Лев Николаевич

ТОЛСТОЙ

Полное собрание сочинений. Том 1.
Детство. Юношеские опыты

Государственное издательство
«Художественная литература»
Москва — 1935
ЕЁОХ ТОЕ8ТО1

0ЕЦУ»ВЕ8 СОПРЕЕТЕ 8

8О1Т8 ЕАВ^РАСТЮХ 6ЕХЕВАЕЕ

Де V. ТСНЕВТКОЕГ

АТЕС ЕА СОЕЕАВОВАТЮХ ВГ СОМ1ТЕ РЕ ВЕРАСТЮХ:

К. СН0КН0В-ТВ0Т8КТ, X. 60ЦР2Т, К. СЮР88ЕГЕ, I А.(?ВОЦ81Х8КУ,|

И. Р1Е8АХ0ГГ, X. ВОРЮХОЕР, | Р.8АК0ЦЕ1ХЕ, | V. 8ВЕ8ХЕУ8КУ,
А. ТОЕ8ТА1А. е! М. Т81АУЕ0У8О

бАХСТЮХКА РАВ ЕА СОММ1881ОИ РЕ ВЕРАСТЮХ Р’ЕТАТ:

V. ВОХТСН-ВВОС1ЕУ1ТСН, Ь ЕОУРРОЕ е1 И. ЗАУЕЕ^ГЕ

РЕЕМ1ЁКЕ 8ЁВ1Е

О Е П V К Б 8

V



ТОМЕ

Е » I Т I О К В’ЕТДТ

МО8СОП —1 9 3 5
“О 

л. н. толстой

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

ПОД ОБЩЕЙ РЕДАКЦИЕЙ

В. Г. ЧЕРТКОВА

ПРИ УЧАСТИИ РЕДАКТОРСКОГО КОМИТЕТА В СОСТАВЕ
| А. Е. ГРУЗИНСКОГО, | Н. К. ГУДЗИЯ, И. И. ГУСЕВА, И. К. ПИКСАНОВА,
Н. С» РОДИОНОВА, I П.Н.САКУЛИНА,! В. И. СРЕЗНЕВСКОГО, А. Л. ТОЛСТОЙ,
М. А. ЦЯВЛОВСКОГО я К. С. ПЮХОР-ТРОЦКОГО

ИЗДАНИЕ ОСУЩЕСТВЛЯЕТСЯ НОД НАБЛЮДЕНИЕМ
ГОСУДАРСТВЕННОЙ РЕДАКЦИОННОЙ КОМИССИИ
В СОСТАВЕ: В. Д. БОНЧ-БРУЕВИЧА, И. К. ЛУППОЛА
и М. А. САВЕЛЬЕВА

СЕРИЯ ПЕРВАЯ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ

том
1

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
МОСКВА— 1035
Перепечатка разрешается безвозмездно

ЦергойисПоп. ПЬге роиг 1оиз 1ез рау$.
Приступая к изданию собрания сочинений Л. Н. Толстого*
Советское правительс/пво признало необходимым обеспечить со-
вершенно полное и объективное издание этих сочинений, пору-
чив непосредственную работу по редактированию тому другу
покойного писателя, которого он сам выбрал для этой цели и
который привлек к сотрудничеству с собой наиболее подходящие
для этого дела научные силы. Государство считало себя, тем не
менее, обязанным установить контроль, направленный именно
ск сохранению такой полноты и объективности.

Государственная редакционная комиссия не имеет ни наме-
рения ни полномочия что-нибудь скрывать или сокращать в на-
следстве Толстого.

Естественно, однако, что могут встретиться обстоятель-
ства, препятствующие опубликованию тех или других доку-
ментов, касающихся еще живых людей, или другие обстоятель-
ства, заставляющие задуматься о включении в полное собрание
сочинений какого-нибудь слова или фразы.

Редакция не может не иметь права делать такого рода
пропуски. Однако, все такие случаи будут внимательнейшим
образом рассматриваться Государственной редакционной ко-
миссией, чтобы путем этих пропусков или каких-нибудь заме-
щений, комментариев и т. д., быть может, невольно для самой
редакции, не произошло упрощения многогранной природы Л. Н.
Толстого и тенденциозного включения его в какие-нибудь сужен-
ные рамки.

Наблюдая за всем ходом издания и содействуя ему, Государ-
ственная редакционная комиссия именно в вышеуказанном духе
тонимает свои функции.
ОТ ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА.

Лев Николаевич Толстой лично просил меня пересмотреть
после его смерти оставшиеся неизданными его рукописи и на-
печатать, как он выразился, «то, что этого заслуживает».
Это же самое желание он затем подтвердил письменно в своем
завещательном распоряжении от 31 июля 1910 г., прибавив
некоторые указания относительно того, как он хотел быг
чтобы издавались его посмертные писания. В настоящем
издании все эти его желания в точности соблюдены.

Лев Николаевич никак не предполагал, что будет опублико-
вано все, что он когда-либо написал. А между тем, благодаря
установившемуся обычаю по отношению к умершим писателям,
нам в настоящем издании приходится именно в таком полном
виде воспроизводить решительно все, написанное Толстым.

Нельзя, конечно, отрицать того, что такое совершенно пол-
ное издание писаний автора имеет свои положительные сто-
роны. Помимо того, что при этом устраняется возможность
сколько-нибудь одностороннего выфра материала редакто-
рами, — интересующиеся последовательным ходом внутрен-
него развития писателя получают, таким образом, возмож-
ность проследить это развитие с самых ранних лет не только
по законченным литературным произведениям автора, но и по
его частным письмам, дневникам, черновым наброскам, запи-
сям всякого рода и т. п. Но вместе с тем весь этот, оставшийся
после Толстого, богатый и разнообразный материал местами
содержит в себе идейные противоречия, вполне понятные при
непрерывном развитии сознания Льва Николаевича на про-
тяжении его долголетней жизни. В молодости он естественно
придерживался обычного мировоззрения людей его круга.
Поэтому в его писаниях первого периода можно найти
не мало мыслей, несогласных с его позднейшими взглядами
(как напр., проекты изменения государственных законов, рас-
суждения узко патриотические, религиозные мысли, близкие
к учению церкви, и пр.). Но уже в этих его писаниях даже пер-
вого периода, особенно в дневниках, видны зачатки того ми-
ровоззрения, которое он с окончательной ясностью и полнотой
выражал после внутреннего переворота в своей жизни. А
потому для составления себе верного представления о жизне-
понимании Толстого в том виде, в каком оно сложилось, как
результат его напряженной работы мысли и долгого жизнен-
ного опыта, необходимо помнить, что ко многому, высказан-
ному им в первоначальный период своей писательской деятель-
ности, он впоследствии относился отрицательно. Оговорка эта
тем более необходима, что редакция настоящего издания, строго
придерживаясь принципа полной объективности, не снабжает
текст никакими примечаниями с разъяснением подобных идей-
ных противоречий.

