторонъ связывающая
его съ другимъ содержашемъ. Нельзя бол4е или мен4е представлять
кругъ или треугольликъ: мы или им4емъ ихъ верный образъ, или не-
им4емъ; т^мъ-неметтЬе они становятся ясне©. когда, съ увеличен 1емъ
кашихъ геометрическихъ познашй, вместе съ этими фигурами припо-
минаются и ихъ многочисленный и важныя отношения. Въ этомъ смысле
мы допуск ае и ъ различ1е въ степеняхъ ясности. Поэтому то, что прежде
живо намъ представлялось, становится для насъ менее яснымъ тогда,
когда, почему-бы пи было, перестаетъ приходить намъ на память все
то, съ ч4мъ было связано въ минуты своей наибольшей живости, на
связи съ ч4мъ въ сознаны основана была самая эта живость *)• «Ясность
представлений (и степень ихъ влиянья на друпя) состоитъ не въ боль- •
шей или меньшей интенсивности нашего энашя, а въ экстенсивной
полноте ихъ содержания, въ изм4нчивомъ богатстве постороннихъ сти- •
х!й, соединенныхъ съ этимъ содержащему.

Нельзя несогласиться и съ точки зр4н1я последователей Гербарта,
что распадение самая очевидная для насъ причина помрачения слож-
ныхъ представлений, и, наоборотъ, ихъ полнота и обширность связей
съ другими — причина не только ихъ ясности, но и большая) или мень-
шато В.71ЯН1Я на друпя. Столь-же несомненно, что постепенное ослабле-
ние въ воссгоминанш простого чувственнаго воспр!ят!я, подобное затиха-
н1ю звука и ослаблению цвета, несетъ факты сообщаемый намъ само-
наблюдешемъ. Ослабевши! звукъ той-же высоты есть для насъ уже
другое представление. Но неошпбаемся-лп мы въ этомъ. следуетъ-ли,
согласно съ Дробишемъ, принять оелаблеше интенсивности представле-
1пя, какъ деятельности души, независимое отъ изм>пен1я еамаго ихъ
содержан1я, пли же отвергнуть его вместе съ Лоце — это для насъ ме-
н'Ье важно. Довольно, что сила в.т!яв!я представленШ на друпя сораз-
мерна пхъ ясности въ томъ смысле, какъ принимаешь Лопе.

Здесь къ определена апперпенщи. какъ участи сялыгЬЙпшхъ
массъ въ образовании новыхъ мыслей, можемъ уже прибавить, что сила
апперципирующихъ массъ тождественна съ ихъ организованностью. Отъ
степени этой последней зависишь и большая широта сознан!я. ограпи-
ченность коего мы приняли за исходное положен!? при определен!»
силы объясняющихъ мыслей.

Говоря о предЪлахъ сознглпя, кстати заметимъ два случая.

1) При непосредствен номъ воспр!ят!и чувственныхъ впечатл4н1й
сознан!? ограничено только свойствами внФшнихъ возбуждений и самихъ- *
органовъ. Мы невоспринимаемъ въ одно время нЪсколькяхъ вкусовъ или
запаховъ не потому, что различный впечатления смЬшиваются въ душе,
а потому, что душа получаетъ уже извне, такъ сказать, одинъ ихъ
птогь. Но посредствомъ время мы получаемъ, раеомъ л песм’Ьшивая,
впечат.тЬн!я столькихъ цветныхъ точены сколько пхъ заключается въ
пространстве, какое отразилось въ зрачке, почти тоже посредствомъ
осязашял Въ одно мгновение отъ всехъ чувствъ разомъ мы можемъ по-
лучать мног1я впечатления, который все могутъ находиться въ созна-
я1п, потому-что, хотя мы не въ состоянии дать себе въ нихъ отчета въ
самое время воспр!ят!я, но можемъ ихъ припомнит!, впоследствии

2) Ограниченность сознап1я, независимая отъ внЬшнихъ причинъ,
гораздо яснее обнаруживается при воспоминали уже воспринятаго.
«Кажется», говорить Лоце, «будьте только напоръ впечатлешй внеш-
няго м!ра насильно расширяешь сознате, и что, предоставленное са-
мому-себе, оно такъ суживается, что. по-видимому, представляешь
разнообразное не одновременнымъ, а только последов ательнымъ во вре-
мени» ’). Въ такомъ виде фактъ непредставляетъ сомнешя, но при бли-
жайшемъ его разсмотренш мнения расходятся. Лоце полагаетъ, что
«хотя было-бы очень трудно решить непосредственнымъ наблюдешемъ,
точно-ли могутъ несколько представлены! въ одно время находиться въ
сознании, или же это только яризракъ, происходящей отъ быстроты ихъ

’) ЬоГгс, >Ъ.
см'Ьни; но фактъ, что вообще мы можем* сравнивать, заставляет/»
насъ принять возможность одновременности. Кто сравниваете тотъ не- ;
переходить только отъ мысли объ одном* из* членов* сравненья къ
мысли о другом*; чтобы совершить сознание, онъ должен* совместить
въ одном* неделимом* сознай! и оба эти члена, и вместе— форму сво-
его перехода отъ одного къ другому. Когда хотимъ сообщить дру-
гому известное сравнение, то свойствами языка мы принуждены произ-
носить одно за другимъ имена двухъ членовъ сравнетя и обозначен 1е
отношения между ними. Въ этом* причина -заблуздешя, будьте и въ
самом* сообщаемом* сравнении есть такая последовательность; но, про-
износя одно за другимъ, мы разечитываемъ на то, что въ сознаюи слу-
шающего наша речь произведет* не три раздельный представлетя, а
одно представлете отношения между двумя другими. Хотя мы привыкли
и безмолвному теченью нашей мысли придавать форму речи, по оче-
видно и здесь последовательность во времени, въ какой вяжутся между
собой слова для наших* представлен!^ есть только изображение отно-
шений, уже прежде замеченных* памп между нхъ содержащими; эта
привычка ко внутренней речи собственно замедляет* ход* мысли, раз-
г лагая въ последовательный рядъ то, что первоначально было одновре-
менным ъ*.

Эти действья познавгя, ручаясь намъ за одновременность многих*
представлен!!!, вмЬстЪ съ этим* указывают* на ея условья, Сознан1е
неим'йеть места только для безевязной множественности; оно не тЬсно
для разнообразья, члены коего разделены для насъ известными отно- ♦
шеагями, приведены въ порядок* и связаны. Намъ неудается предста-
вить разомъ два впечатлетпя безъ взаимного нхъ отношешя; созианш
нужно представлете своего пути отъ одного къ другому; ему легче,
при помощи этого представлешя перехода, охватить большее множество,
чФм* меньшее — безъ него. Поэтому способность сознанья обнимать мно-
гое у с свершим а. Одновременные звуки музыки всякому представляются
такими, но врядъ-ли ихъ вспомнить тотъ, для кого они были безевяз-
яымъ множеством*; музыкально-же образованному уху они съ иерваго
разу представляются обильным* отношен!ями целым*, коего внутренняя
организация 'приготовлена предшествующим* течением* мелодщ. Всяк1й
пространственный образъ прочнее удерживается въ памяти, если мы
въ состояиш разложить его наглядное впечатлите въ описанге. Го-
воря, что известная часть здан!я покоится на другой, поддерживается
третьего, склоняется под* такимъ-то углом* къ четвертой, мы прежде
всего увеличиваем* число представлений, который намъ следует* удер-
жать въ памяти; но въ таком* словесном* выражении посредством!»
предложений одновременность частей превращается въ рядъ ихъ вза-
модействгй, который явственнее ихъ связывают*, чЪмъ. нераздельный
чувственный образъ. Чймъ выше развитее духа, чймъ тоньше отно-
шен!я? которыми онъ связываетъ между собою отдельный мысли, тймъ
болЪе расширяется сознан1е даже для такихъ представлений, которыя
связаны между собою уже не пространствомъ или временемъ, а вну-
треннею зависимостью 1).

Лоце основывается во всемъ этомъ на верной мысли, что одна
смйна представлены въ сознанш, какъ-бы она ни была быстра, не въ
СОСТОЯН1И объяснить возможности схватить ихъ отношетл*. Если
въ то время, какъ въ сознанЬг есть а, въ немъ совсймъ не-
можетъ находиться &, то, во-первыхъ, кромй внйшнихъ воз-
буждений, вебудетъ никакихъ оснований для перехода отъ а къ 6,
во-вторыхъ, отношен!е а = Ь состояться неможетъ. Но онъ представилъ
одну только сторону явлен!*, тогда-какъ въ немъ двй, по-видимому,
• исключают!* другъ друга. Чтобъ понимать конецъ книги, въ которой
последующее вытекаетъ изъ предъидущаго, мы должны совместить въ
сознанш все предшествующее; а между тЬмъ нетрудно заметить, что
по мЪр'й, какъ при чтенш мы подвигаемся впередъ, все прочтенное
ускользаешь изъ нашего сознан!*. Геометрическая теорема, внй связи
съ предъидущимъ, неимйетъ для насъ смысла, а между тймъ никто не-
скажетъ, чтоб^>, понимая ее, онъ въ то-же время представлялъ себй вей
предшествующ!*. Даже больше: въ созваны не отразится какъ одно-
временный пространственный образъ самый немногосложный рядъ за-
кладен!й, направленных!» къ известному намъ выводу, и это есть свой-
ство не языка, безъ когораго въ подобныхъ случаяхъ обойтись трудно,
но возможно. Хотя сознание и несовмйщаетъ въ себй одновременно не
только многихъ, но даже двухъ членовъ сравнен!*, но членъ сравнен!*,
находящийся внй его предйловъ, обнаруживаешь замйтное вл!ян1е на
тот!., который въ сознан!и. Въ ту минуту, какъ произносимъ последнее
слово предложен!*, мы мыслимъ непосредственно только содержание
этого слова; однако это содержание указываетъ намъ на то, къ чему
оно относится, изъ чего оно вытекло, т. е. прежде всего — на друг!*,
предшествующ!* слова того-же предложен!*, потомъ —на смыслъ пе-
р!ода, главы, книги. Лепе всего намъ припомнить, почему было ска-
зано толькр-что произнесенное слово; нисколько болйе напряжен!* тре-
буешь попытка найти его мйсто въ цйломъ ряду мыслей, наир., нужно
перечесть пер!одъ, чтобы понять, что значить встреченное подъ конецъ
его мйсто» мен!е, л т. д. Можно понимать это такъ,* что хотя нйтъ сте-
пеней ясности представлен!*, находящихся въ сознанш, но за «поро-
гомъ сознан!*» одни представлен!* имйютъ болЪе замйтное вл!*н1в на
сознаваемое, друпя меньше; первыя легче возвращаются въ сознан!е,

I) Ьо^. М1кгок„ 1, 232-3.

Мысль и язык.

7
вторыя — труднеех), и наконецъ то, что ничймъ несвязано съ мыслью,
занимающею насъ въ эту минуту, вовсе неможетъ прьйти на умъ въ
следующую, если внйпшя впечатл’Ьвгя непрервутъ теченья мысли и ве-
дадутъ ему новаго направленья. Каждый членъ мыслимаго ряда пред-
ставлений вмЬстЬ съ собою вносите въ созданье результате вс^хъ пред-
шествующмху и т$мъ многозначительнее для насъ этотъ результату
ч^мъ многостороннее связи между предшествующими членами. Таку?
общдй выводъ разсуадеюя пли определение обслуживаемаго предмета,
которое должно въ немногих!», полновйсныхъ словахъ повторить намъ
все предшествующее, достигнете своей цЪлн, будетъ понятно только
тогда, когда это предшествующее уже Организовано нашею мыслью;
иначе — определение будетъ им'Ьть только ближайппй грамматически
смыолъ.

Итаку примемъ-ли мы вмйотЬ съ Лоце, что сознанье обнимаете
рядъ мыслей, какъ н'Ьчто одновременное, подобно глазу, который разомъ
видите множество цвЬтныхъ точекъ, или же —что сознанье только пе-
реходить отъ одной мысли къ другой, но непонятнымъ образомъ видо-
изменяете эту последнюю и совм4щаетъ въ ней все предшествующее:
во всякомъ случай расширенье его, какъ-бы ни понимать это слово,
зависите отъ той-же причины, отъ которой и сила апперцидирующихъ
массъ, именно отъ близости отношений между стихьями этихъ массъ и
отъ количества самыхъ стихьй.

/’ Основные законы образованья рядовъ представлешй — это ассо-
цьацья и сльянье. Ассотцашя состоите въ томъ, что разнородный
восприятья, данпыя одновременно или одно вслйдъ за другимъ. нс уяи-
чтожаютъ взаимно своей самостоятельности, подобно двумъ химически
сроднымъ т'йламъ, образующимъ изъ себя третье, а, оставаясь сами-

* собою, слагаются въ одно цЪлое. Два двйта, данные вмйстЬ нисколько
разъ, несмЪшиваясь между собою, могутъ соединяться такъ, „ что мы
одного представить сеой неможемъ, непред ставляя другого. Сльянье,
какъ показываете самое слово, происходить тогда, когда два различный
представленья принимаются сознашемъ за одно и то-же, напр., когда
намъ кажется, что мы видимъ знакомый уже предмете, мевду-тЪмъ-какъ
передъ нами совс'Ьмъ другой. Новое восприятье, сливаясь съ прежнимъ,
непременно или вводите его въ сознанье или, по-крайней-мере, приво-
дить въ непонятное для насъ состоянье, которое назовею движеньемъ;
но такъ-какъ это прежнее воспрьятье было дано вместе, или вообще

• находилось въ известной связи съ другими, то входятъ въ сознанье и
эти друпя. Такъ посредствомъ сльянья образуется связь между такими

х) Штейнтадь (А$51ппЬ. ип4 .ШгьсЙоп. ХеЫзсЬпГ. Г. УдЬксгрзуоВ. В. Т, 107—117)
называешь состоянье представлений несознаваемыхъ, но готовыхъ перейти въ сознание,
дрожаюемъ (8сЪ^Ьпеепйе УоккЫип^ел).
представлениями. которыя первоначально небыли соединены ни одно-
временностью, ни последовательностью своего появления въ душе. Вме-
сте съ такимъ сродствомъ, вызывающимъ въ сознание некоторые изъ
прежнихъ представлений, дано средство удалять другая: если новое вос-
пр!ят1е В имеетъ наиболее общихъ точекъ не съ Б, которое въ
эту минуту находится въ сознаши, а съ однимъ изъ прежнихъ воспр!я-
Т1й, именно съ А, то Б будетъ вытеснено изъ мысли посредствомъ
привлекаемаго въ нес А. А и Б находятся въ связи, первое съ Г, Д.

• Е, второе'съ Ж, 3, И—ц могутъ считаться началами рядовъ, которые
черезъ нихъ и сами входятъ въ сознате; мысль, следуя тому направле-
нию, пачаломъ .коему служить А, устраняетъ другое направлен!е Б,
но сродство В съ А, а не съ Б неесть разъ навсегда определимая не-
изменная величина: оио изменчиво, какъ чувство, сопровождающее и
изменяющее колоритъ восдр1ят1я. и въ свою очередь зависимое отъ не-
тловимыхъ перемепъ въ содержании этого последнято.

Неостанавливаясь на темпыхъ сторонахъ этихъ простейшихъ ду-
шевныхъ явленШ, ограничимся несомненнымъ положетемъ, что въ ?
апперцепщи воспринимаемое вновь и объясняемое должно изв4стнымъ
образомъ соприкасаться съ объясняющими, безъ чего будетъ невозмо-
женъ результату составляющей прхобретенёе. души, въ которой происхо-
дить понимате. Говоря или только чувствуя, что мы, положимъ, издали ;
узнали своего знакомаго по росту, по походке, по платью, мы темъ
самымъ признаемъ, что между новымъ апперципируемымъ образомъ этого
знакомаго и прежними апперципирующими есть общёя черты—именно:
ростъ, походка, платье. Эти общёя черты можно назвать средствомъ.
апперцепц! и, потому-что безъ нихъ небыло-бы никакого объяснение
воспрхяпя. Несколько примеровъ апперцепщи съ довольно заметною
этою тдетьею стихёею можно найти въ разсужденьяхъ по поводу списка
душъ, накупденпыуъ Чичиковымъ: «Максимъ Телятииковъ, сапожники.
Хе, сапожпикъ! Пьянъ, какъ сапожнику говорить пословица», и затемъ
типическая исторёя конкуренщи русскаго сапожника съ немцемъ, ко-
торою объясняется представлете Телятникова. Средствомъ при этомъ
' служить частью то, что объясняемая фамил!я намекаетъ на опоекъ,
частью данное вс.тЬдъ за нею представлете сапожника. При имени
Попова, двороваго человека, вспоминается беседа безпашяортнаго съ
капитаномъ-исправникомъ и инвалидами и странствования изъ тюрьмы
въ тюрьму; средствомъ апперцепщи здесь можетъ быть фамилия, не-
сколько указывающая на грамотность, а вернее — представлете дворо-
ваго человека и бегл'аго, Процессъ пониманья неперемевится, если на
место объ^сняющихъ разсказовъ, такихъ-же конкретныхъ и иядивиду-
альныхъ, какъ объясняемое, и только указывающихъ на общее признаки
известнаго круга явлений, поставимъ отвлеченное, общее понятие. Все
обобщенья, какъ, напр., «это — столь», «столь есть мебель», основаны
на сравнении двухъ мысленных* единиц* различного объема, — срав-
нении. которое предполагаетъ, что некоторое количество приэнаконъ обоб-
щаемаго частнаго остается и въ обшемъ. Нетруднее найти средство
апнерпешци въ собственных* сравненьях*, если они сразу намъ по-
нятны: «Апрская молва—морская волна», потому-что м молва и волна
непостоянны: «желтый цвйтъ — жепскьй привйгь: какъ цвЬтъ отцвйтетъ,
принять пропадет*», и т. и. Третье, общее между двумя членами срав-
нен1я (гегШпп сотратапопп?), есть и средство апперцепции5)?

Въ народной поэзии много сравнен!#, которыя кажутся только по-
втореньем* того самаго, что въ простейшем* видЬ происходить при
обыкновенном* обозначен 1и восприятья одним* словомъ. Такъ, напр.,
рядом* съ сравненьем* жизни больного или несчастнаго человека съ
медленным* и пасмурным* горййемъ (въ выраженья: *не горитъ, а
тлйетъ») можно поставить областное модйть2), о дровах*: тлйть,
худо гореть; о человйкй: хиреть, болеть. Предположим*, что второе
значенье появилось позже перваго. Сначала это второе значенье суще-
ствовало въ душй, хотя, быть-можетъ, въ теченье самаго неуловимаго
мгновения. только как* воспр!ят!е, которое так* относится къ своему
позднейшему виду, какъ содержите сознанья человека, разбуженнаго
новыми впечатленьями и еще безсильяаго дать себй отчет* въ том*,
что его окружает*, къ тймъ-же впечатлйн1ямъ, уже покоренным* и пе-
реработанным* мыслью. Человек* еще не зналъ, что ему дйлать съ
поразившим* его восприятьем* болезни: потом* объяснил* себй это
ъоспрьятье, т. е. апперципировал* его уже сложенными въ одно цйлое
восприятьями огня. Между болезнью и огнемъ было для него нйчто общее
(иначе яебыло-бы апперцепщи), и ото общее выразилось словом* мо-
д’Ьть, которое тймъ самым* стало средством* апперцепщи. ^ыть прн
средником* между двумя столь разнородными группами воспрьяпй.
какъ огонь и болйзнь, слово можетъ только потому, что его собственное
содержанье, его внутренняя форма обнимает* не вой признаки горйнья.
а только один* изъ них*, встречаемый и въ болйзни. Разумеется, что
внутренняя форма <$ловъ служить третьем общею между двумя сравни-
ваемыми величинами и тогда, когда апперципируемое, обозначаемое
словомъ, однородно съ апперципирующим*, т. е. когда, напр., слов)
модйть придавалось не новое ему значенье болйзненнаго состояния.

1) 81ет*На1, 7.иг БргаскрИПозорЫе. ХеКзсЪг. Г. РЬгПоз. V. Пскге е1с., ХХХП
93 — 5.

а) Надежной этимологии слова м о д 4 т ь нет: существующие истолкования см, ;
Преображенского, ор. сП., I, 544. Ср. также Г. Ильинский <Изв. Ак. Л.», XXII, 1,
195.— Значения слова модйть более разнообразны, чем указано у Потебни, ср. ;
Даля и «Толковом словаре». Редк.
а называлось имъ новое, во многомъ .отличное отъ прежнихъ, воспрья-
т!е горенья.

Слово, взятое въ ц’Ьломъ, какъ совокупность внутренней формы й
звука, есть прежде всего средство понимать говорящаго, апперципиро-,
вать содержите его мысли. Членораздельный звукъ, издаваемый гово-
рящимъ, воспринимаясь слушающими, пробуждаетъ въ немъ воспомы-
нате его ..собственныхъ такихъ-же звуковъ, а это воспоминание по-
средством!. внутренней формы вызываетъ въ сознание мысль о самомъ
предмете. Очевидно, что если-бы •звукъ говорящаго невоспроизвелъ
воспоминанья объ одпомъ изъ звуковъ, бывшихи уже въ сознанья слу-
шающаго и припадлежащыхъ ему самому, то и пониманье было-бы не-
возможно. Но для такого воспроизведсн!я нужно не полное, а только ~
частное сльянье новаго восприятья съ прежнимъ. При единстве челове-
ческой природы некоторое различье въ рефлективныхъ звукахъ, изда-
ваемыхъ разными неделимыми, немогло мешать созданью слова, точно
такъ, какъ и теперь разнообразные оттенки въ произношеши отделънаго
слова, передапнаго намъ прежними веками, немЪшаютъ пониманью.
Такъ-какъ чувство вообще обусловливается совокупностью личныхъ
свойствъ человека, то и различье внутренней формы ономато-поэтиче-
скаго слова должно.быть признано аргьоьт: но и оно, подобно разно-
образью звуковъ, непереходя ызвЪстныхъ предктовъ, необнаруживаясь
заметными образомъ въ разнице звуковъ, несуществуетъ для сознанья и
нем'Ьшаетъ пониманью. Такъ и на посл'Ьдующихъ степенях!, развитья
языка: мы понимаемъ сказанное другимъ слово сильный, т. е. при-
энаемъ тождество внутренней формы этого слова въ насъ самихъ и въ
говорящемъ, потому-что и мы. обыкновенно безсовнательно, относимъ
его къ слову сила.

Что касается до самого субъективнаго содержанья мысли говоря-
ьцаго и мысли понимающаго, то эти содержанья до такой степени раз-'
личны, что хотя это различье обыкновенно замечается только при
явпыхъ недоразум-Ьтяхъ (напр., въ сказке о набитомъ дураке1), где
дураки придаетъ общьй емыслъ советами матери, которые годятся только
для часгныхъ случаевъ), но легко можетъ быть сознано и при такъ
называемомъ полномъ пониманья. Мысли говорящаго и понимающаго
9 сходятся между собою только въ слове. Графически это можно-бы вы-
разить двумя треугольниками, въ которыхъ углы В, А, С и Д, А. В,
имеющье общую вершину А ы образуемые пересечеиьемъ двухъ линьй
ВЕ и СД, необходимо равны«другъ другу, но все остальное можетъ быть
безконечяо разнообразней Говоря словами Гумбольта, «никто недумаетъ; »

*) Аван., Нар. Р. Св., II, 17 (V, 109). Мать совйтуетъ дураку говорить т!мъ,
которые вссугъ мертваго: «кануиъ да ладаиъ», а дуракъ такимъ образомъ приветствует!
и свадьбу.
при ивв!стиомъ слов! именно того, что другой». ц это будетъ понятно,
если сообразимъ, что даже тогда, когда непониманье, по-видимому, не-
возможно, когда, напр., оба собеседника видят?» передъ собою предметъ,
о которомъ р!чъ, что даже тогда каждый въ буквальномъ смысле с.мо-
тритъ на предметъ съ своей точки зр'Ьтя и видитъ его своими глазами.
Полученное этимъ путемъ различье въ чувственныхъ образахъ предмета,
зависящее отъ внъшнихъ условШ (различья точекъ зр!тя п устройства
организма), увеличивается въ сильнейшей степени отъ того, что новый
образъ въ каждой душ! застаетъ другое сочетанье прежнихъ воспрьятьй,
другая чувства, и въ каждой образуетъ друпя комбинацшх). Поэтому *
всякое понимате есть вместе непониманье, всякое согласье въ мыслях?» —/
вм!ст! несогласие2).

«Сообщенье мысли» есть реченье, которое всякьй, если яесд!лаетъ
нйкотораго усилья надъ собою, пойметъ не въ нереносномъ, а въ соб-
ственники» смысл!. Кажется, будьто мысль въ р!чп переходить вполне*
или отчасти къ слушающему, хотя отъ этого избавляется умственной
собственности товорящаго, какъ пламя горящей свечи ыеуменьшнтся
отъ того, что она, по-видимому, Д1Л0ТСЯ имъ съ сотней другихъ. Ио
какъ въ действительности пламя св!чи педроблтся, потому-что въ
каждой изъ зажигаемыхъ свечей воспламеняются свои газы, такъ и
р!чь только возбуждастъ умственную деятельность понпмающаго. ко-
торый, понимая, мыслить своею собственною мыслью. «Люди», говорить
Гумбольтъ, «понимаютъ другъ друга не такимъ образомъ, что дей-
ствительно передаютъ одинъ другому знаки предметовъ» (въ род! техъ,
посредствомъ коих?» велись беседы, въ н!момъ царств!, которое
было посещено Гулливеромъ), «и не т!мт», что взаимно заставляют?»
себя производить одно я то-же понятье, а т!мъ, что затрогиваютъ други
въ друг! то-же звено ц!пи чувственныхъ представленья и понятьй,
прикасаются къ тому-же клавишу своего духовнаго инструмента,
всл!дств1е чего въ каждомъ возстаютъ соответствующая, но не гЬ-же
понятья» 3).

Человекъ невольно и безеознательно соэдаетъ себ! орудья понима-
нья, именно членораздельный звукъ и его внутреннюю форму, на первый
взглядъ непостижимо простыя уравнительно съ важностью того, что
посредствомъ ихъ достигается. Правда, что содержанье, воспринимаемое
посредствомъ слова, есть только мнимоизвестная величина, что думать
при слове именно то, что другой, значило-бы перестать быть собою и

*) Въ маюрусской сьазк! про Ивана Голика одинъ ягь двухъ братььвъ хо-
четъ изъ трехъ дубовъ срубить номеру, а другой изъ т!хъ-же деревъ сделать ви-
«Ялицу.

*) НитЬ., ПеЪ. «Ис ТегесЬ, 66.

3) НихпЬ., ПеЪ. Шв УепсЬ., 201—2. Сравни также 1К, 203 — 10.
быть этимъ другимъ, что поэтому пониман1е другого въ томъ смысле >,
въ какомъ обыкновенно берется это слово, есть такая-же иллюзтя, какъ
та, будьте мы видимъ. осязаемъ и проч, самые предметы, а не свои
впечатленья; но, нужно прибавить, это величественная иллюзтя, на ко-
торой строится вся наша внутренняя жизнь. Чужая душа, действительно, *
для насъ потемки, по много значить уже одно то, что при пониманш
къ движенно нашихъ собственныхъ представлешй примешивается мысль,
что мыслимое нами содержание принадлежит?» вместе и другому. Въ
слове челов4къ находить новый для себя м!ръ, не внйшнШ и чуждый
его дупгЬ, а уже переработанный и ассимилированный душою другого,
«открываешь существо съ такими-же потребностями, и потому способное
разделять чувствуемый имъ темныя стремления2). Къ возбуждетямъ
мысли, как1я уединенный че.тов’Ъкъ получаешь отъ внешней природы,
въ обществе присоединяется новое, ближайшлмъ образомъ сродное съ
его собственною природою, именно слово. Несомненно, что келейная
работа мысли есть явление позднейшее, предполагающее въ дупгЬ значи-
тельный запасъ опытности; она и теперь былагбы невозможна безъ
развитая письменности, заменяющей беседу. Безъ книгъ и безъ людей
едва-ли кто и теперь былъ-бы способенъ къ сколько-нибудь продолжи-
тедьнымъ и плодотворнымъ усил!ямъ ума; безъ размена сдовъ человйкъ,
при всевозможныхъ вн'Ьшнихъ возбужден1яхъ, нравственно засыпаешь,
«не горитъ, а тдйетъ», какъ пасмурно и печально тлеющая головня.
Если, наоборотъ, въ спорахъ и вообще вь одушевлепномъ разговоре
речь течетъ свободнее и пр!обр4таетъ стилистическгя достоинства, не-
заметный при уединенной мысли, которая есть та-же речь, но только
сокровенная; то это зависитъ отъ внутреннихъ достоипствъ мысли, вы-
зываемыхъ словомъ, отъ совершенствъ аштердепщн, отъ порождаемаго
словомъ уГгЬжден1я, что сказанное нами будетъ понятно и заслужить
сочувств!е.

Здесь можно ожидать вопроса, что именно даетъ слову силу про-
изводить понимайте, и почему слово въ этомъ отношении незаменимо
никакимъ другимъ средствомъ? Въ душе животнаго и человека и безъ
слова существуютъ прочныя ассощащи прежнихъ воспргяттй, мгновенно
вызываемый въ сознате новыми впечатлйтями, подобными прежнимъ,
и возвратомъ своимъ производятся известный действтя. Если, напр.,
лошадь трогается съ места и останавливается по слову человека,
то необнаруживаетъ-ли она этимъ понимашя? Въ ней возстаютъ образы,
согласные съ природою ея души, но соответствующее душевнымъ дви-
жентямъ человека, однако она незнаетъ результатовъ того, что въ ней
происходить. При такихъ условтяхъ и между людьми небудетъ пони-

1) НитпЬ., 1Ъ., 30.
- матя. Представимъ себе, что страхъ, поразивший человека, производить
на его лице столь сильную и выразительную игру мускуловъ, что не-
вольно овлад'Ьваетъ всеми присутствующими. Очевидно, что здесь такъ-
же мало пониманья, свободной деятельности мысли, какъ и въ паниче- •

*ской зевоте, возбужденной однимъ изъ собеейдниконъ. Между тймъ, такая
зевота тоже посредствуется чувственными восприятьями, нзв^стньшъ
состояньемъ души, а потому имйетъ и психическое значенье. Но стоить
кому-нибудь сказать «страшно'» или «скучно!» и явятся пониманье,
т. е. говорящьй заметить свое состоянье, изменить его изв'Ьстпымъ обра-
зомъ, подчинивши деятельности своей мысли. Пониманье другого про-
изойдешь отъ пониманья самого себя. Это последнее сравнительно съ
непосредственнымъ чувствомъ или воспрьятьемъ есть уже сложное явле-
нье, которое делается возможнымъ только при помощи вн’Ьшнихъ средствъ.
Мысль и сопровождающее ее чувство обнаруживается частью въ звукахъ,
частью въ другихъ движеньяхь. напр., въ изм^лекляхъ физьопомьи и т. п.
Языкъ движенье, какъ средство самонаблюденья, неимйетъ болыпого
значенья. Во-первых ъ. способность наблюдать за собственными дви-
женьями добывается челов’Ькомъ поздно и есть уже следствье вначитель-
наго развитья посредствомъ языка: въ большей части случаевъ движенья,
произведенный чувствомъ, исчезаютъ безъ впдимаго следа, потому-что
нельзя-же находиться поди вляньемъ сильнаго чувства, и наблюдать въ
зеркале игру своей физьономьи. Звукъ гораздо болйе способенъ удовле-
творить потребности человека иметь вне себя и лредъ собою указанья
на душевныя событья. Безъ всякаго намеренья съ своей стороны чало-
вйкъ зам!чаетъ звуки своего голоса; его внутренняя деятельность, про-
кладывая себе путь черезъ уста и возвращаясь въ душу посредствомъ
сдуха> получаетъ действительную объективность, нелишаясь въ то-же
время своей субъективности1). Чтобъ получить уже теперь некоторое
понятье, что елйдуетъ за такимъ объектированьемъ мысли, довольно
вспомнить, что даже на недоступныхъ для многихъ высотахъ отвлечен-
наго мышленья, а т4мъ более въ начала развитья наша собственная
темная мысль мгновенно освещается, когда мы сообщимъ ее другому <
или, что все равно, напишемъ. Въ этомъ одномъ смысле, независимо
отъ предварительнаго приготовленья, йосеийо йшешьиз. Во-вторых ъ,
если-бы даже каждый равъ — волею или неволею — мы видели себя, то и
тогда такихъ указанья было-бы мало для пониманья, потому-что по
самой своей природе они очень неопределенны. Быть-можетъ, чувство,
сопровождающее каждое отдельное сочетанье мыслей, иначе выражается
‘на диде; намъ кажется, что человекъ точно такъ смеется отъ одного смеш-
ного, какъ и смеялся-бы отъ многого другого, различная) по содержанью.

*) ЖтЪ., ПеЪ. (Не УегзсЬ.» 51.
Отсюда видно, что преимущества звука предъ всевозможными сред-
ствами самонаблюденхя заключаются какъ въ томъ, что онъ, исходя
изъ устъ говорящаго, воспринимается имъ посредствомъ слуха, такъ и'
въ томъ, что, становясь членораздельнымъ, онъ достигаетъ легко уло-4
вимаго разнообраз!я и определенности. Можно сказать, что разница>
между животнымъ и челов'Ьыомъ лишь въ томъ, что только последней
можетъ создать себе такое средство понимания; но это созданхе, кроме
физхологическихъ услов!й, предполагаете въ человеческой душе ей
исключительно свойственное совершенство вс’Ьхъ ея движений, особую
силу, определимую только по результатамъ ея деятельности.

Итакъ, слово есть на столько средство понимать другого, па
сколько оно средство понимать самого себя. Оно потому служить по-
средникомъ между людьми и установляетъ между ними разумную связь,
что въ отд’Ьльномъ лице назначено посредствовать между вовымъ вос-
прхятхемъ (и вообще т'Ьмъ, что данное игновенхе есть въ сознанхи) и
находящимся вне соанан1я прежиимъ занасомъ мысли. Сила человече-
ской мысли не въ томъ, что слово вызываешь въ сознаше прежняя
воспрхяпя (это возможно и безъ словъ), а въ томъ, какъ именно оно
заставляетъ человека пользоваться сокровищами своего прошедшаго.. V*

Зам4чанхя объ особенностяхъ влиянья апперцепщи въ слове на
мысль отд'Ьльнаго человека, или короче —о значенш представлен!я
(потому-что внутренняя форма, по отношенхю къ тому, что посред-
ствомъ нея мыслится, къ тому содержашю слова, которое мы выше на-
зывали субъективнымъ, есть представлен хе въ тйсномъ смысла
этого слова), откладываемъ до следующей главы.

IX. Представлете1), суждеше, понятте.

Чувственный воспртяпя представляются наблюденхю не одною
сплошною массою, а рядомъ группъ; стихщ каждой изъ этихъ группъ
порознь находятся между собою въ бол4е тесной связи, ч4мъ со сти-
хиями другихъ группъ. Такое явлен!е непервообразно. Соединенхе вое-
пргятхй въ отдельные круги есть уже форма, придаваемая душою от-
дЪьнымъ воспрхятьямъ, и въ шЬкоторомъ смысле можетъ быть названо
самодеятельностью души, потому-что, хотя необнаруживаетъ ея сво-
боды, но столь-же зависитъ отъ ея собственной природы, сколько отъ
свойства вн-Ьшнихъ возбуждений. Конечно, слово «самодеятельность»
требуетъ здесь нЪкотораго ограничешя. Нельзя себе представить та-
кихъ действий души, которыя-бы небыли вызваны внешними условхями,
• 2) Здесь впервые сю во «представление» устанавливается как особый термин—

представитель, заместитель, в отличие от обычного термина с представление»—чув-
ственный образ. Редк.
хотя, съ другой стороны, пйтъ и такихъ. которыя-бы вполне объясня-
лись посторонними влияньями. Въ поетбдлемъ смысле даже хаотическое
еостоянхе воспр!ят1й и свойства каждого изъ нихъ порознь — творче-
ство души; въ первомъ — даже саиосознаше в свобода воли — явления
зависимый и несвободный. Однако есть основан!е видеть более само-
деятельности тамъ, гд4 внешвья причины не прямо, а только посред-
ствомъ ряда состояв!# самаго существа вызываютъ такое, а не другое
его движеи!е.

Соединение впечатлен!# въ образы, принимаемые нами за пред-
меты, существующее независимо отъ насъ и безъ нашего участия, —
это соединение есть д'Ьло нашей души, впрочемъ, неотличающее ее отъ
души животнаго.

Положимъ, что зрйн1е въ первый разъ даетъ человеку впечатле-
ния дерева на голубомъ поде неба. Небо п дерево составляли-бы для
него одно разноцветное пространство, одииъ предмета и на всегда
остались-бы однимъ предметомъ, если-бы при повторена тйхъ-же вос-
лргятгй неизкенялся фцвъ, напр., нешаталось дерево отъ ветру, иеза-
волакивалось небо облаками. Такъ-какъ все это бываетъ, то восприя-
тия впечатлен!#, производимых!^ па глазъ деревомъ. повторяясь каждый
разъ безъ замйтныхъ изменен!# или съ небольшими, сливаются другъ съ
другомъ и при воспомпнацьн воспроизводятся всегда разомъ или въ
томъ-же порядке, обраэуютъ для мысли постоянную величину, одииъ
чувственный образъ. а впечатления неба нссолыотся такимъ
образомъ и при воспроизведена будутъ переменною величиною.

Въ одно время съ впечатленьями зренья могутъ быть даны впеча-
тления слуха и обонянья, напр., я могу, глядя на растенье, слышать
шумъ его листьовъ и чувствовать запахъ его цветовъ;’ но впечатления
осязанья и вкуса немогутъ быть вполне одновременны со впечатле-
шемъ зренья, потому-что я, ощупывая предметъ, скрываю отъ глазъ
обращенную ко мне часть его поверхности и совсемъ не вижу пред-
мета, который у меня во рту. Самое зревге одновременно предста-
вляетъ намъ только то, что разомъ обхватывается глазомъ, но вместе
съ этимъ глазъ и переходить къ одной части поверхности, оставляя
другую. ^Въ такихъ случаяхъ къ одновременности восприятья, какъ
основанью ассощащи, присоединяется непосредственная последователь-
ность, такъ что. напр., сначала одновременно получаются впечатленья
точекъ, составлятощихъ видимую поверхность тела, затемъ тело осяза-
ется, чувствуется его вкусъ. запахъ, слышится звукъ его паденья. При
этомъ чувственный образъ предмета со многими признаками составится
только тогда, когда совокупность этихъ признаковъ будеть относиться
всемъ другимъ, какъ въ приведенномъ выше примере выделенья ком-
плекса признаковъ изъ ряда однородныхъ относятся постоянный впеча-
тЛ1я отъ дерева къ перем'Ънчивымъ впечатлЪн1ямъ фона, на кото
ромъ оно обрисовывается. Противоположность постояянаго и изм4нчи*
ваго, образуемая сльяшемъ однородныхъ воспр1ят1й, здесь необходима,
потому-что безъ вея все воспр!ят1я одновременный и последователь-
ныя составили-бы только одинъ рядъ, который, пожалуй, можно-бы наг
звать чувственнымъ образомъ; они постоянно находились-бы въ томъ
состоянии, въ какомъ, вероятно, находятся въ первое время жизни
ребенка.

। Изолированный рядъ воспр1ят1й невсегда повторяется въ томъ-же
порядка, хотя стихш его остаются тЪ-же. Сначала, напр.. можно ви-
деть горяшдя дрова, потомъ слышать пхъ трескъ, и чувствовать теплоту,
или же сначала слышать трескъ, а потомъ, уже приблизившись, уви-
дать пламя и почувствовать теплоту. Это далеко не все равно, пото-
му-что единство чувственнаго образа зависишь не только отъ тождества
составляющихъ его признаковъ, до и отъ легкости, съ какою одинъ
признакъ воспроизводится за другимъ.! Если нисколько разъ давъ былъ
рядъ признаковъ одного образа въ порядке а Ъ с й е и вс.тЬдъ за-
тЬмъ еще разъ получится признакъ а, то онъ легко вызоветъ въ со- ’
анаше все слЪдуюпце за нимъ; но если упомянутый рядъ начнется съ
конца, то признакъ е самъ-по-себЪ иаи< вовсе непроизведетъ призна-
ковъ (I с и пр., или —гораздо медленнее. Слова «Отче нашъ» напо-
’мнятъ намъ всю молитву, но слово «лукаваго» незаставитъ насъ воспро-
изводить ее на выворотъ (отъ насъ, избави и проч.), точно такъ, какъ
признакъ е недастъ намъ цйлаго образа а, Ь. с, й> е. Хотя е могло
повторяться столько-же разъ, сколько и а, но это последнее, по своему
ВЛ1ЯИ1Ю на все остальные, будьто господствуетъ надъ ьс!мъ образомъ.
Если-бы основанья ассощащи, положенный рядомъ а, &, с... (въ кото-
ромъ смежные члены а&, Ьс тЬол’Ье связаны, ч’Ьмъ удаленные другъ
отъ друга а и е) при каждомъ повторении образа заменялись новыми
(I) ас,с а то, такъ сказать, господство переднихъ членовъ,
напр., а, надъ всеми остальными было-бы уничтожено и каждый
могъ-бы съ такою-же быстротою воспроизводить все остальные. На
деле, однако, бываетъ иначе, и это зависигь сколько отъ того, что
при воспр1ят1и неисчерпываготся все сочеташя признаковъ, столько и
отъ другой причины. ^Въ самомъ кругу изолированна™ образа при но- ;
выхъ воспр1ят1яхъ одне черты выступаютъ ярче отъ частаго повторе-
ния, друпя остаются въ тени. При слове «золото» намъ приходить .
на мысль цветъ, а вйсъ, звукъ могутъ вовсе непр!йти, потому-что не
всякий разъ при виде золота мы взвешивали его и слышали его звукъ.
Образован!^ такого-же центра въ изолироваяномъ кругу воспр!ят1й мы 1
можемъ предположить и до языка. Въ чемъ-же после этого будетъ со- *
стоять пзлишекъ силы творчества человеческой души, создающей языкъ

сравнительно съ силою жиъотнаго, знающаго только нечленоразд'Ьльвые
крики или вовсе лишеинаго голоса? Отв’Ьтъ на это бшъ уже отчасти
заключеяъ въ предшествующемъ.