Одна из характерных особенностей нашего издания заклю-
чается в том, что оно пользуется всеми сохранившимися после
Толстого его черновиками. Лев Николаевич имел обыкновение
много раз исправлять, переделывать и обрабатывать свои пи-
сания. Эти черновые тексты заключают в себе изменения самого
разнообразного рода, начиная от исключения или включения
целых более или менее крупных отрывков и кончая обычными
стилистическими исправлениями. Он иногда выключал неко-
торые части написанного им, находя, что места эти слишком
перегружают данное произведение, хотя вместе с тем и дорожил
изложенными в них мыслями. В последний период он в этих
случаях отмечал особым значком эти изъятые места для иного
их использования. Иногда он вычеркивал целые отрывки, про-
сто будучи ими недоволен и не желая их появления в пе-
чати. Что касается исправлений им своего изложения, то они
также бывали самого различного характера: иногда совсем не-
существенные, не имеющие никакого интереса для читателя,
иногда же, наоборот, представляющие несомненный интерес.
При этом значительная часть таких поправок просто пресле-
дует цель большей полноты, или, напротив того, сжатости изло-
жения —возможно большей его ясности и силы. Но встреча-
ются также и такие поправки, которые имеют целью изменить
в том или другом отношении характер высказанного, напр.,
•смягчить прорвавшийся слишком резкий или недобрый ; тон,
умерить слишком крайнее утверждение, воздержаться от пре-
ждевременного оформления мысли, недостаточно еще назрев-
шей, и т. п.

По отношению к этой массе сохранившихся черновых, за-
дача нашей редакции крайне ответственна. Печатать всё цели-
ком нет никакой ни возможности, ни надобности, так как зто
только увеличило бы в несколько раз объем издания, включив
в него подавляющее количество более пли менее повторного ма«
териала, не представляющего ни малейшего интереса и только
обременяющего внимание читателя. Однако, необходимо было
извлечь из этого громадного собрания черновых то крайне
интересное и ценное, что в нем схоронено. Для осуществления
этого редакция поставила себе целью, не обременяя содержа-
ния томов никому ненужным черновым материалом, вместе с
тем не упускать ничего такого, что представляет интерес с ка-
кой-либо стороны и притом — интерес не только положитель-
ный, но и отрицательный. Так напр., в наших выдержках
из черновиков мы смело воспроизводим такие вычеркнутые
места, которые Лев Николаевич собственноручно исключил
.несомненно потому, что, перечитав их, сам не мог одобрить
их содержания. Поступаем мы так потому, что именно по-
добные места представляют особенный интерес при изучении
писательских приемов всякого автора, а в особенности обла-
дающего такой исключительной способностью самокритики,
как Толстой. При этом, приводя эти вычеркнутые места в при-
ложениях к соответствующим произведениям, мы не позволяем
себе никакого субъективного выбора; но воспроизводим их
совершенно независимо от характера их идейного содержания.

Такова, в общем, была наша задача. Насколько успешно
нам удалось ее осуществить, всегда возможно проверить по
подлинникам самих черновиков, хранящихся в музейных
архивах.

' Другою особенностью нашего издания является то, что оно
выпускается в свет при точном и полном соблюдении своеобраз-
ного предсмертного завещательного указания Л. Н. Толстого
о том, как он желал, чтобы издавались его писания. А именно —
с обозначением на каждом выходящем томе, что перепечатка
его разрешается безвозмездно. Другими словами, с появле-
нием в печати каждого тома настоящего издания, он освобо-
ждается от государственной монополии, становится всеобщим^
достоянием, и по отношению к его содержанию отпадают вся-
кие ограничительные права собственности. Так что впредь всё
содержание этого издания может перепечатываться и на рус-
ском языке и в переводах без получения на то особых разре-
шений от каких-либо «литературных собственников» произве-
дений Толстого.

Для того, чтобы это освобождение от литературной собствен-,
ности могло распространяться на всё содержание издания,
включая не только написанное Толстым, но и редакторами, они,,
со своей стороны, также отказались, для всех последующих вос-
произведений этого издания, от прав собственности на свою
работу, т. е. на свои примечания, объяснительные статьи и пр.

Толстой— первый в м^)ег выдающийся писатель, примени-
вд^иотрицание^ср^ств^одти к сводм^дитературным’ трудам.
Явление это имеет выдающееся общественное значение, как.
один из признаков приближения новых отношений между
людьми, основанных на взаимной солидарности и отсутствии,
всяких личных привилегий. Таким образом, настоящее изда-
ние полного собрания его произведений, помимо своего «юби-
лейного» значения, носит также и характер как бы междуна-
родного памятника Льву Толстому в идейном отношении.

В. Чертков.
ОТ РЕДАКТОРСКОГО КОМИТЕТА

В ознаменование столетия со дня рождения Льва Николае-
вича Толстого 10 сентября 1928 г. выпускается настоящее юби-
лейное издание первого полного собрания его произведений.

Подготовительные работы к осуществлению такого издания
были начаты Владимиром Григорьевичем Чертковым еще с
середины 80-х годов прошлого столетия, когда он поставил своей
задачей собирание, хранение, систематизацию и изучение всех
рукописей Толстого. В 1897 г. высланный из России Чертков,
основал в Англии издательство «Свободное слово», которое вы-
пустило почти все произведения Толстого, в то время запрещен-
ные в России. После кончины Л. Н. Толстого, под редакцией
Черткова, вышли три тома «Посмертных художественных про-
изведений» Толстого (в издании А. Л. Толстой) и два тома его
дневников. Что касается огромного рукописного материала,
относящегося ко второму периоду творчества Толстого (1880—
1910 гг.), переданного Толстым Черткову, то в 1913 г. Чертков
все эти рукописи передал на хранение в Рукописное отделение
Академии наук, откуда они были затем переведены в Государ-
ственный Толстовский музей в Москве.

Другое большое собрание рукописей Л. Н. Толстого, ко-
торым владела С. А. Толстая, было передано ею сначала в Исто-
рический, а затем в бывший Румянцевский музей и стало до-
ступно для исследования с конца 1917 г. Для изучения и подго-
товки к печати этого материала, относящегося преимущественно
к первому периоду творчества Л. Н. Толстого (до 1880 года),
А. Л. Толстой было тогда же основано «Кооперативное товари-
щество по изучению и распространению произведений Л. Н-
Толстого» под ее председательством.
За время работы «Кооперативного товарищества» членами
его был подготовлен к печати ряд произведений Л. Н. Толстого
первого периода. Со своей стороны В. Г. Чертков с группой
своих сотрудников продолжал изучение и подготовку к печати
произведений Л. Н. Толстого второго периода.

Работа обеих редакций была объединена организованным
В. Г. Чертковым, под его председательством, Редакторским
комитетом; в дальнейшем, с ликвидацией «Кооперативного
товарищества», вся редакторская работа по изданию сосредо-
точилась исключительно в главной Редакции Юбилейного из-
дания сочинений Л. Н. Толстого.

Редакторская работа под наблюдением Комитета произво-
дится на основе изучения рукописного материала, заключаю-
щегося как в двух указанных основных рукописных фондах —
Государственном Толстовском музее и в архиве Л. Толстого,
хранящемся в Библиотеке Союза ССР имени Ленина — так и
в других хранилищах: в Библиотеке Союза ССР имени Ленина
(кроме архива Л. Толстого), Публичной библиотеке РСФСР
имени Салтыкова-Щедрина, Институте ново!1 литературы и
Государственном историческом музее. Пользуясь богатыми перво-
источниками, юбилейное издание стремится в наибольшей мере
соблюсти два условия: полноту и точность воспроизведения
текста. Оба эти условия не могли быть выполнены в достаточ-
ной степени в прежних изданиях Л. Н. Толстого, как по цензур-
ным требованиям того времени, так и по ряду других причин.