’ к Внутренняя форма есть тоже центръ образа, одинъ изъ его при-

1 знаковъ, преобладающа надъ вс-Ьми остальными. Это очевидно во
всЪхъ словахъ поздпййлтаго образованья съ ясно определенным *» этимо-1
логическимъ зпаченьемъ (б ы к ъ — ревупцй, в о л к ъ — рЬжудцй, мед-
вЬдь — Ъдяпцй медъ, пчела — жужжащая и пр.), по левстрТдаетъ,
кажется, противоречия и въ словахъ ономато-поэтическигь, потому-что
чувство, вызвавшее звукъ, есть такая-же стихья образа, какъ устрани-
мый отъ содержанья колоритъ есть стихья картины. Признаку выра-
женний словомъ, легко упрочиваетъ свое преобладанге надъ всйми [
остальными, ПОТОМу-ЧТО ВОСПРОИЗВОДИТСЯ при ВСЯКОМЪ НОВОМЪ В0СПр1Я” 4
тьи, даже незаключаясь въ этомъ посдЪднекъ, тогда-какъ изъ оеталь- '
. иыхъ признаковъ образа мяопе могутъ лишь изредка возвращаться въ
сознанье. Но этого мало. Слово съ самаго своего рожденья есть для

*говорящаго средство понимать себя, апперципировать свои восприятья.

| Внутренняя форма, кром’Ь фактического единства образа, даетъ еще
! знанье этого единства; она есть не образъ предмета, а образъ образа,
| т. е. представленье1). )

Конечно, знанье того, что* происходить въ душ4, и притомъ такое
несовершенное знанье, сводящее всю совокупность признаковъ къ од-*
ному, можетъ показаться весьма малымъ преимуществомъ человека,
хбТЯ, сравнительно съ безсознательнымъ собираньемъ признаковъ въ
одинъ круга», — это знанье есть самодеятельность по преимуществу; но
можно думать, что, именно только какъ представленье, образъ получа-
ешь для человека тотъ высок!# интересъ, какого неим!етъ для живот-
ного, и что только представленье вызываетъ дальнейшая, исключительно
человеческая преобразованья чувственного образа.

Прежде, чемъ говорить о кпяньи представленья на чувственный
образъ, следуешь прибавить еще одну черту къ сказанному выше объ
апперцепцьи: ея отличье отъ простой ассощащи, съ одной стороны, и >

• слиянья— съ другой, и ея постоянная двучленность указываешь на ея то-

*) <Чвлов1къ стремится придать предметам*, действующим* на него множе-
ством* овоит* признаков*, определенное единство, да выражение коего [ат ЬЬге
(<Незег ЕьпМъ) 81е11е ги ^етЧгекл] требуется внешнее, звуковое единство слова.

. Звукъ певытЪскяет* ни одного из* остальных* впечатлЪтй, производимых* прсдме-
том*, а становится ихъ сосудоиъ (упгд 1Ьг Тг^ег) и своим* индивидуальным* свой-
ством*, соотв!тствующам* свойствам* предмета, в* томъ ви^, как* ътотъ предметъ

* был воспринять личным* чувством* всякаго, прибавляет* к* упомянутым* впеча-
-тНюямъ новое, характеризующее предмет*> (НишЪ., 1)еЬ. Ло УегзсЪ., 52). Это но-
вое, прибавляемое к* предмету словомъ, есть не представление, & скорее то, что мы \
выше назвали внутреннею формою звука. Л

» г* •
«ждество съ формою мысли, называемою сужденьем ъ. Апперципируемое
’и подлежащее объясненью есть субъекте сужденья, апперципирующее и
. I определяющее—его предикате. Если, ыскльочивъ ассошацью и сльянье,
' какъ простейшая явленья душевнаго механизма, назовсмъ апперцеп-
пдю, которая кажется уже не страдательнымъ воспрьятьемъ впечатле-
нье, а самод!ятсл)>пымъ ььхъ толкователь, —шазовемъ ее первымъ
актомъ мышленья въ т'Ьсномъ смысл!, то тЬмъ самымъ за основную
форму мысли признаемъ сужденье. Впрочемъ. отъ такой перемены на-
. звапьй было-бы мало проку, если-бы оиа невела къ одному важному
свойству слова.

Представленье есть известное содержанье нашей мысли, но оно
им!етъ значенье не само-по-себ!, а только какъ форма, въ какой чув- "
ственный образъ входить въ сознанье; оно—только указанье на втотъ
образъ, и вн! связи съ нимъ, т. е. вн! сужденья, нейм!еть смысла. Но
представленье возможно только въ слов!, а потому слово, независимо |
отъ своего сочетанья съ другими, взятое отдельно въ живой р!чи, есть 1
выраженье сужденья, двучленная величина, состоящая изъ образа и его;\
представленья. Если, йапр., при вослрьятьи движенья воздуха челов!къ
‘ скажетъ: «в!теръ!», то это одно слово можетъ быть объяснено ц!лымъ
* преддоженьемъ: это (чувственное воспрьятье в!тра) есть то (т. е. тотъ
прежньй чувственный образъ), что мн! представляется кЬюш.ию (пред-
ставленье прежняго чувственваго образа). Новое апперципируемое вос-
, прьятье будеть субъектомъ, а представленье, которое одно только выра-г
” жается словомъ, — будётъ заменою д!йствительваго предиката. При
пониманьи говоряьцаго значенье членовъ сужденья переменится:
услышанное отъ другого слово бу вызоветъ въ сознанья воспо-
минанье о такомъ-же звук!, который прежде издавался самимъ слушаю-
щимъ, а черезъ этотъ звукъ — его внутреннюю форму, т. е. представле-
нье, и, наконецъ, самый чувственный образъ быка. Представленье оста-
нется зд!сь предикатомъ только тогда", когда слушающьй самъ повторить
только-что услышанное слово. Впрочемъ, такое повторенье неизбежно въ
мало-развитомъ челов!к!. Человеку», говорить Гумболмъ, «врождено
высказывать только-что услышанное», и, безъ сомненья, чюлчать пони-
мая трудн!екч!мь давать вольный выходъ движенью своей мысли. Такъ,
д!ти и вообще малограмотные люди немогутъ читать про себя: имъ
нужно слышать результате своей умственной работы, будетъ-ли она
состоять въ простомъ переложена письменныхъ знаковъ въ звуки, или же
и въ пониманьи читаннаго. Непосредственно истиннымъ я д!йствитель-
нымъ на первыхъ порахъ кажется человеку только ощутимое чувствами,
и слово им!етъ для него всю прелесть д!ла.

Дитя сначала говорить только отрывистыми словами, и каждое нзъ I
этнхъ словъ, близкихъ къ междометьямъ, указываете на совершившийся >
въ немъ процесса апперцепции, на то, что оно или признаетъ новое'
воспр1ят1е за одно съ прежнимъ, узнаетъ знакомый предметъ (ляля!
мама!), или сознаетъ въ слове образъ желаемаго предмета (папа, т. е.
хлеба). И взрослые говорятъ отдельными словами, когда поражены но-
выми впечатл’Ъшями, вообще когда руководятся чувствомъ и неспособны
къ багЬе продолжительному самонаблюдение, какое предполагается связ-
ною речью. Отсюда можно заключить, что для первобытнаго человека
весь языкъ состоялъ изъ предложенхй съ выраженпымъ въ слове однимъ |.
только сказуемымъ. Опасно, однако, упускать изъ виду мысль Гум- е
больта, что несл'Ьдуетъ приурочивать термины ближайшихъ къ намъ и
наиболее развптыхъ языковъ (напр., сказуемое) къ языкамъ, дале-

’ кимъ отъ нашего но своему строению. Мысль эта покажется пошлою
тому, кто сравнить ее Съ сов'Ьтомъ недЪлать анахронизмов'!» въ исторнг,
но поразить своей глубиною того, кто зяаеть, какъ много еще теперь
(неговоря уже о 20-хъ годахъ) филологовъ-спещалистовъ, которые пе-
могутъ попять, какъ можетъ быть языкъ безъ глагола. Говорятъ обык-

.*( повеяно, что «первое слово есть уже предложение».* Это справедливо въ
томъ смысл!,, что первое слово имело уже смыслъ, что оно немогло су-
ществовать въ живой речи въ томъ виде, составляющемъ уже резуль-
тата научяаго анализа, въ какомъ встречается въ словаре; но совер- *
тленно ошибочно думать, что дредложеше сразу явилось такимъ, каково
въ нашнхъ языкахъ.

। Языкъ есть средство понимать самого себя. Понимать себя можно
*въ разной мерЬ: чего я въ себе незамечаю, то для меня несуществуетъ •
и, конечно, ’небудетъ мною выражено въ слов!. Поэтому никто неимеетъ
права влагать въ языкъ парода того, чего самъ этотъ народъ въ своемъ
языке ненаходптъ. Для насъ предложенге немыслимо безъ лоддежащаго
и сказуемого; определяемое съ определительнымъ, дополняемое съ допол-
нительньшъ несоставляютъ для насъ предложены. Но подлежащее мо-
нета быть только въ именительномъ падеже, а сказуемое невозможно
безъ глагола (теГЪшп Гниппа); мы можемъ невыражать этого глагола,
но мы чувствуешь его присутствие, мы различаешь тщательное (преди-
кативное) отношение («бумага бела») отъ определительнаго («белая бу-
мага»). Если-бъ мы неразличим частей речи, то тЬмъ самымъ мы-бы
ненаходпли разницы между отношенхями подлежащаго и сказуемаго
определяемаго и определения, дополняемаго и дополнен!я, то-есть, пред-

, ложен 10 для насъ-бы несуществовало. Очевидно, дитя и первобытный
человекъ иемогутъ иметь въ своемъ языке предложены уже потому,
. что незнаютъ ни падежей, ни лицъ глагола, что говорятъ только от-
дельными словами. Яо эти слова, сказалъ Беккеръ,—глаголы, сказуемыя>
существенная часть предложения, Это неверно: «цаца!» ляля!» «пала!»
названия не действий, а дредметовъ, узнаваемыхъ ребенкомъ; въ этихъ
словахъ можетъ слышаться требование, и въ такомъ случай они скорее
’могли-бы быть переведены нашими дополнительными.

«Если представить себе», говорить Гумбольтъ, «создан!© языка
постепенньтмъ (а это естественнее всего), то нужно будетъ принять, что
это созданхе, подобно всякому рожден!» (ЕхШШхпх1§) въ природй, про-
исходить по началу развили нзвнутрн1)», Чувство. проявлявшееся въ
* звуке, заключаешь въ себе все въ зародыигб. но не все въ то-же время^
> видно въ звукй2).' Разумеется, если знаемъ, что содержание мысли,,
обозначаемой языбомъ. идешь отъ большого числа отдйльныхъ чувствен-
ныхъ воспрхятхй н образовъ, а звуки языка — отъ мпогихъ рефлексий
чувства, то нестанемъ думать, что языкъ вылупился изъ одного корня,
какъ, по нвдхйскому миеу, вселенная изъ яйца, но согласимся, что ка-
ждое первобытное слово представляло только возможность позднййшаго
развипя извйстнаго рода значспШ и грамматическнхъ категорхй. Удер-1/
живая разницу между организмомъ, имйющимъ самостоятельное суще-
ствование, и словомъ, которое жпветъ только въ устахъ человека. мо-
жемъ воспользоваться сравнешемъ первобытлаго слова съ зародышемъ:
какъ зерно растения неесть ни листъ, ни цвйтъ, ни плодъ, ни все это
взятое вмйстЬ, такъ слово въ начале лишено еще всяеихъ формальныхъ
олредйленхй и неесть ни существительное, ни прилагательное, ни глаголъ.

«Деятельности»; говорить Штейнталь, «лежашдя въ оспованхи су-
шествительныхъ, не глаголы, а прилатательныя, назвашя признаковъ.
Признакъ есть аттрибутъ, посредствомъ коего инстинктивное самосозна-
н!е понимаешь (егГаШ) чувственный образъ, какъ единиц}’, н предста-
вляешь себй этотъ образъ. Какъ умъ нашъ непостигаетъ предмета въ
его сущности, такъ и языкъ пеимйетъ собственныхъ, первоначальныхъ су-
ществительныхъ, и какъ сочетай!© признаковъ принимается нами за самый
предметъ,такъ и въ языкй есть только назвйлпе признаковъ». Действительно.,
предметы называются въ языке каждый по одной изъ прямйтъ, взятой изъ V
совокупности ос’гальныхъ: рйка— текущая (кор. ри к, скр. рич. течь,
; или, что кажется вероятнее, ри, то-же. что въ малорусск. ринуть и
ийм. г1ппеп);берегъ — охраняющей,берегущхй (серб.брикет, холмъ,
слйдоват., почта то-же. что немецкое Вег§, которое, по Гримму, — отъ
значенья, сохранившегося въ Ьег^еи, скрывать, охранять, наше бе-
речь), или, согласно съ постояннымъ эпитетомъ— крутой, обрывистый
(ср.греч.б = грел. ^); небо—покрывающее, туча — изли-
вающая, тр а в а—пожираемая, служащая кормомъ и т. д. Само-собою бро-
сается въ глаза, что все эти признаки предполагаютъ назван!© дея-
тельности нужно было иметь слово тру (-ти) для деятельности пожи-
ранья, чтобы имъ обозначить траву, какъ снйдь. Но и въ основанш

<8о тизз тап Пит (<1ег ЗргасЬе) еш ЕгоХиЫ'опззузиш ипЬсНе^ети.

2) ПеЪ. (Не УегБоЫ, 174.
с названия деятельностей лежать тоже признаки. «Деятельность разсма-
тр'ивается совершенно какъ субстанщяи не сама опа по-себе, а впеча-
тление, производимое ею на душу, отражается въ звуке. И деятельность
им!етъ много признаковъ, изъ коихъ одииъ зам’Ьщаетъ все остальные и
нолучаетъ потомъ «начете самой деятельности. Такимъ-образомъ, пер-.
,выя слова — назвашя призваковъ, и, стало-быть, если захотлмъ употре-1
бить грамматически! термицъ, — н а р е ч! я»х). Но мы этого нехотпмъ, I
и, какъ Штейнталю очень хорошо известно, иеимЬемъ права. Цредста-1
вленхе есть точно одипъ изъ многлхъ признаковъ, сложившихся въ одно г.
целое; но слово въ начале развитья мысли неимеетъ еще для мысли
значенья качества и можетъ быть только указаньемъ па чувственный
образъ, въ которомъ нетъ нп действья, ни качества, ни предмета, взя-
тыхъ отдельно, ио все это въ нераздельном* единстве. Нельзя, иапр., •
видЪть движетя, покоя, белизны самихъ-по-себе, потому-что они пред-
ставляются только въ предметах*: въ птице, которая летитъ или си- <
дитъ, въ беломъ камнЬ и проч.; точно такъ нельзя видеть и предмета р
безъ известныхъ признаковъ. Образованье глагола, имени и пр. есть
уже такое разложеше и видоизмененхе чувствеянаго образа, которое
предполагаетъ друпя, более , простыл явлетя, следующая за создан!емъ
слова. Такъ, напр., части речи возможны только въ предложен!!!, въ
сочетании словъ, котораго непредполагаемъ вч( начале языка; существо-
вание прилагательнаго и глагола возможно только после того, какъ. со-
знание отделить отъ более-менее случайныхъ аттрибутовъ то неизменное
зерно вещи, ту сущность, субстанц!ю, то нечто, которое человекъ
думаетъ видеть за сочетатпемъ признаковъ и которое ведается этимъ
сочеташемъ. Мы оставимъ въ сторон! вопросъ объ образован»! грам-
матическихъ категорий, входящШ въ область исторги отдельныхъ язы-
’.ковъ2), и ограничимся немногими замечаниями о свойствахъ слова, ко-

4 торыя предполагаются всяким* языкомъ и должны служить дополнеюемъ
къ сказанному выше о слове, какъ средстве соинангя единству образа.

Уже въ прошлом* столетии замечено было, что, слово имеетъ бли- |.
жайшее отношение къ обобщенью чувственныхъ вослр1ят!й, и что въ
безсловесности животныхъ сл!дуетъ искать объяснешя, почему имъ не- ,
доступны ни обпця идеи (во французском*, самомъ общем* смысле
этого слова),- ни зависимая отъ нихъ усовершимость человека. Впро-
чемъ,-и тогда и теперь весьма многими значен1е языка для развития
мысли пойимается очень неудовлетворительно, напр., такими, образомъ: •
«языкъ служит* пособ!емъ при отвлеченш, потому-что онъ о^озвачаеть ь
ч только отвлеченное и должен* обозначать только это; въ противном*

ЗйлпЛ., Сгатш., Ьо§. и. РвуоЬ., 325, 328. Ср. 361.

2) Укм&тя на основвыя разич1я грамматика языковъ можво найти въ сочивв-
в!и Штейптадя, СЬагакийвУк <1ег Ьаир1аас1Шс1и1еп Турен Зев ЙргасЪЪаивз. Ввт1.1860.
из

случай онъ былъ-бы безполезепъ, такъ-какъ число словъ было-бы ве I
меньше числа воспр!ят1й». Слово принимается здйсь, какъ знакъ гото- с
|вой мысли, а не какъ ея органъ. не какъ средство добывать ее изъ
|рудниковъ своей души и придавать ей высшую цйну. Безъ ответа
«остаются также вопросы: составляетъ-ли отвлеченное исключительную
принадлежность человека, и если нйтъ, то какой особенный смыслъ
придаешь слово человеческому отвлечению?

Образован]е въ душй воспр!ят1й, преобладаюшихъ надъ другими, и
связанное съ этимъ безсознателънос объединенье чувственнаго образаг
всегда предполагаешь^устраяенье изъ сознашя значитольнаго числа вне-?
чатлйн1й, который мы назвали фономъ чувственнаго образа, и есть ,
первообразъ позднййшаго процесса отвлечетя иди абстракщи. Нетрудно*
найти доказательства, что чувственный образъ, на которомъ мы сосре- ’
догонялись, который мы выдйлили изъ всего нрочаго. заключаетъ въ
себй далеко не всЬ черты, переданный намъ чувствами, точно такъ,
какъ портретъ отсутствующая лица, написанный по одному воспоми-
нанию, изображаешь Далеко не вс! особенности лица, действовавшая
некогда на глазъ и бывшая въ сознании живописца. Безсознательное
сльяюе нйсколькихъ образовъ, полученныхъ въ разное время, въ одинъ
было-бы совершенно невозможно, есди-бы эти образы, всегда сложные, ,
удерживались душою въ одинаковой полноте, а не постоянно разлага-
лись посредствомъ отпадешл отдйльныхъ частей, несвязанныхъ для

<насъ известными отношеньями. Это сльяше, встречающее тймъ меньше
препятствий, чймъ меньше особенностей образовъ удержалось въ пзг-
мяти, есть уже обобщеше? Совокупность мыслимато мною во время и ‘
после такого <шян!я, даже безъ моего ведома, относится уже не къ
одному предмету, а къ нйсколькимъ, и шЬмъ самымъ превращается въ
более-менее неопределенную схему предметовъ. Подобный схемы необ-
ходимо предположить въ животномъ, мнопя действья коего немогутъ
быть объяснены одними физюлогическими побуждениями. Собака лаетъ
на нищаго и нелаетъ на человека, одйтаго, какъ ея господивъ, напр.,
въ студенческое платье; необнаруживаетъ-ли она этимъ, что въ ней
составилось две схемы людей, различно одйтыхъ,— схемы, незаключакь
пая въ себе частныхъ отлич1й, и что новыя впечатлйшя, относясь то
къ одной, то къ другой изъ этихъ схемъ, лишаются на время своихъ
особенностей, который, однако, по всей вероятности, остаются въ душе?
Если животное узнаетъ привычную пищу, избегаешь знакомой опасности,
если оно вообще способно не только руководиться указаниями инстинкта,
но и пользоваться своею опытностью, въ чемъ неможетъ быть сомнейя;
то зто дается ему только способностью обобщать чувственный данный. *
Минуя слово «обобщенье*, съ которымъ многье не безъ основанья со-
'еданяютъ мысль объ исключительно человеческой деятельности души

Мысль в «зык. $

/
мкг можемъ выразить это и такимъ образомъ: то, та) мы обозначаемъ
о отрицательно отсутств!емъ способности цЪликомъ и безъ изм!нен1й удер-I
, живать сложивппяся въ душ! сочетанья воспрьятьй, есть положительное |
свойство души, необходимое въ экономш и человеческой и животной жизни. |

Умственная жизнь человека, до появленья въ немъ самосознания,*
намъ такъ-же темна, как и душевная жизнь животнаго, л потому мы
всегда принуждены будемъ ограничиться только догадками о несомненно
существующихъ родовыхъ различтяхъ между первоначальными обнару-
жениями этой жизни, въ чедов!к! и въ жквотиомъ. Но несомненно, что
въ то время, какъ животное неидетъ дал!е смутныхъ очерковъ чув-
ственная образа, для человека эти очерки служат* только основашемъ,
исходною точкою дахьнййшаго творчества, въ безчисленныхъ произве-
дениях* коего, напр., въ поняпяхъ бога, судьбы, случая. закона и пр.,
только научный анализъ можетъ открыть слЬды чувственныхъ восгцня-
Т1й. Понятно, что въ человек! есть сила, заставляющая его особенным*,
ему* только свойственным*, образомъ видоизменять впечатления при-
роды; легко также принять, что точка, на которой становится заметною
человечность этой силы, на которой обобщение получает* неживотный
характер*, есть появление языка; но что-же именно прибавляет?» слово
, къ чувственной схем!? Что-бы оно ни прибавляло, это нечто должно
; быть существенным* условьем* позднййшаго совершенствования мысли,
| иначе самъ языкъ будетъ ненужен*.

Выше мы назвали слово средствомъ сознанья единства чувственна™ I *
образа; зд!сь мы прибавим* только, что слово есть*въ то-же время и
| средство сознанья общности образа. Зд!сь, к^къ и въ другихъ случаях*,
сознашю того, что уже существует*, можемъ приписать могущество пе-
ресоздавать это существующее, но не создавать его, не творить изъ ни-
чего. Челов!пъ неизобрйлъ-бы движенья, если-бъ оно небыло безъ его
ведома дано ему природой, непостроилъ-бы жилья, если-бъ неяашелъ
его готовымъ, подъ с!ныо дерева или въ пещер!, несложилъ-бы п!сни,
поэмы, если-бъ каждое его слово небыло, какъ увидим* ниже, поэтиче-
ским* прбизведешемъ; точно такъ слово недало-бы общности, если-бъ
ея небыло до слова. Т!мъ-немен!е есть огромное разстоян!е между не-
произвольными движеньем* и балетомъ, л!сомъ и колоннадою храма,
словом* и эпопеею, равно какъ и между общностью образа до слова и
отвлеченностью мысли, достигаемою посредствомъ языка.

Намъ кажется в!рпымъ, что если неговорящее дитя узнаетъ свою
мать и радостно тянется къ ней, то оно им!етъ уже, такъ сказать,
отвлеченный ея образъ, т. е. такой, который, хотя и относятся къ
одному предмету, но незагаючаетъ въ себ! несходныхъ чертъ, данныхъ
въ разновременных* в$спр1ятьях* этого предмета (напр., мать могла
быть въ разное время въ разныхъ платьяхъ, могла стоять, ходить, си-
дйть, когда сыотркть на нее ребенокъ). Присоединись къ этому слово.
Дитя разный восприятья матери называетъ однимъ и тймъ-же словомъ ?
мама; восприятья одной и той-же собаки, но въ разныхъ положеньяхъ,
и разиыхъ собакк разлычныхъ по шерсти, величии!,, формамъ, вызы-
ъаютъ въ немъ одно и то-же слово, положимъ, цюця1).

Новыя апперципируемый восприятья будутъ переменчивыми субъ-
ектами, коихъ предиката остается на столько неизм'Ьннымъ, что по-
стоянно выражается однимъ к тЪмъ-же словомъ. Ребенокъ рано или
поздно заметить, что среди волненья входящихъ въ его сознанье вос-
приятий. изъ коихъ каждая группа или лишена пзвЪстныхъ стихий, на-
ходящихся въ другой, или имеетъ въ себ’Ь такья. какихъ незаключаетъ
ъъ себ!> другая, остается неподвижпымъ только звукъ и соединенное съ
нимъ представленье, и что, между-гЬмъ, слово относится одинаково ко
ъсймъ однороднымъ воспрьятьямъ. Такимъ образомъ полагается начало
созданью 'категории субставцш. вещи самой-по-себ'Ь, и делается шагъ
къ познанью истины^ Действительное знанье для человека есть только
знанье сущности; разнообразные признаки а, Ь, с, &, замечаемые въ
предмет^, несоставляютъ самаго предмета А, пи взятые иорознь (по-
тоыу-что. очевидно, цв^ть шерсти собаки и пр. неесть еще собака), ни
въ своей совокупности, во-первыхъ, потому, что эта совокупность есть
сумма, множественность, а предмета 'есть для насъ всегда единство; во-
Ъторыхъ, потому, что А, какъ предмета, должно для насъ заключать
въ себ$ не только сумму изв'Ьстпыхъ намъ признаковъ но и

возможность неизв’Ьстныхъ должно быть ч^мъ-то отличнымъ отъ
своихъ признаковъ, и между тймъ объединяющимъ ихъ и усдовливаю-
щимъ ихъ существованье. Въ словЬ; какъ представленья единства, и
общности образа, какъ замйнй случайныхъ и измйнчивыхъ сочетаний,
составляющихъ образъ. постояннымъ представленьемъ (которое, при-
помнимъ, въ первобытномъ слов4 иеесть ии действье, ни качество), че-.
лов'йкъ впервые приходить къ сознанью бытья темнато зерна предмета,
къ знанью предмета $).

’) Предполагаем*, что это слова п&рвобытныя. ономаточтоэтическхя и дишенны я
«ще всяких* грамматических* определений; но это собственно фикщя, потому-что,
наир., слово цюця носит* на себ'Ь сл&ды многих* внутренних?» и внешних* измене-
нья. Оно, во-первыхъ, существительное, подобно вс4м* остальным* въ наших* языках*
имеющее чисто формальное окончанье- во-вторых*, имеетъ удвоен!е, котор аго нельзя
предполагать въ корнй (кор., вероятно, в.у. Ср. гр. хп-соу*), лит. 5ио, дат. са-ш$
отлично по гласноц) и по звукамъ гармонирует* съ малорусским* нацр., относи-
тельно поздним*.

*) Этимологически <цюця» и греч. хош* не связаны. Редк.

2) <Какъ без* языка-», говорит* ГумбодГьтъ, <невозможно понятие, такъ безъ него
небыхо-бы души в предмета, потому-что и всякЬй внЪтшй предмет* только посред-
ствомъ понятья получает* для нея полную существенность». ШЪ. <Пе УсгвсЬь, 59. Мы
прибавим*, Что понятье развивает* только то, что дано уже до него.
При этомъ слйдуетъ помнить, что, конечно, такое значете неесть
истина, но указывает! на существование истины гдй-то вдали, и что
вообще человека характеризуешь не знание истины, а стремление, лю-
бовь къ ней, убйждейе въ ея были.

Апперципируя въ словй воспр!ят1е, вновь появившееся въ созна-
нхи, и произнося только одно слово, имеющее значение предиката, че-
ловйкъ уничтожаешь первоначальное безразличие членовъ апперцепцхи,
особенными» образомъ оттйняетъ важнййппй изъ этихъ членовъ, именно
предикатъ, делая его вторично предметомъ своей мысли.

Чтобы видеть, чего недосгаетъ такому неполному господству языка,
въ чемъ несовершенство мысли, которая высказывается только отры-
вистымъ словомъ, довольно сравнить такое единичное живое слово съ
сочетан!емъ словъ. «Цюця!» значитъ: вновь входяпцй въ мое созна-
н!е образъ есть для меня та сущность, которую я такимъ-то образомъ
(посредствомъ такой-то внутренней формы) представляю въ словй
цюця; предметъ самъ-по-себй еще несвдйленъ здйсь отъ своихъ
свойствъ я дййствхй, потому-что эти послйдшя заключаются и въ но-
вомъ воспр!ят1и и въ апперципирующею его образй. Но тутъ уже въ
сложномъ речети первобытнаго языка, соотвйтствующемъ нашему «со-
бака лаетъ»; здйсь не только въ словй сознана сущность собаки, но и
явственно выдйленъ одинъ изъ признаковъ, темною массою облегаю-
щихъ эту сущность. Если отдйльное олово въ рйчи есть представление, Г
то сочетан1е двухъ словъ можно^бы, сдйдуя Штейнталю, назвать пред- ’
ставлетемъ представлешя 1); одинокое представлен!© было пер-
выми актомъ разложешя чувственнаго образа, то фраза изъ двухъ
словъ будетъ вторымъ, построенною уже на первомъ. Это можно ви-
дйть изъ того, что аттрибутъ, сознанный посредствомъ слова, въ свою
очередь, получаетъ субстанциональность и можетъ стать средоточхемъ
крута атгрибутовъ. такъ-что, напр., только тогда, когда съ словомъ, объ-
единяющим! весь кругъ признаковъ образа собаки, соединится другое
слово, обозначающее только одинъ изъ этихъ признаковъ (собака да-
етъ), только тогда и въ самою признакй лая могутъ открыться
свои признаки. Но какимъ образомъ слово изъ предиката становится
субъектомъ, изъ обозначен!я всей совокупности признаковъ посред-
ствомъ одного — обозначешемъ одного только признака? На это йена-
ходимъ у Штейнталя удовдетворительнаго отвйта. Онъ говоришь только,
что наступаетъ пора, когда слово, бывшее до того предикатомъ, «стат
новится субъектомъ измйнчивыхъ признаковъ, которые ролучаютъ силу
предикатовъ. Только тогда слово (какъ субъектъ) получаетъ значение
субстанщи предмета, и предметъ отдйляется отъ своихъ дйятельностей
и свойства. Тогда и воспр1ят1я (<Пе ^аЬгпеЪтгтдеп) этихъ измйнчн-

ъыхъ свойства и деятельностей возбуждать интересъ датской душили

рефлектируются въ звукахъ» х). Онъ говорить вслйдъ за тЪмъ, что
первобытный человекъ Ооздаетъ такте звуки: но эго невозможного

его собственной теорги, какъ мы ее понимаемъ, слово можетъ быть

первоначально только полнымъ безразлич1емъ деятельности п качества
съ одной и предмета съ другой стороны, но никакъ не обозяачевпемъ
качества или дййств!я самихъ-по-себЪ; неможетъ быть прямого пере-

хода отъ такой простой апперцепщи, какъ, напр., (это, г. е. новое

воспр1ят1е есть) «мама!» къ такой, гд! «мама» есть уже субъектъ пре-
диката, означающаго отвлеченное дЪйств!е иди качество. Намъ, стоя-

щими на степени развитья своего языка, весьма трудно, говоря о да-
лекою пронгедшемъ, отделаться отъ того, что внесено въ нашу мысль
этимъ языкомъ. Если даже изъ сказуемаго «идетъ» отдЪлимъ вс'Ь фор-
мальный определенья, д-Ьлаюпця изъ него третье лицо глагола настоя-

щаго времени, и оставимь одно только коренное и, то и тогда намъ
будетъ казаться, что это и необнаруживаетъ особеннаго сродства ни
съ одиимъ кругомъ воспр1ят!й и безразлично указываетъ на свойство
или действье, которое можетъ одинаково встретиться во всякомъ изт>
нихъ, что поэтому уже при самомъ своемъ рождены оно было результа-
томъ СЛ1ЯН1Я воспр1ят1й движенья, взятыхъ изъ разныхъ чувственныхъ
образовъ. Это такъ кажется потому, что къ самому началу языка мы
относимъ ту всестороннюю связь языка между его корнями, которая на
Д'Ьл'Ь можетъ быть только сл4дств1емгь продолжительныхъ усил!й мысли.
Можно, однако, если неошибаемся, сделать некоторым поправки въ
этомъ взгляд^ и указать приблизительно на то зиаченхе, какое имЪло
первоначальное соедпненге двухъ словъ.

Обыкновенно отличаютъ сужденья аналитическая отъ синтетиче- ’
скихъ. Въ первыхъ предикатъ есть только явственное повтореше мо-
мента, скрытаго въ субъект^, такъ-что все суждеше представляется*
разложешемъ одной мысленной единицы, напр.. «вода б'Ьжитъ», «золото
желто», т. е. вода-стеченье, золото-[~желтизна даны уже въ неразрй-
шенномъ суждении, чувственною образ# воды, золота; во вторыхъ пре-
дикатъ по отношению къ субъекту есть нЬчто новое, немыслимое непо-
средственно въ этомъ послЪднемъ, но связанное съ нимъ посредствую-
щимъ рядомъ мыслей, напр., «сумма угловъ въ треугольник# равна
двумъ прямымъ» или «часы похожи на людей* (гд# между соединяе-
мыми членами часы 4-сходство съ людьми есть среднее, напр., и часы
и люди л'Ьтомъ ходятъ медленнее, ч#мъ зимою). Недумая изглаживать
разницу между этими суждениями, можно заметить, что даже въ строго-
синтетическихъ суждешяхъ, въ коихъ соединенье членовъ есть след-
ствье умозаключенья, можно видеть разложенье одного круга мыслей,
потому-что должна-же въ самомъ субъект!; заключаться причина, по-
чему' онъ требуетъ именно такого предиката, и, наоборотъ, предикатъ
долженъ указывать на необходимость соединенья съ т4мъ, а не дру-
гимъ субъектомъ. Если прибавимъ къ этому, что синтетическое сужде-1
ше, какъ предполагающее более усиль# ума, должно появиться позже,
что должно было быть время исключительнаго господства аналитиче-
скихъ суждений изъ непосредственно чувственнаго воспрьятья; то согла-
симся, что вообще «предложенья и сужденья не сложены пзъ двухъ
представлен!# или понятий, но чувственный образъ, следовательно един-
ство, есть первое, а сужденье есть уже разложенье этого единства» т).
Однако, съ точки языка нужно прибавить, что такое разложенье чув-
ственнаго образа можетъ осуществиться только посредством!, соединения
его съ другою подобною единицею, такъ-что въ сужденья, насколько оно
выражено сочетаньемъ не менее двухъ словъ, можно впдЬть не только
разложеше единицы, но и появление единства изъ двойственности. От-
ношение этого къ вопросу о первоначальномъ значенья предложения по-
яснимъ немногими примерами. Дредположимъ, что слово вода есть
привычное сказуемое для входящихъ въ сознанье и требующихъ аппер-
целцьи чувственныхъ воспрьяпй воды,— сказуемое, которое неозначаетъ
еще исключительно предмета; но представляетъ сознанью весь чувствен-
ный образъ воды посредствомъ признака течь (ср. лат. ш! - пн, мо-
крый, влажный, греч. М-соо и русск. собственное имя реки Уды). По-
следовательно будетъ принять, что и наши слова светить, свет-
лый, очишенныя отъ формальныхъ частицъ и возведенный къ пер-
вобытной форме, означали определенный образъ, какъ безразличную
совокупность субстанции и аттрибутовъ, посредствомъ признака све-
тить. Въ первообразе предложенья «вод (а) свет (ла)» составныя ча-
* сти еще не теряюгь свойствъ, принадлежавшихъ имъ, когда оне упо-
треблялись только порознь. Если въ новомъ воспрьятьи воды глазъ по-
раженъ ея прозрачностью или отраженьемъ въ ней солнечнаго света,
то это восприятье сначала все-же апперципируется словомъ вода (при
чемъ произойдетъ суждение, соответствующее нашему: (это) вода!), но
всдедъ за темъ вывоветъ вь сознанье совершенно другой образъ и вто-
рично апперципируется связаннымъ съ этимъ последнимъ словомъ
свет (ла). Обозначивши новое восприятье черезъ х, первое входя-
щее въ сознанье слово черезъ а, второе черезъ Ь, можемъ выразить
весь процессъ такимъ образомъ: х — а = Ь‘, но х невыражается сло-
вомъ и несознается,' а потому для сознанья остается только а— Ь.

•) 81е11йЪ., 6г., 1. пой Р&., 330, Ср. ’АЧНг, ЬеЬгЪ. 4ег ЬЧ, 533—4.
Смыслъ предложена будеть: представляемое мною въ слове вода
действуете на меня такъ или есть для меня то, что представляемое
мною въ слове с в 4 т (ла). Точно такъ слово зеленый въ ста-
рину не только им4ло менее определенное значение, чкмъ то, какое мы
придаемъ ему теперь, не только означало светлый цв!тъ вообще, но
и, безъ сомненья, явственно обнаруживало связь съ опред4леннымъ
чувствецнымъ образомъ свйтлаго предмета, хотя нельзя сказать, съ ка-
. кимъ именно. Чувственный образъ звука, цвета есть самъ-въ-себ!

противоречие, потому-что мы видимъ не одинъ цвете, а цветной пред-
мегъ, и даже звукъ, котораго действительный источнике можетъ отъ
насъ скрываться, мы прьурочлваемъ къ тому предмету, со стороны ко-
его онъ слышенъ. Названья н4которыхъ цв4товъ еще и> теперь яв- '
ственно указывайте на чувственные образы, изъ коихъ они выделены:

) какъ голубой есть цвете голубя, соловой — соловья, пол.
п 1 е Ы е з к 1 — пв4тъ неб а, такъ и зеленый сначала мыслилось
не отдельно, какъ качество, а въ чувственном^ образе, который обни-
малъ предметъ, действье и качество и обозначался, положимъ, словомъ
гар или гр (ср. малор. гряный, зеленый и обычный переходъ г
въ з, р въ л). Когда слово это соединилось со словомъ трав а (вну-
тренняя форма коего, видная въ корне тру- (ти), 4сть, жрать, от-
куда о-тру-та и о-трав-а), то т4мъ самымъ созналось и отношение '*•*'*
двухъ до того разд4льныхъ чувственныхъ образовъ, и предложенье:
«трава зелена» значило: «то, что я представляю с и 4 дьюх значить для

4меня то, что я представляю свётлымъ»1). Мы неможемъ себе пред-
ставить- первоначальнаго предложенья иначе, какъ въ вид4 яветвеннаго
’ для говорящаго сравнения двухъ самостоятельно сложившихся чув-
ственныхъ образовъ, и по этому поводу напомнимъ 'сделанное выше
определение слова вообще, какъ средства асперцешци или, что то-же,

' средства сравнея!я. Въ языке н4тъ собственныхъ выражений, и ч4мъ бо-
лее точному анализу подвергнемъ мы слово, тЬмъ бол4е сходства обна-
ружить оно съ символическими выражетями позднейшей народной по-
эз1и, съ тою, конечно, разницею, что послйднья въ общей массе будутъ
гораздо сложнее и отвлеченнее первобытныхъ искомыхъ речешй.

Согласившись видеть сравнения въ первобытныхъ предложешяхъ,
вместе съ т4мъ мы должны будемъ привить ихъ несовершенство и не-
достаточность для целой мысли. Какъ-бы ни было прекрасно сравнение,
но оно заставляете насъ думать о многомъ, что вовсе не составляете
необходимой принадлежности мыслимаго субъекта, оно насъ развлекаете
или, лучше сказать, само есть отсутств1е той сосредоточенности, безъ

Словянск. (русск.) звюпый, как и зелье, от к. зел. —, тоже-
ственного с аитовск. ге 1 —, что въ маг. гНН «расти зеленея». Редк.
которой н^тъ строгаго мышленья. Положимъ, что сравненье старыхъ
супруговъ съ двумя пнями безъ отпрысковъ (срб. «Као два одс(ечена
пана») говорить намъ о сиротства, бездетности; но этотъ предикатъ
непосредственно присоединяется къ субъекту и заставляешь насъ пе-
рейти отъ человека къ дереву, жизнь котораго въ сущности совершенно
отлична отъ челов’Ьческой, прксосдиняетъ къ мысли о бездетной ста-
рости человека много такого, что. съ нашей точки, яедолжно-бы за-
ключаться въ этой мысли. То-же слЬдуетъ сказать о первояачальномъ
значенья предложен!#: «вода светла», «трава зелена»: они еще слишкомъ
напоминали случайную ассощащю воспрьятьй, хотя уже небыли ею въ
действительности. Ответь на возникаюпцй отсюда вопросъ о средствахъ.
какими мысль достигаешь той степени отвлеченности, которая даетъ
намъ возможность принимать сравненья за собственный выраженья и
непосредственно, недумая о постороянемъ, находитъ въ субъекгЬ из-
вестные признаки,—ответь на это найдется, если сообразимъ следую-
щее. Сказуемое въ лредложевьи: «трава зелена», разематриваемое
отдельно оть подлежащая, есть для насъ нс цв'Ьтъ изв'ктнаго пред-
мета, а зеленый пвйтъ вообще, потому-что мы забыли и внутреннюю
форму этого слова и тотъ определенный кругъ признаковъ (образъ),
который доводился ею до сознанья; точно-такъ и подлежащее трава
* даетъ намъ возможность безъ всякихъ фигуръ присоединить къ нему
известное сказуемое, потому-что для насъ это слово обозначаешь не
«служащее въ пищу», а траву вообще, дсакъ субстанцию, готовую при-
нять всяк!# аттрибутъ. Такое забвенье внутренней формы можетъ^/
быть удовлетворительно выведено изъ многократнаго повторенья про-)
^цесса соединенья словъ въ двучленный единицы. ЧЪмъ съ болынимъ’
количеством различныхъ подлежащихъ соединялось сказуемое зеленый,,
тЬмъ более терялись въ массе другихъ признаки образа, первона-
чально съ нимъ связаннаго. Способность забвее!я и вд'Ьсь, какъ при г
объединены чувственного образа до появленья слова, является сред-
ствомъ оттенить и выдвинуть впередъ известным черты воспр!ят!й. Но
оставляемое такимъ образомъ въ тЪни не пропадаетъ даромъ, потому-
что, съ другой стороны, ч'Ьмъ больше различныхъ сказуемыхъ перебы-
вало при слове трава, тФмъ на большее количество сужден!# раз-
ложился до того нераздельный образъ травы. Субстанщя травы, очи-
щаясь отъ всего посторонняго, вместе съ т'Ьмъ обогащается аттрибутами.

Всякое сужденье есть актъ апперцепщи, толкованья, познанья, такъ-
что совокупность сужден!#, на который разложился чувственный образъ, 5
4 можемъ назвать аналитическими познашемъ образа. Такая совокупность
есть понятье.

Потому-же, почему разложенье чувствениаго образа невозможно безъ
• слова, необходимо принять и необходимость слова для понятья. Мы еще
разъ приведемъ относящееся сюда место Гумбольта, гд4 теперь легко
будетъ заметить важную черту, дополняющую только-что сказанное о
пошгпи. «Интеллектуальная деятельность, вполн’Ь духовная и внутренняя,
проходящая н'Ькоторымъ образомъ безсл'Ьдно, въ звуке речи становится
чемъ-то вн^шнимъ и ощутимымъ для слуха... Она (эта деятельность) и
сама-по-себе (независимо отъ принимаема™ здесь Гумбольтомъ тожде-
ства съ языкомъ) / заключастъ въ себе необходимость. соединеп!я со
звукомъ: безъ этого мысль нсможетъ достигнуть ясности,
представ ле н!е (т. е., по принятой нами терминолопи, чувственный
образъ) неможетъ стать . лонят!емъ»г). Здесь признается
тождественность ясности мысли и и снят! я, и это верно, потому-
что образъ. какъ безъименный конгломератъ отд'Ьльныхъ актовъ души,
яесуществуетъ для самосознанья и уясняется только по мере того,
какъ мы раздробляемъ его, превращая посредствомъ слова въ суждешяэа
совокупность коихъ составляетъ поняне. Значение слова при этомъ
условливается его чувственностью. Въ ряду сужден!й, развивающихся
изъ образа. последующ!# возможны только тогда, когда предтпествующгя
объективированы въ слове. Такъ, шахматному игроку нужно вид'Ьть пе-
рсдъ собою доску съ расположенными на ней фигурами, чтобы делать
ходы, сообразные съ положешемъ игры; какъ для него сначала смутный
и шатк!й планъ уясняется по ы'Ьр'Ь своего осуществлен!#, такъ для
мыслящаго— мысль по мере того, какъ выстудаетъ ея пластическая
сторона въ слов! и, вместе, какъ разматывается ея клубокъ. Можно
играть, и неглядя на доску, при чемъ непосредственное чувственное
воспр1ят1е доски и шашекъ заменяется воспомииатемъ; явлете это
только потому принадлежать къ довольно рЪдкимъ, что такое крайне-
спещализированное мышлеаге, какъ шахматная игра, лишь для немно-
гихъ есть дело жизни. Подобяымъ образомъ можно думать безъ словъ,** •
ограничиваясь только болйе-мен'Ье явственными указаниями на нихъ или
же прямо на самое содержанхе мыслимаго, и такое мышление встре-
чается гораздо чаще (напр., въ наукахъ, отчасти заменяющихъ слова
формулами), именно вс.тЬдств1е своей большей важности и связи со
многими сторонами человеческой жизни. Неследуетъ, однако, забывать,
что уменье думать по-человечески, но безъ словъ, дается только сло-
вомъ, и что глухонемой бевъ говорящихъ или выучеяныхъ говорящими
учителями в4къ оставался-бы почти животнымъ.

х) 11еЬ. Ше УегасЪ., 51. «Баз Вепкеп капп зоюз! шсМ гиг ЬеиШсВкеН §е!ап-
&еп, <Не У’ЗгзйеИипс' щсЫ хит Ве§пГГ тсегйеп». — Здесь Потебня подчеркивает
в скобках, что Уог8€е11ип$ — представление— он, по принятой им терминологии, на-
зывает чувственным образом, а не представлением, так как трудно было
перевести иначе. Редк. • э -
Съ ясностью мысли, характеризующею понята, связано другое его
свойство, именно то, что только понятие (а вместе съ тймъ и слово,
какъ необходимое его условие) вносить идею законности, необходимости,
порядка въ тртъ м!ръ, которымъ человек* окружает* себя и который
ему суждено принимать за действительный. Если уже, говоря о чело-
веческой чувственности, мы видели въ ней стремлеше, объективно
оценивая восгцляпя, искать въ них* самих* внутренней законности,
строить изъ них* систему, въ которой отношения членовъ столь-же
необходимы, какъ я члены сами-по-себ4: то это было только признан!*
емъ невозможности иначе отличить эту чувственность отъ чувственности
животныхъ. На дЬе упомянутое стремлеые становится заветным*
только въ слове и развивается въ понята. До-сихъ-поръ форму влитая
предшествующих* мыслей на посл'Ьдуюпця мы одинаково могли назы-
вать сужденьем*, апперцепшею, связывала-ли эта последняя образы или
представления и понятая; но, принимая быта познавая, исключительно ;
свойственнаго человеку, мы темь самым* отличали известный родъ !
апперцепцш отъ простого отнесенья новаго воспрьяпя къ сложившейся 1
прежде схеме. Здесь только яснее скажем*, что собственно челов'Ьче- \
окая апперцепцш, сужденье представления и понятая, отличается отъ
животной тЬмъ, что раждаетъ мысль о необходимости соединенья своих* •
членовъ. Эта необходимость податлива: предъ лицом* всякаго новаго
сочетания, уничтожающая прежшя, эти посл^дн1Я являются заблужде-
шемъ; но и то. что признано нами за ошибку, въ свое время имело
характер* необходимости, да и самое понята о заблужденья возможно
только въ ду1п-&, которой доступна' его противоположность. Когда Фи-
линпъ сказалъ Наеанаилу: «мы нашли того, о ком* писал* Моисей въ
закона и пророки, Тисуса, сына 1осифова, изъ Назарета», и когда На-
еанаилъ отвечал* ему: ^можетъ-ди что путное быть изъ Назарета»,
онъ, какъ сам* потомъ увидел*, ошибался; но очень неполное понята
о человеке, родом* изъ Назарета, было для него готовою нормою,
съ которою ‘необходимо должно было сообразоваться все, что будеть
отнесено къ ней впоследствии. Такге примеры на каждом* шагу въ "
жизни. Неостанавливаясь на такихъ однородныхъ съ упомянутым*
случаяхъ, какъ употребление руководящих* нашимъ мнением* понятий
. капала, хохла, цыгана, жида, Собакевича, Манилова, мы заметим*, что
и тамъ, гд4 н4тъ клички, лет* ни явственной похвалы, ни порицания,
общее служить, однако, законом* частному. Если известная по-
словица: «курица не птица, прапорщик* не офицер*» предполагаетъ
знанье, какова должна быть настоящая птица, настоящ!й офицер*,
то определяющее понятье иди слово въ простомъ утверждении «это—
птица» или «птица!» должно тоже содержать въ себ! закон* объясни-
емаго, хотя въ выраженш «птица», въ которомъ одинъ член* аппер-
депщи — еще чувственное воспртяпе, неполучившее обдйлки, необхо-
. димой для дальнййптихъ успйховъ мысли, этотъ законъ — еще только
въ зародышй. Такимъ законодательнымъ схемамъ подчиняетъ челов'Ькъ
"* и вей свои дййствтя. Производи, собственно говоря, возможенъ только
на дйлй, а не въ мысли, не на словахъ, которыми челов'Ькъ объясняете
свои побуждения. Самодуръ, въ расплохъ принужденный. къ отвйту, на
чемъ онъ осяовываетъ свою дурь, скажетъ: «я такъ хочу», отвергая
всякую мйру своихъ дййствтй, сошлется, однако, па свое я, какъ на
законъ. Но онъ'самъ недоволенъ своимъ отвйтомъ и сдйлалъ его только
потому, что ненашелъ другого. Кажется трудяымъ представить себй
«яс уо1о», сказанное не въ шутку, но безъ гнйва. Въ недалекомъ отъ
него, но болйе спокойномъ: «такой ужъ у меня норовъ», слышится из-
виненте и болйе явственное сознайте необходимости, съ какою изъ
, иввйстныхъ нравственныхъ качествъ вытекаютъ тй, а не друпя дйй-
ств1я. Чаще произволъ ищетъ оправдашя внй себя, въ мысли, что «на
томъ свйтъ стоить» и т. п., при чемъ ясно выступаеть сознайте за-
кона отдйльныхъ явлешй. Какъ сами себя осуждаемъ за «зте уо1о»,
такъ вчужй то. для чего неможемъ пртискать закона, чтб «ни ракъ. ни
'рыба», тймъ самымъ становится для насъ достойнымъ порицашя.

Изъ сказаннаго можно видйть, что мы яепредполагаемъ въ соотвйт-
ствующихъ человйческихъ форыахъ душевной деятельности животныхъ.
Если собака обнаруживаете радость при стукй тарелокъ,. или если
отогнанная гуртовщикомъ скотина ревете, невстрйчая знакомыхъ нред-
метовъ; если птица съ крикомъ кружится надъ разореннымъ гнйздомъ,
то въ первомъ случай произошло нйчто въ родй положительнаго сужде-
ния (новое воспртяпе есть сумма прежнихъ, т. е. сливается съ ними),
въ двухъ другихъ — нйчто въ родй суждения отрицательнаго (новое
неесть прежнее, т. е. несливается со входящимъ въ сознайте прежнимъ).
Но лпгдй нйтъ внутренняго единства между членами сочетали. потому-
что нигдй одинъ членъ неявляется закономъ, который-бы управляли
Другими. Внутреннее единство, противоположное механичности сочета-
ли, тождественно для насъ съ сознащемъ необходимости или случай-
ности. Это единство сводится на отношенте между предметом* и его
признакомъ, субстанщею и аттрибутомъ или акциденцтею. Въ жияот-
номъ мы потому-же отрицаемъ созяанте необходимости, почему не-
приписываемъ ему вообще способности критически относиться кт> ме-
ханическому течению своихъ воспртяттй, почему непредполагаемъ въ
немъ разложения чувственныхъ данныхъ на предметы и признаки

Слово неесть, какъ и елйдуетъ изъ предыдущаго. внешняя при-
бавка къ готовой уже въ человйческой душй идей необходимости. Оно

*) Ср. ЪоТге, Мккгокозт, I, 253—6: II, 231—2 277—К. 280—3.
« есть вытекающее изъ глубины человеческой природы средство создавать
| 9ту идею, потому-что только посредствомъ него происходить и разло- I
жеше мысли. Какъ въ слове впервые человекъ сознаетъ свою, мысль, I
такъ въ немъ-же прежде всего онъ видитъ ту законность, которую
потомъ переносить на ыгръ. Мысль, вскормленная словомъ, начинаетъ
относиться непосредственно къ самимь поляпямъ, въ нихъ находить
искомое знаше. на слово-же начинаетъ смотреть, какъ на лосто-
ронн(й и произвольный знакъ, и предоставляешь спещальлой науке
искать необходимости въ целомъ зданги языка и въ каждомъ отдельномъ
|го камне.

(/ Столь-же важную роль итраетъ слово и относительно другого свой-
ства мысли, нераздельнаго съ предшествующимъ, именно относительно
стремленья всему назначать свое место въ системе. Какъ необходимость
достигаешь своего развипя въ поняли и науке, исключающей из себя
все случайное, такъ и наклонность систематизировать удовлетворяется
наукою, въ которую невходитъ безсвязное. Путь науке уготовляется ’
словомъ. «Нередко», говорить Лоце, «кажется, будьто мы невполне
знаемъ известный предметъ, свойства коего мы изследовали со всехъ
стороиъ, полный образъ коего мы уже оставили, если незнаемъ его'
имени. По-видимому, только звукъ слова мгновенно разсеваетъ эту тьму,
хотя этотъ звукъ ничего неприбавляетъ къ содержанию, хотя далеко
не всегда слово объясняетъ предметъ указангемъ его места въ ряду
другихъ или въ объеме высшаго поняпя» (сочетания въ род! нашихъ:
трость—дерево, китъ — рыба, нем. \Уа1ШзсЬ, Вепп-
Шег—довольно редки). «Ботанизирующей молодежи доставляетъ удо-
ьольствге узнавать латинская названия растенгй», или, чтобы взять более
знакомый намъ примерь, мы заботливо узнаемъ у ямщика имя встреч-
ной деревушки, хотя что-же намъ даетъ, по-видимому, собственное имя?
«Намъ мало воспр1ят1я предмета; чтобы иметь право на быт, этотъ'
предметъ додженъ быть частью расчлененной системы, которая имеетъ
значеше сама-по-себе, независимо отъ нашего знатя. Если мы не въ
силахъ действительно определить место, занимаемое известнымъ явле-
ягемъ въ целомъ природы, то довольствуемся однимъ иыенемъ. Имя
свидетельствуешь намъ, что вниманье многихъ другихъ покоилось уже
на встреченномъ нами предмете; оно ручается намъ за то, что общ!й
разумъ (1пге11!§епг). по-крайней-мере, пытался уже и этому предмету
назначить определенное место въ единстве бол^е обширнаго целаго.
Если имя и яедаетъ ничего новаго, яикакихъ частностей предмета, то
оно удовлетворяешь человеческому стремлению постигать объективное
значение вещей, оно представляетъ незнакомое намъ чемъ-то не безъ-
известнымъ общему мышление человечества, но давно уже постановлен-
нымъ н а свое место. Потому-то произвольно данное нами имя неест
имя; недостаточно назвать вещь, какъ попало: она действительно должна
•такъ называться, какъ мы ее зовемъ; имя должно быть свидетельством^,
/что вещь принята въ шръ общепризнаннаго и позналнаго, и, какъ
прочное определение вещи, должно ненарушимо противустоять личному
произволу И). Все выписанное здесь кажется вполне справедливым^ и
наломинаетъ мысль Гумбольта: «бргесЬеп Ье1зЩ зе!п Ъезопйегез Вепкеп
ап баз аИдетеше апкпйр(ео», говорить значить связывать свою личную
узкую мысль съ мышлешемъ своего племени, народа, человечества. Намъ -
остается только прибавить, что только въ ту пору, когда человеку стала
болке-менке доступна научная система поняпй, слово на самомъ дклк
вносить въ мысль весьма мало: первоначалъно-же оно, действительно,
даетъ новое содержите, указывая на отношешя мыслимой единицы къ
ряду другихъ. Въ этомъ можно убедиться, напр., изъ всякаго разум-
паго, основаннаго на языке, миоологическаго изслкдовашя. Въ известные
перюды живость внутренней формы даетъ мыйи возможность проникать
въ прозрачную глубину языка; слово, обозначающее, положимъ, старость
человека, своимъ сродствомъ со словами для дерева указываешь на
миеъ о происхождении людей изъ деревьевъ, по-своему связываешь чело-
века и природу, вводить, следовательно,мыслимое при слове старость
въ систему своеобразную, не соответствующую научной, но предпола-
гаемую ею.

Указанный до-сихъ-поръ отношения понятая къ слову сводятся къ
следующему: слово есть средство образоватя понятая, и притомъ не
внешнее, не такое, каковы изобретенный человккомъ средства писать,
рубить дрова й проч., а внушенное*самою природою человека и неза-
менимое; характеризующая понят1е ясность (раздельность признаковъ),
отношен(е субстанции къ- аттрибуту, необходимость въ ихъ соединена,
стремлеше поняпя занять мксто въ системк: все это первоначально до-
стигается въ слове и преобразуется имъ такъ, какъ рука прообразуешь
всевозможный машины. Съ этой стороны слово сходно съ понят!емъ, но
здесь-же видно и различие того и другого.

/ Понят1е, разематриваемое психологически, т. е. не съ одной только
стороны своего содержав 1я, какъ въ логикк, но и со стороны формы
своего появления въ дкйствительности, однимъ словомъ — какъ деятель- •
яость, есть извксгное количество суждешй, елкдовательно, не одииъ! ‘
актъ мысли, а целый рядъ ихъ. Логическое понятие, т. е. одновременная
совокупность признаковъ, отличенная отъ аггрегата признаковъ въ
образк, есть фикд1а, впрочемъ, совершенно необходимая для науки. Не-
смотря на свого длительность, психологическое понят!е имкетъ внутрен-
нее единство. Въ нккоторомъ смысле оно заимствуешь это единство отъ

1) ЬоШ, М1кг., ц, 238—9.
чувственна?» образа, потому-что, конечно, если-бы, лапримйръ, образъ
дерева неотдйлнлся отъ всего постороння?», которое воспринималось
вмйстй съ ними, то и разложение его на суждеюя съ общими субъ-
ектомъ было-бы невозможно; но какъ о единстве образа мы знаемъ
только черезъ представлен!» и слово, такъ и рядъ суждешй о предмет^
связывается для насъ тймъ-же словомъ. Слово можетъ, следовательно,
| ^одинаково выражать и чувственный образъ и поняпе. Впрочеми, чело-
• В'Ькъ, некоторое время пользовавшейся словомъ, развй только въ очень
рйдкихъ случаяхъ будетъ разуметь подъ ними чувственный образъ,
обыкновенно-же думаетъ при немъ рядъ отношешй: легко представить
себе, что слово солнпе можетъ возбуждать одно только воспоминаше
о св'Ьтломъ солнечномъ круг4; но не только астронома, а и ребенка или
дикаря оно заставляетъ мыслить рядъ сравнен^ солнца съ другими
приматами1), т. е. понят!», болйе или менйе совершенное, смотря по
развитпо мыслящаго, напр., солнце — меньше (или же многими больше)
земли; оно колесо (или имйетъ сферическую форму); оно благодетельное
или опасное для человека божество (или безжизненная матерхя, вполне
подчиненная механическими законами) и т. д. Мысль наша, по содер-
жангю, есть или образъ, или понятге; третья?» средняго между тймъ и V
другими нйтъ; но на пояснении слова ноняпемъ или образомъ мы оста-
навливаемся только тогда, когда особенно ими заинтересованы, обыкно-
венно-же ограничиваемся одними только словомъ. Поэтому мысль со
стороны формы, въ какой она входитъ въ сознан!». можетъ быть не
только образомъ или поняпемъ, но и представлешемъ или словомъ.
Отсюда ясно отяошен!е слова въ ^понятно. Слово, будучи средствомъ

(Дразвйпя мысли, измйнешя образа въ понят!е, само несоставляетъ ея •
с»дер|жан!я. Если помнится центральный признаки образа, выражаемый
словомъ, то онъ, какъ мы уже сказали, имеетъ значение не самъ-по-
себй,/ а какъ знаки, символъ извйстнаго содержанья; если вместе си
обрааоватемъ поняпя теряется внутренняя форма, какъ въ большей
части напшхъ словъ, принимаемыми за коренный, то слово становится
чистыми указашемъ на мысль, между его звукомъ и содержан1емъ не-
остается для сознаюя говорящаго ничего средняго. Представлять зна-
чить, слйдовательно, думать сложными рядами мыслей, нжводя почти
ничего изъ этихъ рядови въ совнаже. Съ этой стороны зйачеюе слова
для душевной жизни можетъ быть сравнено съ важностью буквепнаго
обозначая численныхъ величднъ въ математике пли со значенгемъ
различиыхъ средству замйняющкхъ непосредственно ценные предметы
(напр., денегъ, векселей) для торговли. Если сравнить создан!» мысли

Так во 2-м и 3-ем изданиях, но м. б. следует читать «предметами»?

• Прим. редактора.
съ приготовленхемъ ткани* 1), то слово будетъ ткадк1й челнокъ, разомъ |
проводяпцй утокъ въ рядъ нитей основы к заменяющей медленное
плетенье2). Поэтому несправедливо было-бы упрекать языкъ въ томъ.
что онъ замедляетъ течете нашей мысли. НЪтъ сомненья, что те дей-
ствия вашей мысли, который въ мгновеше своего совершения ненужда-
ются въ непосредственномъ пособш языка, происходят очень быстро.
Въ обстоятельствахъ. требующихъ немедленного соображения и д4йств1я,
напр., при неожиданном вопросе, когда многое зависитъ отъ того,
каковъ будетъ нашъ отв'Ьтъ, челов’Ькъ до ответа въ одно почти неде-
лимое мгновеше можетъ безъ словъ передумать весьма многое. Но языкъ
не отнимаетъ у человека этой способности, а, напротивъ, если недаетъ,
то, по-крайней-мере, усиливав тъ ее. То, что называюсь житейскимъ,
научнымъ, литературнымъ тактомъ, очевидно, предполагаем мысль о
жизни, науке, литературе, — мысль, которая немогла-бы существовать
безъ слова. Если-бы человеку доступна была только безсловесн&я бы-
строта р$шен1я, и есля-бы слово, какъ условге совершенствовашя, было
нераздельно съ медленностью мысли, то все-же эту медленность елйдо-
вало-бы предпочесть быстроте. Но слово, раздробляя одновременные
акты души на последовательные ряды актовъ, въ то-же время служитъ
опорою врожденнаго человеку стремления обнять многое однимъ не-
раздельнымъ порывомъ мысли. Дробность, дискурспвность мышленья,
приписываемая языку, создала тотъ стройный м1ръ, за пределы коего
мы, разъ вступивши въ нихъ, уже невыходимъ; только, забывая это,
можно жаловаться, что именно языкъ мешаетъ намъ продолжать тво-
рение. Крайняя бедность и ограниченность сознанхя до слова неподле-
житъ сомнетю, и говорить о несовершенствахъ и вреде языка вообще

О 2^ а г мГв шН йег Ое1апкеп-РаЬпк.

вйНетет. ^еЬег-Мс15^гъ1йк,

АУо ет ТгШ ^аизепй. Га^еп ге$1, •

Иде ЗсЪКПеш ЬегйЬсг ЫпйЪег зсЫоззвп;

И1е КЯЛеп пп^езвкеп ГИеззеп,

Е1п 8сЫа§ Ьаизепа УегЫпДип^еп зсЫй^.
бгоеШ (Е а и з I).

I часть. Разговор Мефистофеля с учеником.

Ибо на фабрике мышленья,—

Что в ткацком, так сказать, станке:

В нем очень сложно управленье;
А сида — только в челноке.
Один удар — сто петель вьется,
И тысяча узлов плетется. \

(Перевод Н. Голованова). Редк~
81е1п1Ьа1. 2нг ЗргасЬрЬИоворЫе, ХвПзсЬгШ топ ИсЫе пгк! ЦНЫ, ХХХИ,
197-201. *
было-бы уместно только въ тако^ъ случае, если-бы мы могли принять
за достоянье человека недосягаемую ц4ль его стремлешй, божественное
совершенство мысли, примиряющее полную наглядность и непосред-
ственность чувственныхъ воспрьятьй съ совершенною одновременностью ..

| и отличностью мысли.

Слово можетъ быть орудьемъ, съ одной стороны, разложения, съ
' другой — сгущенья мысли единственно потому, что оно есть пред-
ставленье, т. е. не образъ, а образъ образа. Если образъ есть актъ со-
знанья, то представленье есть познанье этого сознанья. Такъ-какъ про- •
стое сознанье есть деятельность не посторонняя для насъ, а въ насъ .
происходящая, обусловленная нашимъ существомъ, то сознанье.
или есть то. что мы называемъ самосознаньемъ, или полагаетъ
ему начало и блпжайшимъ образомъ сходно съ нимъ. Слово рождается
въ человеке невольно и инстинктивно, а потому и результата его, са- .
мосознаше, должно образоваться инстинктивно. Здесь яайдемъ противо- -
рйчье, если аттрибутомъ самосознанья сд'Ьлаемъ свободу и намеренность.

Если-бы въ то самое мгновенье, какъ я думаю и чувствую, мысль
моя и чувство отражались въ самосозяающемъ я, то, действительно,
упомянутое противоречье имело-бы полную силу. На стороне я, какъ
объекта, была-бы необходимость, съ какою представленья и чувства,
сменяя другъ друга, безъ нашего ведома образуютъ т! или друпя со-
четанья; на стороне я, какъ субъекта, была-бы свобода, съ какою это •
внутреннее око то обращается къ сцене душевной жизни, то отвращаг
ется отъ нея. Я сознающее и я сознаваеяое неимели-бы ничего общаго;
я, какъ объекта, намъ известно, изменчиво, усовершимо; я, какъ субъ-
екта, неопределимо, потому-что всякое его определенье есть содержанье
мысли, предмета самосознанья, нетождественный съ самосознающьгмъ я;
оно неизменно и неусовертпимо, по-крайней-мере неусовершимо понят-
нымъ для насъ образомъ, потому-что предикатовъ его, въ Ъоихъ должно
происходить измененье, мы незнаемъ. Допустивши одновременность со-
знаваемаго и сознающаго, мы должны отказаться отъ объясненья, по-
чему самосознанье прьобрегается только долгимъ путемъ. развитья, а не
дается намъ вместе съ сознаньемъ. ,

Но опыта показываетъ, что настоящее наше состоянье неподлежитъ
нашему наблюденью, и что замеченное нами за собою принадлежать
уже прошедшему. Деятельность моей мысли, становясь сама предметомъ ,
моего наблюденья, изменяется известнымъ образомъ, перестаетъ быть
собою; еще очевиднее, что сознанье чувства, следовательно, мысль, не-
есть это чувство. Отсюда можно заключить, что въ самосознаньп душа
не раздвояется на сознаваемое и чисто сознающее я, а пере- з!
ходить отъ одной мысли къ мысли объ этой мысли, т. е. къ другой Ц
мысли, точно такъ, какъ при сравненья отъ сравниваема™ къ тому, съ ••
ч!мъ сравнивается. Затрудненья, встр!чаемыя при объяснении самосо-
знанья, понятаго такимъ образомъ, тЬ-же, что и при объясненья про-
стого сравнения. Говоря, что сознаваемое въ процесс! самосознанья есть >
прошедшее, мы сближаемъ его отношение къ сознающему я съ т!мъ
отношен 1емъ, въ какомъ находится прочитанная нами первая половина
пергода ко второй, которую мы читаемъ въ данную минуту, и которая,
дополняя первую, сливается съ нею въ одинъ актъ мысли. Если я го-
ворю: «Я думаю то-то», то это можетъ значить, что я прилаживаю та-
кую-то свою мысль, въ свое мгновенье поглощавшую всю мою умствен-
ную деятельность, къ непрерывному ряду чувственныхъ воспрьятьй,
мыслей, чувствъ, стремлений, составляющему мое я; это значитъ, что я
апперципирую упомянутую мысль своимъ я, изъ котораго въ зту ми-
нуту можетъ находиться въ сознанш очепь немногое. Апперципирующее
не есть зд!сь неиз.ч'Ьнное чистое я, а, напротивъ. есть н!что очень
изменчивое, наростающее съ общпмъ нашимъ развитьемъ; оно не то-
ждественно, по однородно съ апперципируемыми подлежащимъ самосо-
знание; можно сказать, что при самосознанья данное состояние души не
отражается въ ней самой, а находится подъ наблюденьемъ другого его
состоянья, т. е. известной, бол!е или мен!е определенной мысли, Такъ,
папр., спрашивая себя, непроронплъ-ли я лшпняго слова въ разговор!
съ такймъ-то, я стараюсь дать отчетъ не чистому я и не всему содер-'
жанпо своего эмпирическаго я, а только одной мысли объ томъ, что
следовало мн! говорить съ этпмъ лицомъ,— мысли, безъ сомпънья, свя-*
занной со вс!мъ моимъ прошедшимъ. Такъ у психолога изв!стный на-
учный вопросъ. ц!ль, для которой онъ наблюдаете за собою, есть вм!ст!
и наблюдающая, господствующая въ то время въ его сознанья частица
его л. Рассматривая самосознанье съ такой точки, съ которой оно сходно
со всякою другою апперцепщею, можно его вывести изъ такихъ нена-
мЬренныхъ душевныхъ д!йствьй, какъ апперпеьщья въ слов!, т. е.,
представленье.

Доказывая, что представленье есть инстинктивное начало самосо- •
зная1я, несл!дуетъ, однако, упускать изъ виду, что содержание самосо-
знанья, т. е. разд!лен!е всего, что есть и было въ сознанья, на я и не
я, есть н!что постоянно развивающееся, и что, конечно, въ ребенк!, '
только-что начинающемъ говорить, пенайдемъ того отд!ленья себя отъ
мьра, какое находитъ-въ себ! развитый человйкъ. Если для ребенка
въ первое время его жизни все, приносимое его чувствами, все содер-
жанье его души есть еще нерасчлененная масса, то, конечно, самосознанья
въ немъ быть неможетъ, но есть уже необходимое условье самосознанья;
именно невыразимое чувство непосредственной близости всего находя- '
щагося въ сознанья къ сознающему субъекту. Н!которое понятье объ
втомъ чувств! взрослый челов'Ькъ можетъ подучить, сравнивая живость

Мысль и язык. 9
ощущенгй, какими наполняют!, его текущая мгновения жизни, съ т1иъ
болыпиыъ или меньшимъ спокойствхемъ, съ каким!. онъ съ высоты на-
4 стоящаго смотритъ на свое прошедшее, котораго онъ уже нечувствуетъ
своимъ, или — съ равяодушвымъ отношешемъ человека ко вн4шнимъ
предметамъ, несоставляющимъ его личности. На первыхъ порахъ для
ребенка еще все — свое, еще все — его я. хотя именно потому, что онъ
незнаетъ еще внутренняго и внйганяго, можно сказать и наоборотъ, что
для него вовсе нйтъ своего я. По мйрй того, какъ известный сочета-
ния воспргятш отделяются отъ этого темнаго грунта, слагаясь въ образы
предметовъ, образуется и самое я,—составъ этого я зависитъ ой. того,
на сколько оно выделило изъ себя и объективировало не я, или, на-
оборотъ, отъ того, насколько само выделилось изъ своего мТра: все
равно, скажемъ-ли мы такъ или иначе, иотому-что исходное состоите
сознашя есть полное безразлнч1в я я не я. Ходъ объективировали
цредметовъ можетъ быть иначе названъ процессомъ образования взгляда
на м!ръ; онъ не выдумка досужихъ головъ: разныя его степени, замет-
ный въ нед4лимомъ, ловторяетъ въ кодоссальныхъ размйрахъ история
человечества. Очевидно, напр., что когда м!ръ существовалъ для чело-
вечества только какъ рядъ жявыхъ, более или менее человекообраз-
ныхъ существъ, когда въ глазахъ человека светила ходили по небу не
въ силу управляющих!, или механическихъ законовъ, а .руководясь сво-
ими соображешями; очевидно, что тогда человекъ мепее выделялъ себя
изъ игра-,-что м(ръ его былъ более субъективенъ, что темъ самымъ п
составъ его я былъ другой, чемъ теперь. Можно оставаться при успо-
коительной мысли, что ваше собственное М1росозерцаи1е ес1гь верный
снимокъ съ действительного аира, но нельзя-же намъ невидеть, что
именно въ сознанш заключались причины, почему человеку перюда мц-
еовъ м!ръ представлялся такимъ, а не другимъ. Нужко-ли прибавлять,
что считать созданье миеовъ за- ошибку, болезнь человечества, значить
думать, что человекъ можетъ разомъ начать со строго-научной мысли.
- значитъ полагать, что мотылекъ заблуждается, являясь сначала червя-
комъ, а не мотылькомъ?

Показать на дйле участие слова въ образовании последовательна»)
' ряда системъ, обнимающихь отношения личности къ природе, есть основ-
ная задача нсторш языка: въ общихъ чертахъ мы верно поймемъ зна
ченте этого участия, если приняли основное полижете, что языкъ есть
средство не выражать уже готовую мысль, а создавать ее, что онъ иг
отраженге сложившагося миросозерцания, а слагающая его деятельность.
Чтобъ уловить свои душевныя движешя, чтобы осмыслить свои вне”
н1я вбслрьятгя, человекъ долженъ каждое изъ нихъ объективировать т;
слове и слово это привести въ связь съ другими словами. Для пони-
ман!я своей и внешней природы вовсе небезразлично, какъ предел -
‘ Я» \

вляется намъ эта природа, посредствомъ какихъ именно сравненья стали
ощутительны для ума отдельный ея етихш, насколько истинны для насъ
сами эти сравнения, однимъ словомъ — небезразличны для мысли: пер-
воначальное свойство и степень забвенья внутренней формы слова.
Наука въ своемъ теперешнемъ виде немоглагбы существовать, если-бы,
наир., оставивши ясный сл'йдь въ языке сравненья душевлыхъ движе-
нья съ огнемъ, водою, воздухомъ, всего человека. съ растешемъ и т. д.
неполучили для насъ смысла только риторических!, украшеньй или не-
забылись совс1;мъ: но т’Ьмъ-немен'Ье она развилась изъ миоовъ, обра-
зованныхъ посредствомъ слова. Самый миеъ сходенъ съ наукою въ томъ.
что и онъ произведенъ стремленьемъ къ объективному познанью мьра.

Чувственный образъ, исходная форма мысли, вместе и субъекти- *
венъ, потому-что есть результата намъ исключительно принадлежащей
деятельности и въ каждой душе слагается иначе, и объективенъ, по-
тому-что появляется при такихъ, а не другихъ внешнихъ возбужде-
ньяхъ и проицируется душою. Отделять эту последнюю сторону отъ той,
которая недается человеку внешними влияньями и, следовательно, при-
надлежать ему самому, можно только посредствомъ слова, речь нераз-
дельна .съ покиматемъ, и говорящей, чувствуя, что слово принадлежит,
ему, въ то-же время предполагаетъ. что слово и представленье несо-
ставляютъ исключительной, личной его принадлежности, потому-что по-
нятное говорящему принадлежать, следовательно, и этому последнему.

Быть-можетъ, мы невпадаемъ въ противоречье со сказаннымъ выше
о высокомъ значеньи слова для развитья мысли, если позволимъ себе
сравнить его съ игрою, забавою. Сравненье «п*ез1 раз ьаьеоп», но оно,
какъ говорятъ, можетъ навести на мысль. Забавы нельзя устранить изъ
жизни взрослаго л серьознаго человека, но взрослый долженъ судить о
ея важности не только по тому, какое значенье она ым-Ьетъ для него
теперь, а и по тому, что значила она для него прежде, въ детстве.
Ребенокъ еще недвоитъ своей деятельности на .трудъ и забаву, еще
незнаетъ другого труда, кроме игры; игра—приготовленье къ работ!;,
игра для него ысчерпываетъ лучшую' часть его жизни, и потому онъ
высоко ее ценить. Точно такъ мы неможемъ отделаться отъ языка,
хотя во многомъ стоимъ выше его (во многомъ — ниже, насколько от-
дельное лицо ниже всего своего народа); о важности его должны судить ’
не только по тому, какъ мы на него смотримъ, но и по тому, какъ ;
смотрели на него предшествуюице века. Невдаваясь въ серьозныя насле-
дованья. мы здесь только намекнемъ на отчасти известные факты, ха-
рактеризующее этотъ взглядъ темныхъ веков!..

Теперь и въ простомъ народе заметно некоторое равнодушье къ
тому, какое именно изъ многихъ подобныхъ словъ употребить въ дан-
номъ случай. Судя по ийкоторымь пословицамъ (напр., «не умеръ Да-
нило, болячка вдавила»), народу кажется смйшнымь невидйть тождества
мысли за различхемъ словъ1). На такой степени развила, какъ та. на
которую указывают» подобный пословицы, находимся мы. За словомъ,
которое намъ служить только указан!емъ на предметъ, мы думаемъ
видеть самый предметъ, независимый отъ нашего взгляда2). Не то
предполагаем'! во времена далекая отъ нашего и даже во многихъ слу-
чаясь въ современномъ простомъ народ!. употребляющемъ упомяпутыя
пословицы. Между родными словомъ и мыслью о предмет! была такая
гйсная связь, что, паоборотъ, измйнсл^е слова казалось непременно
изм’Ьненхемъ предмета. Въ прим’Ьръ этого Ляцарусъ приводить анекдотъ
про н-Ьмца, который къ страняостямъ французовъ прпчислялъ то. что
хлйбъ они называютъ «1ц раит». В!>дь мы-же, ответили ему Другой,
говорить «В г0(1». — Да, сказали тотъ, но оно Вго<1 и есть. Слйдуетъ
заметить, что для этого нймца была уже, безъ соан’Ьпья, потеряна
внутренняя форма слова Вгой°), оно ничего ему не объясняло, а
между тймъ казалось единственно законнымъ иазвав1емъ хлйба4). Это
даетъ намъ право предположить, что въ то время, когда слово было

*) Ср. поиск. <М1е к!]его, 1по ра!к$ серб. Еще по шуи, век по врагу. Срп.
Поел. Кар. 2..> Еще уярао, веВ узео, да нико не види, 1Ь. 219; Не бо|им се, ш*

меде страх (говорится В7> шутку, когда кто скажет*, чуо пебоптся), 1Ь, 191. «Узео
наше о га я ло па ну надьео ине оцило». когда, кто, взявши чужое, переиначить
его немного, чтобъ неузнали, 1Ь. 830 и пр.

5) Поэтому мы имкемь возможность сосредоточить мысль на слове, ваятомъ от-
дельно отъ своего содержан1я, что довольно затруднительно для ребенка Выли сы заем ъ
относящееся сюда м'Ьсто изъ предисловия къ одному малоизвестному букварю: <Можетъ
случиться, что ученикь не будетъ отделять слова отъ предмета, напр., если спросить
его, какой звукъ (т. е. какая гласная) въ слове столь, можетъ случиться, что онъ
будетъ смотреть на столь и пеиаюдкть тамъ никакого звука. Въ такомъ случае
нужно довести его до того, чтобы онъ хоть представлять себе слово, какъ нечто
отдельное отъ предмета. Этою можно достигнуть объясиед1емъ неизвестных* ему .
словъ». ЗавадскИ 4

8) По Гримму, Ь г о В родственно .с англ. ЬгеоЪап и предполагаемым дри.
и. Ъг1о1ая, ЪгесЬеп, ломать, так, что Ьго1 — то, что ломают пли кусают,
дробят зубами.

(Срази. словенок. кгпсЬ, стар. сд. оукроухъ. Дрим. редактора).

*) Можно, кажется, найти довольно подобных* славянских* анекдотовъ и по-
, словицъ. «Ее познщем ]а нашега б у нт ура» (кукурузной или пшеничной каши),
казао некакав херцеговац, вад де чу о, дье турци б у я г у р зову пилавом, нас
што га по босни турци, особато енромашнщн, занста и зову в у потреблю) у—као
пиринач (т. е. вместо пилаву изъ риса). Поел. 208. Херцеговинецъ (падъ которымъ
сербъ подсмеивается, какъ великоросаянинъ над* хохлоиъ) неузналъ знакомой каши,
потому-что ее назвали непривычным* для ною именем*. Ср. также: <Кад би трговап
св аг да добивао (если-бы всегда получил* барышь), не би се звао Ярговац, него
добивалац», 1Ъ. 115, «Ловац, да сватда улови, по би сс звао ловац, нею но сан*
Р]ечн. Обыкновониыя паззашя купца, охотника кажутся единственно законными.
не лустымъ звуком!, а еще св'Ьжимъ результатом! апперцепщи, объ-
ясненья воспр5ят!й, наполнявшаго человека такимъ-же радостным! чув-
ствомъ творчества, какое испытывает! ученый, въ голове коего блес-
г.. нула мысль, освещающая целый рядъ до того темвыхъ явлений и
неотделимая отъ нихъ въ первый минуты, что въ то время гораздо
живее чувствовалась законность слова и его связь съ самимъ предме-
том!. И въ самом! деле, въ языке и поэз1и есть положительный сви-И
детельства, что, по веровантямъ всехъ индоевропейских! народовъ,
слово есть мысль, слово — истина и правда, мудрость, поазья. Вместе
съ мудростью и ноэз!ею слово относилось къ божественному началу.
Есть миеы, обожествляюпце самое слово. Неговоря о божественном!
слове (Дбуод) евреевъ-еллинистовъ, скажем! только, что какъ у гер-
манцев! — Одинъ въ виде орла похищает! у ведикановъ божественный
медъ, такъ у индусовъ то-же самов делаетъ известный стихотворный
размерь, превращенный въ птицу. Слово есть самая вещь, и это до-
казывается не столько филологическою связью словъ, обозначающих!
слово и вещь, сколько распространенным! на все слова вйрова- <
н1емъ, что они обозначаюсь сущность явленШ. Слово, какъ сущность
вещи, въ молитве и зарои получаетъ власть надъ природою. «УегЪа...
риж шаге ЪигЪагтпп, циш сопсПа Йшпша вШапг» (Олчб., Мек, VII, 150.
‘ Ср. 1Ь. 204 и мн. др.), — эти слова имеютъ такую силу не только въ

заговоре, но и въ поэзш («То старина, то и деянье, какъ-бы синему
морю на утишенье». Др. Р. Ст.), потому-что и поэзия есть знадпе. Сида
слова непредставлялась следствием! ни нравственной сиды говорящаго
(это иредполагадо-бы отделение слова отъ мысли, а отделенгя этого не-
было), ни сопровождающихъ его обрядовъ. Самостоятельность слова
видна уже въ томъ, что какъ-бы ни могущественны были порывы мо-
лящагося, онъ должеиъ знать, какое именно слово следуетъ ему упо-

* требить, чтобы произвести желаемое. Таинственная связь слова съ
сущностью предмета неограни чиваегся одними священными словами
заговоровъ: она остается при словахъ и въ обыкновенной речи. Не
только неследуотъ призывать зла («Не зсви зло, )ер само можедоЬих.
Срп. Поел. 199), но и съ самым! невивнымъ намерен!емъ, въ самомъ
спокойном! разговоре наследует! поминать известных! существ! или,
по-крайней-м!ре, если рЬчь безъ нихъ никак! необойдется, нужно за-
менять обычныя и законный ихъ имена другими, произвольными и
яеимеющимп той силы1)- Сказавши неумышленно одно изъ подобных!
словъ, малорусски! поселянинъ до-сихъ-норъ еще заботливо оговари-
вается: «непрнм1ряючи^, «не перед тччю згадуючи» (чтобъ неприввд.е-

!) Много подтверждающихъ вто нЪмецкихъ прим^рояъ *ыожяо найти въ млао-
.топп и словар! Гримма; словянскихъ тоже есть очень иного.
лось и неприснилось); сербъ говорить: «не буди примяуегьено», когда
въ разговор^ сравнить счастливаго съ несчастнымъ, живого съ мерт-
вымъ и пр. (Ср. Поел. 195), и трудно определить. гд-Ь здесь кончается
обыкновенная вежливость и начинается серюзное опасение за жизнь и
счастье собеседника. Если невзначай языкъ выговорить не • то слово,
какого требуетъ мысль, то исполняется не мысль говорящаго, а слово.
Напр., сербская вйштица, когда хочетъ легЬть, мажетъ себе подъ мыш-
ками известною мазью (какъ и наша ведьма), и говорить «ни о три,
ни о грм (дубъ и кустарники тоже, какъ кажется колючШ), вей. на
дометно гумно!» Разсказываютъ, что одна женщина, намазавшись этою
мазью, невзначай, вместо «ни о трн и пр.», сказала «и о три» и, по-
летевши. поразрывадась о кусты.