С 1864 по 1880 г. Л. Н. Толстой сам принимал ближайшее
участие в издании своих сочинений, включая в них лишь вполне
законченные художественные произведения и педагогические
статьи. С 1885 г. —собрания сочинений Л. Н. Толстого выпу-
скались его женой, С. А. Толстой, но все эти издания, включая
и посмертное издание 1911 г., разумеется, были далеко не пол-
ными, так как в них не могли войти произведения Л. Н. Тол-
стого, запрещенные в России, а также его дневники, огромное
большинство писем, варианты и черновые его произведения.
То же следует сказать и об остальных изданиях сочинений
Л. Н. Толстого: т-ва Сытина, под ред. П. И. Бирюкова, т-ва
«Просвещение», под ред. А. М. Хирьякова, выпускаемое Гос-
издатом в качестве приложения к журналу «Огонек» 12-томное
собрание художественных произведений Л. Н. Толстого и Ле-
нинградское 15-томное издание Госиздата.
Все эти издания, не являясь полными собраниями произве-
дений Л. Н. Толстого, в отношении точности воспроизведения
текста оставляли желать очень многого, так как сверки текста
с первоначальными текстами и с рукописями автора не произ-
водилось.

Настоящее юбилейное издание впервые дает полный, крити-
чески выверенный текст всех писаний Л. Н. Толстого, начи-
ная с юношеских его произведений и кончая философскими
статьями и дневниковыми записями последних лет его жизни.

Помимо общеизвестного текста его произведений, в издание
входит богатый, впервые публикуемый материал, содержащий
в себе отдельные произведения, наброски, отрывки, а также
варианты и откинутые автором сцены к уже изданным произве-
дениям. Изучение первоисточников дало этот исключительный
по богатству и художественной ценности материал: оно открыло
неизвестный до настоящего времени юношеский период твор-
чества Толстого, предшествующий «Детству»; полосу его драма-
тического творчества 1850—1860 гг. (семь произведений, из
них одна большая, вполне законченная комедия), статьи и
заметки Севастопольского периода, несколько «начал» романа из
эпохи Петра I, начальные работы по нескольким другим исто-
рическим замыслам и мн. другое; дневники и записные книжки,
охватывающие собой всю жизнь Толстого, с юношеских лет
до последних дней, и представляющие неоценимый источник
для уяснения его личности и творчества. Помимо этого обшир-
ного материала в настоящее издание войдет вся переписка
Л. Н. Толстого, включающая свыше 7000 его писем к разным
лицам по самым разнообразным вопросам, на равных европей-
ских языках.

Соответственно этому материалу, всё издание, заключающее
в себе до 95 томов, распадается на три основных группы или
серии:

1)	Произведения, как художественные, так и теоретические
(педагогические, философско-религиозные, публицистические
и сборники мыслей);

2)	Дневники и записные книжки;

3)	Письма.

Писания первой группы, произведения, составят первую се-
рию в сорок пять томов (в среднем по 30—35 печатных листов
том). В, эти томы входят, во-первых, окончательные редакции
Произведений, в основу текста которых Кладутся подлинные
рукописи автора и наиболее авторитетные прижизненные из-
дания произведений, печатавшихся или самим Толстым или по
его поручению; во-вторых, кроме этого окончательного текста,
печатаются, представляющие особый интерес, текстуальные
отличия (варианты) предшествовавших ему публикаций;
в-третьих, печатаются неизданные произведения, неокончен-
ные или окончательно не отделанные; в-четвертых, — черновые
(в огромном большинстве остающиеся до сих пор неопублико-
ванными) варианты, представляющие интерес в художествен-
ном, биографическом или историческом отношениях.

Все произведения сопровождаются комментариями редакто-
ров, в которых даются сведения о рукописях и краткая исто-
рия творческой работы и печатания данного произведения. В
комментариях к теоретическим произведениям, кроме этого,
даются примечания биографического, исторического и т. п.
характера.

Вторая серия, содержащая дневники и записные книжки
с 1847 по 1910 г., составит тринадцать томов (в среднем от 30
до 40 печатных листов том), заключающих в себе до 200 печат-
ных листов авторского текста, из которого до сих пор напеча-
тано лишь около 17 печатных листов дневников. Что касается
записных книжек, то текст ни одной из них не был до сих пор
напечатан.

Писания третьей серии *- письма — составят тридцать один
том (в среднем по 35—40 печатных листов том), из которых до
двух третей печатаются впервые.

К дневникам и письмам дается исчерпывающий информацион-
ный комментарий.

Указатели (произведений по алфавиту, произведений хро-
нологически, писем по адресатам и общий ко всем томам соб-
ственных имен, а также тематический) составят четыре послед,
них тома издания.

Все даты по 31 октября 1917 г. приводятся по старому стилю;
новый стиль в каждом случае оговаривается, за исключением
дат номеров заграничных изданий. С января 1918 г. даты
только нового стиля.

Географические названия показываются применительно к
эпохе Писания Толстым его произведений.

Все томы снабжены иллюстрациями (в количестве до 400);
сюда войдут: портреты Толстого, виды местностей и домов,
где он жил, снимки с его рукописей, снимки с обложек изда-
ний, представляющих библиографический интерес, и пр.; гео-
графические карты (Кавказа, Севастополя, Тульской и Орлов-
ской губ. и др.) и генеалогические таблицы.

В редактировании текстов Толстого принимают участие:
С. Д. Балухатый, П. И. Бирюков, I С. М. Бонди, П. В. Булычев,
В. А. Верховская, Г. А. Волков, И. И. Горбунов-Посадов,
Л. П. Гроссман, | А. Е. Грузинский, | Н. К. Гудзий, Л. Я. Гуре-
вич, Н. Н. Гусев, В. А. Жданов, С. В. Короленко, Н. М. Мен-
дельсон, Е. В. Молоствова, М. В. Муратов, А. И. Никифоров,
В. О. Нилендер, А. С. Петровский, Н. К. Пиксанов, П. С. По-
пов, Н. С. Родионов, В. Ф. Саводник, П. Н. Сакулин, В. С.
Спиридонов, В. И. Срезневский, М. А. Цявловский, В. Г. Черт-
ков, К. С. Шохор-Троцкий, Б. М. Эйхенбаум, Б. М. Энгель-
гардт и др.

я
л.

1848 г.

и?/, «х, /
ДЕТСТВО

ЮНОШЕСКИЕ

ОПЫТЫ

РЕДАКТОРЫ
А. Е. ГРУЗИНСКИЙ
М.А. ЦЯВЛОВСКИЙ
ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ТОМУ.

Первую часть настоящего тома составляют тексты «Детства».
Сюда входят, во-первых, окончательная (четвертая) редакция
«Детства», печатаемая нами по изданию 1856 года; во-вторых,
первая редакция романа «Четыре эпохи развития», из которого-
вышли «Детство», «Отрочество» и «Юность», впервые появляю-
щаяся в печати, и, в-третьих, отрывки из второй и третьей
редакций «Детства», в большей своей части также впервые пуб-
ликуемые.

Вторая часть тома состоит из неизданных произведений,
впервые печатающихся с подлинных рукописей. Сюда входит
все, написанное Толстым до «Детства».

Этот материал вполне характеризуется заголовком Юно-
шеские опыты. Действительно, это—или буквально первые
«пробы пера» или, во всяком случае, разнородные упражнения,
на которых пробуждающееся дарование проходило первую ли-
тературную школу, отражая в этих опытах серьезные умствен-
ные запросы (отрывки философского характера) и часто худо-
жественные стремления и литературные влияния (Стерн).

А. Е. Грузинский.

М. А. Павловский.
РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ.