X. Поэзия. Проза. Сгущение мысли,

Символизмъ языка, по-видимому, можетъ быть назвавъ его поэтич-
' ностью; наоборотъ, забвеше внутренней формы кажется намъ прозаич-
с ностью слова. Если это сравнение верно, то вопросъ объ изм4нея!п
внутренней формы слова оказывается тождествеинымъ съ вопросомъ
объ отношеши языка къ поэз!и и прозе, т. е. къ литературной форме
вообще. Поэзья есть одно изъ искусствъ, а потому связь ея со словом ),
должна указывать на обпця стороны языка и искусства. Чтобы найти
эти стороны, начнемъ съ отождествлешя моментовъ слова и произве-
дешя искусства. Можетъ-быть, само-по-себе это сходство моментовъ
не говорить еще ничего, но оно, по-крайней-мере, облегчаете даль-
нейшее выводы.

Въ слове мы различаемъ: внешнюю форму, т. е. членораз-
дельный звукъ, содержанте1), объективируемое посредствомъ звука,
и внутреннюю форму2), или ближайшее этимологическое зяачеш'е
слова, тотъ способъ, какимъ выражается содержание. При некоторомъ
внимании нЬтъ возможности смешать содержание съ внутреннею формою.
Напр., различное содержание, мыслимое при словахъ жалованье,
ан пиит, реп$1о, §а$е, представляете. много общаго и можетъ
быть подведено подъ одно понят!е — платы; но нетъ сходства въ тойъ.
какъ изображается это содержал!© въ упомянутыхт» услов!яхъ: апп и и т--
то, что отпускается на годъ, репе!о—то, что отвешивается, еа8е
(по Дипу — слово германскаго проискожден!я) первоначально — залогъ.
ручательство, вознаграждение ,и проч., вообще результате взаимных !,
обязательствъ, тогда-какъ жалованье—действие любви (ср. сине-

!) Т. е. значение сюва — всегда субъективное в говорящем и слушающем. Ре>Ь:.

2) Единственное Объективное в слове, в процессе речи, почему ниже (на с. 153?
«утренняя форма и названа единственным объективным содержанием в олове. Ревк.
нимнч. слова миловать — жаловать, изъ коихъ последнее и
теперь еще местами значить любить), подарокъ, но никакъ не за-
конное вознагражденье, не «1^Шпы1П1 уайшп», не агйдствье договора
двухъ лицъ.

Внутренняя форма каждого изъ этихъ словъ иначе напра^ляетъ
мысль; почти то-же выйдетт», если скажемъ, что одно и то-же новое
восприятье. смотря по сочеганьямъ, въ какья оно в ой д етъ съ накопив-
шимся въ душ1> ’запасомъ, вызоветъ то или другое представление
ВЪ СЛОВ'Ь.

Внешняя форма нераздельна съ внутреннею, меняется ‘ёмЪст'Ь съ
нею, безъ нея перестаотъ быть самагсобою. но гЬмъ-немеп'Ье совер-
шенно отъ нея отлична; особенно легко почувствовать это отличье въ
словахъ разнаго происхождения, получившихъ съ течетемъ времени
одинаковый выговоры для малороссиянина слова мыло и мило
различаются внутреннею формою, а не внешнею.

ТЬ-же СТИХ1И и въ произведенья искусства, и нетрудно будетъ
найти ихъ, если будемъ разсухдать такимъ образомъ: «это — мра-
морная статуя (внешняя форма) женщины съ мечомъ и весами
(внутренняя форма) 2), представляющая правосудие (содержанье)». Ока-
жется, что въ произведенья искусствъ образъ относится къ содержание,
какъ въ слов'й представленье къ чувственному образу или понятью.
Вместо «содержанье» художественна™ произведенья можемъ употребить
болЬе обыкновенное выраженье, именно «идея». Идея и содержанье
въ настоящемъ случай для насъ тождественны, потому-что, напр., ка-
чество и отношения фигуръ, ивображенныхъ на картлнк событья и ха-
рактеры романа и г. п. мы относимъ не къ содержание, а къ образу,
представлению содержанья, а подъ содержашемъ картины, романа разу-
м'Ьемъ рядъ мыслей, вызываемыхъ образами въ зрнтелй и читателе
или служившихъ почвою образа въ самомъ художник^ во время акта
созданья2). Разница между образомъ и содержашемъ ясна. Мысль о
необходимости смерти и о томъ, «что думка за моремъ, а смерть за
плечами*, одинаково приходить въ голову по поводу каждой изъ сценъ
пляски смерти3); при большой изменчивости образовъ содержанье

<) ЗЬетпЬЬ., Вег Пгнрг. <1ег 5рг., 130.

2) Въ этомъ ряду молено различить мысли: бижадпня ио времени иъ восприя-
тие образа (когда, напр., читатель говоритъ: «Докъ-Кихотъ есть насмЪшсз надъ ры-
царскими романами») и болйе далекая отъ него, и выйстй съ т4мъ болйе важиыя для
насъ (когда читатель говорить: въ «Донъ-Кихотй см'Ьхотворство есть только средство
изобразить всегдашнхя и благородный свойства человеческой: природы; авторъ любить
своего смешного героя, и хоть сыплетъ на него удары со 4*сЪхъ сторонъ, но ставить
безконечно выше вейхъ окружающих^ его лпцъ>). Такое различие въ настоящемъ слу-
чай для насъ ненужно.

3) См. Буслаевь, Очерки.
здйсь относительно (но только относительно) неподвижно. Наоборотъ,
одно и то-же художественное произведенье, одинъ и тотъ-же образъ
различно дййствуетъ на рагныхъ людей, и на одно лицо въ разное
время, точно такъ. какъ одно и то-же слово каждымъ понимается
иначе; здйсь относительная неподвижность образа при изменчивости
содержанья.

Труднее нисколько несмФшать внутренней формы съ внешнею,
если сообразимъ, что ата последняя въ статуй не есть грубая глыба
мрамора, но мраморъ, обтесанный известнымъ образомъ, въ картинй—
не полотно и краски, а определенная цветная поверхность, следова-
тельно, сама картина. Здйсь выручаетъ насъ сравнение со словомъ.
Внешняя форма слова тоже не есть звукъ, какъ матерьалъ, ко звукъ
уже сформированный мыслью, между-тймъ самъ-по-себй этотъ звукъ не-
есть еще символъ содержания. Въ позднье периоды языка появляется
много словъ, въ которыхъ содержанте непосредственно примыкаетъ къ
звуку; сравнивши упомянутое состояние словъ съ такимъ, когда яв-
ственно различаются въ нихъ три момента, можемъ заметить, что въ
первомъ случай словамъ недостаетъ образности, и что только въ по-
слйднемъ возможно такое ихъ понимание, которое представляет. соот-
вйтствье съ понимашемъ художественнаго произведенья и эстетическим!,
наславденьемъ. Положимъ, кто-нибудь знаетъ, что литов. ЪаНаз
значитъ добрый (можётъ-быть, ласковый, милый); ему даны въ этомъ
слов'Ь очень определенные звуки и неменйе определенное содержан!е,
но эстетическое понимание этого слова ему недано, потому-что онъ пе-
вндитъ, почему именно эти сочетанья звуковъ, а не сотня другихъ,
должны означать доброту и пр., и почему, наоборотъ, такое содержанье
должно требовать такихъ именно звуковъ. Если затеряна для сознанья,
связь между звукомъ и значеньемъ, то звукъ перестаетъ быть внйш-'
нею формою въ 'эстетическомъ значенш этого слова; кто чувствует!,
красоту статуи, для того ея содержанье (напр., мысль о верховномъ бо-
жествй, о громовержцй) находится въ совершенно-необходимом!, отно-
шенья къ совокупности замйчаемыхъ въ ней изгибовъ мраморной по-
верхности. Для восстановленья въ сознанья красоты слова ЪаИаы
нужно знанье, что известное намъ его содержанье условлено другим!,,
именно значеньемъ бйлизны: ЪаНаз значитъ добрый и пр. потому,
что оно значитъ бйлый, точно такъ, какъ русское бйлый, светлый
значить, между прочимъ, милый, именно вслйдствье своихъ значеньй
а1Ъыз, 1ыс1(1из. Только теперь, при существовали для насъ симво-
лизма.слова (при сознанья внутренней формы), его звуки становятся
внйшнею формою, необходимо требуемою содержаньем!,. Дйло нисколько
неизмйняется оттого, что мы незнаемъ причины соединенья звуковъ
ЪаИаз, бйлый, со значеньемъ а1Ьп»: мы спрашивали вовсе не объ
этомъ, а объ отношении значения милый къ звуку; ограниченный
требованья удовлетворяются зяан1емъ ограниченныхъ. • а пс бозуслов-
ныхъ причинъ.

Чтобы, воспользовавшись сказаннымъ о слов*Ь, различить внутрен-
нюю и внешнюю форму въ художественном!» произведен!!!, нужно найти
такой случай, гдЬ-бы потерянная эстетичность впечатления могла быть
возстановлена только сознашемъ внутренней формы, Небудемъ гово-
рить о картинахъ н статуяхъ, какъ о предметах!» мало намъ извест-
ных^ и остановимся на обычяыхъ въ народной цйснй сравнен!яхъ,
изъ коихъ каждое можетъ считаться отд'Ьльнымъ поэтическимъ цЪ-
лымъ г).

Чего недостаетъ намъ для понимался такого, напр., сравненья?

Сгущая напйеаеИз тек’

СхузТате ири2е1б)\

О 1г дгёгпа теШгёе,

ХУегшуе зйпШеу (Хез$. ст. 93, 26 115).

(Чистая вода течетъ въ чистой р’Ьчк'Ь, а верная любовь въ в4р-
комъ сердар) 2).

1) Они такъ-же цельны, какъ, напр., четвероотиппс Гейне:

Меж Нсгг 51С1СЫ §апг Моете,

На1 Йшгш ип<1 ЕЬЬ\ ипд Р1и1Ь,

С«й шапско ьсПбпе Рсг1е

1п ы*!пег Т1сГо гиМ.

(ВипЬ Дог ЫеЗег. Ви- ПешкеЬе, 8. <Ои зскбпеь Е1зс11егтас1сЬеп>).

Моя душа, как море,

Прибок-отбом бурлит.

Жемчужиа много дивных
На глубине лежит.
(Персв,- И. Раттера), Ре$к.

2) Ср. «ЕИвг 52спау, шег^уЬе,

Е1Ь>2 егенау, ^аипоД

Ка1Ьё$1^к ка!ЪиШ?,

Пишояпга Нконаа^,

Киг нготе (пК&изда,

Киг ш.еОе те1Наи<1а> (Кеве. ст. 3, М 5).

(Поди сюда, девица, иоди сюда, молодая, будемъ думать-гадать, гд!глубже р$вд,
гд! крепче (квдЪс) любовь). Сравнение употреблено и въ вышеприведенных-]» стихахт.
слишкоиъ салостоятельво, для того, чтобъ можно было выдать зд'Ьсь заимствоваше
откуда-бы ни было. Въ моравской пйснЪ мы встретили такой-же мотивъ.

10 1анко, Ъъзко, ЬисГ шеп папй,

Лако 1а уодкка тегг Ъгекапн.

УлДн ир!упё, Ьгеку ро<1гу^с,

ТеЬе 5Ь <кёти$ко, $упёк пёгехше.

(Могау&кё пагойт рйпе. Ь’гапШек 8цй1, 300).
Намъ недостаетъ того-же. что требовалось для поииманхя слова
ЬйИаз. добрый, именно законности отношения между внешнею фор-
мою, или, лучше сказать, между тЪмъ, что должно стать внешнею фор-
мою, и значешемъ. Форма и содержаше — поняты относительным: В,
которое было с одержан 1емъ по отношение къ своей форме А, можетъ
быть формою по отношение къ новому содержанию, которое мы назо-
вемъ С; уголъ обращенный вершиною в-тЬво, есть известное содер-
жаяхе, им'Ьюшее свою форму, свое начертанхе (напр., уголъ можетъ
быть острый, тупой, прямой); но это содержанге, въ свою очередь, есть
форма, въ которой математика выражаетъ одно изъ своихъ понятай.
Точно такимъ образомъ значение слова имйетъ свою звуковую форму,
но это значетпе, предполагающее звукъ, само становится формою но-
ваго значенхя. Формою поэтическаго произведения будетъ не звукъ,
первоначальная внешняя форма, а слово, единство звука и значешя.
Въ приведенномъ сравненш то, къ чему стремится' я на чемъ остана-
вливается умственная деятельность, есть мысль о любви, которой
исполнено сердце. (Если отвлечемъ, для большей простоты, это содер-
жаше отъ его словеснаго выраженгя, то увидимъ, что оно существуетт>
для насъ въ форме, составляющей содержан1е перваго двустиппя.
Образъ текучей светлой воды (на сколько онъ выраженъ въ словахъ)
неможетъ быть, однако, внешнею формою мысли о любви; отношеШе
воды къ любви такое-же внешнее и произвольное, какъ отношеше
звука Ъ 4IX аз къ значение добрый. Законная связь между водою и
любовью установится только тогда, когда дана будетъ возможность,
нед'Ьлая скачка, перейти отъ одной изъ этихъ мыслей къ другой, когда,
напр., въ сознаши будетъ находиться связь света, какъ одного изъ
эпитетовъ воды, съ любовью. Это третье звено, связующее два первый,
есть именно внутренняя форма, иначе — символическое значеше выра-
женнаго первымъ двустиппемъ образа воды. Итакъ, для того, чтобы
сравнение воды съ любовью имело для насъ эстетическое значеше,
нужно, чтобы образъ, который прежде всего дается сознанио, заклю-
чалъ въ себе указап1е на выражаемую имъ мысль. Онъ можетъ и не-
им4ть этого символическаго значешя, и между-гЬмъ воспринимается
весьма определенно; следовательно, внешняя форма, принимаемая не
въ смысле грубаго материала (полотно, краски, мраморъ), а въ смы-
сле матер1ала, подчиненнаго мыслью (совокупность очертаний статуи),
есть нечто совершенно отличное отъ внутренней формы.

Беремъ еще одинъ лримеръ. Въ Малороссии весною девки поютъ:

«Кроковее колесо
Внще тину стояло,
• Много дива впдало.
Чи бачило, колесо, . *

Куди мидий поххав?

— За ним трава зелена
I щброва весела. —
«Кроковеб кблесо
Вище тину стояло,
Много дива видало.

Чи бачило, кблесо,
Куди нёлюб попав?
— За ним трава полягла
I д!брова загула!

Можно себ-Ь представить, что эту п'Ьсяю кто-нибудь поймете въ
буквальномъ смысл!;, то-есть, непойметъ ея вовсе. Вей черты того, что
изображено здФсь, все то, что становится впоследствии внешнею фор-
мою, будете схвачено душою, а между-тймъ въ результат^ выйдетъ
нелепость: шафранное колесо, которое смотритъ изъ-надъ тыну? Но
пусть эта беземыелнца получить внутреннюю форму, и отъ пйсни по-
вйетъ на насъ весною природы и дйвичьей жизни. Это желтое колесо—
солнце; солнце смотритъ сверху и видитъ много дива. Оно разсказы-
ваетъ лйвицй, что куда пройхалъ ея милый, тамъ позеленела трава и
повеселела дуброва и проч.

Кажется, изъ сказаннаго ясно, что и въ позтическомъ, следова-
тельно, вообще художественномъ, проиэведенти есть тй-же самыя стихти,
что и въ словй: содержанте (или идея), соответствующее чувствен-
ному образу или развитому изъ него понятно; внутренняя форма,
образъ, который указываете на это содержанте, соотвйтствующтй
представлению (которое тоже имеете значение только какъ символъ.
намекъ на известную совокупность чувственныхъ воспртяттй, или на
понят), и, наконецъ, внешняя форма, въ которой объективиру-
ется художественный образъ. Разница между внешнею формою слова
(звукомъ) и поэтическаго произведентя та, что въ послфднемъ, какъ
проявлены болйе сложной душевной деятельности, внешняя форма
бол-Ье проникнута мыслью. Впрочемъ, и членораздельный звукъ, форма
слова, проникнуть мыслью; Гумбольтъ, какъ мы видйли выше, можетъ
понять его только какъ «работу духа».

Языкъ во всемъ своемъ объемй . и. каждое отдельное слово соот-
ветствуете искусству, притомъ пе...тодько ПО СВОИМЪ СТИХ)ЯМЪ, но и по
способу ихъ соединения,.

«Создаюе языка», говоритъ Гумбольтъ, «начиная съ первой его
стихии, есть синтетическая деятельность въ строгомъ смыслй этог^ >
слова, именно въ томъ смысл!, по которому синтезъ создаете нйчто
х такое, что незаключэно въ слагаемыхъ часгяхъ, ваятыхъ порот»1).
Звукъ, какъ междомепе, какъ рефдетя чувства» и чувственный об-
разъ, или схема, были уже до слова; но самой слово недается механи-
ческимъ соединеюемъ этихъ стих!й. Внутренняя форма въ самую минуту
своего рожденья измЬняетъ и звукъ и чувственный образъ. Изменение
звука состоишь (неговоря о лоздиейшихъ, более сложныхъ звуковыхъ г
явлешяхъ) въ устранении того страстяаго отгЪнка, нарушающая чле- ?
нор аз дальность, какой свойственъ междометпо. Изъ перемени, какимъ •
подвергается мысль при создаши слова, укажемъ зд'Ьсъ только на ту»
что мысль въ слове переставтъ быть собственностью самого говорящаго
и получаетъ возможность жизни самостоятельной по отношение къ
своему создателю. Имея въ виду эту самостоятельность, именно — не-
уничтожающую возможности взаимная понимания способность слова
всяким пониматься по-своему, мы поймемъ важность айдующихъ словъ
Гумбольта: «На языкъ нельзя смотреть какъ на л4что (еш 81о(Г) гото-
вое. обозримое въ ц'Ьломъ и исподволь сообщимое; онъ В’Ьчно создается,
притомъ такъ. что законы этою создашя определены, но объемъ и
н'Ькоторымъ образомъ даже родъ произведешя остаются неопределен-
ными»2). «Языкъ состоитъ не только изъ стих!й, полуйвшихъ уже
форму, но вм'Ьст'Ь съ т4мъ и главнымъ образомъ изъ методъ продолжать
работу духа въ такомъ направлены! и въ такой форме, как1я опреде-
лены языкомъ. Рааъ и прочно сформированным стихии составляюсь
н'Ькоторымъ образомъ мертвую массу, но эта масса носить вт> себе
живой зародышъ безконечаой определимости»3). Сказанное здесь обо
всемъ языке мы прцм'Ьняемъ къ отдельному слову. Внутренняя форма
слова, произнесенная говорящими даетъ направление мысли слушаю-
щая, но она только возбуадаетъ этого последняя, даетъ только спо-
собъ развипя въ немъ значений, неназиачая пред4ловъ ея понимание
слова. Слово одинаково дринадлежитъ и яворящему и слушающему, а
потому значен1е его состоитъ не въ томъ, что оно им4етъ определен-
ный смыслъ для говорящая, а въ томъ, что оно способно иметь смыслъ
вообще. Только въ силу того, что содержание слова способно рости,
слово можетъ быть средствомъ понимать другого.

Искусство то-же творчество, въ томъ самомъ смысле, въ какомъ и
слово. Художественное произведение, очевидно, непринадлежитъ природе:
оно присоздано къ ней челов4комъ. Факторы, напр., статуи, — это, съ
одной стороны, безплотная мысль ваятеля, смутная для него самого и
недоступная никому другому, съ другой — кусокъ мрамора, неимеюицй
ничего общаго съ этого мыслью; но статуя не есть ни мысль, ни мра-

*) С&Ъ. сИе УегёсЬ., 104 (изд. 1836—102).

?) 1Ь., 56-7 (изд. 1836—55).

з) 1Ъ., 62 (изд. 1836-61).
моръ, а нйчто отличное отъ своихъ производителей, заключающее въ себй
больше, чймь они. Синтезъ, творчество очень отличны отъ ариомети-
ческаго дййств!я: если агенты художественна™ произведевхя, суще-
ствующее до него самого, обозначим^ черезъ 2 и 2, то оно само небу-
деть равняться четырем*. Замыселъ художника и грубый матер!алъ
неисчернываютъ художественна™ произведен!я, соответственно тому,
какъ чувственный образъ и звукъ неисчернываютъ слова. Въ обшихъ
случаяхъ и та и другая стихи существенно изменяются огъ присоеди-
нения къ нимь третьей, т. е. внутренней формы. Сомнйюе можетъ быть
развй относительно содержания: можно думать, что не только художник*
должен* был* имйть въ душй известное содержат. прежде-чймъ
изобразил* его въ мраморй, словй или на полотый, но что содержание
это было такое-же и до и послй создали. Но это несправедливо уже
по тому одному, что мысль, объективированная художником*, дййствуетъ
на него, какъ нйчто близкое ему, но вмйстй и постороннее. Прекло-
няетъ-ли художники колена предъ своим* создатель млл подвергает*
его заслуженному или незаслуженному осужден!» — все равно, онъ отно-
сится къ нему, какъ ценитель, нризнаетъ его самостоятельное быт!е.
Искусство есть языкъ художника, и каЖъ посредствомъ слова нельзя
передать другому своей мысли, а можно только пробудить въ немъ его
собственную, такъ нельзя ее сообщить и въ произведен!!! искусства;
поэтому содержание этого послйдняго (когда оно окончено) развивается
уже не въ художкикй, а въ понимающих*. Слушающей можетъ гораздо
лучше говорящаго понимать, что скрыто за словомъ, и читатель можетъ .
лучше самого поэта постигать идею его произведения. Сущность, сила
такого произведет не въ томъ, что разумел* подъ нимъ авторъ, а
въ томъ, какъ оно дййствуетъ на читателя или зрителя, следовательно,
въ неисчерпаемомъ возможном* его содержат. Это содержат, про-
ицируемое нами, т. е. влагаемое въ самое произведен!©, действительно,
условлено его внутреннею формою, но могло вовсе невходить въ раз-
счеты художника, который творить, удовлетворяя временным*, нередко
весьма узкимъ потребностяиъ своей личной жизни. Заслуга художника
не въ’Чомъ пппшштп содержашя, какое думалось ему при создали. а
в известной гибкости образа, въ силе внутренней формы возбуждать^
самое разнообразное содержание. Скромная загадка: «одно каже: «свитай
Боже», друге каже: «не дай Боже», трете каже: «мен! все одно» (окно,
двери и сволок*) можетъ вызвать мысль объ отношении разныхъ слоев* на-
рода къ разсвйту политической, нравственной, научной идеи, и такое толко-
вание будетъ ложно только въ томъ случай, когда мы выдадим* его за
объективное знатен!© загадки, а не за наше личное состояв!©, возбужден-
ное загадкою. Въ незамысловатость разсказй, какъ бйднякъ хотйлъ было
набрать воды изъ Савы, чтобъ развести глоток* молока, который быль у
него въ чашке, какъ волна безъ следа унесла изъ сосуда его молоко, и
какъ онъ сказало»: «Саво. Саво! себе не забрели, а мене зацрны» (т. е.
опечалила) ’),—въ этомъ разсказе можетъ кому-нибудь почудиться не-
умолимое, стихьйно-разрушььтельное действье потока жровыхъ событьй
на счастье отд'Ьльныхъ лицъ, вопль, который вырывается пзъ груди
невозвратными и, съ личной точки, незаслуженными потерями. Легко
ошибиться, навязавъ народу то или другое пониманье,. но очевидно, что
подобные разсказы живутъ но цЬлымъ столетьямъ не ради. своего бук-
вального смысла, а ради того, который въ нихъ можетъ быть вложена.,
Этимъ объясняется, почему созданья темныхъ людей и в1>ковъ могутъ
сохранять свое художественное значение во времена высокаго развитья,
и вместе. почему, несмотря на мнимую вечность искусства, настаетъ
пора, когда съ увеличеньемъ затруднений при пониманья, съ аабвеньемъ
внутренней формы, произведенья искусства теряютъ свою цену.

Возможность того обобщенья и углубленья идеи, которое можно назвать
самостоятельною жизнью произведены, не только не есть отрицанье не-
раздельности идеи и образа, но. иапротивъ, условливается ею. Дидакти-
ческая произведения, при всей нередко имъ свойственной глубине пер-
воначальнаго замысла, осуждены на раннее забвенье именно всл'Ьдствье
иногда трудно уловимыхъ недостатковъ синтеза, недостатковъ зародыша
безконечной (новой) определимости разъ сформированная материала.

Быть-можетъ, излишне будетъ прибавлять, что отдельное слово
только до техъ поръ можетъ быть сравниваемо съ отдельнымъ лроизве-
деньемъ искусства, пока измененья внутренней формы слова при поны-
мавьи его разными лицами ускользаютъ отъ сознанья; рядъ изменен!!!
внутренней формы есть уже рядъ словъ одного происхожденья и соот-
ветствуетъ ряду произведенья искусства, связанных'!, между собою такъ.
какъ эпичес-юя сказанья разныхъ временъ, представляющья развит!?
одного типа.

На слово нельзя смотреть какъ на выраженье готовой мысли. Такой
взглядъ, какъ мы старались показать, ведетъ ко многимъ противорй-
чьямъ и заблужденьямъ относительно значенья языка въ душевной эко-
номьи. Напротивъ, слово есть» выраженье мысли лишь на столько, ми
сколько служить средствомъ къ ея созданью; внутренняя форма, един-
ственное объективное содержанье слова, ымеетъ значенье только нотой у*,
что вйдоизменастъ и совершенствуетъ тЪ аггрегаты воспрьятьй, ьсакье
застаетъ въ душе. Если, какъ л следуетъ, примемъ, что внутренняя форма,
или представленье, такъ относится къ чувственному образу, какъ вну-
тренряя форма художественная произведенья (образъ, идеалъ) къ мысли,
кбгорая въ ней объективировалась, то должны будемч» отказаться отъ

>) В. Ст. КараЦие, Ср. Пося., 273 (у Бему, 1849).
извйстнаго определеи!я идеала, какъ «изображен!# идеи въ нед'ктимомъ»1).
Неотказываясь принимать это определение въ смысле воплощен!# го-
товой идеи въ образе, мы должяы-бы были принять и следствтя: во-
ле р вых ъ, такъ-какъ умственное стремление человека удовлетворяется
не образомъ самимъ-по-себ'Ь. а идеею, т. е. совокупностью мыслей, про-
бувдаемыхъ образомъ и относимыхъ къ нему, какъ источнику, то ху-
дожнику въ которомъ была-бы уже готовая идея, не иьгЬлъ-бы лично
для себя никакой нужды выражать ее въ образе; во-вторыхъ,
если-бы эта идея, по неизв'Ьстпьтмъ иобужден!ямъ, была вложена въ
образъ, то ея сообщеше понимающему могло-бы быть только передачею
въ собственном^ смысле этого слова, чтб противоречить здравому
взгляду на понимание, какъ на создан!© извЬстнаго содерткаиья въ себе-
самомъ по поводу вйшнихъ возбуждений. Чтобы песд’Ьдать искусства
явлея!емъ не необходимымъ или вовсе лишиимъ въ человеческой жизни.,
следуеть допустить, что и оно, подобно слову, есть не столько выраже-
ние, сколько средство создав!# мысли; что цШ его, какъ н слова, —
произвести известное* субъективное настроен!© какъ въ самомъ произво-
дителе, такъ въ понимаю щемъ; что и оно неесть а нечто

постоянно создающееся, Этимъ определяются частный черты сходства
искусства и языка.

Значение слова, или, точнее говоря, внутренней формы, пред-
ставлен! я, для мысли вводится къ тому, что а) оно объсдинястъ чув-
ственный образъ и Ъ) условливаетъ его сознаще. То-же въ своемъ кругу
производить идеалъ въ искусстве.

а) Искусство им1етъ своимъ предметомъ природу въ обширней шемъ
смысле этого слова, но оно есть не непосредственное отражен!© при-
роды въ душ!, а известное видоизмеиен!е этого отражений Между про-
изведен!емъ искусства и природою стоить мысль человека; только нодъ
этимъ усдовгемъ искусство можетъ быть творчествомъ. Гумбольта. при-
яявъ за исходную точку искусства действительность (но не въ
общежитейскомъ смысле, по которому действительность есть уже ре-
зультата апперцепщи, а въ смысле совокупности непосредственных!»
воопр!ят1Й, лишенныхъ еще всякой обработки), им4едъ полное право
сказать, что «царство фантазхи (подъ которою здесь можемъ разуметь
вообще творческую способность души) решительно противоположно цар-
ству действительности, и столь-же прогивоположенъ характеръ явлен!!!,
принадлежащихъ къ обеимъ этимъ областями. Съ пояяпемъ действи-
тельности»— какт> его раскрываетъ психологический анализъ— «нераз-
рывно связано то, что каждое явление стоить отдельно, само-для-себя.
и что ни одно независитъ отъ другого, какъ основание или слЬдств1е.

НшпЬ., бгезатш. IV. Негтапп и. ЭоготНеа, ЛВ. •
Мало того, что мы непосредственно не воспринимаешь такой зависимости,
а доходимъ до нея только путемъ умозаключен!#: понятие действитель-
ности делаетъ излишнимъ самое старан!е отыскивать эту зависимость.
Явлоше передъ нами: этого довольно для того, чтобы устранить всякое
сомн4н!е въ его действительности; зачймъ еще явленно оправданхе по-
средствомъ его причины или д1йств1Я?» тймъ более, что самыя катего-
р!и причины и дййств1я педаются непосредствеянымъ воспр!ят!езгъ.
«Напротивъ. въ области возможяаго все существуете» лишь на
столько, на сколько зависятъ отъ другого; поэтому все, что мыслимо
только подъ услов!емъ всесторонней внутренней связи, — идеально
въ самомъ строгомъ п простомъ смысле этого слова. Въ этомъ отношеши
идеальное прямо противоположно действительному, реальному. Такимъ
образомъ, должно быть идеализировано все, что рука искусства перено-
сить въ чистую область воображешя»*).

Очевидно, что такая идеальность свойственна не только искусству
и воображению, но и разумной деятельности вообще. «Перенести въ
страну идей всю природу, т. е. сравнять по объёму содержаще своего
опыта съ м!ромъ: соединить эту огромную массу отрывочныхъ яьлен!й въ
нераздельное единство и организованную полость... такова конечная
цель умственныхъ усид1й человека». «Участие искусства въ этой работе
показываетъ. что оно принадлежать не къ ткмъ механическими», подчи-
неянымъ занят!ямъ, посредствомъ коихъ мы только приготовляемся къ
своему настоящему назначен!»), а къ гЬмъ высочайшимъ, посредствомъ
коихъ мы его непосредственно исполняемъ»2).

Къ этому первому и самому обширному определен!») идеальнаго,
какъ того, что неесть действительность, присоединяется другое, по ко-
торому искусство облагораживаешь .и украшаешь природу, и идеалъ
имеешь значение того, что превосходить действительность. Художникъ, .
у/ возсоздавая предметъ въ своемъ воображены, «уничтожаешь всякую
черту, основанную только на случайности, каждую делаешь зависимою
только отъ другой, а все — только отъ него самого... Если ему удается,
то подъ конецъ у него выходятъ однй характеристическая формы, одни
образы очищенной и неискаженной изменчивыми обстоятельствами при- ;
роды. Каждый изъ этихъ образовъ носитъ на себе отпечатокъ своей

• особенности, и эта особенность заключена только въ форме, восприни->
мается только наглядно (капп ше апдеге, аДз йигсЬ АпзсЬаиеп ^еГазз!^
м'егйео) и невыразима понят!емъ» $). ;

Впрочемъ, выражение, что поэтъ возвышаешь природу, следуешь *
употреблять очень осмотрительно, потому-что, собственно говоря, худо- /
, ---------1------------ /

• *) НитЬ., Негт. и. Богой., 20.

*) 1Ь., 21. ;

3) П>., 22. . '
явственное нронаведенге и создание природы принадлежать не къ одной
и той-же области и несоизвтйрилы одкимъ л т!>мъ-же часштабомъ.
точно такъ. какъ чувственный образъ и продставлете его въ сдовй
неприпадлежатъ къ одному (хялзптпнн формъ душевной жизни. «Нельзя
сказать, что изображенные жнвописцемъ плоды прекраснее естествен-
ныхъ. Вообще» природа прекрасна лишь на столько, на сколько фанта-
зия представляетъ ее прекрасною. Нельзя сказать, что контуры въ цри-
род'Ь мен’Ье совершенны, что цвйта менЪе живы: разница только въ
томъ, что действительность д'Ьйствуетъ на чувства, а искусство на фал-
таз!ю, что первая даетъ суровыя (Ьане) и р4зюя очертания, а второе—
хотя определенный, но вм^ст! и безконечиыя»1).

Зд'йсь упомянуты два свойства искусства: а) особенность его дйй-
етв!Я на человека сравнительно съ д’Ьйствхемъ природы (даже въ обык-
' новенномъ смысла этого слова) и б) совместное существование въ
. кавдомъ художественномъ произвсдешд противодоложпыхъ качествъ,
яменно определенности и безконечности очертаний. Первое видно уже
«въ того, очень обыкновенна™, явленхя, что мнопя явлен!я природы и
человеческой жизни, невозбуждающ!я интереса въ действительности,
сильно дЪйствуютъ на насъ, будучи, по-видимому, совершенно в4рно
изображены въ искусств^. По пословиц^: «и сунне продави кроз калава
д)еста. веЪ се не окала», искусство можетъ изображать самую роскош-
ную и соблазнительную красоту, или самыя возмутительная и безобраз-
ная явления, и оставаться д’Ьвственнымъ. и црекраснымъ. Причина этому
заключается въ томъ, что художественное творчество, оставаясь вполне
вйрнымъ природЬ, разлагаетъ ея явлензя, такъ-что, во-первыхъ. каждое
искусство беретъ на свою долю только одну известную сторону предке-
* товъ, напр., ваяте только пластическую, красоту формъ, устраняя ра^но- [
образный д'Ьйств1я пр'Ьтовъ, живопись только свйтъ, тйни и цв$та и т. д.:
во-вторыхъ. каждое отдельное произведете опускаетъ мног!я не необ-
. ходимыя черты предмета, данный въ действительности и доступный
средствамъ искусства, подобно тому, какъ слово обозначаетъ образъ.
положимъ. золота только посредствомъ одного его признака, именно
желтаго цв4та. предоставляя личному понимаюю дополнять этотъ образъ
Другими признаками, напр., звукомъ, тяжестью и проч.

Что до прАивор'йч!я между единичностью образа и безконечностью
его очертаюй, то эта бесконечность есть только заметная и въ языкъ
невозможно определить, сколько и. какое содержание разовьется въ
вонимающеиъ до поводу воспринимаема™, вполнй опред'Ьленнаго, пред-
$ • «гавлешя. Какъ слово въ начала есть знакъ очень ограниченнаго, кон-
г-Д йретяаго ' чувственнаго образа, который, однако, въ силу представления^

/ 1) 1Ь., 23—4.

. г<- Мысль и язык.
тутъ-же получаетъ возможность обобщенья, такъ художественный образъ,
относясь въ минуту созданья къ очень тесному кругу чувственныхъ
образовъ, тутъ-же становится типомъ, идеаяомъ.

Въ сфер! языка посредствомъ представления, объединяющая) чув-
ственную схему и отд!ляющаго предметъ отъ всего остального, т. е.
со^бщающаго ему идеальность, установляется внутренняя связь вос-
пр1.ят!й, отличная отъ механическаго ихъ сщЬплен!я. Начавши съ оче-
видна™ положения, что отдельное слово, какъ предложен!©, еще не-
• вносить гариоппг во всю совокупность нашихъ воспр!ят!й, потому-что
ввд!ляетъ изъ нихъ только одну незначительную часть, мы должны
будемъ прибавить, что это слово полагаетъ начало водвореюю этой
гармоньи, потому-что готово стать поддежащимъ или сказуемымъ другихъ
вновь возникающихъ словъ. Слово, объединившее известную группу
воспрхяпй, въ свою очередь, стремится ко внутреннему соединению со

единрннымъ въ слов! образомъ: составленное изъ двухъ словъ предло-
;жен1е, связывающее между собою два образа, есть, однако, обозначен 1е
\ сужденья, которое признается разложсшемъ одного чувственного образа.

Первый шагъ на пути, по которому ведетъ человека языкъ. воз-

буждавтъ стремленье обойти весь кругь сродныхъ явленьй.

Этому соотв'Ьтствуетъ такъ называемая Гумбольтомъ цельность
(ТоХаШах) искусства. «Прекрасное назначенье поэта—посредствомъ все-

стороннего ограничена своего материала произвести неограниченное и
безконечное действье, посредствомъ индивидуального образа удовле-
творить требоваНямъ идеи, съ одной точки зр!в!я открыть ц!лый
м!ръ явленьй» *)• <Д!ло’вовсе не въ томъ, чтобы показать все»
' (уЛерждать это было-бы то-же, что сказать, будьто въ одномъ слов!

можемъ исчерпать все возможно© содержан!е нашей мысли), «что само-
по-себ! невозможно, или даже многое, что устранило-бы мнопе виды
искусства, а въ томъ, чтобы привести въ тако© настроенье, при кото-
ромъ мы готовы все обнять взоромъ (В!© 8йпшшп8 аПез 211 зеЬеп)».
уу Сила не въ числ! предметовъ, принятыхъ поэтомъ въ свой плань,
ни въ ихъ отношенья къ высшимъ ынтересамъ челов!чества: то и
другое, хотя можетъ усилить д!йетв!е произведенья, безразлично для
его художественна™ достоинства». «Пусть только поэтъ заставить насъ
сосредоточиться въ одномъ пункт!, забыть себя ради изв!стяаго пред-
мета (з1сЬ 1п е!пеш беёепзХаш! аиззег асЬ $е1ЪЫ ЫпгизХеПеп — оЪ)всШ
ял зет), — и вотъ, каковъ-бы ни былъ этотъ предметъ, передъ нами —•
м!ръ. Тогда все наше существо обнаружить творческую- д!ятельность.
и все, что оно ни произведетъ въ этомъ настроена, должно соотв!т-
< ‘ к?

ствовать ему самому и иметь тоже единство и цельность. Но
именно эти два понятая мы соединяемъ въ слове м!ръ».

«Здесь повторяется то-же, что мы видели при достижении идеаль-
г ности. Пусть поэтъ, согласно съ первымъ и дростейшимъ требован!емъ
своего искусства, перенесетъ насъ за пределы действительности, я мы
очутимся въ области, где каждая точка есть ценгръ целаго, и, сл4до-
, вательно, целое безпредЬльно и безконечио... Духъ, на который ху-
дожяикъ подействовалъ такимъ образомъ, всегда склоненъ, съ
» какого-бы предмета ни началъ, обходить весь кругъ сродныхъ съ этимъ
предметомъ явленгй и собирать ихъ въ одинъ целый м(ръ» 1). То
всеобъемлющее, что ноэтъ сообщаетъ фантаз!^ заключается
именно въ томъ, что она нигде не ступаетъ такъ тяжело, чтобъ уко-
’ТА ; рениться на одномъ месте, но скользить все далее и далее и вместе
господствуешь надъ пройденнымъ ею кругомъ; въ томъ, что ея пасла-
ждеше граничить со страдащемъ, и наоборотъ; что она видитъ пред-
метъ.не въ цвете действительности, а'въ томъ бл4ске, какимъ одело
его ея таинственное обаяние* 8).

; Какъ въ языке причина, почему отдельное слово стремится къ
соединен!# съ другими, заключается не только въ томъ, что это слово
разлагаешь (идеализируешь) свой чувственный образъ, но и въ томъ,
что зтотъ образъ самъ-по-себе способенъ къ разложен!# и, следова-
тельно, къ связи съ другими; такъ и условхе художественной цельности—
не только въ свойствахъ идеализирующей деятельности, но я въ ея
’ предметахъ, взятыхъ объективно. «Все различный состоянья человека
и вс! силы природы (следовательно, все возможное содержанхе ис-
кусства) такъ сродны между собою, такъ взаимно поддерживаютъ и
условливаютъ другъ друга, что врядъ-ли возможно живо изобразить
одно изъ нихъ, непринимая вместе съ этимъ въ свой планъ и целаго
круга»3). «Способъ постановки одной фигуры въ поэтическомъ произ-
веден!я заставляетъ фантаз!ю не только присоединить къ ней мнопя
' - друг!я, но и именно столько, сколько нужно для того, чтобы вместе
съ первою образовать замкнутый кругъ»4). Такимъ образомъ, сложное
художественное произведете есть такое-же развитее одного главнаго
образа, какъ сложное предложен!е— одного чувственнаго образа.

б) Объ отношеши искусства къ . сознаебю того, что уже есть въ
сознанхи, т. е. къ самосознашю, заметимъ следующее.

Выше мы привели вполне убедительное, на нашъ взглядъ, мнен!е,
по которому звукъ, сырой матер!алъ слова, есть одно изъ средствъ
$•/ ----------------

•V 1) Нет. и. ЭогоЬЬ., 31.

1ыа.» 32*

3) 1Ыа., 28 — 9.

. 4) 1Ш., 33 — 4. '
успокоенья организма, устранения полученныхъ имъ изинЪ ыотрясежй.
То-же совершаетъ въ своей сфер! и психическая сторона слова. «Че-
ловеку», говорить Гумбольтъ. «врождено стремленье высказывать толььо-
что услышанное»1), освобождать себя отъ волненья, производимого
силою, действующею на его душу, въ слов! передавая эту силу другим ь
и, нередко, пезаботясь о томъ. будетъ-ли она воспринята разумнымъ
сущестномъ или я!тъ. Это стремленье, особенно въ первобытному,
человек! и ребепк!. можетъ граничить съ физшогичесдою необходи-
мостью. Какъ ребенку и женщин! нужно бываегь выплакаться, чтобь.
облегчить свое горе, такъ необходимо высказаться и отъ полноты ду-
шевной. Мысл^ эта съ давнихъ поръ стала уже достояшемч. народной
П0В31И. Въ одной сербской сказк! говорится, что у царя Трояна были
козьи уши. Стадясь этого, онъ убивалъ всЬхч., кто его брилъ. Одного
мальчика-бородобр!я царь помиловал, подъ условьемъ соблюденья
тайны, но этотъ, мучимый невозможностью высказаться, сталь чахнуть,
и вянуть, пока венадоумили его поварить свою тайпу зсмл4. Мальчикъ
вышелъ вт. поле, вырылъ въ земл! яму, васунулъ въ нее голову
и трижды сказалъ; «У царя Трояна козьи уши». Тогда ему стыло
легче на сердд!2). Есть пословица: «островъ въ мор!, что сердце въ
гор!», гд! сердце и горе сравниваются съ моремъ, обтекающимъ
островъ. Если удержимъ это сравненье, то заключительные стихи
былины:

.'То сторона, то и даянье...