Тексты произведений, печатавшихся при жизни Л. Н. Тол-
стого, печатаются по новой орфографии, но с воспроизведением
больших букв во всех, без каких-либо исключений, случаях,
когда в воспроизводимом тексте Толстого стоит большая буква,
и с воспроизведением начертаний до-Гротовской орфографии
в тех случаях, когда эти начертания отражают произношение
Толстого и лиц его круга (цаловать, скрыпеть).

При воспроизведении текстов, не печатавшихся при жизни
Л. Н. Толстого (произведения, окончательно не отделанные,
неоконченные, только начатые и черновые тексты), соблюда-
ются следующие правила:

Текст воспроизводится с соблюдением всех особенностей
правописания, которое не унифицируется, т. е. в случаях раз-
личного написания одного и того же слова все эти различия
воспроизводятся («этаго» и «этого», «тетенька» и «тетинька»).

Слова, не написанные явно по рассеянности, дополняются
в прямых скобках.

В местоимении «что» над «о» ставится знак ударения в тех
случаях, когда без этого было бы затруднено понимание. Это
«ударение» не оговаривается в сноске.

Ударения (в «что» и других словах), поставленные самим
Толстым, воспроизводятся и это оговаривается в сноске.

На месте слов, не допустимых в печати, ставится в двойных
прямых скобках цыфра, обозначающая число невоспроизводя-
щихся слов: [[!]].

Неполно написанные конечные буквы (как напр., крючок
вниз, вместо конечного «ъ» или конечных букв «ся» в глаголь^-
ных формах) воспроизводятся полностью беа каких-либо обозна-
чений и оговорок.
Условные сокращения (т. н. «абревиатуры») типа «дай», вме-
сто «который», и слова, написанные неполностью, воспроизво-
дятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в
прямых скобках: «к[отор]ый», «т[акъ] к[акъ]» лишь в тех слу-
чаях, когда редактор сомневается в чтении.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова
для экономии времени и сил писались без отрыва пера от бу-
маги, не воспроизводится.

Описки (пропуски букв, перестановки букв, замены одной
буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в снос-
сках, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является
ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроиз-
водятся один раз, но это оговаривается в сноске.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится
знак вопроса в прямых скобках: [?]

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [I не*
разобр.] или: [2 неразобр.], где цифры обозначают количество
неразобранных слов.

Из зачеркнутого в рукописи воспроизводится (в сноске) лишь
то, что редактор признает важным в том или другом отношении*
Незачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим
пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается*
Более или менее значительные по размерам места (абзац или
несколько абзацев, глава или главы), перечеркнутые одной
чертой или двумя чертами крест-на-крест и т. п., воспроизво-
дятся не в сноске и ставятся в ломаных (	) скобках, но в

отдельных случаях допускается воспроизведение и зачеркну-
тых слов в ломаных { ) скобках в тексте, а не в сноске.

Написанное Толстым в скобках воспроизводится в круглых
скобках. Подчеркнутое воспроизводится курсивом. Дважды,
подчеркнутое — курсивом с оговоркой в сноске.

0 В отношении пунктуации: 1) воспроизводятся все точки,,
знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и
многоточия (кроме случаев явно ошибочного написания); 2) из-
запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с обще-
принятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки в тех местах, где
они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации,
причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ста-
вятся в самых редких случаях.
При воспроизведении «многоточий» Толстого ставится столько
же точек, сколько стоит у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие в
диалогах абзацы без оговорки в сноске, а в других, самых
редких случаях — с оговоркой в сноске: Абзац редактора.

Примечания и переводы иностранных слов и выражений
принадлежащие Толстому и печатаемые в сносках (внизу стра-
ницы), печатаются (петитом) без скобок.

Переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие
редактору, печатаются в прямых [ ] скобках.

Обозначения: *, **,*%, *** в оглавлении томов, на шмуц-
титулах и в тексте, как при названиях произведений, так и
при номерах вариантов, означают: * — что печатается впервые,
** — что напечатано после смерти Л. Толстого, *** — что не
вошло ни в одно из собраний сочинений Толстого и —что
печаталось со значительными сокращениями и искажениями
текста.
ДЕТСТВО
ГЛАВА I.

УЧИТЕЛЬ КАРЛ ИВАНЫЧ.

12-го августа 18.... ровно в третий день после дня моего рож-
дения, в^ртр^ый мне минуло десять лет и в который я полу-
чил такие чудесные подарки, в 7 часов утра Карл Иваныч раз-
будил меня, ударив над самой моей головой хлопушкой — из
сахарной бумаги на палке—по мухе. Он сделал это так неловко,
что задел образок моего ангела, висевший на дубовой спинке
кровати, и что убитая муха упала мне прямо на голову. Я вы-
сунул нос из-под одеяла, остановил рукою образок, который
продолжал качаться, скинул убитую муху на пол и, хотя за-
спанными, но сердитыми глазами окинул Карла Иваныча. Он
же, в пестром ваточном халате, подпоясанное поясом из той
же материи, в красной вязаной ермолке с кисточкой и в мяг-
ких козловых сапогах, продолжал ходить около стен, прице-
ливаться и хлопать.

«Положим — думал я — я маленький, но зачем он тревожит
меня? Отчего он не бьет мух около володиной постели? вон их
сколько 1 Нет, Володя старше меня; а я меньше всех: оттого он
меня и мучит. Только о том и думает всю жизнь — прошеп-
тал я — как бы мне делать неприятности. Он очень хорошо
видит, что разбудил и испугал меня, но выказывает, как будто
не замечает.... противный человек! И халат, и шапочка, и ки-
сточка — какие противные!».

В то время, как я таким образом мысленно выражал свою до-
саду на Карла Иваныча, он подошел к своей кровати, взглянул
на часы, которые висели над нею в шитом бисерном башмачке,
повесил хлопушку на гвоздик й, как заметно было, в самом
приятном расположении духа, повернулся к нам.
— А1Я, КшЛег, ап!!... ХеИ. ВгеМпиегхз^ зсЬоп 1Ш Заа!,1
крикнул он добрым немецким голосом, потом подошел ко мне,
сел у ног и достал из кармана табакерку. Я притворился, будто
сплю. Карл Иваныч сначала понюхал, утер нос, щелкнул паль-
цами и тогда только принялся за меня. Он, посмеиваясь, начал
щекотать мои пятки. — Ми, пип, Гаи1епгег12 говорил он.

Как я ни боялся щекотки, я не вскочил с постели и не отве-
чал ему, а только глубже запрятал голову под подушки, изо
всех сил брыкал ногами и употреблял все старания удержаться
от смеха.

— Какой он добрый и как нас любит, а я мог так дурно о
нем думать!

Мне было досадно и на самого себя и на Карла Иваныча, хо-
телось смеяться и хотелось плакать: нервы были расстроены.

— АсЬ, 1аз8еп зхе,3 Карл Иваныч! закричал я со слезами
на глазах, высовывая голову из-под подушек.

Карл Иваныч удивился, оставил в покое мои подошвы и с
беспокойством стал спрашивать меня: о чем я? не видел ли я
чего дурного во сне?... Его доброе немецкое лицо, участие, с
которым он старался угадать причину моих слез, заставляли их
течь еще обильнее: мне было совестно, и я не понимал, как за
минуту перед тем я мог не любить Карла Иваныча и находить
противными его халат, шапочку и кисточку; теперь, напротив,
все это казалось мне чрезвычайно милым, и даже кисточка ка-
залась явным доказательством его доброты. Я сказал ему, что
плачу оттого, что видел дурной сон, — будто шашап умерла и
ее несут хоронить. Все это я выдумал, потому что решительно
не помнил, что мне снилось в эту ночь; но когда Карл Иваныч,
тронутый моим рассказом, стал утешать и успокоивать меня,
мне казалось, что я точно видел этот страшный сон, и слезы
полились уже от другой причины’.

Когда Карл Иваныч оставил меня, и я, приподнявшись на
постели, стал натягивать чулки на свои маленькие ноги, слезы
немного унялись, но мрачные мысли о выдуманном сне не оста-
вляли меня. Вошел дядька Николай—маленький, чистенький
человечек, всегда серьёзный, аккуратный, почтительный и боль-
шой приятель Карла Иваныча. Он нес наши платья и обувь:

1 [Вставать, дети, вставать!... Пора. Мама уже в зале,]

3 [Ну, ну, ленивец!]

8 [Ах, оставьте,]
Володе сапоги, а мне покуда еще несносные башмаки с банти-
ками. При нем мне было бы совестно плакать; притом утреннее
солнышко весело светило в окна, а Володя, передразнивая
Марью Ивановну (гувернантку сестры), так весело и звучно
смеялся, стоя над умывальником, что даже серьезный Нико-
лай, с полотенцем на плече, с мылом в одной руке и с руко-
мойником в другой, улыбаясь, говорил:

— Будет вам, Владимир Петрович, извольте умываться.

Я совсем развеселился.

— 81ш1 зхе ЬаМ ГегН^?1 послышался из классной голос Карла
Иваныча.

Голос его был строг и не имел уже того выражения доброты,
которое тронуло меня до слез. В классной Карл Иваныч был со-
всем другой человек: он был наставник. Я живо оделся, умылся
и еще с щеткох! в руке, приглаживая мокрые волосы, явился
на его зов.

Карл Иваныч, с очками на носу и книгой в руке, сидел на
своем обычном месте, между дверью и окошком. Налево от двери
были две полочки: одна—наша, детская, другая — Карла
Иваныча, собственная. На нашей были всех сортов книги —
учебные и не учебные: одни стояли, другие лежали. Только два
больших тома Шзкнге йез тоуадез,2 в красных переплетах,
чинно упирались в стену; а потом и пошли, длинные, толстые,
большие и маленькие книги, —корочки без книг и книги без
корочек; все туда же, бывало, нажмешь и всунешь, когда при-
кажут, перед рекреацией, привести в порядох^ библиотеку, как
громко называл Карл Иваныч эту полочку. Коллекция книг на
собственной, если не была так велика, как на нашей, то была
еще разнообразнее. Я помню из них три: немецкую брошюру
об унавоживании огородов под капусту — без переплета, один
том истории семилетней войны—в пергаменте, прожженном с
одног(} угла, и полный курс гидростатики. Карл Иваныч боль-
шую часть своего времени проводил за чтением, даже испортил
им свое зрение; но кроме этих книг и «Северной Пчелы» он
ничего не читал.

В числе предметов, лежавших на полочке Карла Иваныча,
был один, который больше всего мне его напоминает. Это —
кружок из кардона, вставленный в деревянную ножку, в ко-

1 [Скоро вы готовы?]

9 [История путешествий,]
торой кружок этот подвигался посредством шпеньков. На
кружке была наклеена картинка, представляющая каррика -
туры какой-то барыни и парикмахера. Карл Иваныч очень хо-
рошо клеил и кружок этот сам изобрел и сделал для того,
чтобы защищать свои слабые глаза от яркого света.

Как теперь вижу я перед собой длинную фигуру в ваточном
халате и в красной шапочке, из-под ьоторой виднеются редкие
седые волосы. Он сидит подле столика, на котором стоит кру-
жок съ парикмахером, бросавшим тень на его лицо; в одной
руке он держит книгу, другая покоится на ручке кресел;
подле него лежат часы с нарисованным егерем на циферблате,
клетчатый платок, черная круглая табакерка; зеленый футляр
для очков, щипцы на лоточке. Все это так чинно, аккуратно
лежит на своем месте, что по одному этому порядку можно
заключить, что у Карла Иваныча совесть чиста и душа покойна.

Бывало, как досыта набегаешься внизу по зале, на цыпоч-
ках прокрадешься наверх, в классную, смотришь — Карл Ива-
ныч сидит себе один на своем кресле и с спокойно-величавым
выражением читает какую-нибудь из своих любимых книг.
Иногда я заставал его и в такие минуты, когда он не читал:
очки спускались ниже на большом орлином носу, голубые,
полузакрытые глаза смотрели с каким-то особенным выраже-
нием, а губы грустно улыбались. В комнате тихо; только
слышно его равномерное дыхание и бой часов с егерем.

Выдало он меня не замечает, а я стою у двери и думаю: бед-
ный, бедный старик! Нас много, мы играем, нам весело, а он —
один-одинешенек, и никто-то его не приласкает. Правду он го-
ворит, что он сирота. И история его жизни какая ужасная! я
помню, как он рассказывал ее Николаю — ужасно быть в его
положении! И так жалко станет, что бывало подойдешь к нему,
возьмешь за руку и скажешь: «ЫеЬег1 Карл Иваныч!» Он лю-
бил, когда я ему говорил так; всегда приласкает и видно, что
растроган.

На другой стене висели ландкарты, все почти изорванные,
но искусно подклеенные рукою Карла Иваныча. На третьей
стене, в середине которой была дверь вниз, с одной стороны
висели две линейки: одна—изрезанная, наша, другая — но-
венькая, собственная^ употребляемая им более для поощрения,

1 [Милый]
чем для линевания; с другой — черная доска, на которой круж-
ками отмечались наши большие проступки и крестиками —
маленькие. Налево от доски был угол, в который нас ставили
на колени.

Как мне памятен этот угол! Помню заслонку в печи, отдуш-
ник в этой заслонке и шум, который он производил, когда его
поворачивали. Бывало, стоишь, стоишь в углу, так что колени
и спина заболят, и думаешь: забыл про меня Карл Иваныч:
ему, должно быть, покойно сидеть на мягком кресле и читать
свою гидростатику, — а каково мне? и начнешь, чтобы напо-
мнить о себе, потихоньку отворять и затворять заслонку или
ковырять штукатурку со стены; но если вдруг упадет с шумом
слишком большой кусок на землю, право, один страх хуже
всякого наказания. Оглянешься на Карла Иваныча, — а он
сидит себе с книгой в руке и как будто ничего не за-
мечает.

В середине комнаты стоял стол, покрытый оборванной черной
клеенкой, из-под которой во многих местах виднелись края,
изрезанные перочинными ножами. Кругом стола было несколько
некрашеных, но от долгого употребления залакированных, та-
буретов. Последняя стена была занята тремя окошками. Вот
какой был вид из них: прямо под окнами дорога, на которой ка-
ждая выбоина, каждый камешек, каждая колея давно знакомы
и милы мне; за дорогой — стриженая липовая аллея, из-за
которой кое-где виднеется плетеный частокол; через аллею
виден луг, с одной стороны которого гумно, а напротив лес;
далеко в лесу видна избушка сторожа. Из окна направо видна
часть террасы, на которой сиживали обыкновенно большие до
обеда. Бывало, покуда поправляет Карл Иваныч лист с дик-
товкой, выглянешь в ту сторону, видишь черную головку
матушки, чью-нибудь спину и смутно слышишь оттуда говор и
смех; так сделается досадно, что нельзя там быть, и думаешь:
«когда же я буду большой, перестану учиться и всегда буду
сидеть не за диалогами, а с теми, кого я люблю?» Досада
перейдет в грусть и, Бог знает отчего и о чем, так заду-
маешься, что и не слышишь, как Карл Иваныч сердится за
ошибки.