• Синему морю на утешенье»,

кроль! своего буквальная значенья, получатъ еще другое, бол!о глубокое
и в!рное — власти поэзьи надъ сердцем!. Гумбольтъ, сказавши, что въ
художественной цЬльности, въ искусств! потрясти всего челогЛка ио
поводу ограниченнаго числа данныхъ явленьйя), еще никто непре-
взошелъ древнихъ, продолжаете: «Отсюда то успокоенье, которое исны-
тываетъ чисто настроенная душа при чтенья древнихъ; оттого-то
древньё даже состоянья страстнаго волненья и подавляющая) отчаянья

2) ПеЪ. (Не Увгаск. 51.

Срп* Лрклодзот., ЛЬ 39.

:1) Всяк1й гимн* Пиндара, всяьчЙ большой хорь трагиков*. всякая ода Горшая
проходить, но только съ бсзковечно-пзыЪнчивыиъ разнообразиемъ, одинъ к тотъ-же
жрут*. Всздй поэт* изображает* возвышенность богов*, могущество судьбы, завипь
мостъ человека, но вм’Ьстй съ т4м* н величие его духа и мужество, которое даетъ ему
возможность бороться с* судьбою и стать выше ея... Не только во всем* творенги
Гомера, но въ каждой отдельной пйса1, въ каждом* м!стк—пород* нами открыто и
ясно лежит* вся жизнь. Душа, разомъ. легко и вйрно решает*, что мы есть и
мы можем* быть, как* страдаем* п пасхаадаемся, въ чем* правы и в* чем* оши-
баемся» (Негт. и. Лог., 28—9).
х

низводить къ душевному покою пли возвышаютъ до мужества. Это
вдыхающее силу спокойствье необходимо является, когда человекъ
вполнк обозрклъ свои отношенья къ мьру и судьбк. Лишь тогда,
, когда онъ останавливается тамъ, гдк или внешняя сила, или его соб-
ственная страсть грозить нарушить его равновесье, лишь тогда проис-
ходить раздраженье и отчаянье (гегт)Ге!ш1ег МьазшигЬ).Такъвыгодно,
однако, место, указанное ему въ ряду предметовъ, что гармошяиспо-
. койствье немедленно возстановляются, какъ скоро онъ завершилъ кругъ
явлеьп й, представляемых-!. ему фантазтею въ серьезный минуты раз-
счета съ судьбою (ш (Неяеьь АьщепЪПскеы ешеь- егпз1еп Кь&гшцО»1).

Успокоительное действье искусства условливается именно ткмъ,
что оно идеально, что оно, связывая между собою явленья, очищая и
';> укрощая мысль, даетъ ея обзоръ, ея сознал 1е прежде всего самому,
* художнику, подобно тому, какъ успокоительная сила слова есть с,'гкдств!е
представленья образа. Представленье и идеал’;., разлагая волнующее
•« человека чувство, уничтожаютъ власть последнего. отодвигаютъ его къ
прошедшему. Необъвктивкрованное состоянье души покоряетъ себк со-
' знан!в, объективированное въ словк или произведен!!! искусства — по-
. коряется ему, ложится въ основанье дальнейшей душевной жизни.

Отсюда какъ слово, такъ и художественное произведете заканчивает!,
иерьоды развитья художника, служить поворотною точкою его душевной
•у жизни. Признанья поэтовъ, изъ коихъ одинъ стихами отделался отъ
, могучаго образа, много лктъ возмущавшаго его умъ2). другой переда-
.? вам, своимъ героямъ свои дурныя качества, служить блистательными
доказательствами того, что и искусство есть органъ самосознанья.

Находя, что художественное произведенье есть синтезъ трехъ мо-
мектов ь. (внешней формы, внутренней формы и содержанья), результата
безеознательнаго творчества, средство развитья мысли и самосознанья,
т. е. видя въ немъ гк-жс признаки, что и въ словк, и, наоборотъ, от-
, с крьксья въ словк идеальность и цельность, свойственный искусству, мы
заключаемъ, что п слово есть искусство, именно поэз!я.

(Ьчевидно, что не одна а та-же внутренняя потребность вынуждаетъ
появленье пластическихъ искусства и музыки съ одной — и слова съ поэ-
зьею. съ другой стороны: искусства вььражаюгь разный стороны душев-
ной жизни, и потому незаменимы одно другимъ. «Можно-бы было», го-

•) Негш. и. Вог., 29,

'•>) ... Этот» дяктй бред»

Преследовал» мой разум» много л4тъ.
Но я, разставШись с» прочима мечтами,
/ И от» него отделался — стихами.

Лермонтов» (Связка ды детей).
воритъ Ляцарусъ, «обозначить части статуи, или всю се, рядомъ указа-
шй (напр., высокий лобъ, кудрявая борода, длинные, выощгеся волосы,
возвышенное выражен!» лица), ио точнаго изображения ея нельзя-бы
было достигнуть словами, а математическими формулами разм!ровъ и
изгибовъ— разв! только тогда, когда-бы мы, какъ олицетворенная ма-
тематика, могли составить безконечное множество такихъ формулъ и
сложить ихъ въ наглядный образъ» ’). Но ц!ль такой невероятной ра-
боты, то есть, переложите статуи на другой языкъ. небыла-бы достиг-
нута. потому-что требуемое эстетическое впечатлите можно получить
не отъ совокупности формулъ или словъ, а отъ результата ихъ сложе-
на, т.е. отъ самой статуи. То-же сл!дуетъ сказать о зодчеств!, живо-
писи и музык! по отношению ихъ другъ къ другу п къ поэзпп языку
и условливаемой ими наук!. Различным направления челов!ческой мысли
не повторяютъ другъ друга, потому-что ие извн! принесены и «иучайны.
а вытекаютъ изъ самой сущности человека.

. Незаменимость одного искусства другими или словомъ не только ве
протяворфчитъ, ио даже требустъ такой ихъ связи, по которой одно
искусство является условгемъ существования другого. Недумая. браться
за р!гпоя1е важной и трудной народно-психологической задачи означе-
н1и поэзги въ исторш прочихъ искусствъ. мы упомянемъ только о том ь.
что П0Э81Я предшествуетъ вс!мъ остальнымъ уже по тому одному, чт<
первое слово есть поззгя. Сначала вс! искусства служатъ, если не исклю-
чительно, то преимущественно релипи, которая развивается только въ
язык! ИП0Э31И. Прежде дается челов!ку власть надъ члелоразд!дьностьа
и словомъ, какъ матергаломъ поэз!и, ч!мъ ум!пьс справиться со своим?
голосомъ, а т!мъ бол!е, ч!мъ та степень техническаго развипя, кото-
рая предполагается пластическими искусствами. Отсюда, между прочимъ
можно объяснить, почему гомерическая п!сни многимъ древн!е времеш
процв!тапш ваянгя и зодчества въ Грещи, почему вообще совершений й-
для произведения народной поэз1и относятся къ такимъ временамъ, когда
люди не въ состоянье были-бы ни понять, ни произвести что-либо до-
стойное имени картины или статуи. Принявши, что народная поэ31'я.
какъ и языкъ, есть произведете безяичнаго творчества, мы иайдемъ »
другую причину упомянутаго явления, именно, что зодчество, ваяте ь
живопись лредполагаютъ уже обособление и выд!леа1е изъ массы лич
ности художника, сд!довательно, возможность значительной степени са-
мосознатя и Познани природы, коимъ начало полагается я-зыкомъ.

Въ начал! слово и поэзия сосредогочиваютъ въ себ! всю эстетиче-
скую жизнь народа, заключаютъ въ себ! зародыши остальныхъ искусств!,
въ томъ смысл!, что совокупность содержанья, доступнаго только этим')

*) Пах 1еЬ. 4ег 8ее1е, II, 222.
последним*, первоначально составляет* невыраженное и непознанное
дополяен!е къ слову. До значительной степени это относится и къ му-
зыке. Хотя перюды выделения искусствъ изъ слова давно уже пройдены
и забыты высшими слоями человечества, и музыка давно уже стала са-
мостоятельным* искусством!., въ большинстве случаев* вовсе нетребую-
щоъ и. по-видимому, непред пол агающимъ слова; но въ остальных*
классах* почти на нашихъ глазах* совершается процесс* отделенья му-
зыки отъ поэзхи. Только въ более близкая къ намъ времена песня можетъ
литься ради напева, можетъ механически сшиваться изъ обрывков?»
почти безъ всякаго вниман!я къ содержанию; это предполагает*, съ
одной стороны, падете народной поэз1и, зависящее отъ судебъ язы-
ка. съ другой—усложнение музыкальных* мотивовъ, т. е. стремлете
выделить и сознать, объективируя въ искусстве. чувство, невыразимое
словомъ.

Сказанное Ляцарусомъ о нравственном* развитии вполне приме-
няется и къ художественному: «Все ботЬе благородный, тонкая и нуж-
ный отношения нравственной жизни могутъ развиться только тогда,
когда предшествующая ихъ степени достигли полной ясности сознания.
Нравственная жизнь начинается съ чувствъ и внутреннихъ образовъ
(шпеге АпзсЬапип^еп); эти чувства большею частью темный, неопреде-
ленный предметъ внутреннято воспрмтя (<1ег тпегеп ^аЬгпеЬтип^),
но они могутъ достигнуть определенности, образоваться въ представле-
ния, который обозначаются н упрочиваются словомъ. Лишь тогда, когда
прежняя чувства стали представлениями, возникают* изъ нихъ новыя,
болев нежныя; отрасли чувства должны стать ветвями представлен!#, и
изъ этих* пускаются новые побеги; языкъ упрочиваетъ и укрепляетъ
произведенное душою и тем* даетъ ей возможность перейти къ новой
творческой деятельности. Такъ, происходящее облагороженхе человека
состоит*. конечно,.не въ томъ, что человекъ делает* первоначальную
естественную жизнь своего чувства предметом* холодной и отвлеченной
рефлексии; оно возможно только подъ условхемъ возвышен!я естествен-
наго м!ра чувства до степени духовной собственности души, до
ясных!» лредставлешй»х). Болезненное, разслабляющее действге анализа
своихъ чувствъ происходить только отъ неполноты н несовершенства
анализа, самъ-по-себе, онъ—могущественное средство человеческаго
развитья. «Такъ, и изъ эстетических* чувствъ развиваются представле-
нья, ведущих за собою новыя чувства» и новыя художественный произ-
ведения, быть-можетъ, непоказываюпця на себе предшествующаго имъ
разложения мысли посредствомъ слова, подобно тому, какъ растете, не-
видимому. неноситъ на себе следов* почвы, ла которой выросло.

*) ЬеЪ. Лег 5ее1е< 11, 202, (Эта цитата в З-м изд. 1885 г. пл найдена. Рвсйкч).
Такое-же отношеше языка и поэвш къ другимъ проявлешямъ соб-
ственно-умственной жизни. Изъ языка, первоначально тождественнаго
съ лоэз1ею, следовательно, изъ поэз!н, возникает!, позднейшее разделе-
ние и противоположность П0Э31И и прозы, которых, говоря словами Гум-
больта, должны быть названы «явлешями языка». Разумеется, это можно
утверждать только въ томъ смысле, въ какомъ говорится о выделены!
изъ П0931И вс/Ьхъ остальныхъ искусствъ. Какъ скульптура образуется не
изъ П0Э31И и, хотя требуетъ известной степени ея развитая, но есть но-
вый актъ творчества, такъ и проза —не изъ 1юэз1п, но изъ пригото-
вленной ею мысли *). Прозу принимаемъ здесь за науку, потому-что, хотя
эти понятья не всегда тождественны, но особенности произаическаго на-
строенья мысли, требующая прозаической формы, въ науке достигают!,
полной определенности и противоположности съ поэз1ею.

_ «И та и другая идетъ отъ действительности (въ выше определнн-
номъ смысле) къ чему-то ей непринадлежащему» -). Действительность ц
идея, законъ—моменты общ!е и поэз1я и прозе; и въ той и въ дру-
гой мысль стремится внести связь и законченность въ разнообразие чув-
ственныхъ данныхъ; но различие свойствонныхъ имъ средствъ и резуль-
татов'!. требуетъ, чтобы оба эти направлешя мысли поддерживали и
дополняли другъ друга до техъ порь, пока человечество «стремится».

«Поэз1я беретъ действительность въ чувственном!, проявлено! (вче
з!е аи&зегИсЪ ии<1 хппегКсЬ етрГппбеп п'нч1), не заботясь о томъ, п о-
чему (тгойигсЬ) она — действительность, и даже намеренно устраняя
этотъ ея характеръ». Изъ преобразовали чувственныхъ воспр!ЯТ1й, а
не изъ какихъ-либо другихъ источников^, она беретъ, положимъ, что «у
царя Трояна козьи уши», но устраняешь отъ себя поверку этого образа
новыми воспр1ят1ями, неспрашиваетъ, могъ-ли Троянъ иметь ковьи уши,
удовлетворяется те’мъ смысломъ, какой ямеетъ этотъ образъ самъ-но-
себк «Проза, напротив'!,, доискивается въ действительности именно того,
чемъ она коренится въ быт1и. техъ волоконъ, которых связываютъ ее
съ этимъ последнимъс). Въ свою очередь, она непризнаетъ за факте
того, что у Трояна козьи уши», прельщаясь темъ, что этотъ образъ вс-
детъ къ сознашю необходимости и связи известных!, нравствеаныхъ
явлений, или же интересуется этимъ образомъ только какъ феноменомъ
душевной жизни поэта и проч.

Въ поэщи связь образа и идеи не доказывается, а утверждается,
какъ непосредственное, требование духа; в-ь науке подчинение факта за-
кону должно быть доказано, и сила доказательств!, есть мера истины.
Доказательство есть всегда разложение первоначальных!, данныхъ, а по-

’) ИеЬ. <Ие Усгзск, 234 (над. 1886—229).

*) 1Ь, 230 (изд. 1836-225).

*) 1Ь„ 230 (изд. 1836- 225—ф.
тому только-что высказанную мысль можно выразить и иначе, именно:
поэтически образъ неразлагается во время своего эстетическаго д!й-
ствЫ. тогда-какъ научный фактъ т!мъ бол!е для насъ осмысленъ, ч!мъ
бол!е раздробленъ. т. е. ч!мъ бол!е развилось изъ него сужден!#. •
Отсюда. ч!мъ легче апперципируются поэтические образы и ч!мъ больше
происходящее отсюда наслаждение. т!мъ совершеинЪе и законченнее
кажутся намъ эти образы. между-гЬмъ^какъ, напротивъ, ч'Ьмъ лучше
йонииаемъ научный факгъ, тЪмъ бол!е поражаемся неполнотою его
разработки? Есть много соиданиыхъ поалею образовъ: въ которыхъ
нельзя ничего ни прибавить, ни убавить; по н!тъ и неможетъ быть со-
вершеняыхъ научныхъ произведен!#. Такая противоположность поэз!и
и науки уяснится, если сведемъ ее на отношен!© просгЬйшихъ стих!й
топ и другой, представления и понят. Въ язык! поэзая непосредственно
примыкаешь къ лишеннымъ всякой обработки чувствевпымъ даннымъ:
представлен!©. соответствующее идеалу въ искусств!. назначенное
объединять чувственный образъ. во время апперцепции слова до т!хъ
Шфъ не теряетъ своей особности. пока изъ чувственна?© образа не-
создало понятая и несм'Ьшалось со множеством^ признаковъ этого по-
(П'Ьдняго. Наука тоже относится къ действительности, но уже поел!
того, какъ эта последняя прошла чрезъ форму слова; наука невозможна
безъ понятая, которое предполагаетъ представлен!©; она сравниваешь
действительность съ понят1емъ н старается уравняй» Одно съ другимъ,
ио такъ-какъ количество признаковъ въ каждомъ кругу воспр!ят)й
неисчерпаемо, то и понят!© никогда неможетъ стать замкяутымъ
ц!лымъ. , . • .

Наука раздробляешь м!ръ, чтобы съизнова. сложить его въ стройную
систему понят!#; но эта ц!ль удаляется по м!р! приближен!я къ ней.
система рушится отъ всякаго иевошедшаго въ нее факта, а число фак-
товъ номожетъ быть исчерпано. Поэз!я предупреждаешь это недостижи- с
мое аналитическое знав!е гармонии м!ра; указывая на эту гармотю
конкретными своими образами, нетребующими безконечпаго множества
воспр!ят!В, и, заменяя единство понятая единствомъ представлена,- она <
н!которымъ образомъ вознаграждаешь за несовершенство научной мысл и
и удовлетворяешь врожденной человеку потребности вид!ть везд! цель-
ное и совершенное. Назначеше поэзаи — не только приготовлять науку,
но и временно устраивать и завершать невысоко отъ земли выведенное
ея пдан!©. Въ этомъ заключается давно замеченное сходство поэз!и и
философы. Но философия доступна немногнмъ; тяжеловесный ходъ ея
невнушаетъ дов!р!я чувству недовольства одностороннею отрывочностью
жизни и слишкомъ медленно исцЪляетъ происходящая отсюда нрав-
ственный страдан!я. Въ этихъ случаяхъ выручаешь человека искусство,
особенно поэзая и первоначально т!сно связанная съ нею релння.
Въ обшпрномъ и вм4сгк строгомъ смысле, все достояте мысли
субъективно, т. е., хотя и условлено внешнимъ м1ромъ. но есть произве-
дете личнаго творчества; но въ этой всеобъемлющей субъективности
можно разграничить объективное и субъективное и отнести къ первому
науку, ко второму -искусство. Основами заключаются въ следующему
вь искусстве общее достояше всЬхъ есть только образъ, понимание коего
иначе происходить въ каадомъ. и можетъ состоять только въ неразло-
женномъ (действительном?. и вполне личном?») чувстве, какое возбу-
ждается образомъ; въ иаук4-же нЪтъ образа, и чувство можетъ иметь
место только какъ предметъ пзс.тЬдован1я; единственный строительный
матерхалъ науки есть понятие, составленное изъ объектированныхъ уже
въ слове признаковъ образа. Если искусство есть нроцессъ объективи-
рования первоначальных!, данныхъ душевной жпзип, то наука есть
нроцессъ объективирован!» искусства. Различ1е степеней объективности
мысли тождественно съ различгемъ степеней ея отвлеченности: самая
отвлеченная изъ наукъ, математика, есть вм$сг1; самая несомненная
въесвоихъ положенйяхъ, наименее допускающая возможность личнаго
взгляда.

Многое злставляетъ предположить, что наша" обыденная мысль, ко-
торая, по-видимому, только скользить по поверхности лредметовъ и ли-
шена всякой глубины, что даже эта мысль есть очень сложное и отно-
сительно позднее явлен 1е, составляющее результатъ научнаго анализа,
предполагающее еще болйе поверхностную мысль. Мы можемъ видеть
это. сравнивши отвлеченность разговорнаго нашего языка съ поэтич-
ностью житейскаго, будничиаго языка простонародья, обративши вни-
мание на недостижимую для насъ цельность м!росозерцан!я въ просто-
людине. Тогда, напр., какъ образованный человекъ со всйхъ сторон?,
окруженъ неразрешимыми загадками и за безсвязною дробностью явле-
шй только предполагаетъ ихъ связь и гармонию, для народной
поэзш—эта связь действительно, осязательно существует?., для нея н'Ьп.
незаполненных^ пробЪловъ знания, н4тъ тайнъ ни этой, ни загробной
жизни. Наука медленно, но неутомимо разрушаеть эту узкую, но пре-
красную цельность; она расширяетъ пределы м1ра (потому-что господ-
ство поэзхи возможно только тогда, когда, напр., земля кончается для
насъ тамъ, где она сходится съ небомъ, когда почти совершенно не-
возможенъ вопросъ. на чемъ держится море, по которому плаваетъ китъ,
носящгй землю, и т. п.), но вместе уменьшаетъ значение извЪстнаго по
отношенью къ неизвестному, представляешь первое только незначитель-
нымъ отрывкомъ последвяго. Впрочемъ, должны бытьчюрмальныя отно-
шения между противоположными свойствами поэтической и научной
деятельности, должно быть между ними известное равновесие, наруше-
ние коего отзывается въ человеке страдаюемъ. Какъ миоы приним ть
въ себя научный положен!я, такъ наука не нзгоняетъ ни цоэз1и, ни веры
а существуешь рядомъ съ ними, хотя ведешь съ ними споры о границах!..

Слово только потому есть оргапъ мысли и непременное услов!е
всего позднейшаго развитая понимашя м!ра и себя, что первоначально
есть символъ. идеалъ и им^етъ все свойства художественна™ произве-
ден!я. Но слово съ течешемъ времени должно потерять эти свойства,
равно какъ и поэтическое произведение, если ему дана столь продолжи-
тельная жизнь, какъ слову, кончаешь темъ, что перестаешь быть собою.
То и другое изменяется не отъ какихъ-либо постороннихъ причинъ, а
по мере достиженгя своей ближайшей цели, по мере увеличешя въго-
ворящемъ л слушающемъ массы мыслей, вызываемыхъ образомъ, слй-
довате.1ьно, такъ сказать, отъ своего собственнаго развит лишается
своей конкретности и образности. Напр., пословица: «Для дятла клювъ
составляешь зло, беду^ (потому-что охотникъ найдетъ его по стуку,
подстережешь и убьетъ, Срп. Поел., 78) сначала для говорящаго могла
относиться къ одному случаю; но въ душе слушающаго она получила
болйе обширное значеше, т. е. заключенный въ ней образъ вызвали
идею, быль отнесенъ ко всемъ подобнымъ случаямъ съ дятломъ вообще
и съ человекомъ. Очевидно, что если-бы упомянутое выражете недо-
стигло такой цели, то оно несгало-бы пословицей. Но изменение содер-
жанья влечешь за собою перемену самого образа, какую предположимъ
въ другой подобной пословице—«Свака тица од свог ктьуна гине» т).
Здесь образъ, прежде вполне определенный, допускаетъ уже различный
толковашя; по поводу его мы можемъ думать не только о дятле, кото-
рый стукомъ клюва невольно открываегъ себя охотнику, но я о вся-
кой птице, которую губитъ необходимость искать пищу и есть. Потеря
символизма и вместе эстетическаго действтя этой пословицы можетъ
произойти для насъ или огъ убеждешя, что не всегда, мы сами виною
своего несчастья8), или отъ того, что такъ-какъ мы не птицеловы, и
имеемъ друпя, самыя развообразныя занят, то впечатления охот-,
ничьей жизни, оттесненный другими, непридутъ намъ въ голову по
первому вызову. Пословица лишится своего смысла потому, что мы
станемъ выше ея. Такъ и выражеше: «какъ въ кремне огонь неви-
денъ» можетъ превосходно определять известныя яравственныя свой-
ства человека только подъ условтемъ некоторой, хотя-бы и умышлен-
ной, узости понимания природы камня и огня. Въ комъ мысль, Ч}0

!) Срп. н. поел., 276. •

3) Следователь но, отъ безсознатсльно, быть-можетъ, преддоженнаго вопроса, по
какому праву одинъ, именно этотъ признакъ ( —представлено, образъ) служить
представителем* вейхъ остальных*, отъ вопроса объ относительной важности стихий
образуема™ поняпл.
огонь таится въ кремий, совс'Ьмъ вытеснена бол^е правильными поня^
тьями, для того несуществуетъ красота сравнения.

Приведемъ дрим4ръ подобнаго явления и въ отдЬльныхъ словахъ.
Въ старину распространено было в4>роваи1е, что нравственный свой-
ства человека завнсятъ отъ преобладания одной изъ стшпй, изъ коихъ
онъ созданъ. Въ приводимой г. Костомаровым!. х) выписка изъ одного
рукописная) сборника читаемы «отъ земли т* *Ъло: тотъ человйкъ тсменъ.
яеговорливъ; отъ моря кровь въ чолбв’Ьцй, и тотъ лрохладенъ; отъ
огня — жары тогь человйкъ сердить; отъ камени кость: тотъ
человекъ скупъ. немил ос тивъ» и пр. Съ насъ довольно бу-
детъ сказать нисколько словъ объ одной стихи!, камнк Указанная
здйсь связь представлений камня — кости2) и скупости вполп!> народна,
потому-что подтверждается языкомъ, представляющимъ довольно при-
м’Ъров ь перехода значения отъ камня и кости къ скупости *).

х) Очеркъ жизни Велико р. Нар., Сов., 1860, X.

-) Кость и камень сближаются въ народной поэз1и, а, вкроятни, я лъязыкЬ-
< р. Срб. Поел.: «Месо при кости и землщ при крпгу». Срп. Поел., 179.

8) а) Камеи/, и скупость: кремень, скупецъ; яакмриич1ть
скрепиться, поскулить, б) к о с т ъ и скупость: м а к д а к ъ, м а к л к г а, кость
и скупецъ; маклачит ь, торговаться, скряжничать, пожпиляться чужниъ добромъ.
Сюда, быть-можетъ, относятся ногте вы Я, скупом. Въ язык! сродны, камень и ко-
рень: сл. к о р - е н ь, к о • к о р а, к о р - г а, происходить оть того-же корня к р,
который ъъ слов!; крс-мень; при серб, крш, камень, встречаем!. русск.
карша, кирша*), сучковатый пень, колода кли коряга, читающая ходу судна; по
корню сродны колода (одного происхожденья съ колоть) и с - к а л а, камень,
а въ срб. стЪна., щель и Арх. щелье гранитный невысок:# берегъ моря
изъ одного ц1льиаго камня. Наэтомъ основами роднятся в) корень и скупость:
^корень, скряга, суровый л неуступчивый человБкъ, кокора к с р ж а к ъ, у;ъ
тЪмъ-же значецкмъ. Сюда, вероятно, сл-Ьдуетъ отнести слова скрыта, скупецъ, л
общеупотребительное скряга. Во воЪхъ приведенныхъ словахъ дожду значен!емъ
камня, кости иди корня и скупости посредствуетъ значеше твердости (ср. серб.
тврд,тврдац скупъ,. скупецъ). Такимъ-образомъ, и глаг. жать, образующей
вазващя скупости, предполагаетъ звачете жать крепко, выжимать до-тверда:
Н жмыхъ, твердый комъ семени, изъ коего выжато масло, и скряга; жмо-
т и к ъ, жмойда, ж м о р ъ, ж о м ъ, скупецъ; ко к ы г а, тоже (ср. сжать въ
комокъ), кухакь, тоже (сжать кулакъ). Иаконецъ, д) отъ значения вязать
(крепко) — крепкой, жила, корпЪка, скупецъ (см. Области, слов, и прибавь).

*) Коренья кремень неродственны — король восходит к группе: лит.
кега$ «высокий старый, обветшалым пень; ствол дерева»., лит. кегёИ «пус-
кать корень», другая степень чередования выступает в церк.-слов. да. и русск. кър т.
корень», чеш. к е г куст. Кремень имеет родичей в латыш, к г е т §, кг а пи
и сев.-лвт. кгалк (См. ТгаиЪшапп, ор.с!€., I, 141). О других более отдаленных свя-
зях см. у Вегпексг’а, ор. ск., I, 616: у Преображенского, ор. сП., 380. Корги
восходящее к первоначальному *къг§;а, имеет в словноскях языках родственников,
укр. корж, срб. к р г а — «виноградная лоза», к р ;к д> а в, «захиревший » — Вегпскег
(ор. с., 1,667) видит в нем вариант к группе *к ъ г к, сохранившейся в русск. корчить
и подоб. (ор. С)1., 665).
Скупость сознавалась вч, образ!, камня, кости, пня, предметов!
туго связанных!,, сжатаго вообще и чего-то твердаго. Такой взглядь
на нравственное качество человека, а вм4ст4 и такая память внутрен-
ней формы, возможны , только до тйхъ поръ, пока мы обращаемъ вни-
манье на одну„смфону скупости, именно на отношенья скупого къ дру-
гимъ. на его неподатливость, пока невидимъ, что эта неподатливость
можегь вовсе небыть скупостью. Ч4мъ успешнее идетч, то обобщение и
углубленье, къ которому мысль направлена словомъ, и ч'бмъ бол4е со-
держашя накопляется въ словЪ, тЬмъ менЪе' нужна первоначальная
точка отправленья мыслей (.внутр, ф.), такъ-что если дойдемъ до поня-
тья о скупости, какъ о преувелпченномъ и ненормальномъ стремленья
предпочитать возможность наслажденья благами жизни действительному
наслажденью, то необходимо наглядное значение такихъ словъ, какъ
м а к л а к ъ, жил а, затеряется въ толп'Ь другихъ признаковъ, бо-тЬе
для наст, важныхъ и, на нашъ глазъ, бо.тФе согласных! съ действитель-
ностью. Такимъ-образомъ. развитье понятья изъ чувсгвеннаго образа и
потеря поэтичности слова—явления, взаимно условленный другъ дру-
гом!; единственная причина общаго всймъ языкамъ стремленья слова
стать только знакомъ мысли, есть психологическая; иначе и быть немо-
жетъ, потому-что слово — не статуя, сделанная и потомъ подверженная
действью воздуха, дождя и пр., оно живетъ только тогда, когда его про-
износят!; его матерьалъ, звукъ, вполнФ проникнут?. мыслью, и всЬ звуко-
выя измененья, затемняющая для насъ значеше слова, псходятъ изъ мысли.

Но какой-бы отвлеченности и глубины ни достигла наша мысль,
она •неотд'Ьлается отъ необходимости возвращаться, какъ-бы для осве-
женья, къ своей исходной точк4, представленью. Языкъ не есть только
матерьалъ поэзьи, какъ мраморъ — ваянья, но сама поэзья, амежду-гЬмъ
поэзия въ немъ невозможна, если забыто наглядное значенье слова. По-
этому народная поэз(я/при меньшей степени этого забвенья, возстано-
вляетъ чувственную, возбуждающую деятельность фантазии сторону
словъ посредствомъ такъ называемых! эпическихъ выражений, т. е. та-
ких'ь постоянных! сочетая!# словъ, въ которыхъ одно слово указыва-
ет! на. внутреннюю форму другого. Въ нашей народной поэзь'и есть

Заимствованиями ттз ко индо-европейских языков, ио всей вероятности, являются
карта, к и р пт а, о чей свидетельствует и география этих слои (восток п север).
Сербск. кр ш «камень:* — ОТ корня *К Г’ЬсЬ — ср. сербов. К р Ш И Т И, 41омать>
русск. — к р о 1п и т ь: первоначальное значение, вероятно,— «обломок». Кокора стоить
в связи с группой *сесег —: хешей. — сесегШ «ерошить* (ср. Бегпскег, ор. сП.,
I, 138, 540). ~ Кержак первоначально кличка раскольников; значение гскупецъ пе-
реносное. Даль толкует наименование «кержак* как проиептедптее от названия
города. К с р ж о н и а. Этимология с к р я г а спорна. О существующих догадках см. у
Преображенского, II, 313. — Для корп^ка трудно допустить связь со значепнен
•вязатьг: ср. корпеть «устойчиво трудиться». Редк.
еще довольно такихъ простФйшихъ эпическихъ формулъ, который со-
стоять только изъ двухъ словъ. Упуская изъ виду различая этихъ фор-
мулъ, происходящая отъ синтаксическаго значения ихъ членовъ («м1ръ
—народъ», «красна девица», «косу чесать», «плакать-рыдать» и пр.),
замЬтимъ только, что цель этихъ выражений — возстаиов.лен!е для со-
знашя внутренней формы — достигается въ нихъ въ разной мере и
разными средствами. Ближайшее сродство между наглядными значень-
ями обонхъ словъ — въ такихъ выражешяхъ, какъ косу чесать,
гд’Ь оба слова относятся къ одному корню. Отличхе отъ полной тавто-
лопи (напр., «д'Ьло делать») здесь только въ томъ, что звуковое срод-
ство нисколько затерлось. Такья постоянный выражешя, какъ чорна
хмара, ясная зоря, червона калина, уже немогутъ быть
названы вполне тавтологическими, потому»что хотя, напр., въ выраже-
Н1и чорна х и а р а слово хмара само-ло-себФ означаешь нечто
черное, но заключенное въ немъ предотавлен1е чернаго цвета, безъ
сомн'Ьшя, не то, что въ слове черный. Эгимолопя найдетъ въ ш-
домъ языке по нискольку далее неразложимыхъ корней съ однимъ н
тЬмъ-же, по-видимому, значен1емъ (наприм'Ьръ, и, откуда иду, и ми.
откуда м 1 р ъ, м Ъ р ах), м е н а2), въ которнхъ, однако, по теоре-
тическимъ соображенкямъ ц по различаю производныхъ словъ необхо-
димо предположить первоначальное различ!е. Еще дальше другъ огь
друга внутреншя формы словъ въ выражен!яхъ, какъ др 1 бея дот.
гдф постоянный эпитетъ поясняешь внутреннюю форму по своего опре-
дЬ.гяемаго, а его синонима (ср. чеш. зИпо ргзеИ, гдЬ не только
эпитетъ значитъ мелко, но и определяемое ргяеН, дождить (ргк,
дождь) сродно съ прахъ, пыль, и значитъ дождить м'Ьлко), где оба
слова связываются третьимъ, невысказаинымъ, нередко уже совершенно
эабытымъ въ то время, когда эпическое выражение еще живешь, хотя
уже плохо понимается. Во многихъ изъ подобныхъ выраженгй особенно
ясно видно, что народъ при создаши ихъ руководился не свойствами
новыхъ воспр1ят1й, а именно безсознательнымъ стремлен!емъ возобно-
вить забытую внутреннюю форму слова. Напр., постоянный эп. бе-
регъ — крутой; хотя множество наблюдений могло убедить, что бе-
регъ не всегда круть, что сплошь да рядомъ, если одинъ берегъ кру-
той, то другой — НИ8К1Й, но эпитетъ остается, потому-что слово б е-
регъ имЬло у насъ въ старину, какъ теперь бри]ег у сербовъ,
значение горы и находится въ несомненномъ сродстве съ нем. В е г §.
Наконецъ, эпитетъ можетъ пояснять не синонимъ своего определяе-
маго, а слово, съ которымъ это определяемое находится въ более вну-

' л) М 4 р а отъ * т е.

4) Ср. лит. шашаз, в кот. а1<_о1 в чзрвдов. с и. Прим. ред.
тренней связи, напр., горьк(я слезы, потому-что слеш отъ горя,я
горе—горько. Очевидно, что эти выраженья вовсе не то, что обыкно-
венное чисто синтаксическое измененье прежняго сказуемаго въ опре-
деление: такому выраженью, какъ чорная собака, предполагаю-
щему предикативное отношенье собака черна, конечно, со.ответ-
ствуетъ выраженье горькья слезы, предполагающая выраженья
слезы горьки; но это последнее есть постоянное эпическое выраже-
нье, связанное не прямо единствомъ чувственнаго образа, какъ выра-
женье собака черна, а посредственно, отразившеюся въ саиомъ
языке связью. И такья формулы могутъ, следовательно, служить важ-
ными указаньемъ для этимолога.

ВслЪдствье ыостепеннаго усложненья отношений между составными
частями эпическихъ формулъ, на дктй бываетъ трудно отличить эти ььо-
сл'Ьднья отъ неэпическихъ, съ коими они незаметно сливаются. Можно
только сказать, что, ч4мъ больше вглядываешься в народную песню,
сказку, пословицу, т^мъ более находишь сочетанья, необходимо усло-
вленныхъ предшествующею жизнью внутренней формы словъ, тогда-какъ
въ произведена современна™ поэта такое чутье внутренней формы
является только какъ случайность (у Гоголя «лапы-листы», где опре-
деляющее одного происхожденья съ листъ. Ср. лит. 1й-раз, листъ древес-
ный, съ нашими лелеет ок ъ, лопухъ и др.), да и ненужно, судя
потому, что его отсутствье ник^мъ незамечается. Разумеется, мы гово-
рнмъ не объ отсутствья пониманья языка вообще, а объ томъ, что новые
поэты не такъ проникнуты стариною языка, какъ простонародная поэзья.

Въ столь-же тесной связи съ языкомъ находятся и более сложный
постоянный выраженья народной поэзьи; ихъ последовательный измене-
нья можно считать такимъ-же возстановленьемъ внутренней формы от-
дельныхъ словъ, какъ и вышеупомянутая простейшья двучленный соче-
танья. Напр., въ следующей малорусской песне:

«Зеленая явьриночко!

Чом ти малагневеличка?

Чи ти росту не великого?
Чи корьння не глибокого?
Чи ти листу не широкого?
Молодая Марусечко!

Чом ти мала-невеличка?

Чи ти роду не великого?

Чи ти батька не багатого?

Чи ти матки не розумноь?»

Сравненье широты листа съ умомъ матери никоимъ образомъ неможетъ
быть выведено изъ непосредственнаго разложенья воспрьятьй. Напротивъ,
нто сравненье. глубоко коренящееся въ язык! и составляющее <въ ни-
сколько другой формой общее достояше словяио-лптовского племени (а
можетъ-быть, и другихтэ индоевропейски хъ племенъ).’ возможно един-
ственно потому, что въ отдйльныхъ словахъ существовало до него сбли-
жение разума и слова, слова и шума, шума листьевъ и ихъ широты.
Счнтаемъ лишнимъздйсь доказывать это; ясли приведенный нримФръ и
негодится, то на его м!сто можно приехать сотни другихъ вполн!
уб!ждающихъ, что современный намъ „самых м!лкля явленгя народной
лоэзн! построены на основ!, слагавшейся въ течете многихъ тысяче-
л!гпй. Зам’Ьтим’ь только, чтобы оправдать употребленное нами слово
возетановленге, что возстановленн' внутренней формы есть небез-
различная для развитья починка стараго, а создание новыхъ явленгй.
свидетельствующее объ усп’Ьхахъ мысли. Новый азстъ творчества при-
бавляете къ своимъ историческими посылками и!что такое, чего въ
нихъ незаключалось. Изменяется не только содержание сравнения, но
и напряженность сравнивающей силы; обнимая въ единств! сознанья
отношешя листа, шума, слова и разума. человЬкъ д!лаетъ больше и
лучше, ч!мъ переходя только отъ шума къ листу. Меняются и формы,
"переходя отъ одного члена сравнен иг къ другому, и смыслъ этихъ шш!-
ненгй вполн! подтверждаете положенге. что и иоэзгя не есть выражение
готоваго содержанья, а, подобно языку, могущественное средство разви-
тая мысли.

Немнопя зам'Ьчангя, которым мы намерены сделать объ этомъ, пач-
пемъ со сл!дующаго: вс! сравнения первобытной и, если такъ можно
выразиться объ искусств!, безъискусственмой иоэзш построены такимъ
образомъ, что символъ предшествуете обозначенному. Нельзя сказать»
чтобы такая обыкновенный выражен 1я, какъ «у хат! в П, як у шночку;
кл1б випечений, як сонце; сама сидиш. як квггочка» (Зап. о Ю. Р.).
небыли основаны на внутренней форм! словъ: но выраженный въ нихъ
иереходъ мысли отъ представлешя главпаго предмета, который и самъ-
по-себ! ясеяъ, къ иредстоленйо другого предмета, прибавляющаго къ
первому только новую черту, есть уже довольно сложное и позднее явле-
ние. Если-бы сравниваемый предмете первоначально могъ предшество-
вать своему символу, то с.тЬдовало-бы предположить, что слово можетъ
выражать предмете самъ-но-себ!. при чемъ и самое сравнение оказа-
лось-бы лшинимъ, потому-что мысль и безъ него постигла-бы сущность
предмета. Но сравпен!е необходимо: выше мы старались показать, что
нельзя представить себ! перваго двучленная предложения иначе, какъ
въ вид! сравнения, что и одно слово въ живой р!чи есть переходъ отъ *
чувственнаго образа къ его представление или символу, и потому должно <
быть названо сравнешемъ. И въ слов! и въ развитомъ сравнении исход-
ная точка мысли есть восприятье явленгя. непосредственно действующаго
"8

на чувства; но въ собственном! сравнена это явление апперциоиру ется
иди объясняется два раза: сначала—непосредственно, въ той положив Ь
сравиешя, которая выражает! сямволъ, потомь— посредственно. ви^сгЬ
(Я> этою —во второй половинй, содержанй коей бодЬе близко къ самому
мыслящему и менЬе доступно непосредственному воспр!ят1ю. Такъ. въ
двустиппи:

«Ой зхрочка з!Йщда, усе поле освхтила,
А д!вчина вийшла, козаченька звеселила»

поэтическое, образное понимание второго стиха возможно только иод'ь
/к услов!емъ перехода мысли отъ зори къ дйвицЬ, отъ свЬта къ веселью.
•> потому-что хотя слова зоря, девица и сами-по-себЬ, каждое по-ево-
ему, указывают! на свйтъ, но это ихъ этимологическое значение дается
’.<• далеко не съ перваго разу. Ясно также, что уломяпутый иереходъ тре-
буется не объективными свойствами звЬзды. свЬта. девицы, веселья, а
относительно оубъективнымъ ихъ изображением! въ языкЬ, отношентями
> представлений зори и дЬвицы, свЬта и красоты, свйта и веселья, уста-
: новленными только системою языка.

Известно, что содержание народной поэзш составляет! не природа,
‘. а челов'Ькъ, т. е. то, что есть самаго важнаго въ м!р$ для челов’Ька.

Если человЬкъ обстанавливается въ ней картинами природы въ таки^ъ.
напр., началахъ пЬсенъ, какъ следующее:

«Летав крячок на той бочок,
Жалбненько крикнув:

Горе-ж мен! на чужин»,
Що я не приникнув», или:

•У «Шд горою високою

Голуби дттають;

Я розкопп не зазнаю,
А л!та иянають»,

то это додается не изъ какихъ-либо артистических! соображенгй, не по-
тому, почему живописецъ окружает! группу лицъ приличнымъ ландшаф-
томъ; как!-бы ни былъ этотъ ландшафт! тЬсио связанъ въ вообрале-
Н1И живописца съ лицами картины и какъ-бы онъ ни былъ необходим!
для эстетичсскаго д4йств1я этой картины, но он! можетъ быть оставленъ
въ чернЬ или только намЬченъ, тогда-какъ.^_челбвЬческ1я фигуры уже
окончены, или наоборотъ. Въ поэзш. на той ступени ея жизни, къ ваг
кой принадлежать примеры, подобные приведеннымъ, необходимость ।
начинать съ природы существует! независимо отъ сознан1я и наМ'Ьре- I
н!я, и потому ненарушима: она, такъ-сказать, размахъ мысли, безъ ко- /
тораго несушесгвовала-бы и самая мысль. ЧеловЬкъ обращается внутрь/;

Мысль и язык.
'себя сначала только отъ внйшнихъ предметов^, познаете себя сначала
только внй себя; внутренняя жи-заь всегда пмйетъ для человека непо-
средственную цену, но сознается и уясняется исподволь и посредственно.