Карл Иваныч снял халат, надел синий фрак с возвышениями
и сборками на плечах, оправил перед зеркалом свой галстух
и повел нас вниз — здороваться с матушкой.
ГЛАВА II.

МАМАМ.

Матушка сидела в гостиной и разливала чай; одной рукой
она придерживала чайник, другою — кран самовара, из ко-
торого вода текла через верх чайника на поднос. Но хотя она
смотрела пристально, она не замечала этого, не замечала и того,
что мы вошли.

Так много возникает воспоминаний прошедшего, когда ста-
раешься воскресить в воображении черты любимого существа,
что сквозь эти воспоминания, как сквозь слезы, смутно видишь
их. Это слезы воображения. Когда я стараюсь вспомнить ма-
тушку такою, какою она была в это время, мне представляются
только ее карие глаза, выражающие всегда одинаковую до-
броту и любовь, родинка на шее, немного ниже того места, где
вьются маленькие волосики, шитый белый воротничок, нежная
сухая рука, которая так часто меня ласкала и которую я так
часто цаловал; но общее выражение ускользает от меня.

Налево от дивана стоял старый английский рояль; перед
роялем сидела черномазенькая моя сестрица Любочка и розо-
венькими, только что вымытыми холодной водой пальчиками с
заметным напряжением разыгрывала этюды СТешепН. Ей было
одиннадцать лет; она ходила в коротеньком холстинковом
платьице, в беленьких обшитых кружевом панталончиках и
октавы могла брать только агр姧1о.х Подле нее вполоборот
сидела Марья Ивановна в чепце с розовыми лентами, в голубой
кацавейке и с красным сердитым лицом, которое приняло еще
более строгое выражение, как только вошел Карл Иваныч.
Она грозно посмотрела на него и, не отвечая на его поклон,
продолжала, топая ногой, считать: пп, йеих, 1го1з, ип, <1еих,
Ъгохз 2 еще громче и повелительнее, чем прежде.

Карл Иваныч, не обращая на это ровно никакого внимания,
по своему обыкновению, с немецким приветствием подошел
прямо к ручке матушки. Она опомнилась, тряхнула головкой,
как будто желая этим движением отогнать грустные мысли,
подала руку Карлу Иванычу и поцаловала его в морщинистый
висок, в то время как он цаловал ее руку:

1 [Арпеджо — звуки аккорда, следующие один за другим.]

3 [раз, два, три, раз, два, три]
— 1сЬ йапке, КеЬег1 Карл Иваныч,—и, продолжая говорить
по-немецки, она спросила:

— Хорошо ли спали дети?	*

Карл Иваныч был глух на одно ухо, а теперь от шума за роя-
лем вовсе ничего не слыхал. Он нагнулся ближе к дивану,
оперся одной рукой о стол, стоя на одной ноге, и с улыбкой,
которая тогда мне казалась верхом утонченности, приподнял
шапочку над головой и сказал:

— Вы меня извините, Наталья Николаевна?

Карл Иваныч, чтобы не простудить своей голой головы,
никогда не снимал красной шапочки, но всякий раз, входя
в гостиную, спрашивал на это позволения.

— Наденьте, Карл Иваныч.... Я вас спрашиваю, хорошо
ли спали дети? — сказала татап, подвинувшись к нему и до-
вольно громко.

Но он опять ничего не слыхал, прикрыл лысину красной
шапочкой и еще милее улыбался.

— Постойте на минутку, Мими, — сказала шатав Марье
Ивановне с улыбкой: —ничего не слышно.

Когда матушка улыбалась, как ни хорошо было ее лицо, оно
делалось несравненно лучше, и кругом все как будто веселело.
Если бы в тяжелые минуты жизни я хоть мельком мог видеть эту
улыбку, я бы не знал, что такое горе. Мне кажется, что в одной
улыбке состоит то, что называют красотою лица: если улыбка
прибавляет прелести лицу, то лицо прекрасно; если она не изме-
няет его, то оно обыкновенно; если она портит его, то оно дурно.

Поздоровавшись со мною, татап взяла обеими руками мою
голову и откинула ее назад, потом посмотрела пристально на
меня и сказала:

— Ты плакал сегодня?

Я не отвечал. Она поцеловала меня в глаза и по-немецки
спросила:

— О чем ты плакал?

Когда она разговаривала с нами дружески, она всегда гово-
рила на этом языке, который знала в совершенстве.

— Это я во сне плакал, татап, — сказал я, припоминая со
всеми подробностями выдуманный сон и невольно содрогаясь
при этой мысли.

1 [Благодарю, милый]
Карл Иваныч подтвердил мои слова, но умолчал о сне. По-
говорив еще о погоде,—разговор, в котором приняла участие
и Мими,—ташап положила на поднос шесть кусочков сахару
для некоторых почетных слуг, встала и подошла к пяльцам,
которые стояли у окна.

— Ну, ступайте теперь к папа, дети, да скажите ему, чтобы
он непременно ко мне зашел, прежде чем пойдет на гумно.

Музыка, считанье и грозные взгляды опять начались, а мы
пошли к папа. Пройдя комнату, удержавшую еще от времен
дедушки название официантской, мы вошли в кабинет.

ГЛАВА III.

ПАПА.

Он стоял подле письменного стола и, указывая на какие-то
конверты, бумаги и кучки "денег, горячился и с жаром толко-
вал что-то приказчику Якову Михайлову, который, стоя на
своем обычном месте, между дверью и барометром, заложив
руки за спину, очень быстро и в разных направлениях шевелил
пальцами.

Чем больше горячился папа, тем быстрее двигались пальцы,
и наоборот: когда папа замолкал, и пальцы останавливались; но
когда Яков сам начинал говорить, пальцы приходили в силь-
нейшее беспокойство и отчаянно прыгали в разные стороны.
По их движениям, мне кажется, можно бы было угадывать
тайные мысли Якова; лицо же его всегда было спокойно —
выражало сознание своего достоинства и, вместе с тем под-
властности, то есть: я прав, а, впрочем, воля ваша!

Увидев нас, папа только сказал:

— Погодите, сейчас.

И показал движением головы дверь, чтобы кто-нибудь из нас
затворил ее.

— Ах, Боже мой милостивый! что с тобой нынче, Яков?—
продолжал он к приказчику, подергивая плечом (у него была
эта привычка). —Этот конверт со вложением 800 рублей....

Яков подвинул счеты, кинул 800 и устремил взоры на не-
определенную точку, ожидая, что будет дальше.

— .... для расходов по экономии в моем отсутствии. Пони-
маешь? За мельницу ты должен получить 1.000 рублей.... так
или нет? Залогов из казны ты должен получить обратно 8.000;
за сено, которого, по твоему же расчету, можно продать 7.000
пудов—кладу по 45 копеек — ты получишь 3.000; следова-
тельно всех денег у тебя будет сколько? 12.000.... так или нет?

— Так точно-с, — сказал Яков.