Хотя обпцй тонъ пйсни опредйлеиъ еще до ея начала настроен!емъ
п'Ьвца, хотя въ этомъ настроены должны заключаться причины, почему
изъ многихъ наличныхъ воспр!ят1й внешней природы мысль обращается
къ тймъ, а не другимъ, почему въ данномъ случай пйведъ выразить
въ словй полете птицы, а не другой предмете. вмЪстй съ этимъ обни-
маемый его взоромъ; но тЬмъ-неменйе въ началахъ, въ родй упо-
мянутыхъ, слышится нйчто произвольное. Кажется, будто природа
импонируете человеку, который освобождается отъ ея давления лишь
по мйрй того, какъ посредствомъ языка слагаете вкйтпшя явлен 1я въ
систему и осмысливаете ихъ, связывая съ событиями своей душев-
ной жизни.

Къ положительному сравнен1ю, или, что на то-же выйдете, къ пред-
ставлена и значение, какъ стих!ямъ отдйльнаго слова, примыкаютъ
примйты. При нйкоторомъ знакомстве съ языкомъ легко заметить, что
примета въ своемъ древнййшемъ виде есть развмпе отд'Ьльнаго слова,
видоизменение сравнешя. Такъ, примйта: «если звените въ ухй, то го-
ворить объ насъ», образовалась только потому, что до нея было въ
языке сравнение звона со словомъ. Однако примета заключаете въ себй
моменты, какихъ небыло въ сравнены. Въ послйднемъ символъ только
приводилъ на мысль значение, и связь между тймъ и другимъ представ-,
лялась существующею только для мыслящаго субъекта и внешнею по
отношению къ сравниваемымъ явленйшъ: въ примйтй эта связь перено-
сится въ самыя явлен1я, оказывается существенного принадлежностью
ихъ самихъ: крикъ филина можете быть незамйченъ тймъ, кому онъ
вйщуетъ смерть, но тймъ-неменйе этотъ человйкь долженъ умереть;
лента, виденная мною во снй, предвещаете мнй дорогу, хотя я самъ
и немогу объяснить себе этого сна. Притомъ примйта предполагаетъ,
что лежапце въ ея основами члены сравненья тйсно ассоциировались
между собою и расположились такъ, что въ действительности дань только
первый, вызывающШ своимъ присутств1емъ ожидаюе второго. Въ
сравнены: «погасла свйча, не стало такого-то» оба члена или на лицо,
или, если только въ мысли, то такъ, что петребуютъ дополнения со
стороны повыхъ воспр1ят1й; но въ примйтй: «его свйча (горйвшая пе-
редъ нимъ или въ его рукахъ въ извйстномъ торжественномъ случае)
погасла, онъ умретъ» второй члепъ есть ожидаемое событие. Почти то-
же будете, если вместо неизвйстнаго будущаго поставимъ неизвйстное-
же, представляемое происходящимъ теперь или свершившимся. Во вся-
комъ случай, примйта по отношен!» къ сравнен!» есть приобретенье
мысли, расширение ея горизонта.
Прим!та неесть причинное отношенье членовъ сравнения: звонъ,
слышимый мною въ ушахъ, непроизводитъ пересудовъ обо мнй, и хотя
находится съ ними въ предметной связи, но такъ, что связь эта для
меня совершенно неопредйлена; однако отъ приматы—ближайпий пере-
ходъ къ причинной зависимости. Образованье категорьи причины объ-
ясняюсь сочетаньемь доставляемыхъ общимъ чувствомъ впечатлйньй на-
пряжения мускудовъ съ мыслью о желаемомъ предмет!. Простййппя усло-
в1я появленья этой категории находимъ уже въ ребенкй. Въ немъ вос-
поминанье его собственного крика, требующая извйстныхъ усилий, ас-
сощяровалось съ воспоминаньем!, тото, что, вслйдъ за крикомъ, его на-
чинали кормить; онъ пользуется крикомъ, какъ средствомъ производить
или получать пищу, но еще неимйетъ категории причины. Для созданья
этой последней нужно перенести отношенья своихъ усильй къ вызывае-
мому ими явленью на взаимным отношенья предметовъ, существующья
независимо отъ мыслящаго лица и достигаемый имъ только посредственно.
Этотъ процессъ застаетъ уже въ язык! сравненье и прим!ту и примы-
каетъ къ нимъ. Для насъ, по-крайней-м!р!, болйе ч!мъ вйроятно, что
въ чарахъ, такъ называемыхъ теперь симпатнческихъ средствахъ и
тому подобныхъ явленьяхъ, основанныхъ на язык!, человйкъ впервые
пришелъ къ сознанью причины, т. е. создалъ ее. Невозможно объяснить,
какъ человйкъ сталъ лйчить болйзнь (рожу и мн. друг.) огнемъ, если
упустишь изъ виду, что до этого существовало сравненье огня съ бо-
лезнью, представлете послйдней огнемъ; никому-бы непртпло въ голову
распускать ложные слухи для того, чтобъ отливаемый въ это время ко-
лбколъ былъ звонче, если-бъ еще прежде небыло въ сознанья сближенья
звона и р!чи, молвы. Подобными отношеньями даже въ глазахъ совре-
менная простолюдина связано многое въмьр!, а превде было связано все.

Установляемая такнмъ путемъ связь между явленьями субъективна
съ точки зрйнья той связи, которая намъ кажется истинною и внесена
въ наше мьросозерцанье умственными усильями многихъ тысячелйтьй: но
понятья объективная и субъективная — относительны, и, безъ сомнй-
нья, придетъ время, когда то, что намъ представляется свойствомъ сар-
мой природы, окажется только особенностью взгляда нашего времени.
Для пониманья важности, какую имйлъ для человека совершившьйся въ
язык! переходъ/отъ сравненья къ причин!, слйдуетъ представлять эту
первобытную категорью причины не ненодвижнымъ результатомъ отно-
сительно слабой умственной деятельности, а живымъ средствомъ позна-
вать новое. Нйтъ ничего легче, какъ съ высоты, на которую безъ на-
шей личной заслуги поставило насъ современное развитье человйчества,
презрительно взирать на все, огъ чего мы уже отошли на нйкоторое
разстояте. Гордясь, напр., тймъ, что мы уже не язычники, безъ осо-
бенныхъ усиль й мысли можемъ объявить все, связанное съ созданьемъ
ы*
миеовъ, за. уродливый плодъ болезненного воображения, за горячечный
бредъ. Но и при полномъ убЬжден!и въ законности того младенческаго
понимания явлений и ихъ связи, какое видимъ въ язык4, весьма трудно
заполнить пропасть, отделяющую это понимание отъ яаучнаго. Впрочемъ,
мысль о непрерывной причинной связи просгЬйшихъ проявлен!!! ум-
ственной деятельности съ наиболее сложными давно уже не новость.
Мы приведемъ относящееся сюда место изъ Жанъ-Поля, который, какъ
мыслящей человЪкъ, хорошо понималъ чрезвычайную валсность первыхъ
шаткихъ шаговъ датской мысли для поздтЬйшаго развитая.

«На низшей степени, тамъ, где еще только начинается человеке
(и кончается животное), первое легчайшее сравнете двухъ представле-
ний... есть уже острота (ЛТйг)» * *). «Остроумный сближеюя суть перво-
родная создался стремления къ развитию, и переходъ отъ игры остро-
умия къ наук1! есть только шагъ, а не скачокъ... Всякое изобретение
есть сначала острота* *). Остроумие (\УИг) есть непосредственное твор-
чество. «Самое слово (V? 11 г) обозначало прежде способность знать,
какъ и англ. гл. тс И, знать, существ, тс И, разсудокъ, разумъ, емыслъ.
Вообще довольно часто одно слово обозначаетъ и остроухие и духъ во-
обще; ср. е$рп!, 8р1П1, 1п§еп!о81Х5».

«Точно такимъ образомъ, какъ и остроухие, но съ большею напря-
женностью, сравниваетъ п проницательность ума (ВсйагГзйзп
и глубокомыслие (Т!еГ81пп)».

«Съ объективной стороны эти три направлен!я разнятся между со-
бою. Остроум!е находить отношен!е сходства, т. е. частнаго равенства,
скрытаго за болыпимъ несходством!; проницательность—отношеше не-
сходства, т. е. частнаго неравенства, скрываемого преобладающимъ ра-
венством!; глубокомыслие за обманчивою наружностью явлений нахо-
дить полное равенство»...

«Остроуше сравниваетъ преимущественно несоизм’Ьримыя величины,
ищетъ сходства между хпромъ т'Ьлеснымъ и духовнымъ (напр., солнце
— истина), другими словами — уравниваете себя съ тймъ, что вне, сле-
довательно—два непосредственный воспр1ят!я (Апзсйапип^еп)... Отно-
шен!е, находимое остроум!емъ, — наглядно» (есть первичное, постигае-
мое слушатедемъ сразу), тогда-какъ, напротивъ, проницательность, въ
найденныхъ уже отношеюяхъ соизмеримые и сходныхъ величинъ на-
ходящая и различающая новыя отношен!#..., требуете, чтобы читатель
(или слушатель) повторилъ за изсл^дователемъ весь трудъ пзсл’Ьдова-
н!я. Проницательность, какъ остроухие, возведенное въ степень, срав-

х) Деап РаиГв ЗашгаЦ. Щ. XVIII. УогзсШо 4. Аез1Ь., § 45.

*) <В5е Егз1деЪиг1еп дез В11йип§81пеЬе5 $1пд теките. Диск 1з1 дег Ъ’еЪег§ап«
топ дег Ме25кипз1 ги деп еккитасЬеп. КипзШйсксв дез ТСНзсй... теЬг ет МеЬеп-
хеЬпН, ак е!п ИеЬегзргип®... Деде ЕгЛпдипд 151 апГапдз е!в Е1пГа11». 1Ь., I. XXIII, 93.
кивающее не предметы, а сравненья, согласно со своимъ н4мецкимъ
именемъ (ЗсЬагГзтп: острое раздйляетъ, разс4каетъ). съизнова делить
данныя уже сходства».

«Зат4мъ развивается третья сила, или. лучше сказать, одна и
та-же совсЬмъ ^сходитъ на горизонта. Это—глубокомыслье... которое стре-
мится къ равенству и единству всего того, что наглядно связано остро-
умхемъ и разсудочпо (техШпОД) разрознено проницательностью. Глубоко-
мыслзе—сторопа человека, обращенная къ незримому и высочайшему*1).

По поводу этой выписки зам4тпмъ следующее.

Во-первыхъ, насчетъ самаго слова остроумье. Никакой разум-
ный педагоги неусумпится, что игра ребенка заключаетъ въ себ4 въ
зародыпгЬ и прообразуешь позднейшую деятельность. свойственную
только взрослому человеку, точно такъ, какъ слово есть первообразъ и
зародыпгь позднейшей поэзнг и науки. Известна также характеризую-
щая ребенка см4лость, съ какою онъ объясняетъ свои наличный вое-
пр!ят1я прежними: неуклюж!! кусокъ дерева превращается въ ею во-
обращены и въ лошадь, п въ собаку, и въ человека въ самыхъ разно-
образных!, видахъ. Дитя совершенно серьезно принимает?, къ сердцу
оскорбленья, въ шутку наносимый его кукл4; потому-что апперципиро-
вало ея образъ т4ми рядами воспрьятхй, которые ложатся въ основанье
нашего уваженья съ человеческому достоинству, любви къ ближнему и
т. и., и сравняло между собою куклу и себя, предметы для насъ весьма
различные. Факты, подобные последнему, показываютъ, что считать
эти первоначальный сближенья за остроты въ обыкновенномъ смысла
этого слова — такъ-же ошибочно, какъ въ первой деятельности ребенка
находить границы между тр./Домъ и развлечепьемъ, въ первомъ слов4—
видеть прилагательное или глаголъ. Называя известное сближенье
оетроумнымъ, мы т4мъ самымъ предполагаешь въ себе сознанье дру-
гихъ отношенья, который считаешь истинными; если-же намъ нечему
противопоставить остроты, то она есть для насъ полная истина.

Во-вторыхъ, средство, разрушающее лрежшя сравнены! (и причин-
ныя отношенхя сравниваемых?, членовъ), сила, называемая Жанъ-По-
лемъ «ЗсЬатГзшл», есть не что иное, какъ отрицаюе; по-крайней-м4р4,
это последнее им4етъ вей признаки, находимые Жанъ-Полемъ въ про-
ницательности.

а) Отрицание есть отношенье соизм4римыхъ величинъ. К он-А са-
110-00-0664, независимо отъ всего остального, немыслимо, незаключаетъ
* въ себ4 никакихъ прнч'ннъ, по которьшъ оно могло-бы прхйти на
мысль. Полное отрицанье невозможно. Такъ-какъ действительность да-
етъ мысли только положительный величины, то отрицанье должно быть

*) 1ЪЙ., €. КПП, 8 43.
результатомъ изв4стнаго столкновенья этихъ лрйчинъ въ сознанья. Какъ
происходить это столкновение, можно вид4ть изъ сл4дующаго: если кто
говорить: «эта бумага не 64 л а», то, значить, первое впечатленье
заставило его воспроизвести прежнюю мысль о 64лпзн4 бумаги, а сле-
дующее выт4снило эту мысль изъ сознан1я. Первый актъ' мысли обра-
зовалъ сужденье положительное, въ которомъ одна стихьй вызвала дру-
гую, т. е. имела съ нею общья стороны; но предикатъ немогъ удер-
жаться при давленш следующато воспрьяпя, которое будетъ выражено
и словомъ, если скажемъ: «это не белая, а с4рая бумага». Разд4лимъ
противоречащее другъ другу предикаты такимъ количествомъ другихъ
актовъ мысли, которое достаточно для того, чтобы, при мысли о серой
бумаге, помешать воспроизведенью мысли о белизне, и мы получимъ
положительное сужденье— «бумага сера». Отсюда видно, что отрицанье
есть сознанье процесса замещенья одного воспрьятья другими, непосред-
ственно за нимъ следующимъ. Для измененья предполагаемого чистаго
п о п - А въ действительную величину, т. е. въ неполное отрицанье,
необходимо прибавить къ нему обстоятельство, вызывающее его въ со-
знанье; это обстоятельство можетъ быть только положительною величи-
ною, однородною и сравниваемою съ поп-А. Легко применить это къ
языку и простей шимъ формамъ поэзш. И здесь основная форма есть
положительное сравненье; отрицанье примыкаетъ къ нему, развивается
изъ него, есть первоначально отрицательное сравненье и
только впоследствии стираетъ съ себя печать своего происхожденья.
Какъ будьто несколько книжная пословица: «власть не сласть, а воля
не завидная доля» возможна только потому, что въ языке роднятся
представленья свободы и счастья, что воля есть именно завидная доля.
Кашубская пословица: «тьма не 4стъ людей, но валить ихъ съ ногъ»
предполагаетъ мысль, что тьма действительно 4стъ людей, что будетъ
понятно, если вспомнимъ, что тьма (поль, ста, ночной мотылекъ)
есть миоическое существо, тождественное съ серб. в4штицею, съедаю-
щею серце. Такъ и во многихь другихъ случаяхъ. Поэтому намъ ка-
жется весьма древнею такая форма отрицанья, въ которой этому по-
следнему предшествуетъ утвердительное сравненье:

I по той бьк гора,

I по сей бьгс гора,
А мьж тимп та проньками

Ясная зоря;

Ой тож не зоря,

Ой тож не ясна,
Ой тож, тож моя та ддвчинонька

По воду пшьла.
Судя по сжатости и темногЬ, позднее упомянутой такая форма, въ ко-
торой положительное сравнен!е невыражается словами:

Не буйные ветры поиавЬя^и,
Незваные гости понаехали/

Примененье созданныхъ уже категорий къ наукй въ сущности есть по-
вторенье т$гь прьемовъ мысли, коими создавались эти категории Первое
научное объяснение факта соответствует! положительному сравненью;,
теория, разбивающая это объяснение, соответствуете простому отрица-
ний. Для человека, въ глазахъ котораго рядъ заключепныхъ въ языке
сравненья есть наука, мудрость, поэтическое отрицанье есть своего рода
разрушительная критика.

б) Изъ предшествующаго видно и второе сходство отрицания съ
проницательностью, именно большая сложность сочетанья въ отрицанья,
ч!>мъ въ сравнен!и. Впрочемъ, эта сложность безъ дальнейших! опре-
делен^ столь-же мало можетъ быть исключительнымъ признакомъ отри-
цанья, какъ и предполагаемая его лониманьемъ необходимость просле-
дить весь предшествующ!!! ходъ мысли. Не то-ли самое въ сложномъ
сравнение напр., листьевъ съ разумомъ или дера.со словомъ?

Хотя исходная точка языка и сознательной мысли есть сравненье
и хотя все-же языкъ происходить изъ усложнения этой первоначальной
формы, но отсюда неслкдуетъ, чтобы мысль говорящаго при каждомъ
словк должна была проходить век степени развитья, предполагаемый
этимъ словомъ. Напротивъ, въ большинстве случаевъ необходимо за-
6вен!е всего предшествующаго последней форм! нашей мысли. Какимъ
образомъ, напр., возможно было-бы существование научнаго понятья о
сижЬ, если-бы слово сила (корень си, вязать) постоянно приводило
на мысль представленье вязанья, бывшее однимъ изъ первыхъ шаг
говъ мысли, идеализирующей чувственный воспрьятья, но уже посторон-
нее для понятая силы?

Языйъ представляетъ множество доказательств, что такья явленья,
которыя, по-видимому, могли-бы быть непосредственно сознаны и вы-
ражены словомъ, на самомъ дкле предполагают! продолжительное под-
готовленье мысли, оказываются только последнею въ ряду многихъ
предшествующих!, уже забытыхъ инстанщй. Таковы, напр., деятельно-
сти бежать, делать, предметы въ роде частей ткла и проч. Пред-
положимъ, напр., что слово гр. г ар (или какая-нибудь более древняя
его звуковая форма) им4етъ первоначальное значенье гор4н1я и огня.
Въ этомъ слове апперципируется потомъ уменьшенье горючаго матерь-.
ала при горкньи и уменьшенье енкди, по мкрк того какъ кдятъ, откуда
словажГркти, (словенское йгё! ятёт), русское жрать, лолучаютъ
значенье есть. Въ слове съ этимъ поелкднимъ значен!емъ сознается
чувственный образъ горла, которое сначала представляется только по-
жирающимъ, истребляющимъ пищу, подобно огню. Такое значение ап-
перципируетъ образы, обозначенные т$ми-же или подобными звуками:
мр. джерело, гирло (устье), вр. жерло и т. л. Преобладающее
въ посл'Ьднихъ словахъ значение отверстия (кажется, болйе сложное,
ч4мъ значенье человЪческаго горла) очень далеко отъ лервоначальнаго
значения огня, и потому нсприводнгь его на память; степень забвен1я
мысли А соотв'Ьтствуетъ количеству другихъ мыслей, отд'Ьляющихъ ее
отъ Б, которое въ эту минуту находится въ сознай: и; благодаря этому,
въ приведенном'!, выше прим4р4 мысль можетъ сосредоточиться на зна-
чении отверстья, невозвращаясь на пути, которыми пришла къ его
сознанью.

По м'кр'Ъ того, какъ мысль посредствомъ слова идеализируется и
освобождается отъ подавляющая и раздробляющаго ее влиянья непо-
средственныхъ чувственныхъ воспр1ят1й, слово лишается исподволь своей
образности1). Тймъ самымъ полагается начало прозЬ, сущность коей —
въ известной сложности и отвлеченности мысли/ Нельзя сказать, когда
начинается проза, какъ нельзя точно определить времени, съ котораго
ребенокъ начинаетъ быть юношей. Первое появленье прозы въ письмен-
ности неесть время ея рождения, еще до этого она уже есть въ разго-
ворочной р-Ьчи, если входящья въ нее слова — только знаки значенья, а
не, какъ въ поэзьи, конкретные образы, пробуждающье значенье.

Количество прозаическихъ стихьй въ язык'Ь постоянно увеличивается
согласно съ естествеипымъ ходомъ развитья мысли; самое образованье
формальныхъ словъ—ьрамматическихъ категорьй есть подрывъ пластич-
ности рЪчи. Проза раждается не во всеоружй^, к потому можно сказать,
что прежде было ея меньше, ч'Ьмъ теперь. ТТ.мъ-немен’Ье, непротивор'Ьча
мысли, что различный степени живости внутренней формы словъ въ
различныхъ языкахъ могутъ условливать большуьо пли меньшую степень
поэтичности народовъ, что, напр., такье прозрачные языки, какъ словян-
скье и германскье, болйе выгодны для поэтическаго настроенья отдйль-
ныхъ лицъ, ч!мъ французскьй, сл'Ьдуетъ прибавить, что н'йтъ такого
состоянья языка, при которомъ слово тЬми или другими средствами не-
могло получить поэтическаго значенья. Очевидно только, что характеръ
поэзьи долженъ меняться отъ свойства стихьй языка, т. е. отъ направ-
ленья образующей ихъ мысли и количества предполагаемыхъ ими сте-

1) Ии иигд4 здЪсь неупоминади о происхожденье формальных!, ели, какъ тово-
ритъ Гумбольтъ, < субъективных! > словъ, с исключительное содержание коихъ есть вы-
ражете личности или отношения къ ной», но полагаешь, что и эти слова, подобно
«объективным!, описательным! и повествовательным!, означающим! движения и пр.
безъ отношения въ личности» (НитЬ„ ПеЪ. Й1е Уегвск, 114, 116, 122), что и эти слова
въ свое время небыли лишены поэтической образности.
пеней. Исторья литературы должна все бо.гёе и болйе сближаться съ
исторьею языка, безъ которой она такъ-же ненаучна, какъ физьология
безъ химьи.

Важность забвения внутренней формы — въ положительной сторонй
этого явленья, съ которой оно есть усложненье. или. какъ говорить Ля-
царусъ, сгущенье мысли. Самое появленье внутренней формы, самая
апперцепщи въ слов! сгущаетъ чувственный образъ, заменяя вей его
СТИХ1Я однимъ представленьемъ, расширяя сознанье, сообщая возмож-
ность движенья болыпимъ мысленнымъ массамъ1). ЗагЬмъ, въ ряду вы-
растающихъ изъ одного корня представлений и словъ, изъ коихъ по-
елйдуюнця исподволь отрываются отъ предшествующихъ и теряютъ с.тйды
своего происхожденья, сгущенгемъ можетъ быть названъ тотъ процессъ,
въ. силу котораго становится простыли» п иетребующимъ усилья мысли
то, что прежде было мудрено и сложно. Мнопе на вопросъ, ходятъ-ли
г они, воспринимаютъ-ли извнй действья, какъ копать, рубить, или
•ч качества, какъ зелень и проч., отвйтятъ утвердительно, леобративъ
внимания на противоречье, заключенное въ вопросе (чувственное воспри-
ятие качествъ или действья, вообще неподлежащаго чувствамъ), и неду-
мая о томъ. что можно вовсе несознавать ни действья, ни качества.
. Известно, что истина, добытая трудомъ многихъ поколйньй. потомъ легко
> дается даже дйтямъ, въ чемъ и состоитъ сущность прогресса; но меяйе
. известно, что этимъ прогрессомъ человйкъ обязанъ языку. Языкъ есть
; иотому-же условье прогресса народовъ, почему онъ органъ мысли отдйль-
яаго лица.

Легко увйритъея, что широкое основанье дйятельности потомковъ,
приготовляемое предками.— не въ наследственных! физьологическихъ
расположеньях! тйла и не въ вещественных! памятниках! прежней
жизни. Безъ слова человйкъ остался-бы дикаремъ среди изящнййшихъ
произведены искусства, средн машинъ, картъ и т. и., хотя-бы видйдъ
на дйлй употребленье этихъ предметовъ, потому-что какъ-же учить нй-
мымъ примйромъ даже яаукамъ. требующим! наглядности, какъ пере-
дать безъ словъ такья понятья, какъ наука, истина и пр.? Одно только
слово есть шопшпепШт аеге ретепгапв: одно оно относится ко веймъ
, прочимъ средствамъ прогресса (къ которым! непринадлежить ихъ источ-
ник!, человйческая природа), какъ первое и основное.

Мысль о наследственности содержанья языка заключает! въ себй
противоречье и требуетъ некоторых! дополненьй. Возможность объяснить
. значенье языка для мысли вся основана на предположенья, что мысль раз-
вивается извнутри; между-гймъ сообщенье.опыта, какъ чего-то внйш-

1) 31С1П1И., Ог., Ь. и? 131, 33*1. ЗекяЖг. Гиг РЬПоз. V. ПЬсйие еЛс.,
ХХХП, 218.
няго, нарушаете эту субъективность развитья. Выше мы видели, что
языкъ есть полнейшее творчество, какое только возможно человеку, и
только потому им'Ъетъ для него значенье; здесь возвращаемся къ упо-
мянутому уже въ начале факту, что мы перенимаемъ, беремъ готовый
языкъ, — факту, который одинаково можетъ быть обращелъ и противъ
мненья о сознательномъ иаобретеньи и о безсозиательномъ возрастанья
языка изъ глубины души. Эти недоуменья нетрудно решить на основа-
нья предшествующаго.

Что передаемъ мы ребенку, который учится говорить? Научить,
какъ произносятся звуки, мы неможемъ, потому-что сами болььпею
частью незнаемъ, да если-бъ и знали, то учить-бы могли только на сло-
вахъ. Дитя произносить звуки, потому-что въ немъ такъ-же дййствуетъ
телесный мехаиизмъ, какъ и въ первомъ человеке; оно любить повто-
рять услышанный слова, при чемъ создавало-бы новые членораздельные
звуки въ силу действья вн'Ьшнихъ впечатленья, если-бы небыло окру-
жено уже готовыми. Даже тогда, когда мы прямо показываемъ, какъ
обращаться, напр., съ перомъ, мы непередаемъ ничего, и только возбу-
ждаемъ, Даемъ другому случай получить впечатленье, которое внутрен-
ними, почти неизслФдимыми путями проявляется въ действьи. Еще ме-
нее возможна передача значенья слова. Значенье непередается, и повто-
ренное ребенкомъ слово до тех?. поръ неимеетъ для него смысла, пока
онъ самъ несоединитъ съ нимъ известныхъ образовъ, необъяснитъ
его воспрьятьями, составляющими его личную, исключительную собствен-
ность. Апперцепщя есть, конечно, явленье вполне внутреннее. Дитя мо-
жетъ придавать суффиксу—овъ значенье лица, производящего то, что
обозначено корнемъ, можетъ думать, что Порбховъ — тотъ, что порохъ
дйлаетъ; но всякое ложное пониманье было-бы невозможно, еслй-бъ зна-
ченье давалось извне, а несоздавалось лонимающимъ.

Говорящее даютъ ребенку только случай заметить звукъ. По выра-
женью Ляцаруса, восприятье ребенкомъ пустого звука можно сравнить
съ астрономическимъ открытьемъ, что на такомъ-то месте неба должна
быть звезда; открытье самой звезды, условленное этимъ, — то-же, что
созданье значенья звуку. Мы уже упомянули, что сознанье въ слов! мно-
гитъ предметовъ, подлежащихъ чувствам?., является относительно
поздно. Безъ помощи языка, въ которомъ есть сл. горло, столько-же
поколений должно-бы было трудиться надъ выделеньемъ горла изъ массы
прочихъ воспрьятьй, сколько нужно было для созданья самого слова
горла; современный-же ребенокъ, въ которомъ безсоянательно сложи-
лась мысль, что слово что-нибудь да значить, скоро и легко объяснить
себе звуки упомянутаго слова‘образомъ самого предмета, на который
ему. указываютъ. Образъ этотъ несмЬшается съ другими, потому-что обо-
собляется и сдерживается словомъ, которое съ нимъ связано. При этом?»
путь мьши ребенка сократился; онъ сразу, минуя предшествующая зна-
чения (напр., огня и пожиранья), нашелъ искомое значение слова.

Известно, что слова съ нагляднымъ злачельемъ понимаются раньше
отвлеченныхъ, но ходъ понимания т!хъ и другихъ въ общихъ чертахъ
одинъ . и тотъ-же. «Положить», говорить Ляцарусъ, «что дитя инЪегь
уже известное число образовъ съ соответствующими иыъ словами; есть,
пить, ходить, бежать и проч.; оно еще неумЬетъ выразить своихъ отио-
шен1й къ этимъ образамъ: хочетъ есть, но говорить только: «есть»,
взрослые говорятъ между собою и къ нему; «мы хотимъ есть»; и дитя
зам'Ьчаетъ сначала это слово, а потомъ и то, что желаше предшествуетъ
исполненью. Дитя хочетъ пить и протягиваеть руку къ стакану, а у
него спрашиваютъ: хочешь пить? Оно видитъ, что желанье его понято
и названо словомъ хочешь. Такъ выделяется и значеше словъ: ты,
мы, мой, твой и пр. Кто держитъ вещь, тотъ говорить «мое» изатЬмъ
неотдаетъ другому; кто даетъ, тотъ говорить «твое» и т. д.1). Начало
пониманью отвлеченнаго слова полагается его сочеташемъ съ конкрет-
дымъ образомъ (напр., мое съ образомъ лица, которое держитъ), от-
куда видно, что, напр., местоименье, замеченное ребенкомъ, сначала для
него вовсе не формальное слово, во становится формальвымъ по мер!
того, какъ прежшя его сочетанья съ образами разрушаются новыми.
Если-бъ притяжательное мой слышалось ребенкомъ отъ одного лица и
объ одной только вещи, то хотя-бы оно и неслилось съ образами этого
лица и этой вещи (если и то и другое имеетъ для него свое имя), но
не навсегда осталось-бы при узкомъ значенья такой-то принадлежности
такому-то человеку: местоименье обобщается отъ перемены его Обста-
новки въ речи. Здесь видно, какъ различно воспитательное вдьянье язы-
ковъ, стоящихъ на разныхъ степейяхъ развитья внутренней формы.
Быстрое расширение пониманья слова ребенкомъ оканчивается тамъ,
где остановился самъ языкъ; затемъ начинается то медленное движенье
впередъ, результаты коего обнаруживаются только столетьями. Въ одномъ
изъ мадайскихъ языковъ (на островахъ Дружбы) личиыя местоименья
неотличаются отъ наречьй места: мн! значить вместе и сюда(къ го-
ворящему), тебе — туда (по направленно ко второму лицу), напр.:
«Когда говорили сюда многья женщины»; т. е. говорили намъ; «я, мо-
жетъ-быть. говорилъ туда неразумно», т. е. сказалъ вамъ глупость.
Такой языкъ неможетъ образовать понятья о лиц! независимо отъ его
цространственныхъ отношенья; но если-бы въ европейце сложилось со-
четанье местоименья съ представленьемъ движенья, направленья, то это
сочетанье было-бы немедленно разорвано другими, уничтожающими вся-
кую мысль о пространстве.

А) Ьаз ЬеЬеп йег 8еек, И, гл. 3, 8. 178 (ВегИп, 1885).
1
ЯЗЫКЪ И НАРОДНОСТЬ

4-е ИЗДАНИЕ
(сверено по рукописи).

Языкъ и народность').

Довольно распространено мнйше, что своеобразность народности
находится въ прямомъ отношен!и къ степени ея отчужденья отъ дру-
гихъ и въ обратномъ къ степени пивилизащи. Последователи этого мнй-
н!я поясняютъ его приблизительно такимъ образомъ.

Мы видимъ, говорятъ они, что въ настоящее время своеобразность
нравовъ. обычаевъ, костюмовъ можно найти лишь въ какихъ-либо глу-
хихъ углахъ Европы, между тймъ какъ въ старину было иначе. Теперь
житель какого-нибудь иймецкаго или фраяцузскаго захолустья смотритъ
даже не нймцемъ или французомъ, но носить совершенно особый отпе-
чатокъ, только и принадлежапцй данной местности. Напротивъ, у циви-
лизованного человека, особенно человека, много путешествовавшаго по
Европй, является общекультурный типъ, характеризующей уже не фран-
цуза, англичанина, нймца, а вообще цивилизованного человека. Между
образованными людьми вс'Ьхъ нац!й болйе общаго не только въ теоре-
тическихъ убйжденшхъ, ио и въ чертахъ характера, чйыъ между обра-
зованными людьми известного народа и ихъ необразованными соотече-
ственниками. Въ этомъ убйждаетъ, между прочими, сравнение себя и
своихъ знакомыхъ, съ одной стороны, съ героями иностранныхъ рома-
новъ, находящихся въ одинаковомъ общественномъ положении, съ-дру-
гой— съ лицами изъ простонародья въ русскихъ повйстяхъ.

Это явление представляется произведешемъ двухъ факторовъ, дйй-
ствующйхъ совместно, именно: успйховъ человеческой мысли, направ-
ленной на изучеше природы, и врожденной человеку подражательности.

Откуда-бы ни происходило различие народностей, во всякомъ слу-
чай оно поддерживается пространственнымъ разобщеюемъ и различаемъ
'географическихъ влхяшй. Но сношешя между людьми облегчаются и
увеличиваются, благодаря изобрйтенгямъ, какъ пароходы, желйзнътя до-

Статья впервые была напечатана въ «В'Ьстя. Евр.» 1895, сект., потом* въ соч.
«Изъ зап. по теорхи словесности». 1905; 3-е изд.— въ <М. и Языкъ» 3. Харьков*
Д912 г.

роги, телеграфы и пр. Принудительность географическихъ условьй те-
ряетъ свою силу, по м^р! того, какъ. благодаря власти надъ простран*
ствомъ, челов'Ькъ получаетт. возможность менять м!сто жительства и
создавать оебк искусственную среду, бол4е благоприятную для жизни.
ч!мъ какш-лнбо изъ даняыхъ природою. Смешенье между людьми раз-
личныхъ народовъ влечеть за собою скрещиванье видовъ и образован! о
общихъ типовъ. — Все, что увеличиваетъ сношен1я между людьми, уси-
ливаетъ нивелирующее действье подражательности, искони свойственной
человеку, сначала рефлективной, непроизвольной, потомт» сознательной
и критической. Подражательность производить сльянье племенъ въ на-
роды, аналогично съ ч!мъ можно предвидеть, что рано или поздно, по-
ложимъ череэъ нисколько тысячъ лЪтъ, народы сольются въ одну общече-
ловеческую народность. Указаньемъ на возможность такого явления слу-
жатъ въ прошедшемъ и насгоящемъ такья явления, какъ распространен!*
культуры изв'Ьстнаго народа на мнопе друпе, какъ сагЬна народныхъ
культовь христьанствомъ, непризнающимъ народныхъ различьй. Когда
изъ двухъ народовъ одинъ заимствуетъ у другого, напр., устройство
суда присяжныхъ, а второй у первого устройство быта крестьянъ, то
оба становятся сходнее другъ съ друтомъ, чЪмъ были прежде.

, Препятствья заимствованью и подражанью, поставляемая въ настоя-
щее время различьемь языковъ, могутъ сгладиться и исчезнуть. Указа-
нья на это есть въ прошедшемъ и въ настоящемъ. И прежде были
языки, какъ греческий, латинскьй, вльянье коихъ простиралось далеко за
ихъ первоначальный границы. Теперь есть международные языки обра-
зованныхъ людей всЬхь нацьй, со знаньемъ которыхъ можно объехать
весь земной шарь. И, крои! этихъ общеупотребительныхъ, такъ-назы-
ваемыхъ всемьрныхъ языковъ, мы видимъ, что какъ скоро въ данной
местности поселяется нисколько племенъ и какъ скоро необходимость
заставляетъ ихъ стремиться ко взаимному пониманью, между ними уста-
навливается общность языка двумя путями: или тЬмъ, что языкъ силь-
н'Ьйшаго племени выгёсняетъ языкъ слаб'Ьйшаго, который при этомъ
исчезаетъ (напр,, нарЬчья обрусЬлыхъ финновъ), или такъ, что изъ
смешенья происходить амальгамированные языки, каковы: англьйскьй,
.французскШ, итальянскьй, испанский, венгерский.

Къ этому присоединяется мнШе, что все увеличивающееся число
переводовъ съ одного языка на другой, т. е. увеличенье количества и
напряженность усильй передать средствами одного языка сказанное на
друтомъ, должно сглаживать ихъ различья. Ером! того, полагають, что
высшее развитье оолабляетъ въ язык! звуковой элементъ и усиливаетъ
логическьй, считаемый обьце’челов’йческимь, выводить изъ употребленья
своеобразные обороты и поговорочныя выраженья (КШНеег, 108, «ПеЪег
КаИопаИШ...»).
Одинъ изъ сильныхъ авторитетовъ по части Словянскаго языко-
знанья, Миклошичъ, того мненья, что въ языкахъ Европы возникаетъ
обпцй новоевропейский синтаксисъ, основанный ла синтаксисе класси-
ческихъ языковъ1).

Таковыя известья намъ соображения заставляюсь предположить,
что ходъ развитья человечества, направленный къ освобожденью чело-
века отъ давленья внешней природы, исподволь слагаешь съ него и
оковы народности. При этомъ предполагается, что существованье од-
ного обще чел ов'Ьческаго языка было-бы настолько согласно съ высшими
потребностями человека, насколько выгодны для насъ те искусствен-
ный условья жизни, благодаря котор ымъ уже теперь въ Петербург!»
можно 'Ьсть троггическье плоды.

Этимъ соображеньямъ мы противопоставляемъ друпя, им^ющья для
насъ более силы.

1) Какое значенье имеешь подражательность въ личной жизни?
Особь во вс'Ьхъ сферахъ жизни есть нЪчто въ высокой степени самоде-
ятельное по отношенью къ вльяньямъ другихъ особей и остальной при-
роды. Человекъ въ этомъ отношении, какъ и въ другихъ, есть конецъ
ряда низшихъ существъ. Всякая сила действуешь на него не иначе,
какъ видоизменяясь въ немъ и вызывая въ немъ противодействье. Под-
ражание, вызываемое въ человеке извЬстнымъ действьемъ. неможетъ
быть точнымъ повтореньем!» этого дЪйстщя по той причине, что для
такого повторенья .подражающему нужно было-бы (быть) темъ самымъ,
что произвело это действье, и притомъ въ шЬхъ-же самыхъ обстоятель-
ствахъ; последнее невозможно уже по одном}7 физическому закону не-
проницаемости, неговоря о более сложныхъ законахъ мысли. Если
этихъ апрюрныхъ соображенья недостаточно, ю можно простымъ на-
блюденьемъ увериться, что непроизвольное, недоходящее до сознанья
субъекта подражанье движен1ямъ и звуками другого даетъ движенья,
при благопрьятныхъ условьях?», только сходным, а не тождественный.
На более высокихъ ступеняхъ душевной жизни подражанье другому
липу или есть пониманье его движенья и звуковъ, или предполагаешь
это пониманье — так-что, перефразируя: «1ц $)е!сЬ§1 <1ет &е1$1, Деи йп
ЬегдгеИзЬ, можно сказать, что «Даз СНеьскеп» есть только «йаз Во§Т01-
Ген».» Но известно, что взаимное пониманье не есть перекладыванье
^одного и того-же содержанья изъ одной головы въ другую, но со-
стоишь въ томъ, что лицо а, связавшее содержанье своей мысли съ
известнымъ внешиимъ знакомъ (движеньемъ, звукомъ, словомъ, изобраг-
женьемъ), посредствомъ этого знака вызываешь въ лице б соответствен-

Ч На полях х. 3 об.— приписка: <От скрещиванья элементов можно ожидать
только увеличения количества типов*. (еСкрсщивапне рас-— Зи'аыие 1874, VII, 32—3).

Мысль и язык.
ное содержанье. Но понимающее другъ друга могуть быть сравнены съ
двумя различными музыкальными инструментами, приведенными между’
собою въ такую связь, что звукъ одного изъ нихъ вызываетъ не такой-
же, но соответственный звукъ другого.

Какимъ образомъ подъ словомъ «свеча» я могу понимать точно
то-же, что мой собеседпикъ, когда органы воспрьятьй у насъ различны,
а накопленье воспоминанья (объ этомъ) различно гораздо бо.тЬе того?
Этимъ объясняется парадоксъ, что всякое, даже самое полное понима-
нье есть въ то-же время непониманье. Человекъ неможетъ выйти изъ
круга своей личной мысли *).

То, что называется общимъ уровнемъ мысли между людьми, воз-
можно .лишь благодаря способности отвлеченья, то есть сведен (я дЪй-
ствителыьаго различья мыслей въ различныхъ субъектахъ на известный
минимумъ различья, и благодаря фикцья, состоящей въ принятш этого
минимума за эквывалептъ полныхъ мыслей.

Эти элементарный, по многими игнорируемый положенья объяеня-
ютъ намъ многое. Во всйхь областяхъ человеческой жизни «несамосто-
ятельность», «подражательность» выражаютъ лишь известный, более
иди менее ни^кья степени различья самостоятельности, своеобразности
мыслей и действий. Въ другомъ, безусловномъ смысле эти понятья не-
мыслимы. Такъ, напр., можно подделывать подписи, но увеличитель-
ное стекло откроегь подделку; можно тщательно списывать прописи, но
образовать себе точно такой почеркъ, какъ у другого, невозможно. Мож-
но воспитаньемъ достигнуть многаго: сделать человека более или ме-
нее анергичнымъ, сведупьимъ, правдивымъ; но обезличить его, сде-
лать совершенно похожимъ на образецъ, невозможно.

Понятно, что такъ-какъ народы состоятъ изъ лицъ и соприкаса-
ются между собою черезъ посредство лицъ, то все сказанное о свое-
образности и замкнутости лица применяется и къ народу на столько, на
сколько его единство сходно съ единствомъ лица. Взаимное влиянье на-
родовъ есть тоже лишь взаимное возбужденье * 2). Распространенье куль-
туры одного народа на другье кажется намъ объединешемъ народовъ
лишь до техъ норъ, пока мы витаемъ на холодныхъ высотахъ абстрак-
ции Но если мы сообразимъ, что немнопе признаки, повторенье коихъ

• Ч Мысль д чувства человека невыразимы, хотя для насъ необходимо противопо-
ложное этому убежденье, такъ-что эта невырааимоеть сознается л даже становится
руководящим! принципом! лишь В! исключительных! настроеньях!: «Молчи, скры-
вайся я таи и чувства и мечты свои... Какь сердцу высказать себя?—Другому какъ
попять тебя? Иойястъ-ли онъ, ч<мъ ты живешь? Мысль изреченная есть ложь.
•Взрывая, возмутишь ключи: питайся ими и молчи».

2) О подражательности, какъ средств! образованья вацьональностей: Беджготъ,
Естествознанье я политика, стр. 131 а сл4д.
мы зам'Ьчаемъ въ жизни разныхъ народовъ. существуютъ въ действи-
тельности лишь въ группахъ множества другихъ признаковъ, какъ кон-
кретный явленья, то мы принуждены будемъ говорить, напр., не о
томъ, что единое въ себе и неизменное христианство разлилось по ци-
вилизованному м!ру, а лишь о томъ, что христианство въ виде перво-
начально определенна™ возбужденья было поводомъ возникновения це-
лой цепи хриспанствъ, весьма различными между собою, если раз-
•сматрквать ихъ въ ихъ конкретности. Есть не только Восточное и
Западное, но и Русское, Польское. НЬмецкое Христианство и даже
Немецкая хрпспанства. Вся сила въ томъ, чтобы непринимать
своихъ абстракцШ за сущности, что, однако, делаютъ, когда раз-
сматриваютъ. напр., христианство независимо отъ среды, въ • коей оно
проявляется.

Другой примерь, поясняющий свойства традшцв, представляютъ
странствующее повести и разсказы. О многихъ изъ нихъ мы, благо-
даря мастерамъ особаго рода литературныхъ наследованье, какъ Бен-
фей, Лпбрехгъ и мнопе друпе, можемъ сказать, что ихъ мотивы обо-
шли безъ малаго весь земной шаръ, перебывали и остались у множе-
ства пародовъ, начиная отъ японцевъ и готтентотовъ. Казалось-бы,
что эти странствованья суть очевидным доказательства способности
всехъ пародовъ воспроизводить одно и то-же содержанье. Но, спраши-
вается, имеемъ-ли мы основание назвать эти географическая и хроно-
логпческья передвиженья жизнью въ томъ смысле, въ какомъ мы при-
писываемъ жизнь языку? Конечно, да. Если-же такъ, то къ странству-
юьцииъ литературнымъ мотивамъ долженъ быть приложена тотъвзглядъ,
котораго мы держимся относительно формъ языковъ.

Важность грамматической формы состоять въ ея фущщш, которая,
конечно, должна иметь место прикрепленья. Подобными-образомъ глав-
ное въ страиствующемъ разсказЪ есть то, какъ онъ действуетъ, т. е.
понимается и применяется на каждой точке своего пути.

Весьма почтенный литературный наследованья такихъ разсказовъ
со стороны ихъ абстрактного тождества по своему характеру и значе-
нью равняются такимъ грамматическимъ извхФдовашямъ.. которыя раз-
сматриваютъ не формы, а. ихъ препараты, лишенные функщи,
т. е. жизни.

Признанье, что мотивы странствующихъ повестей неизменны, рав-
носильно съ господствующими мненьемъ, что значенье корня остается
неизменными во всемъ семействе словъ и падаетъ вместе съ этимъ
последними. •

То-же самое можно сказать о всехъ художествсляыхъ произведе-
ньями. Жизнь пхъ состоять въ томъ, что они понимаются и какъ
понимаются. Въ противномъ случае о нихъ стоить говорить не более.
какъ о глыбе камня, куске полотна и пр. Если-же такъ^ то кто ста-
нет* утверждать, что пояиман1е и вл!ян1е произведетй греческаго ва-
ян!я одно и то-же въ дв'Ьтупця времена Греции и теперь? Тогда и те-
перь— это совершенно различима произведения искусства, пм'Ьюпця лишь
одинъ и тотъ-же материальный субстратъ, но не одну и ту-же,такъ ска-
зать, душу. Эти различья имеются не только по времени, но и по народам*.

Если-бы языки были только средствами обозначеюя мысли уже
готовой, образовавшейся помимо ихъ, какъ действительно думали въ
прошломъ, отчасти и въ пын'Ьшлемъ в4к4, то ихъ различая по отно-
шенгю къ мысли можно-бы сравнить съ различиями почерковъ и шриф-
товъ одной и той-же азбуки. Намъ более или меи!е все равно, ка-
ким* почерком* ни написать, какими шрифтами ни напечатать книгу,
лишь-бы можно было разобрать; такъ было-бы безразлично для мысли,,
на каком* языке ее ни выразить. При таком* положении дела бы-
ло-бы вероятно, что какъ скоро распространилось-бы убеждение, что
разница между языками лишь внешняя и несущественная, что привя-
занность къ своему языку есть лишь дело привычки, лишенной глубо-
ких* основан!й, то люди стали-бы менять языкъ съ такою-же лег-
костью, какъ м'Ьняютъ платье. Въ результате мозшо-бы ожидать того,
что подобно тому, какъ ради известных* удобств* филологи приспосо-
бляют* латянокхй языкъ ко множеству различных* языковъ,. и какъ
устанавливаются общ!я системы м'Ьръ и весов*,рано или поздно былъ-
бы принят* скорее всего совершенно искусственный, * наиболее легк1й
и простой общ!й язык*. Можно - бы ожидать, что такой языкъ, заро-
дившись на вершинах* интеллигевщи, имеющей уже и теперь общи
искусственные языки для глаз*, каковы цифры, алгебраические, хини
ческ!е и метеорологические знаки, постепенно спускался-бы цъ низшъя
сферы и наконец* обнялъ-бы все человечество. Но нашему в4ку при-
надлежит* открытие, что языки потому только служат* обозначешемъ
мысли, что они суть средства преобразования первоначальных*, дс
язычных* элементов* мысли, и поэтому в* этомъ смысле они 'могутъ
быть названы средствами создания мысли.? Языки различны не толььо
по степени своего удобства для мысли, но и качественно, то есть так*,
что два сравниваемые языка могутъ им!ть одинаковую степень * совер-
шенства при глубоком* различии своего строя. Общечеловеческ!я свой •
ства языковъ суть: по звукам* — членораздельность, съ внутренней съ>
роны—то, что все они суть системы символов*, служащих* мысл...
Затем* все остальныя ихъ сходства суть племенныя. а не общечело-
веческья. нет* ни одной грамматической и лексической категории
обязательной для всех* языковъ.

Хотя в* настоящее время языкознан!е большею частью нс в* ю-
СТ0ЯН1И уследить .за тем*, каким* образомъ первоначальная техника
_18Г

мысли, условленная языком*, сказывается въ сложных* произведеньях*
мысли; но гЬмъ-лсмен'Ье стоит* прочно то положенье. что эта тех-
ника гораздо важнее для совершенства и качества произведенья мысля.
ч-Ьмъ, напр., прьемы, орудья и матерьалы рисован1я, живописи, гравю-
ры для произведений этих* искусств*.

Эта техника, знаемъ-лп мы объ этом*, или иЪтъ, непременно
сказывается во всем*, что бы мысль ни создала черезъ посредство
языка 1).

Разом атривая языки, какъ глубоко различный системы прьемовъ
мышленья, мы можем* ожидать отъ предполагаемой въ будущем* за-
мены различая языков* одним* общечеловеческим*—лишь понижен#!
уровня мысли. Ибо если объективной истины нйтъ, если доступная для
человека истина есть только стремленье, то сведен!е различных* на-
нравлейй стремленья на одно неесть выигрышь.

Языкъ неесть только известная система прьемовч» познанья, какъ
и познанье необособлено отъ другихъ сторон* человеческой жизни.
Познаваемое действует* на насъ эстетически и нравственно. Языкъ
-есть вмЬстЬ путь созданья эстетических* и нравственных* идеалов*, и
въ этом* отношенья различье языковъ яеменЪе важно* ч4мъ относи-
тельно познанья.

Языкъ можно сравнить съ зр'Ъньемъ. Подобно тому, какъ малей-
шее измФнейе въ устройстве глаза и деятельности зрительных* нер-
вовъ неизбежно даетъ друпя восприятья и этимъ вл1яетъ на все м1ро-
«соверцайе человека; такъ каждая мелочь въ устройстве языка должна
давать безъ нашего ведома свои особыя комбинации элементов* мысли.
Вльян1в всякой мелочи языка на мысль въ своем* роде единственно и
ничемъ незаменимо.

Человекъ, говорящей на двухъ языкахъ, переходя отъ одного /
языка къ другому, изменяет* вместе, съ темъ характер* и направле- ।
йе теченья* своей мысли, притомъ такъ, что усилейе его воли лишь (
изменяет* колею его мысли, а на дальнейшее теченье ея вльяяье лишь
посредственно. Это усиленье можетъ быть сравнено съ темъ, что де-
лает* стрелочник*, переводящей поезд* на друпе рельсы. Это созна-
валось съ большею или меньшею ясностью уже давно въ посвящейи
грамматики Ломоносова. И наоборот*, если два и несколько языков*,
довольно привычны для говорящаго, то вместе съ измененьем* содер-
жала мысль невольно обращается то къ тому, то к* другому языку.

1) Лишь прп помощи языка созданы грамматические категория п иападлслъпые
им общие разряды философской мысли: вне языка оли пе существуют, и в раз-
ных языках различны. Самос содержание ыысли относится к атпм категориям
различно в разных языках даже пародов средних л живущих в сходных физи-
ческих условиях. Рлдк.
Мн’Ь кажется, это можно наблюдать въ н'Ькоторыхъ западно-русскихъ
гроотахъ, въ коихъ, смотря по содержанию рЪчи, выбивается на
верхъ то польская, то малорусская, то цорковно-словяяская струя. Это-
же явление составляете реальное осповаше Ломоносовскаго деленья
слога на возвышенный, средней и низкгй.

Прим^ромъ того-же служить двуязычность высшихъ класеовъ рус-
ского общества.

«Въ этомъ. вполн$ русскому семейств!» Тютчевыху—говоритъ Акса-
кову — почти исключительно господствовать франпузск!й языкъ, такъ-что
не только вс4 разговоры, но и вся переписка родителей съ детьми и
дйтей между собою, какъ въ ту лору, такъ и потомъ въ течете всей
жизни велась не иначе, какъ по-французски. Это господство француз-
ской рЬчи неисключало у Екатерины Львовны (матери О. И. Тютчева,
ум. въ 1866, на 90-мъ году жизни) приверженности къ русскимъ обы-
чаямъ и удивительными образомъ уживалось рядомъ съцерковно-словян-
скимъ чтенгемъ псалтырей, часослововъ, молитвенниковъ у себя въ спаль-
ной, и вообще со всЪми особенностями русскаго православная и дво-
рянскаго быта. Явлеше, впрочемъ, очень нередкое въ концЬ XVIII и въ
самомъ начала XIX, когда русскгй литературный языкъ былъ еще до-
ломи довольно повьшу еще только достояшемъ любителей словесности/
да и действительно небылъ еще достаточно приспособлепъ и выработанъ
для выражения вейхь потребностей перенятаго у Европы общежития и
знан1я. Вм1стЬ съ готовою западною цивилизащею заимствовалось и го-
. товоо чужое орудге обмана мыслей. Многие руссюе государственные люди,
превосходно излагавшее свои мнйтя па французскому писали по-русски
самымъ неуклюжнмъ, варварскими образомъ, точно съезжали съ торной
дороги на жесткхя’ глыбы только-что поднятой нивы. Но часто, одно-
временно съ чист'ййшимъ французскими жаргономъ и... изъ однихъ и
гЬхъ-же устъ можно было услышать живую, почти простонародную,
идиоматическую рйчь, болтъе народную во всякомъ случай, ч4мъ наша
настоящая книжная или разговорная. Разумеется, такая устная рЪчь
служила чаще для сношений съ крепостною прислугою и съ низшими
слоями общества, но тймъ -неменйе эта грубая противоположность, эта'
резкая бытовая черта, рядомъ съ верностью бытовымъ православнымъ
предашяму объясняешь многое и очень многое въ всторш нацией лите-
ратуры и нашего цароднаго самосознания»1). «Не странно-ли, что при
всей резкости народнаго (?) направления мысли въ Тютчеве, нашъ
высш1й свЬтъ, Ы^Ь ИГс, нс только не отвергалъ Тютчева и не подвер-
гать равному съ словянофилами осм1ян!ю и гонешю, но всегда при-
внавалъ его своимъ, по-крайней-мере интеллигентный слой этого свйта.

х) И. Аксаковъ, Б1ограф1я 0. И. Тютчева. М. 1886, стр. 9—10.
Конечно, этому причиною было то обаянхе всесторонней культуры, ко-
торое у Тютчева было такъ нераздельно съ его существом* и влекло
къ нему всех*. даже несогласных* съ его политическими убежденьями.
Эти убежденья представлялись достойными сожалйшя крайностями, ори-
гиначтьностью, капризом*, парадоксальностью сильпаго ума и охотно про-
щались Тютчеву ради его блестящаго остроумия, общительности, при-
ветливости, ради утончеинаго изящного европеизма всей его внеш-
ности. Къ тому-же все «нацюнальныя идеи» Тютчева представлялись
обществу чемъ-то отвлеченным* (ч’Ьмъ. по-видимому, опе и были въ
немъ отчасти) делом* мнгънгя (апе оршоп сопппе ипе аи1ге!), а не
дЬломъ жизни. Действительно, оне невпосили въ отношения Тютчева
: къ людям* ни исключительности. ни нетерпимости; онъ непринадлежалъ
ни къ какому литературному лагерю и былъ в* общении съ людьми вс'Ьхъ
кругов* и становъ; они певидоизм’Ьпяли его привычек*. яепересозда-
вали его частнаго быта, неяалагали на него никакого клейма ни парии,
ни нащональности».,. «Но точно-ли этотъ русски элемент* въ Тютчеве
былъ одною отвлеченностью, мыслью, только делом* мненья? Н4тъ; лю-
бовь къ Россы, вЬра въ ея будущее, убъжден1е * въ ея верховном* ис-
торическом* прпзван1н владела Тютчевым* могущественно, упорно, без-
раздельно, съ самых* ранних* лйтъ и до послЬдняго нздыхашя. Оми
жили въ немъ на степени какой-то стихийной силы, болйё властитель-
ной, чем* всякое иное личное чувство. Росшя была для него высшим*
интересом* жизни; къ ней устремлялись его мысли па смертном* одре.
А между-тймъ странно подумать, что стихотвореяте по случаю посеще-
ния русской деревни («Ахъ. нет*, не здесь, не этотъ край безлюдный
-* былъ для. души моей родимым* краем*») и стихотворение «Эти бедный
селенья*, написаны одним* и гЪмъ-же лицом*» 1).

О. И. Тютчев* служит* превосходным* примером* того, какъ поль-
зован!е тЬмъ иди другимъ языком* дает* мысли то или другое напра-
влеюе, или, наоборотъ, какъ въ предчувствии направления, которое при-
мет* его мысль въ следующее мгновение, человек* берется за тот* или
другой изъ доступных* ему языковъ. Два рода умственной деятельности
идут* в* одном* направлен!!!, переплетаясь между собою, но сохраняя
свою раздельность, черезъ всю его жизнь, до последних* ея дней. Это,
съ одной стороны, поэтическое творчество на русс-ком* язык!, с* другой
- стороны —мышленхе политика и дипломата, свЬтскаго человека въ луч-
шем* смысле этихъ слов* — на французском*.

X «Въ 22 года его почти безвыЬвднаго пребывания за границей,
говорить его бюграфъ, — онъ почти несльипитъ русской речи, а по
отъезде Хлопова (бывшаго крепостного дядьки Тютчева, взаимно свя-

1) Танъ-же, стр. 75, 70.
заннаго съ нимь тесной дружбой) и совсЬмъ лишается того наемнаго,
хотя и благотворная) соприкосновешя съ русскою бытовою жизнью, ко-
торое доставляло ему присутств!е его дядьки въ Мюнхен!), Его первая
жена ни слова незнала по-русски, такъ-же какъ и вторая, выучившаяся

* русскому языку ужо по переселенш въ Росспо (и собственно для того,
чтобы понимать стихи своего мужа). Следовательно, самый языкъ его
домашняго быта былъ чуждый. Съ русскими путешественниками беседа
происходила, по тогдашнему обычаю, всегда по-французски: по-фран-
дузски-же, исключительно, велась п дипломатическая корреспонденция,
и его переписка съ родными» ’).

«По собственному его признанию, онъ тверже выражалъ свою (про-
заическую) мысль по-фрапдузски, нежели .ио-русски, свои письма п статьи
нисалъ исключительно на французскомъ языкФ и, конечно, на девять
десятыхъ болФе говорилъ въ своей жизви по-французски, чФмъ по-русски.
А между-тФмъ стихи у Тютчева творились только по-русски. Значить IV
изъ глубочайшей глубины его духа бпла ключомъ у пего поэзья, изъ I
глубины, недосягаемой даже для его собственной воли,— изъ тФхъ
. тайникбвъ, гдФ жнветъ наша первообразная природная стихия. гдФ оби-
таете самая правда человека»4). Стихи у него небыли плодомъ труда,
хотя-бы и вдохновеннаго, но все-же труда, ’подчасъ даже усидчивого
у многихъ поэтовъ. Лучине созданы мгновенно.

-1 Тютчевъ представляете поучительный примФръ не только того, что
различные языки въ одномъ и томъ-же человФкФ связаны съ различ-
ными областями и приемами мысли, но и того, что эти различные сферы
и пр1емы въ одномъ и томъ-же человФкФ разграничены и вещественно.У
‘Во время предсмертной болезни, съ половиною тФла, пораженной пара-
личемъ, Тютчевъ почти до смерти сохранялъ способность къ блестящей_
французской рФчи и живой интересъ къ политикФ. Разъ, послФ продол-
жительная обморока, первыми словами его были: «как!я послФдшя но-
вости изъ Хивы?» Между-тФмъ власть надъ стихомъ и чувство стихо-
творной мФры оставили его гораздо раньше. Онъ порывался слагать
стихи, но ничего невыходило.

Знаше двухъ языковъ въ раннемъ возрастФ не есть обладание двумя
системами изображения л сообщенхя одного и того-же круга мыслей, но
раздвояетъ этотъ кругъ и папередъ затрудняете достижение цФльнос'Л!
м(росозерцан1Я, мФшаетъ научной абстракд1и.

Если языкъ школы отличснъ отъ языка семейства, то слФдуетъ
ожидать, что школа и домашняя жизнь небудугь приведены въ гармонич-
ный отношешя, но будуть сталкиваться и бороться другъ съ другомъ.
Ребенокъ, говорящей: «Ли рань» къ родителямъ и гувернантка и (тай-:
комъ) ехл!бца» къ прислуг!. им!етъ два различные понятья о хл!б!.'

Когда два лица, говоряпця па одномъ язык!, понимаютъ другъ
друга, то содержанье даняаго слова въ обоихъ различно, по предста-
вление настолько сходно, что можетъ безъ зам!тнаго вреда для ызсл!до-
ван1я приниматься за тождественное. Мы можемъ сказать, что говоря-
щее на одномъ язык! при помощи данного мова разсматриваютъ раз-
личима въ каждомъ изъ нихъ содержанья этого слова подъ однпмъ уг-
ломъ, съ одной и той-же точки. При перевод! на другой языкъ про-
цессов усложняется, ибо зд!сь не только содержанье, но и представ-
ленье различны.

Если слово одного языка непокрываетъ слова другого, то тЬмъ
мен!е могуть покрывать другъ друга комбпнацпь словъ, картппы, чув-
ства, возбуждаемы# р!чыо: остроты непереводимы, соль ихъ нсчезаетъ
при перевод!. Даже мысль, оторванная отъ связи съ словеснымъ выра-
женьемъ, непокрываетъ мысли подлинника1). II это понятно. Допустим'!,
на время возможность того, что переводимая мысль стоить передъ нами
уже лишенная своей первоначальной словесной оболочки, но еще не
од!тая въ новую. Очевидно, въ такомъ состоянья эта мысль, какъ от-
влеченье отъ мысли подлинника, неможетъ быть равна этой посл!дпей.
Говоря, что изъ мысли подлинника мы беремъ существенное, мы разсу-
ждаемъ иодобно тому, какъ если-бы сказали, что въ ор!х! существен-
ное 'е скорлупа, а зерно. Да, существенное (вешаззЪаг) для насъ, но
не для ор!ха, который немогъ-бы образоваться безъ скорлупы, какъ
мысль подлинника немогла-бы образоваться безъ своей словесной формы,V
составляющей часть содержанья. Мысль, переданная на другомъ язык!,
сравнительно съ фиктивнымъ отвлеченнымъ ея состояньемъ, получаетъ
новыя прибавки, несущественный лишь съ точки зр!н1я первоначальной'
ея формы. Если при сравнены фразы подлинника и перевода мы и заг
трудняемся нер!дко сказать, на сколько ассоп,ьацьи. возбуждаемый тою
и другою, различны, то это происходить отъ несовершенства доступ-
ныхъ намъ средствъ наблюденья.

Поэзья въ этомъ случа!, какъ и въ другихъ, указываетъ пути наук!.
Существуютъ анекдоты, изображавшее невозможность высказать на одномъ
язык! то, что высказывается на другомъ. Между прочимъ, у Даля:
ва!зжьй грекъ сид!лъ у моря, что-то нап!валъ про себя, и дотомъ
слезно заплакалъ. Случывшьйся при этомъ русскьй поыросилъ перевести
п!сню. Грекъ перевелъ: «сид!ла птмпа, пезнаю, какъ ее звать по-
русски, сид!ла она на гор!, долго сид!ла, махнула крыдомъ, полет!ла

*) Мысль взв4ствая, нотрсбующая ссылокъ въ подтверждение. Ср. однако... Мотт-
зеп, ВЬе КывзЬ дез деиЬзсЬсп БсЪсгзсЬлвпз аиь пе.ыегсп Зрг. ЬсЬрг. 1858, стр. 9 в
раз з.
далеко, далеко, черезъ лбсъ, далеко полетбла»... И все тутъ. По-русски
невыходитъ ничего, а по-гречески очень жалко!

Въ действительности, всямй переводъ бол-Ье или мен-Ье похожъ на
известную шуточную великорусскую переделку малорусскаго «ой, був
та нема»... «Эхъ, былъ да Н-Ьтути». Даже легкое измЪиете звука, по-ви-1
димому, нисколько некасающееся содержания слова, заметно изм-Ьняетъ к
впечат.тЬн1е слова на слушателя. Вероятно, мног(е испытали на себ-Ь
непр1ятное впечатлите фальши, неискренности, слушая п-Ьвца или ак-
тера, говорящаго въ угоду местной публмкб на непривычномъ для него
нар$чш. Искусство переходить зд-Ьсь въ лицемкр1е.

О невозможности для поэта говорить на чужомъ язык-Ь Тургеневъ
говорить следующее: «Я никогда, ни одной строки въ жизни не напе-
чатать не на русскомъ языкб; въ противномъ случай я быль-бы пе
художники, а просто дрянь. Какъ это возможно писать на чужомъ
язык-6, когда и на своемъ-то, на родномъ, едва можно сладить съ об-
разами, мыслями», и т. д.

Трудность самаго соблюдения различай въ эффектахъ увеличива-
ется, когда мы им'Ьемъ дбло со словами одного происхождения въ обоихъ
языкахъ; сходное въ двухъ языкахъ одного происхождешя происходить
не отъ того, что пути ихъ развит!я действительно сходятся, а отъ того,
что, расходясь отъ одной точки, они некоторое время идутъ почти
параллельно другъ подл-Ь друга. Впрочемъ, то, что переводъ съ одного,
языка на другой есть не передача той-же мысли, а возбуждение другой. |
отличной, применяется не только къ самостоятельными языками, но и
къ нар-йч1ямъ одного и того-же языка, им-Ьющимъ чрезвычайно много
общаго. «Я попросили разъ одного хохла,—говорить Пигасовъ въ «Ру-
дине» Тургенева,— перевести следующую, первую попавшуюся мн-Ь
фразу: грамматика есть искусство правильно читать и писать. Знаете. »
какъ онъ это перевелъ? «Храматыга е выскусьтво правылно чытаты ы '<
пысаты». Что-же, это языкъ по вашему? самостоятельный языкъ?» Именно
то, что переводъ съ литературного языка на областное нар-Ьчге и съ од-
ного областного нар6ч1я на другое весьма часто кажется парод1ею.
именно это служить доказательствомъ, что, предупреждая р!тен1е пауки,
верное чутье понимаетъ самый сходныя нар-Ьч1я, какъ различные му-
зыкальные инструменты, быть можетъ, иногда относяпцеся другъ въ
другу, какъ церковный ,оргапъ къ балалайке, но т-Ьмъ-неменбе неза-
менимые другъ другомъ. Для того, чтобы такъ было, н$тъ никакой нужды
лбать изъ кожи, чтобы сделать фразу нарЬч1я совершенно непохожею ;
на фразу литературнаго языка, какъ это дблалп у насъ некоторые рев-
нители самостоятельности малорусскаго языка. Это значитъ возить дрова

’) Первое собраше писсм-ь, стр. 261.
въ лйсъ. Есть чувства и мысли, которыхъ не вызвать на обще-литера-
турномъ языкй извйстнаго народа никакому таланту, но который срав-
нительно легко вызываются на областномъ нар'Ьпи. Есть писатели, ко-
торые сама посредственность, когда выбнрають свонмъ органомъ литера-
турный языкъ, но которые на родномъ нарйчхи глубоко художественны
и правдивы. Ихъ творения, какъ научные материалы. незаменимы ни-
какими изданиями намятпйковъ народной поэзш, сборлнковъ словъ и
оборотовъ, обычаевъ, повйрхй и проч. Мы имйемъ такнхъ писателей,
имйютъ ихъ и нймцы и высоко нанять ихъ вя)ян1е на общенймещый
языкъ и литературу.

Такое мнйшс о ларйч!яхъ и поднарйчгяхъ общераспространено и
ненуждается въ подкрйпленш авторитетовъ. Впрочем'!», такихъ под-
крйплешй можно найти довольно. Сравн., между прочими, мнйн1ё Гримма,
что если-бы нарйч1я чешское и польское исчезли въ общесловяпскомъ
языкй, какъ эго представляютъ себй некоторые возможнымъ и жела-
тельнымъ. то это бгдло-бы достойно сожалйшя, ибо каждое изъ этихъ
нарйчШ имйегь свои ничймъ незаменимый преимущества *). Здйсь рйчь
только о формахт» въ родй двойственна™ числа, но съ болыпимъ осно-
вашемъ можпо-бы это сказать, имйя въъиду весь строй языка. «Лишь
въ рйдкихъ случаяхъ,— говорить В. Гумбольтъ,— можно распознать
определенную связь звуковъ языка съ его духомъ. Одвако-же, далее въ
нарйчхяхъ (того-же языка) незначительным измйнетя гдасныхъ, мало-
измйняющгя языкъ въ общемъ, по праву могутъ быть относимы къ со-
стоянхю духа народа. (бетиШЬезсЪаЙеиЬеП), подобно тому, что замй-
чаютъ уже греческие грамматики о болйе мужественномъ дорическомъ а
сравнительно съ болйе нйжныяъ 1он1йскимъ ое»-\

Возвращаясь къ ва!ян1ю ияостранныхъ языковъ, мы видимъ, что
если-бы знаще ихъ и переводы съ нихъ были во всякомъ случай нивели-
рующимъ средствомъ, то былп-бы невозможны пи переводчики, сильные
въ своемъ языкй, ни переводы, образцовые по своеобразности и худо-
жественности языка. Между-тймъ извйстны переводы, между прочимъ,
книгъ священнаго писалхя, по упомянутымъ свойствамъ и по вл1яюю
на самостоятельное развипе литературы превосходяиця многхя ориги-
нальный произведете. Даже въ школй переводы съ нпостракныхъ язы-
’ ковъ на отечественный, при соблюдены нйкоторыхъ условий, оказываются
’ могущественпымъ средствомъ укрйплетя учащихся въ духй и предан!-
яхъ отечественна™ языка и возбуждения самостоятельна™ творчества
па этомъ языкй. Упомянутыя условхя состоять, съ одной стороны, въ
томъ, чтобы ознакомление ихъ съ иностранными языками начиналось

1) К1е1пе боЬпГии, IV, стр. 105.

2) ПеЬег (Пе УегвсЫедепЪеН Дее шепзсЪНсЬеи ЗргасЪЬапез, стр. 229. Ей. РогС
лишь тогда, когда они достаточно укрепились въ знаши своего; съ дру-
гой стороны—въ томъ. чтобы языкъ учеников! былъ для учителя род-
ной и чтобы учитель въ состояли быль требовать отъ переводовъ точ-
ности и согласия съ требованиями отечественного языка. Пристрастие
многихъ русскихъ изъ классов!, покровительствуемых! фортуной, къ
обученью дйтей повымъ пностраннымъ языкам! заслуживает! осужденья
нс само-по-себе, а по низменности свопхъ мотивов!. Тагае русские
смотрятъ на знание иностранныхъ языковъ какъ на средство отличаться
отъ черпаго люда и, во-вторыхъ, какъ па средство енот ею я съ иностран-
цами. Въ последнем! отношенш они стараются не снискать уважен1е
иностранцев!, а лишь говорить, какъ они. Въ языке видятъ только
звуки, а не мысль, и потому, ради чистоты выговора, начинают! обу-
яете иностранному языку чуть не съ иеленокъ л, какъ во "времена
«Недоросля», поручают дйтей Вральманамъ. Такъ нзъ детей съ по-
рядочными способностями делаются полуядаоты, живые памятники без-
смыс.пя и душевнаго холопства родителей.

Что до замечательных! людей, въ роде Тютчева, съ детства усво-
ивших! себ! иностранный языкъ вм^стЬ съ богатымъ запасом! соде^ч
жанхя и вместе непотерявшихъ способности производить на отечествен-4
номъ языке, то въ нихъ деятельность мысли на иностранномъ языке,
безъ сомн'Ьнгя, происходила въ ущербъ не только мысли па огечествеп-
номъ, но и общей продуктивности. Въ самомъ Тютчеве можно заметить •
узость сферы, обнимаемой его русским! языкомъ. Онъ сдйлалъ-бы больше,
еези-бы при томъ-же таланте и такихъ-же занятгяхъ владеть лишь
однимъ языкомъ и зпалъ друпе лишь ученымъ образомъ на столько,
на сколько это нужно для возбуждения мысли, идущей по колее родного
языка.

Хотя двуязычность въ людяхъ высшаго круга — нс редкость въ
русскомъ обществе XVIII и XIX века, но, тЬмъ - немение, она со-
ставляет!— не правило предъ лицомъ русскаго народа, а исключе-
ние... Притомъ мы идемъ отъ этого состояния, а не къ нему. Вл1я-‘у
ше двуязычности на более обширные классы населенья, почти на дЪ-
лые, впрочемъ немногочисленные, пароды, как чехи, я думаю, тоже
неблагоприятно.

Можно принять за правило, по-крайпей-м!р4 для новаго времени,
что разцв'Ьту самостоятельиаго пароднаго творчества въ наук!) и поэ-
з!и всегда предшествуют! периоды подражательности, мрсдиолагаювце
более или менее теоретическое или практическое, более или менее глу-
бокое и распространенное знание иностранныхъ языковъ, что, сораз-
мерно съ увеличеньем! количества хорошихъ переводовъ, увеличивает!
въ народе запасъ силъ, которыя рано или поздно найдутъ себе выходъ
въ более своеобразном! творчестве. Собственно здесь о подражательно-
сти и самостоятельности судят* такъ, какъ о необходимости и свобод! во-
лн. ГдЬ виденъ еще первый толчок*, какъ въ первом* отражен!!! шара отъ
билл1ардиаго борта, то называют* подражательностью, необходимостью; гд-Ь
между возбуждешемъ и возд!йств!емт.является промежуточная среда,маски-
рующая это возбуждение, то называют* самостоятельностью и свободою.'
Но подражательность есть тоже своеобразность, очевидным* доказатель-’ ’
ствомъ чего служить, между прочим*, наша подражательная литература
Наоборотъ, въ ней бол!е самостоятельных* продуктов* мысли; только
научное наблюдение открывает* с.тЬды вяЬшняго импульса.

Говоря Объ отношениях* равноправных* народовъ, можно думать,
что пхъ своеобразность стпралась-бы, если-бы пхъ общеше съ другими
возроптало въ большей прогрессы, ч!м* их* внутренняя связь. Но
для увеличения ихъ особности достаточно даже того, чтобы ихъ
внутреннее и внешнее общеше усиливалось въ равной м-1>р!. Между-
тЬмъ кажется бол'Ье вероятным*, что среди больших* народных*
масс* Европы внутреннее общеше народов* увеличивается въ большей
м!рЬ, ч!мъ международное, разумеется, кроя! т-Ьхъ случаев*, гд! пра-
вильное течение д!л-ь изменяется силою оружья или политического
Шахрай ства. . • •

Дифференцпровыйе первоначально сходных* языковъ незпачитъ,
что въ народах* уменьшается способность возбужденья’со стороны дру-
гихъ языков*; но оно, мп! кажется, значить, что как* человеку, такъ
и народу съ каадымъ годом* становится труднее выйти пзъ колеи, про-1 •
рываемой для него своим* языком*, именно на столько, на сколько
углубляется эта колея. Съ этой точки зр!н!я кажется, что ч!мъ арха-
ичнее языкъ народа, ч!мъ мен!е р!зк!е перевороты в* немъ соверша-
ются въ течен!е времени, отдЬляющаго его отъ начала, т!мъ бол-Ье
возможна для него дснашонализащя.

Какой-же смысл* после этого имеет* бенатронализа^^л? Она со-
стоит* в* таком* преобразованы народной жизни, при котором* тра-
диция народа, заключенная главным* образомъ въ язык!, прерывается
или ослабляется до такой степени, что является лишь второстепенным*
фактором* преобразования. Случаи полнейшей денапгонализащи могутъ
быть наблюдаемы только въ жизни отд-Ьльныхъ личностей, еще негово-
рящими перенесенныхъ въ среду другого народа. Въ такихъ случаях*
жизнь предков* такой личности вносится въ ея собственное развитее/
лишь въ виде физюлогическихъ сл!довъ и задатков* душевной жизни.
Въ применены къ ц4лымъ народностям*, необходимо состоящим* изъ
лиц* разных* возрастов*, такте случаи и невозможны. Зд!сь денащо-
нализащя предполагает* непременно лишь ослабленте традипш между
взрослым* и подростающимъ покол!н!емъ, т. е. частное изъяне этого
посл-Ьдняго изъ влтянтй семейства. Допустим* самый благопртятныя уело-
вья делаць'онализапьи, именно, что подавляемый народъ нелишается иму-
щества и кеобращается въ рабство въ его грубой форме, и что под-
ростающему его поколенью, въ замЪнъ семейства-, дается лучшьй изч>
воспитательных?. еуррогатовъ семейства,— школа. Но школа эта, ^цо
предположению, не пользуется лзыкомъ учениковъ. какъ готовымтЛьбразо-
вательнымъ средствомъ. но. обучая ихъ новому языку, тратить время
на то, чтобы приготовить изъ сознанья учениковъ родъ ыалимпсёстовъ.
Очевидно, что воспитанники такой школы, при равенстве проЧихъ усло-
вья, будутъ во вс'Ьхъ отяоьпеиьяхъ ниже техъ, которымъ при поступле-
нья въ нее нужно было не забывать, а лишь учиться, прилагая школь-
ный крохи къ огромному запасу до-школьныхъ вапасовъ мысли. Подоб-
ные результаты мы получимъ, если вместо школы поставимъ друпя
образовательный средства, обнимаемая понятьями жизни въ обществе.
Таким?, образомъ, для денашоиализируемаго парода естественнымъ тече-
ньем?. д'йлъ создаются пеб.тагопрьятныя услов^г существованья, вытекаю-
щья изъ умственной подчиненности, которая будетъ гЬмъ значительнее,
ч’Ьиъ мен-Ье подавляемый народъ прнготовленъ къ усвоенью языка по-
давляющаго. При подобной ломке неизбежно на месте вытйсняемыхъ
формъ сознанья воцаряется мерзость запустенья, и занимаетъ это м4сто
до техъ поръ, пока вытЬспяющьй языкъ пестанетъ своимъ и вместе
съ гЬмъ неприноровится къ ыовоьиу народу. Люди, по правилу, добро-
вольно неотказываются отъ своего языка, между прочимъ, въ силу без-
сознательнаго страха передъ опустошеньемъ сознанья. Ибо, пока мы не
научены чему-либо лучшему, мы держимся мненья Гумбольта, что «ни-
какой народъ немогъ-бы оживить’ и оплодотворить чужого языка сво-
имъ духомъ.безъ того чтобы непрообразовать этого языка въ другой»х).
Другими словами: народность, поглощаемая другою, вносить въ эту по-
следнюю начала распаденья, который, конечно, произведутъ заметные
результаты тймъ скорее, чемъ многочисленнее и нравственно сильнее
и своеобразнее поглощаемая народность, и наоборотъ.

Крайне наивно думать, что .хороппй переводчлкъ имФетъ способ-
ность высгсакивать изъ своей народной шкуры и входить въ кнонарод-
ную мысль, что будьто-бы то самое, что дклаеть немцевъ «лучшими
въ м'ьр’Ь» переводчиками, облегчаетъ имъ перемену народности и про-
изводить то, что. напр., такъ много немецких?. фамидьй между словя-
нами1 2). НЬтъ спору, въ немецкой литературе множество превосходпыхъ
переводовъ, со множества языковъ земного шара. Германья—страна
филологьи, родина . сравнительна го языкознанья. Но все это главяымъ
образомъ завысить отъ степени образованности, отъ количества запроса

1) ПсЪсг ($1е УегвоУйойсаЪШ, стр. 203.

2) ВлкК^ег, ПеЬег ДОаЙопаПШ, 2. ГОг УЖсгзрг. Ш. 1865, стр. 118.
ни

на ученых^, и количества сихъ последнихъ, употребляющихъ разумный
трудъ на изучеше иностранныхъ языковъ и литературъ. и лишь въ
меньшей степени отъ общихъ свойствъ ихъ народности и языка. Зд^сь на-
добно различать теоретическое и практическое знанхе языка, т. е. лег-
кость думать и говорить на немъ. Въ посл’Ьднемъ отношении н'Ьмпы
ниже словянъ, и если вообще можно гордиться чемъ-лнбо, то скорее
можно на этомъ основанш гордиться большей замкнутостью и устойчи-
востью своей народности. Если-бы близость и географическое соседство
языковъ были главными факторами, дающими ихъ теоретическое знан!е.
то такое знание литовскаго языка было-бы достояшемъ русскихъ и по-
ляковъ, и мы учились-бы этому языку у нихъ. а не у Шлейхера. Ме-
жду т'Ьмъ известно, что, неговоря уже о звукахъ, мнопя категорш
словянскихъ языковъ на практике предсгавляютъ для взрослого нЪмца,
образованного и простолюдина, затруднения, неодолимым въ целые де-
сятки лЬть. Изъ этого мы можемъ заключить о ихъ способности вла-
деть языками, менее сродными съ н!мецкимъ.

Относительно этого вопроса я на знаю точпыхъ наблюдений, ио мне
кажется, что врядъ- ли между немецкими простолюдинами найдется
столько практически владЬющихъ какими-либо иностранными языками,
какъ между русскими, находящимися въ сногаенхяхъ съ инородцами,
вапр., на Кавказ!), въ Сибири. Хотя я и недумаю. чтобы и взрослый
. русский могъ вполне усвоить какой-либо иностранный языкъ. даже въ
звуковомъ отношеши (хотя гамма звуковъ, которою владфетъ русский,—
въ особенности бывалый и знаюпцй польскгй языкъ, и, паоборотъ, по-
лякъ, знаюпцй по-русски, что нередко, — гораздо обширнее той, какою
владфетъ иймецъ), но это пе мое лишь личное мнТ.ше, что онъ скорее
выучится по-нймепкп и по-французскн, чЪмъ н'Ьмецъ и французъ по-
русски. Трудно выдумать что-либо более поверхностное, чЪмъ мнЪн1е,
, что нЪмепъ ло складу своей народности космополитъ, что французъ,
. яапр., только французъ, и одииъ нймецъ — человЪкъ. Жалобы герма-
нофиловъ на то, что немцы-переселенцы, где они неизодированы, какъ
въ Росши, теряютъ свою народность, предполагаютъ странное и неосу-
ществимое желан!е, чтобы вл1ян1е отдаленнаго, покпнутаго отечества на
•второе и третье покол4н1е нймепкихъ переселенцовъ было сильнее
. ВД1ЯЕПЯ окружающей ихъ среды.

Само собою разумеется, что если нельзя признать непременно де-
нацюнализирутощимъ того изученья иностранныхъ языковъ и. того ли-
тературнаго (вл1ян1я\ которые мы можемъ наблюдать въ наше время,
то то-же можно сказать о подобныхъ явлен!яхъ древняго времени. До-
исторические следы, оставленные взаимнымъ влтятемъ народовъ, имеютъ
если не исключительно, то преимущественно лексически х^рактеръ; но
- именно лексическая сторона языка наиболее способна безъ перерожде-
юз

В1Я выдерживать напоръ вп-Ьшннхъ вльяньй. Говоря а рпоп, всякое ино-
странное слово на новой почве должно переродиться; но безчисленны
примеры того, что такое перерождение и въ звукахъ н въ значенья
столь очевидно, что нетребуетъ доказательствъ. Можно думать, что
особенность я своеобразность народовъ существуешь нс па перекоръ ихъ
взаимному вльянью, а такъ, что возбуждение со стороны, меяылее того,
какое получается пзвнутри, является одялмъ изъ главныхъ условьй,,
благопрьятствующихъ развитью народа, подобно тому, какъ, по мысли
В. Гумбольта, вльянье личности говорящаго па другую состоите не въ
вытеснен!и этой последней, а въ возбужден»! ея къ новой плодотвор-
ной деятельности1). Взаимное возбужденье народовъ предполагаетъ не
ассимиляьцю, а лишь взаимное приспособление, которое можно сравнить
съ тЬмъ. какое возникаете между цветами, питающими нас^комыхъ, и
насекомыми, содействующими оплодотворение цв'Ьтовъ...

Применяя это къ Россьп, я думаю, что а рг!ог1 вльяше финскихъ
и другихъ племенъ, не вымершихъ, а поглощенныхъ русскими, на обра-
зование русской народности нсподлсжоть сомненью; ио указанья на
частные случаи этого влиянья, кроме н!которыхъ лексыческыхъ заим-
ствований, большею частью ложны. Такъ, мненье, что великорусски пле-
мена со стороны языка своимъ существовая1емъ обязаны влиянью фин-
иовъ, остается ложпымъ, такъ-какъ ири нынешнихъ средствахъ языко-
знанья въ грамматическомъ строе великорусскихъ наречй неможетт.
быть открыто никакихъ слЪдовъ постороннихъ кйяньй...