Но по быстроте движений пальцами я заметил, что он хотел
возразить; папа перебил его :

— Ну, из этих-то денег ты и пошлешь 10.000 в Совет за Пе-
тровское.— Теперь деньги, которые находятся в конторе,—про-
должал папа (Яков смешал прежние 12.000 и кинул 21.000),—
ты принесешь мне и нынешним же числом покажешь в расходе.
₽(Яков смешал счеты и перевернул их, показывая, должно
быть, этим, что и деньги 21.000 пропадут так же.) Этот же
конверт с деньгами ты передашь от меня по адресу.

Я близко стоял от стола и взглянул на надпись. Было на-
писано : «Карлу Ивановичу Мауеру».

Должно быть, заметив, что я прочел то, чего мне знать не
нужно, папа положил мне руку на плечо и легким движением
показал направление прочь от стола. Я не понял, ласка ли
это или замечание, на всякий же случай поцаловал большую
жилистую руку, которая лежала на моем плече.

— Слушаю-с, — сказал Яков. — А какое приказание будет
насчет хабаровских денег?

Хабаровка была деревня татап.

— Оставить в конторе и отнюдь никуда не употреблять без
моего приказания.

Яков помолчал несколько секунд; потом вдруг пальцы его
завертелись с усиленной быстротой, и он, переменив выражение
послушного тупоумия, с которым слушал господские прика-
зания, на свойственное ему выражение плутоватой сметливости,
подвинул к себе счеты и начал говорить:

— Позвольте вам доложить, Петр Александрыч, что, как
вам будет угодно, а в Совет к сроку заплатить нельзя. — Вы
изволите говорить,—продолжал он с расстановкой, — что
должны получиться деньги с залогов, с мельницы и с сена...
(Высчитывая эти статьи, он кинул их на кости.) Так я боюсь,
как бы нам не ошибиться в расчетах, —прибавил он, помол-
чав немного и глубокомысленно взглянув на папа.

— Отчего ?

— А вот изволитехвидеть: насчет мельницы, так мельник
уже два раза приходил ко мне отсрочки просить и Христом
Богом божился, что денег у него нет.... да он и теперь здесь:
так не угодно ли вам будет самим с ним поговорить?

— Что же он говорит? спросил папа, делая головою знак,
что не хочет говорить с мельником.

— Да известно что? говорит, что помолу совсем не было, что
какие деньжонки были, так все в плотину посадил. Что ж, коли
нам его снять, судыръ, так опять-таки найдем ли тут расчет?—
Насчет залогов изволили говорить, так я уже, кажется, вам
докладывал, что наши денежки там сели и скоро их получить
не придется. Я намедни посылал в город к Иван Афанасьичу
воз муки и записку об этом деле: так они опять-таки отвечают,
что и рад бы стараться для Петра Александрыча, но дело не
в моих руках, а что как по всему видно, так вряд ли и через
два месяца получится ваша квитанция. — Насчет сена изво-
лили говорить, положим, что и продастся на 3.000....

Он кинул на счеты 3.000 и с минуту молчал, посматривая
то на счеты, то в глаза папа, с таким выражением:

«Вы сами видите, как это мало 1 Да и на сене опять-таки про-
торгуем, коли его теперь продавать, вы сами изволите знать...»

Видно было, что у него еще большой запас доводов; должно
быть, поэтому папа перебил его.

— Я распоряжений своих не переменю, сказал он:—но
если в получении этих денег действительно будет задержка, то,
нечего делать, возьмешь из хабаровских, сколько нужно будет.

— Слушаю-с.

По выражению лица и пальцев Якова заметно было, что по-
следнее приказание доставило ему большое удовольствие.

Яков был крепостной, весьма усердный и преданный человек;
он, как и все хорошие приказчики, был до крайности скуп
за своего господина и имел о выгодах господских самые стран-
ные понятия. Он вечно заботился о приращении собственности
своего господина насчет собственности госпожи, стараясь до-
казывать, что необходимо употреблять все доходы с ее име-
ний на Петровское (село, в котором мы жили). В настоящую
минуту он торжествовал, потому что совершенно успел в этом.

Поздоровавшись, папа сказал, что будет нам в деревне ба-
клуши бить, что мы перестали быть маленькими, и что пора
нам серьезно учиться.

— Вы уже знаете, я думаю, что я нынче в ночь еду в Москву
и беру вас с собою, сказал он. — Вы будете жить у бабушки, а
12
шашап с девочками остается здесь. И вы это знайте, что одно
для нее будет утешение — слышать, что вы учитесь хорошо и
что вами довольны.

|Хотя по приготовлениям, которые за несколько дней заметны
были, мы уже ожидали чего-то необыкновенного, однако, но-
вость эта поразила нас ужасно. Володя покраснел и дрожащим
голосом передал поручение матушки.

— Так вот что предвещал мне мой сон! подумал я: —дай
Бог только, чтобы не было чего-нибудь еще хуже.

Мне очень, очень жалко стало матушку и вместе с тем мысль,
что мы точно стали большие, радовала меня.

«Ежели мы нынче едем, то, верно, классов не будет: это
славно! думал я. — Однако, жалко Карла Иваныча. Его верно
отпустят, потому что иначе не приготовили бы для него кон-
верта.... Уж лучше бы век учиться да не уезжать, не расста-
ваться с матушкой и не обижать бедного Карла Иваныча.
Он и так очень несчастлив!»

Мысли эти мелькали в моей голове; я не трогался с места
и пристально смотрел на черные бантики своих башмаков.

Сказав с Карлом Иванычем еще несколько слов о понижении
барометра и приказав Якову не кормить собак, с тем, чтобы
на прощанья выехать после обеда послушать молодых гончих,
папа, против моего ожидания, послал нас учиться, утешив,
однако, обещанием взять на охоту.

По дороге наверх я забежал на террасу. У дверей, на сол-
нышке, зажмурившись, лежала любимая борзая собака отца—
Милка.

— Милочка, говорил я, лаская ее и цалуя в морду: — мы
нынче едем; прощай! никогда больше не увидимся.

Я расчувствовался и заплакал.

ГЛАВА IV.

КЛАССЫ.

Карл Иваныч был очень не в духе. Это было заметно по его
сдвинутым бровям и по тому, как он швырнул свой сюртук в
комод и как сердито подпоясался, и как сильно черкнул ног-
тем по книге диалогов, чтобы означить то место, до которого
мы должны были вытвердить. Володя учился порядочно; я же
так был расстроен, что решительно ничего не мог делать. Долго
бессмысленно смотрел я в книгу диалогов, но от слез, набира-
вшихся мне в глаза при мысли о предстоящей разлуке, не мог
читать; когда же пришло время говорить их Карлу Иванычу,
который, зажмурившись, слушал меня (это был дурной при-
знак), именно на том месте: где один говорит: ХУо коттеп зхе
Ьег?1 а другой отвечает: 1сЬ коште тот Кайе-Наизе,1 2 я не
мог более удерживать слез и от рыданий не мог произнести:
НаЬеп 81е (Не Хе11нп§ пхсЫ §е1езеп?3 Когда дошло дело до
чистописания, я от слез, падавших на бумагу, наделал таких
клякс, как будто писал водой на оберточной бумаге.

Карл Иваныч рассердился, поставил меня на колени, твер-
дил, что это упрямство, кукольная комедия (это было люби-
мое его слово), угрожал линейкой и требовал, чтобы я просил
прощенья, тогда как я от слез не мог слова вымолвить; нако-
нец, должно быть, чувствуя свою несправедливость, он ушел
в комнату Николая и хлопнул дверью.

Из классной слышен был разговор в комнате дядьки.

— Ты слышал, Николай, что дети едут в Москву? сказал
Карл Иваныч, входя в комнату.

— Как же-с, слышал.