Возвращаясь къ денащонализадьи и‘разрыву съ предатемъ, сле-
дуете прибавить,, что съ точки зренья языка подъ этими понятиями
следуете разуметь вовсе не то, что равумеютъ подъ нямъ поборники
идеи народности, когда, наир., жалуются на расколъ между высшими
и низшими слоями русскаго народа, между Допетровской и Послепет-
ровской Русью. Народная традишя или раввитьё народной жизни безъ
выхода изъ колеи имеете много общаго съ традищей известной ре-
лигии или иаучнаго направлен!^. То, что съ одной точки кажется из-
меною известнымъ началамъ, съ другой — представляется лишь ихъ
развитьемъ, ибо развитье здесь есть лишь другая сторона предъиду-
щаго момента. Человекъ, воспитанный въ догматахъ известной религьи
и потомъ доиедшьй до ихъ отрицанья, по своему нравственному облику
принадлежите къ ней на столько-же, на сколько послушный сынъ этой
релипн. Западный протестантизмъ принадлежите къ школ! католицизма,
русскье диссиденты—къ школе православья. Мысль эту, которая у насъ
давно высказана, еелп неошибаюсь, кемъ-то изъ словянофиловъ, теперь
я нахожу у Штейнталя. Католикъ, протестанте и еврей, сходящьесь

’) ИеЬег <Пе УегзсЪЬей., стр. 213.
въ релипозно-филос'офскнхъ воззреньях*, дают* этимъ воззр'Ьн1ямъ
каждый свою историческую подкладку1). То-же въ области науки. По-
следователи Гримма и Боппа камень за камнем* разрушают* сложен-
ное ими здате, но въ то-же время они продолжают* ихъ дело такъ,
что Гримм* и Бопп* при новыхъ условиях* немогли-бы поступить
иначе. Подобно этому, напр., въ русском* народа отчуждение отъ на-
родности мы можем* наблюдать только въ отдельных* лидахъ, въ
силу сословных* предразсудковъ съ детства дрессируемых* для этого.
Но образованный челов’Ькъ, участвующей въ создати литературы и
науки на русскомъ языке. или добровольно и сознательно отдающейся
ихъ течешю, какой-бы анаеемЬ ни предавали его изуверы за отлич!е
его взглядовъ и’ в&ровашй отъ взглядов* и верований простолюдина,
не только не отделен* отъ него какою-то пропастью, ко, яапротивъ,
имЬетъ право считать себя болЬе русским*, чЬмъ простолюдин*. Ихъ^
связываетъ единство элементарных* приемов* мысли, важность кото-
рыхъ неослабляется отъ сложности работъ, на который они употре-
блены. Но литературно-образованный челов'Ькъ своего народа имеет*
передъ простолюдином* го преимущество, что на посл’Ьдняго вл!яетъ
лишь незначительная часть народной традиции, именно, почти исклю-
чительно устное преданге одной местности. между т4мъ какъ первый,
въ разной м'ЬрЬ, приходить въ соприкосновение съ многовековым* те-
чет емъ народной жизни, взятымъ какъ въ его составных* частях*.

’ Чакъ и въ конечных* результатах*, состоящих* въ пибьмеяности его
времени.

Согласно съ этимъ, образованный человЬкъ несравненно устой-1'
чив'Ье въ своей народности, ч'Ьмъ простолюдин*. ПослЬдтй на чуж-
бине почти совершенно Э^зрываетъ связи с* родиной, и хотя съ тру-
домъ и плохо выучивается чужому языку, но съ необыкновенной бы-
стротой забываетъ свой, какъ, напр., поляки солдаты въ русскомъ
войске. Для перваго и на чужой стороне лучшая часть вльянгй своей
народности можетъ сохраниться. Замёчу, между прочимъ, что не-русскге
элементы языка одного нзъ блистательнейших* русских* писателей,
долго жившаго и умершаго за границей, происходят* въ гораздо мень-
шей мере отъ этого обстоятельства, чЬмъ отъ воспнташя.

Мы приходим*, такимъ-образомъ, къ заключению, что если циви-
лизащя состоит*, между прочимъ, въ созданы! и развшпи литератур*,
и если литературное образовать скажем* больше, если та доля гра-
. мотности, которая нужна для пользования молитвенником*, библгею,
календарем* на родном* языкЬ, есть могущественнейшее средство лре-
дохранетя личности отъ денаЦ1онализац!и. то цивилизащя не только

х) ХеПзсЬг. Гиг Уб1квгр$усЬо1о$1в VIII. . 1875, 266—7. (2иг ЕеП^опзрИПозорЫе).

Мъ??ЛЬ я язык.

13
сама-по-себй не сглаживаетъ народностей, но содШтвуетъ ихъ укр4-\'
пленю. Предполагая, что въ будущемъ смешенье племенъ на той-же
территории увеличится, сл'Ьдуетъ принимать въ разсчетъ, что къ тому
времени увеличится и препятствье къ образованно см'йшаниыхъ язы-
ковъ, состоящее, кромй упомянутаго увеличенхя въ каждомъ народй при-
вычки къ своему языку, и въ облегчении средствъ поддерживать связь
между отдельными концами той-же народности. Мы видимъ и теперь,
напр., какъ группируются нймцы у насъ и въ Северной Америк^.

Но, говорятъ намъ, неужели мы невидимъ, что образованье на-
щональныхъ литературъ предполагаетъ сл1яше племенъ въ нащи, объ-
единяемой литературнымъ языкомъ?1). И раавй неговорятъ намъ за-
мечательные филологи, что подъ вльяньемъ обьцешя мысли языки ста-
новятся все бол'Ье и болЪе сходными въ важнййшихъ сторонахъ своего
строенья?* 2). Не въ правФ ли мы продолжить это стремленье до полнаго
СЛ1ЯН1Я по-крайней-М'Ьр'Ь европейских языковъ ар!йскаго племени? Ко-
нечно, мы въ правЪ были-бы это сделать, если-бы посылки были
в'Ьрны.

Между тЬмъ общья очертания истории арьйскихъ языковъ, по
которой мы можемъ судить объ остальпыхъ, представляются намъ въ
вад’Ьи хъ дифференцирования не только въ звукахъ, но и въ формахъ,
взятыхъ въ ихъ употреблении. Отъ одного общаго словянскаго языка
пошло десять, одиннадцать или двенадцать, смотря по тому, какъ счи-
тать, словянскихъ нарйчтй. Отдельные народы денацьонализованы и
нарйчья вымерли, но въ общемъ это несоставляетъ большого разсчета,
я врядъ-ли кто-либо въ состоянж доказать, что когда-либо словянскихъ
нар’йчьй было больше, ч4мъ теперь. Между тймъ доказательства про-
тивнаго весьма сильны. Если-бы кто видумалъ понимать объединенье
племенъ въ народъ, напр., руссый, какъ действительное сльянье н1-
сколькихъ нарйчьй и поднар'бчьй въ одно, какъ говорятъ, органиче-
ское целое, тотъ создалъ-бы себе мноъ. Конечно, отдельные русские
говоры, вероятно, возникли вслЪдствье смешенья и взаимнаго проникно-
венья элементовъ двухъ или нФсколькихъ соседнихъ говоровъ. Но не
таково возникновенье того, что мы называемъ русскимъ языкомъ. Этотъ
языкъ есть совокупность русскихъ нар’Ьчьй. Народность съ точки зре-
ния языка есть понятье, отличное отъ такъ называемой «идеи нацьональ^
ности». темъ-немеяее эти понятья на столько связаны другъ съ дру
гомъ, что требуютъ тщательнаго разграниченья.

х) После этого зачеркнутое: «Почему-же кепредподожить возможность си'аяЬя
нац1й въ одну общечеловеческую народность». Рвд.

2) После этого в рукописи стоят зачеркнутыми след, слова: <Почему-жо непред-
иоложить возможность одного общечеловЪчеснято склада мысли?» Редк.
Кажется очевидным!., что не только чутье, но и сознанье народ-
наго единства, въ смысле общенья мысли, установляемаго единствомъ
языка, есть явленье глубоко древнее, притомъ такое, время происхо-
жденья коего неможетъ быть определяемо съ точностью. Въ отличье отъ
этого мы слышямъ, что идея национальности родилась впервые въ на-
чале нашего века, что опа дала толчокъ «постепенному выделенью лич-
ностей народовъ цивилизованных??.» «изъ первоначальная) безразличья
дикихъ народовъ», что «великая заслуга сообщенья этого толчка» мо-
жетъ быть приписана определенными личностямъ, въ Германьы—между
нрочимъ, Фихте старшему, у насъ — словянофиламъ» (Градовскгй’),
246). Подобный мненья высказываются и другими, но лишь отчасти
справедливо. Конечно, въ отличье отъ Экклезьаста, мы думаемъ, что подъ
солндемъ все ново и небываетъ повторенья событьй. Идея националь-
ности нашего времени запечатлена своеобразностью, но подобный по-
являлись и раньше. Родовое ихъ сходство состоитъ, мне кажется, въ
слйдующемъ.

Такая идея есть не непременный признакъ народа, а воз-
никающей отъ времени до времени умыселъ отд'Ьльныхъ лицъ и
кружковъ сделать известный черты, приписываемый народу, руководя-
щимъ началомъ намеренной деятельности отдЪльныхъ лицъ, обществъ,
правительствъ этого народа,—сообщить большую энертью деятельности,
воавеличивъ ея начала. Такимъ-образомъ, эта идея есть частью извест-
ное содержанье мысли, частью общее душевное настроенье личности,
кружка, общества, иногда, въ редкья критическая минуты народной
жизни—значительной части народа. Въ этомъ смысле эту идею мы ви-
длмъ везде, где въ народе, подъ вльяяьемъ враждебнаго столкновенья
съ другими народами, возникаетъ анотеоза извЪстныхъ народныхъ
признаковъ и где на знамени пишется нечто въ роде: «съ нами Богъ,
разумейте, языцы, и нокоряйтеся», или: «съ нами цивилизацья» и по-
тому опять-таки «нокоряйтеся». Идея нащональности есть всегда родъ >
мессьянизма. Усматривая всеобщность этихъ чертъ, въ различныхъ,
иногда противоноложныхъ взглядахъ, окрашеииыхъ «идеею нацьональ-
ности», мы приходимъ къ мысли, что они суть неизбежное следствье
известны хъ условьй народной жизни, и лишаемся и права, и охоты
относиться съ насмешкою къ явлешямъ, какъ наше словянофильство.
Известное стихотворенье Хомякова выражаетъ весьма верно настроенье
словянофяловъ и намекаетъ на необходимость возникновенья ихъ уче-
нья, какъ противодействья подобному и столь-же одностороннему ученью
культуртрегеровъ:

*) «Нащ’онадьный вопросъ въ истор1’н в литературе». С. П. 1878. Редк.
«Не съ тЬми Онъ, кто говоритъ:

Мы соль земли...

Онъ съ т!мъ, кто гордости лукавой
Въ слова смиренья не рядилъ...
Онъ съ т'Ьмъ, кто вс! зоветъ народы
Въ духовный м1ръ. въ Господень храмъ»—

(Гр., 220, 233), т. е. онъ со словянофилами, несмотря на то, что со
стороны въ ихъ смирен! и была заметна гордость. Безъ этой гордости,
будетъ-ли ея мотивомъ известная утрировка положительныхъ преиму- .
ществъ народа, измйримыхъ «общимъ аршиномъ», или вгъра въ гряду-
щее х). въ высокое назначен 1е своего народа, пока усматриваемое только
пророческими взоромъ, нельзя обойтись, уКакъ скоро обстоятельства,—
так1я-ли, какъ наши, или тай, какъ въ Германии начала нын!шняго
в!ка,—требуютъ удаленья «духа уныния». Передъ оудомъ потомства
нЬтъ правыхъ, ио въ свое время, а отчасти и въ наше, словянофилы
им!ли право сказать своимъ противникам, искавшимъ истины лить
вл! себя:

«Цивилизащя для нихъ фетишъ...

Какъ передъ ней ни гнитесь, господа,
Вамъ не снискать признанья отъ Европы:
Въ ея глазахъ вы будете всегда
Не слуги просвещенья. а холопы. {Тютчевъ).

Эти противники невидЬли того, что немецкое культуртрегерство
по меньшей мФр$ столь-же односторонне. Упрекая словянофиловъ въ -
томъ, что они, будучи небольшим кружкомъ, всегда им!ли слабость
говорить отъ лица всей Росши, они невид’Ьли того, или мирились съ
тФмъ, что культуртрегеры берутся решать за все человечество. Въ
стать! Рюдигера, обратившей на себя ихъ внимание и переведенной
на русский языкъ, мы находимъ следующее. Идея йащонадьности, или ,
просто национальность, возникла лишь въ наше время наперекоръ усп!- .
хамъ цивилизации, единственно лишь потому, что та-же цивилизащя *
устранила некоторый вл!яшя, враждебный яащональпости, что она :
ослабила аскетизмъ христианства, изменила взглядъ на династическая
права, разрешила муниципальную и сословную замкнутость, дала по- ;
б'Ьду демократ^. Такимъ-образомъ, сама цивилизащя вызвала силу, .
враждебную высшимъ интересамъ человечества, ибо национальное :

1) «Умомъ Россво непонять,
Аршиномъ общимъ неизмЪрить;

У ней особенная стать—

Въ Росс1ю можно только еприть*. (Тютчевъ).
стремленье удержать народных различи, вопреки нивелиру- /
ющей цивилизации неизбежно переходить въ несправедливое
пристрастие къ своему, въ нвзнан!е чужого, въ пренебрежете и вражду
къ нему (Кй(П§ег, 98). Образование, неразлучное со стремлешемъ за предйлы
одного народнаго, старается пренебрегать несущественными различиями.
Образованный умъ отъ всякаго мнйнхя требуетъ истины, отъ художе-
ственнаго произведешь—красоты, отъ учрежден!я—целесообразности.
Но во всякомъ народй многое невыдерживаеть такой поверки, л пуж- и
на особенная любовь къ своему, чтобы считать сказку о древнихъ вй-
кахъ народноГистор!и за истину, грубую образину грубыхъ вйковъ за
мастерское произведете искусства, нелепый законъ за произведен!©
глубочайшей государственной мудрости. Во многихъ народахъ толпа
верить подобяымъ вещамъ, а знающе больше несмйютъ ей противо-
речить (1Ъ. 119). Национальность можетъ служить и прогрессу, и реакции,
смотря по тому, что именно до сихъ поръ препятствовало нащональ-''
ному развитию. Такъ, напр.. нащональныя стремления либеральны въ
Германги, гдЪ свободй и единству противодействуют! государи; но они
враждебны прогрессу тамъ, гдй онъ враждебенъ нащональности. «Такъ
въ словянскихъ зсмляхъ ненавидят! немецкую образованность, т. е.
почти всю образованность, какая тамъ есть, и явно стремятся къ вар-
варству прежнихъ вйковъ» (1Ъ. 103).

Здйсь подъ надюнальяостыо мы должны разуметь «идею нащ-
ональности», а не народность въ обширномъ смысл й. ибо если подъ
этою последнею будемъ принимать не болйе какъ сосудъ цивилизацтй.
то и въ такою случай мы не въ состоянии будемъ понять, какъ раз-
витее содержимаго могло неразрушить сосудъ. какъ птица, выклевьр
ваясь изъ яйца, разрушаетъ скорлупу, а, напротивъ, укрйпить зтотъ
сосудъ. При этомъ, по-видимому, идей нащональности, какъ силй, вра-
ждебной пивилизащи, приписывается какъ постоянный признакъ—ложь.
Но. исключив педоброоовйстныхъ людей, которые есть во всякомъ об-
ществ^ образованною или нйтъ, развй можно сказать, что необразо-
ванный умъ принимает! то, что про себя считает! ложью, безобра-
згемъ, нецйлесообразностью, за нйчто противоположное, только потому,
что такъ думаютъ его соотечественники? И носители нацюнальной
идеи, какъ поклонники единой вселенской цивилизащи, считаютъ мысль
истинною только до тйхъ поръ, пока не убйдились въ ея сложности.
Приписывать имъ требованхе. что личное мнйнёе, несогласное съ мнй-
н!емъ большинства, должно быть подавляемо — крайне несправедливо.
Даже тогда, когда ихъ идеалы позади, эти носители являются всегда^
представителями начала движешя, а не застоя.

Именно поэтому съ гораздо большим! осповашемъ ихъ можно
упрекнуть въ телеологической точкй зрйн!я на исторхю, какъ на испол-
ненье призванья, развитье предначертанныхъ вачалъ, или какъ вопло-
щенье заранее готовой идеи. Это заметно, между прочимъ, у А. Гра-
довскаго, несмотря на то, что онъ старается возвыситься надъ точкою
зренья словянофиловъ. Онъ говоритъ: «народное творчество — вотъ по-
следняя цгьль, указываемая наукой каждому племени,— цель, безъ ко-
торой неможетъ быть достигнуто совершенство рода человеческаго»
(Град.. 146). Особенность Градовскаго состоитъ въ томъ, что у него
«последняя цель» указывается не провид±н!емъ, а наукою, отъ чего дело
теряетъ большую часть своей ясности. Что можетъ значить «указанье
цели» Сущему наукой, т. е. въ конце конповъ вами лично, ибо наука,
какъ известно, говоритъ только устами отдельныхь своихъ представите-
лей? Неможетъ быть, чтобы русский народъ до сочиненья такого-то про-
фессора неимелъ цели, вероятно, следуетъ понимать по прежнему, что
эта цель была предначертана, и только открыта, говоря возвышеннымъ
сдогомъ, наукою, а по просту — такимъ-то1). Но если наука не въ со-
стоянья вместе съ тФмъ (какъ это и есть въ действительности) открыть,
где кончается подражанье и начинается творчество, то открытие это
пустое. И’ если когда-либо будетъ достигнуто совершенство рода чё-
ловФческаго, такъ-что дальше некуда будетъ идти, то наука не въ
состоянья будетъ этого заметить. Въ отличье отъ натцональной идеи
понятье народности, определяемое языкомъ, кажется несовместимымъ
съ орудовашемъ идеями, какъ конечная цель и достиженье совершен-
ства. Народъ, какъ и языкъ. пмеетъ безчисленное множество целей,
достигаетъ ихъ именно темъ самымъ, что живетъ, но для земного на-
блюдателя неимеетъ ни одной конечной. Странность взглядовъ Рюди-
гера объясняется тймъ, что его «цивилизация», какъ общечеловеческое
начало, есть въ действительности цивилизацья съ точки зренья немец-
кой национальной идеи, столь-же узкой, какъ и словянская. Онъ на
себе доказываетъ свои слова, что «нацьональные взгляды необходимо^
односторонни и нацьональное чувство немыслимо безъ несправедливости ,
къ чужимъ» (118). Въ сущности Рюдигеръ говоритъ: благо, если «свое»
хорошо, какъ у немцевъ; тогда его охраненье н развитье законно. Но
у словянъ «свое» дурно, и потому любовь къ нему и ея последствья
суть преступленья противъ человечества. Но кто сказалъ, что «свое»
у немцевъ хорошо и что оно должно стать общечеловеческимъ? Кто
определилъ содержанье этого дрогрессивнаго «своего» и решилъ его не-
совместимость съ инонародною формою? Сами-же носители немецкой на-
цьональной идеи, которые хотятъ быть судьями въ своемъ дфле и вы-

*) и, крои! Градовскаго, у многих! нашихъ ученыхъ есть эта замашка говорить
отъ имеет науки, какъ-будьто они, или н!кто подразумЬваеиый ими, у иея по особым!
порученьям!, иногда вступаться за ея честь, какъ-будьто она имъ тетка или сестра,
или другая близкая особа слабато пола.
дают* личную мерку за абсолютную. Ихъ идеал* въ конце концов*
сходен* съ идеалом* словянофиловъ. Какъ эти мечтали о денащонали-
зац!и словянскнхъ племен* русскими, такъ т4 видят* всем1рное назна-
ченье немцев* въ денащоналпзащи соседних* народовъ. Взявши де-
нац1онализац1ю въ самомъ мягком* ея виде, мы получим*, что развитье
цивилизацьи съ точки зрЪтя культуртрегеров* должно совершиться на
чужой счет*: за обученье врагов* цивилизацш добру, истине и красоте,
и учителям* должно перепадать кое-что въ виде материального богат-
ства или менее вещественных* удовлетворен^, сопряженных* съ вла-
стью. Таким*-образомъ, и здесь мы можем* перифразировать слова Ме-
фистофеля: Лгаз таи <1еп &е1з1 бег 2еь1еп Ье1яз1, йаз 1зНт бптй <1ег
Неггеп еь§пег Ов1э1»— то, что вы называете общечеловеческим*,—только
ваше; оно еще необязательно для вс'Ьхъ, но вы хотите его сделать та-
ким*, подучить за это плату и сверхъ того сохранить при этом* убе-
жденье, что даром* потрудились на благо человечеству. Вы говорите:
«съ нами Богь», но этого Бога создали вы сами, хотя и не безъ до-
статочнаго основанья, не безъ нужды для вашей собственной жизни, но
безъ вниманья къ тому, годится-ли этотъ Богь для другихъ и захотятъ-
ли, и могутъ-ли друпе уверовать въ него добровольно, или же вйра въ
него должна быть вколочена. Если это последнее справедливо, то, допу-
стивши даже, что известной народности предстоитъ всемьрное значен!е,
мы должны будемъ признать, что развитее цивидизащи совершается
въ видахъ всего человечества, ибо все человечество заключает* въ
себе и подавляемые народы, т. е. частью обращаемые въ прахъ и
пепел*, частью денащонализуемые, которым* при этомъ неможетъ
быть по себе.

Какъ попытка устранить односторонность идеи нащональностп и
ограничить позывы къ обнемечивашю, обрушенью в т. д., выставляется
право нащональныхъ культур*, т. е. право народовъ на самостоятель-
ное существование и развита. Измененье взглядов* на отношенье между
общечеловеческим* и народным*, между общенародным* и свойствен-
ным* части народа, между этимъ последним* и личным*, объясняется
до некоторой степени, если будет* поставлено в* рядъ движенья чело-
веческой мысли, состоящаго въ переходе отъ признания объективной
связи между изображением* и изображаемым* къ ограниченно и отри-
цанию этой связи. Типом* этого движенья может* служить любой изъ
случаевъ, в* огромном* количестве собранных* изсл4дователями перво-
бытной истории мысли. Например*, сначала человек*, думая и говоря
о враждебном* существе, какъ волк*, приписывает* своей мысли не ту
лишь долю бытья, какую она имеет* какъ проявленье его личной мысли,
а гораздо большую, состоящую въ непосредственной силе приблизить,
удалить, прогневать или умилостивить это существо. Мысль лица пред-
ставляется здесь сначала непосредственнымъ рычагомъ внешняго объ-
ективнаго быт!я. Займъ ея могущество приводится лицомъ въ те гра-
ницы, которыя намъ кажутся естественными: ей приписывается непо-
средственное вл!ян1е только на само действующее лицо. Изъ примера
видно, что подъ изображенгемъ разумеется здесь не только выраже-
ние мысли въ рисунке, слове, обряде, но и сама эта. мысль, по отно-
шенш къ своему объекту.

Убеждение въ тождестве или объективной связи изображен!я въ
этомъ обширномъ смысле слова и изображаемая) свойственно не одному
лишь детству человеческой мысли, какъ думаютъ мнопе. Это убеждение
лишь меняетъ свое содержав 1е съ успехомъ знашй. Усил1я мысли сни-
маютъ съ истины одинъ покровъ за другимъ; но то, что въ первыя
мгновешя открыпя казалось голою истиною, вследъ эатемъ непременно
оказывается лишь новою ея оболочкой. Борьба съ предразсудками есть
безкояечная работа. У насъ нетъ мерки, которая давала-бы право
сказать, что въ наше время предразсудковъ убавилось. До сихъ поръ
оскорбленье словомъ, какъ унизительное для оскорбленного, считается
за оскорбленье деломъ и нередко влечетъ за собою весьма реальную
месть, несравненно большую, чемъ та, какой можно-бы ожидать, если-бы
при этомъ принималось во вниманье не предрассудочное отождествленье
слова и вещи, а лишь влгяюе слова на мнен!е другихъ лицъ и на про-
истекающая отсюда действья. Науку напрасно стараются некоторые
отгородить резкими и неподвижными‘границами отъ миепческой мысли,
ибо разница здесь лишь въ степени1).

Въ противоположность темъ, которые видятъ начало критической
мысли въ такой-то определенной точке истории, можно думать, напр.,
не только то, что каннибализмъ имйлъ рацюнальныя основания, но и
то, что основанья ему положены именно критической мыслью, совер-
шенно аналогичной съ тою, которая ныне стремится изменить и улуч-
шить строй общества.

И въ науке доныне продолжается отождествленье изображенья и
изображаема™ въ виде субстанцш понятий. Давно-ли душевныя спо-
собности принимались за нечто реальное и самая душа считалась за
нечто реальное, а не за мысленное объединеше известна™ рода прнзна-
ковъ. Разве не думаютъ многие, чтоматерья есть вещь, а прочее все гиль?2).

*) Первоначально: «Въ содержании и въ степени понятности, а не въ присут-
ств1и критической мысли въ паук4 и ея отсутствья въ создашь миеовъ». Редк.

*) Зачеркнуто въ рукописи: «До сихъ поръ мысль, что «идея человечества во-
площается въ исторш' отдельный народовъ» многими считается за глубокую философ-
скую истину н понимается такъ, что если идея осуществляется въ чемъ-то отличномъ
отъ меня, говорящая это, то, стало быть, она существуетъ независимо отъ меня, сама-
по-себ4>.
Давно-ли считалось общепризнанными, что общечеловеческая мысль
воплощается въ языке, такъ-что, если мы, поставивъ перед* собою эту
мысль, откроем* извЬстныя ея свойства, то можемъ быть уверены, что
наследованье языка обнаружить намъ тй-же свойства — прьемъ несомненно
ученый, но нредставляющьй аналогью съ т4мъ, когда, напр., по снови-
денью, по чертам* на бараньей лопатке и пр. гадают* о событьях* внеш-
них* для этих* предметов* и явленШ.

Само столь обычное и необходимое для насъ противоположенье
мысйи и объекта есть тоже субстанция мысли, ибо «безусловно объек-
тивное», то, ч4мъ въ конце концов* условлена наша мысль, намъ со-
вершенно недоступно, а то, что мы называем* объектом*, при самом*
правильном* пониманья оказывается тоже мы$»ю, но еще неотдЪлив-
шейся отъ чувственныхъ воспрьятьй, еще ‘регулируемою ими. То, что
называется ходом* объектировапгя мысли, есть термннъ неточный и со-
стоитъ въ равной м4р4 въ признаши элементов* объекта субъективными.

Переходя къ обгцечеловкческому и народному, посмотрим*, какъ
судит* о нихъ А. Градовскьй, авторъ сочиненья («Нацшнальный во-
просъ въ истории и литературе». С. П. 1878 г. Редк.\ вообще весьма
хорошаго, несмотря на то, что въ «Отечественных* Записках*» оно
было представлено чуть-ли не преступленье»* против* общества.

До сихъ поръ мысль, что «идея человечества воплощается въ ио-
торги отдельных* народовъ», иными считается за глубокую философ-
скую истину и понимается такъ, что идея, какъ воплощающаяся въ
чемъ-то независимом* отъ меня, говорящаго это, и сама независима,
отъ меня и существует* сама-по-себе. «Но,— говоритъ Градовскьй,—
отношенье между общечеловеческой и народным* таково, какъ между
логическим* понятьем* и реальным* явленьем*». «Наше представление
объ общечеловеческом* есть продукт*... обобщения частных* явленьй».
«Оно неим4етъ реалънаго бытья и существует* только въ мыслящем*
эд! и черезъ него» (239). Кажется, это довольно ясно. Отсюда право-
учен1е, что несл4дуетъ и невозможно жертвовать народным*, какъ
живым* п реальным*, общечеловеческому, какъ призрачному л отвле-
ченному.

Между т'Ьмъ решимость автора оказывается шаткою. «Неужели.
— говоритъ онъ,— по нашему мн4юю. общечеловеческое есть только
логическая фикщя, плод* абстракцьи, неимйюпцй никакого значения
в* жизни народовъ? О, н4тъ! эго значило-бы отрицать достоинство од-
ной изъ драгоценнейших* способностей человеческаго духа и ума —
способности... къ составленью общих* понятий» (240). До сихъ лор*
это то-же, что мы видели и выше. Казалось-бы даже, что излишне и
говорить объ этомъ, такъ-какъ признанье общечеловеческого понятьем*
неваключаетъ въ себе его отрицанья. Но дело въ томъ, что авторъ и
самъ, по с.тЬдамъ предшествелниковъ, впадаетъ въ миеолопю, припи-
сывал этому понятью иное существованье, чЪмъ то, какое ему подобаетъ,
какъ обобщению, исходящему отъ лица: «Вместо того, чтобы говорить
объ общечеловеческой цивилизаши, правильнее говорить объ общечело-
вЪческомъ въ цивилизации, т. е. о совокупности такихъ условьй куль-
туры, который должны быть усвоены цКтымъ кругомъ народовъ, какъ-
бы эти народы ни расходились во всемъ остальномъ» (237—8). Если
общечеловеческое им'Ьетъ принудительную силу для всЬхъ народовъ,
то, значить, оно представляется чЪмъ-то бол!е существеннымъ, Ч’Ьмъ
другья обобщешя.

Дал’Ье авторъ спепьализируетъ эти условья. Это, во-первыхъ, «т!
условья, безъ которыхъ немыслима нормальная жизнь человека и ц4-
лаго народа, каковы-бы ни были особенности его культуры»... напр..
личная безопасность, свобода совести, мысли, слова, обезпеченье условьй
народнаго здравья, продовольствья, образованья и т. д. «Понятье обще-
челов’Ьческаго является (зд'Ьсь) даже основальемъ критики нацюнальныхъ
несовершенствъ», напр., когда съ этой точки отвергается утвержденье, •
что «рабство есть естественное призванье негра». Во-вторыхъ, это вн'Ьш-
нья условья осуществленья человЪческихъ цЬлей, напр., пути сообщенья,
орудья обмана, машины, техника въ поэзьи и искусств'Ь и т. д. (240—1). ,

Нетрудно, однако, возразить, что все это можетъ раэсматриваться
только какъ народное. Т. е., напр., съ одной стороны, личная безо-
пасность, свобода и пр. каждымъ народомъ понимается различно. Съ
другой стороны, даже въ употребленья и пониманья вещей, переходя-
щихъ отъ одного народа къ другому, существуетъ большое разнообра-
зье, — такъ, напр., дикарь можетъ носить подаренный ему мундиръ
безъ рубашки и пантозонъ. Еще менйе заметна общечелов’Ьчность въ
прьемахъ производства. Неужели, напр., авторъ думаетъ, что силлаби-
ческое стихотворенье на русской почв’Ь было равно польскому или
французскому, или что есть, напр., въ живописи и гравюрЪ не только .
два народа, двф школы, ио даже два художника съ одинаковой техни- )
кой? Если-бы р4чь шла только о возможности делать отъ всего отвле- • )
ченья, то нестоило-бы приводить частныхъ прим'бровъ; но Д'Ьдо идетъ
о болыпемъ, именно о возможности критики народнаго, съ точки зрЪ- е-:
нья общечелов'Ьческаго. Такая критика однако-же на столько-же миео- ’’
логична, на сколько была (таковою) попытка вывести нормальный >
условья жизни песца, или же возможности его акклиматизацш тамъ-то, -.
изъ свойствъ рода, обнимающаго собаку, водка, шакала и пр. »«

Но наиболее очевидна субстанщацья мысли въ самомъ противопо-
ложенья общечелов^ческаго, какъ понятья, народному, какъ реальному *
явленью. То и другое реально и идеально ровно на столько, на сколько ' г
реально и идеально понятье. Такъ, видъ въ зоологьи и ботаник'Ь им'Ьетъ
никакъ небол'Ье правь на объективное быке, ч’Ьмъ родъ. Понятае
груссый народъ» такъ точно, какъ и понят1е «общечеловеческоевъ ци-
вилизащн»,— если будемъ на него смотреть сверху внизъ1), т. е. по
направлен!» къ элементамъ, изъ коихъ оно возникло, — немедленно
распадется на частныя: племена, классы, миллионы нед’Ьлимыхъ въ раз-
ные века. Очевидно, что крайне ошибочно было-бы приписать реаль-
ность личности въ отлич!е отъ идеальности понятья «народъ», ибо лич-
ность, мое я, есть тоже обобщение содержав!». изм’Ьняющагося каждое
мгновение. Ключъ къ разгадке явлений личной, семейной, родовой, пле-
менной. народной жизни скрытъ глубже, чЪмъ въ абстракции, называе-
мой личностью. Отсюда сл'Ьдуегь, что противоположен!© реальности на-
рода идеальности человечества есть весьма плохое лекарство отъ неу-
меренныхъ претензий национальной идеи, выдающей себя за общечело-
веческое. Единственное лекарство отъ такихъ опшбокъ мысли состо-
итъ въ томъ, чтобы держать понят!е незамкнутымъ, открывать его при-
ливу новыхъ элементовъ, который незамедлитъ разрушить понятие,
преобразовавъ его въ новое. Въ иныхъ случаяхъ эти спекулящи
инымъ кажутся более опасными, чемъ...1 2); напр., если-бы кто сказалъ,
что понят!е о единомъ народе (такомъ-то) заключаетъ въ себе несо-
вместимый противоречия и потому разрушается, то иной могъ-бы ду-
мать, что отъ этого пошатнутся столбы государственная и народнаго
вдан!я. Но въ успокоете такихъ опасешй можно указать на то, что
идеи начинаютъ руководить жизнью лишь после, чрезъ длинные пер!о-
ды, как!е нужны для превращения ихъ, такъ сказать, въ черноземъ
мысли, т. е. въ нечто, о чемъ больше неразсуждаютъ.

Преимущество понят!я народнаго, определяемая языкомъ, предъ
общечеловеческимъ, или народнымъ въ смысле «идеи национальности>,
состоять въ томъ, что первое объективнее въ томъ смысле, что менее
апр!орно, а йотому оно сильнее возбуждаетъ изследоваше. Штейн-
таль 3), сказавши о возникновенти обособленной личности, какъ про-
дукта духовная развитая изъ общая (йаз СетеШе, общее и вместе
пошлое), данная-природою, продолжаетъ: «Но затемъ более благород-
ный души (6е!з1ег) постолько преодолеваютъ ограниченность индиви-
дуальности, что изображаюсь обпцй ваконъ и идеалы (йаз аЛ^ешете,
<1аз вешетзаше безе!? ипй Меа!)». Стало быть, по его мненпо, расхо-
дящьяся лин!и дифференцированья преломляются въ высшихъ сферахъ
развитая и вновь сближаются другъ съ другомъ. Подобную мысль вы-

1) Начиная с этого места, статью приходится до конца печатать так, как оиа
быха помещена в «ВЪстн. Европы»: рукопись утрачена. Рвдк.

2) Пропуск*. '

3) 2е11зсЪгШ Сиг Уб1кегрзусЬо1., П, 1862.
сказываетъ п Орестъ Миллеръ, говоря о дифференцировали личности
и народа. Появление самостоятельной личной мысли и сохранение ея
при помощи письменности сообщает. движея!е народной жизни. «Раз-
нообразясь въ проявлешяхъ своей жизни и движась впередъ, народъ
не только не перестаетъ быть, но именно черезъ это делается въ пол-
номъ смысле самимъ собою; чймъ более возяикаетъ въ народе отдйль-
ныхъ физ1огиом1й, тФмъ болйе всеми эти физ1огном1ями вичсммтся,
определится и выступить весь наружу общи складъ народнаго духа
или народный типъ. Именно въ эпоху первобытную, т. е. въ эпоху
почти рйшительнаго несу шествовал !я личностей, народы своими нра-
вами, своею духовною жизнью мачо рознятся между собою; потому-то и
первобытная пора ихъ устной словесности представляетъ безъ всякаго
умышленного заимствован!я другъ у друга несравненно болйе сходствъ,
ч'бмъ особенностей. Позже и въ устной словесности, въ силу долгой
работы понемногу проникающей и въ нее личной мысли, начинаютъ
выражаться и особенности народный. Но только въ литературе— ко-
нечно здоровой, самостоятельной, и окончательно и вполнгь можетъ
выразиться личная физ1огном!я народа.

«Между т^мъ въ этомъ проявлении личности не только не
исчезают"» общечеловгъчестя основы, но, напротпвъ. именно въ- ней
и достигают^ онп> своего настоягцаго окончательного развитья.
Такъ точно типъ человеческаго лица своего высшаго » по.шейшагоУ
развитая достигаетъ именно въ тйхъ людяхъ, которые лмфютъ харак-
терную, определившуюся физ!огном!ю, а не въ тФхъ, въ которыхъ не-
заметно ничего, кроме общихъ составныхъ частей человеческаго липа.

«Про лицо, въ которомъ есть только глаза, носъ, ротъ и пр... и
во всемъ этомъ ничего особеннаго, ничего такого, что-бы принадле-
жало только одному этому лицу, такъ и хочется сказать: «какое это
пошлое, нечеловеческое лицо!» Главное въ человфческомъ типе именно
и составляетъ способность, во всЬхъ человФческихъ лицахъ, сохраняя
обпця свои основания, въ то-же время становиться. въ каждомъ изъ
нихъ чФмъ-то единственнымъ въ своемъ ,род1. Лоэтому-то и то, что
выражаетъ' собою всего полнее не физический, а духовный типъ че-
ловеческаго рода — словесность, своего полнаго развипя достигаетъ и\,
со всею ясностью выводить наружу всю глубину человгьческаго духа
именно тогда, когда являются въ словесности произведенья отдФль-
ныхъ лицъ, т. е. лиднаго творчества, изъ которыхъ каждое составля- |
етъ нечто единственное въ своемъ роде» *).

Здесь прежде" всего нужно устранить ошибочную мысль (или, быть
можетъ, лишь ошибочное, безъ нужды миеологическое выраженте), что

1) Ор. Миллеръ, Опытъ иеторШ обозр4юя русск. слов., стр. 18—IV. 1866.
«личное творчество выводитъ наружу всю г дубину человеческаго духа». .
КакЪ'будьто эта глубина не тогда только и возникла, когда обнаружи-
лась! Какъ-будьто полнота развитая есть н!что заранее данное, но лишь
скрытое и спящее до поры, какъ, по микологическому воэзр’Ьтю. искра
въ премий, Зат!мъ: в!рно, что дифференцирование народовъ связано
съ обособленгемъ въ нихъ личностей; во думать, что дифференцирова-
ние народовъ есть вм!ст! съ г!мъ стремление къ общечеловйчности, это
все равно, что думать, что человйкъ, возвышаясь надъ своими зверо-
образными предками, стремятся къ общежпъотности. Приближение къ
общечеловйчности мы можемъ представить себ! лишь позади нынйш-
пято уровня развитая человечества, тамъ, гд! и Лпллеръ видитъ сход-
ство между народами, независимое отъ заимствована. Но по направле- у
н1ю къ будущему общечелов!чность, въ смысл! сходства, можетъ только
уменьшаться. Она увеличивается дать въ смысл! силы взаимнаго влрУ
яшя, подобно тому, какъ съ возняЕновешемъ человека усиливается его
всякие на животныя и растения, и наобороть.

ОПЕЧАТКИ

Стран. Строка Напечатано Следует читать
3 20 снизу место м!сто
5 2 < изменениям изменениями
« 13 < последователей последователем
9 1 сверху не можетъ неможетъ
13 11 снизу Не следуетъ Несдйдует*
16 22 « ’ Из Изъ
19 17 < не есть неесть
< 7 « последнем* последнем*
20 14 сверху отдельные отдельные
« 15 « действ!» дЪЙСТВ1Ю
21 1 < не подлежит* веподдежит*
< 4 < раздела раздала
< < < последней последней
с 13 снизу следовательно сл4довательнг1
23 16 < деятельность деятельность
28 14 сверху ЭТИМ этимъ
29 20 < имеющее имйющде
30 21 . < несомненна несомненна
32 20 снизу последней последней
< 21 < к ней къ ней
35 16—15 « дополнение - дополнеше
37 9 снизу исследование наследовав!*
41 17 сверху ничем* , ЯИЧ&М*
48 15 с не им!ем* ' нетгЬамъ
58 19 < яе можемъ лекажем*
< 20 < не покажет* ыепок&жеть
$0 6 < в какое въ какое
63 10 с чувств . чувств*
64 13 снизу их КХ*
68 6 с здесь здЪсь
< 7 < места м^ста
76 1 сверху предмет* предмет*
77 5 снизу объяснить объяснить.
< 7 < отпошеше, отношение
89 9 сверху между тЬм* между-тЪмъ
93 20 < резкими резкими
104 9 < изменить изм1нитъ
106 7 снизу тая* что такъ-чго
ПО 4 сверху хлеба хгЬба
4 7 снизу то-есть то есть
118 12 < ае теряют* нетеряют*
119 5 < не составляет* несоставляет*
121 14 сверху сужденхях суждениях*
124 1 снизу • неест неесть
141 19 <- в известной въ известной
143 7 сверху не имЪдъ-бы неиМ$лъ-бы
162 10 < будто будьте
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО УКРАИНЫ

ВОПРОСЫ ИСКУССТВА И КРИТИКИ

Алексеев.—-Ранний друг М. Достоевского. Ц. 10 коп.

Волков. — Сказка, т. I. Ц. 2 р.

Вопросы искусства в свете марксизма. Сборник статей под редак-
цией Розанова. Ц. 1 р.

Гири. — Происхождение искусства, исследование его. Ц. 2 р. 20 коп.

Лейтес. — Ренессанс украинской литературы. Ц. 40 коп.

Машкин. — Литература и язык в современной школе. Ц. 85 коп.

Машкин. — Пути марксистской литературной критики. Ц. 50 коп.

Оксман. — И. С. Тургенев, т. I. Ц. 40 коп.

Островский, А. Н.—1823—1923. Сборник статей под редакцией Варнеке

Ц. 1 р. 20 коп.

Творчество Достоевского (1821—1881—1921). Сборник статей и мате-
риалов под редакцией Гроссмана. Ц. 60 коп.

Шеигели.—Трактат о русском стихе. Ц. 1 р.

ПСИХОЛОГИЯ

Вороницын. — Ла-Метри. Ц. 28 коп.

Ордынець. — Изучение труда. Ц. 35 коп.

Ордынець. — Работа по призванию и пригодности. Ц. 40 коп.

Уотсон, Дж., проф. — Психология, как наука о поведении. Ц. 4 р. 50 к.

Штерн. — Прикладная психология. Ц. 65 коп.

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ТОРГОВЫЙ ОТДЕЛ

Харьков, Спартаковский пер. 3

ОТДЕЛЕНИЯ ГИУ ВО ВСЕХ ОКРУЖНЫХ ГОРОДАХ УКРАИНЫ