Должно быть, Николай хотел встать, потому что Карл
Иваныч сказал: «сиди, Николай!» и вслед за этим за-
творил дверь. Я вышел из угла и подошел к двери под-
слушивать.

— Сколько ни делай добра людям, как ни будь привязан,
видно, благодарности нельзя ожидать, Николай? говорил Карл
Иваныч с чувством.

Николай, сидя у окна, за сапожной работой, утвердительно
кивнул головой.

— Я двенадцать лет живу в этом доме и могу сказать перед
Богом, Николай, продолжал Карл Иваныч, поднимая глаза
и табакерку к потолку:—что я их любил и занимался ими
больше, чем ежели бы это были мои собственные дети. Ты по-
мнишь, Николай, когда у Володеньки была горячка, помнишь,
как я девять дней, не смыкая глаз, сидел у его постели. Да!
тогда я был добрый, милый Карл Иваныч,тогда я был нужен;
а теперь, прибавил он, иронически улыбаясь: —теперь дета

1 [Куда вы идете?]

2 [я иду изъ кафе,]

8 [Вы не читали газеты?]
большие стали: им надо серьезно учиться. Точно они здесь
не учатся, Николай?

— Как же еще учиться,' кажется, сказал Николай, положив
шило и протягивая обеими руками дратвы.

— Да, теперь я не нужен стал, меня и надо прогнать; а где
обещания? где благодарность?—: Наталью Николаевну я ува-
жаю и люблю, Николай, сказал он, прикладывая руку к груди:—
да что она?... ее воля в этом доме все равно, что вот это; при
этом он с выразительным жестом кинул на пол обрезок кожи.—
Я знаю, чьи это штуки и отчего я стал ненужен: оттого, что
я не льщу и не потакаю во всем, как иные люди. Я привык
всегда и перед всеми говорить правду, сказал он гордо.—
Бог с ними! Оттого, что меня не будет, они не разбогатеют,
а я, Бог милостив, найду себе кусок хлеба.... не так ли,
Николай?

Николай поднял голову и посмотрел на Карла Иваныча так,
как будто желая удостовериться, действительно ли может он
найти кусок хлеба,—но ничего не сказал.

Много и долго говорил в этом духе Карл Иваныч: говорил
о том, как лучше умели ценить его заслуги у какого-то гене-
рала, где он прежде жил (мне очень больно было это слышать),
говорил о Саксонии, о своих родителях, о друге своем портном
ЗсЬбпЪей и т. д. и т. д.

Я сочувствовал его горю, и мне больно было, что отец и Карл
Иваныч, которых я почти одинаково любил, не поняли друг
друга; я опять отправился в угол, сел на пятки и рассуждал
о том, как бы восстановить между ними согласие.

Вернувшись в классную, Карл Иваныч велел мне встать и
приготовить тетрадь для писания под диктовку. Когда всё
было готово, он величественно опустился в свое кресло и го-
лосом, который, казалось, выходил из какой-то глубины,
начал диктовать следующее: «Уоп а!-1еп Ьех-йеп-зсЬаМеп (Не
^гап-затзЪе 181.... ЬаЬеп зхе ^езсЬпеЬеп?»1 Здесь он остано-
вился, медленно понюхал табаку и продолжал с новой силой:
«<Не §гаи8ат81е 181 (Не Ш-йапк-Ьаг-кеН.... Е1п §говзе8 II.»1 2
В ожидании продолжения, написав последнее слово, я посмо-
трел на него.

1 [Из всех пороков самый тяжкий.... написали?]

2 [самый тяжкий есть Неблагодарность... Большое Н.]
— Рипскгт,1 сказал он с едва заметной улыбкой и сделал
знак, чтобы мы подали ему тетради.

Несколько раз, с различными интонациями и с выражением
величайшего удовольствия, прочел он это изречение, выража-
вшее его задушевную мысль; потом задал нам урок из исто-
рии и сел у окна. Лицо его не было угрюмо, как прежде; оно
выражало довольство человека, достойно отмстившего за на-
несенную ему обиду.

Было без четверти час; но Карл Иваныч, казалось, и не ду-
мал о том, чтобы отпустить нас: он то-и-дело задавал новые
уроки. Скука и аппетит увеличивались в одинаковой мере. Я
с сильным нетерпением следил за всеми признаками, доказы-
вавшими близость обеда. Вот дворовая женщина с мочалкой
идет мыть тарелки, вот слышно, как шумят посудой в буфете,
раздвигают стол и ставят стулья, вот и Мими с Любочкой и
Катенькой (Катенька — двенадцатилетняя дочь Мими) идут
из саду; но не видать Фоки — дворецкого Фоки, который всегда
приходит й объявляет, что кушать готово. Тогда только можно
будет бросить книги и, не обращая внимания на Карла Ива-
ныча, бежать вниз.

Вот слышны шаги по лестнице; но это не Фока! Я изучил
его походку и всегда узнаю скрип его сапогов. Дверь отвори-
лась, и в ней показалась фигура, мне совершенно незнакомая.

ГЛАВА V.

ЮРОДИВЫЙ.

В комнату вошел человек лет пятидесяти, с бледным, изры-
тым оспою, продолговатым лицом, длинными седыми волосами
и редкой рыжеватой бородкой. Он был такого большого роста,
что для того, чтобы пройти в дверь, ему не только нужно было
нагнуть голову, но и согнуться всем телом. На нем было надето
что-то изорванное, похожее на кафтан и на подрясник; в руке
он держал огромный посох. Войдя в комнату, он из всех сил
стукнул им по полу и, скривив брови и чрезмерно раскрыв
рот, захохотал самым страшным и неестественным образом. Он
был крив на один глаз, и белый зрачек этого глаза прыгал
беспрестанно и придавал его и без того некрасивому лицу
еще более отвратительное выражение.

1 [Точка,]
— Ага! попались! закричал он, маленькими шажками под-
бегая к Володе, схватил его за голову и начал тщательно рас-
сматривать его макушку,—потом с совершенно серьезным вы-
ражением отошел от него, подошел к столу и начал дуть под
клеенку и крестить ее. — О-ох жалко! о-ох больно!... сердеч-
ные.... улетят, заговорил он потом дрожащим от слез голосом,
с чувством всматриваясь в Володю, и стал утирать рукавом
действительно падавшие слезы.

Голос его был груб и хрипл, движения торопливы и не-
ровны, речь бессмысленна и несвязна (он никогда не упо-
треблял местоимений), но ударения так трогательны, и жел-
тое, уродливое лицо его принимало иногда такое откровенно-
печальное выражение, что, слушая его, нельзя было удер-
жаться от какого-то смешанного чувства сожаления, страха
и грусти.

Это был юродивый, и странник Гриша.

Откуда был он? кто были его родители? что побудило его из-
брать странническую жизнь, какую он вел? никто не знал этого.
Знаю только то, что он с пятнадцатого года стал известен как
юродивый, который зиму и лето ходит босиком, посещает мо-
настыри, дарит образочки тем, кого полюбит, и говорит зага-
дочные слова, которые некоторыми принимаются за предска-
зания, что никто никогда не знал его в другом виде, что он
изредка хаживал к бабушке, и что одни говорили, будто он
несчастный сын богатых родителей и чистая душа, а другие,
что он просто мужик и лентяй.

Наконец явился давно желанный и пунктуальный Фока, и
мы пошли вниз. Гриша, всхлипывая и продолжая говорить раз-
ную нелепицу, шел за нами и стучал костылем по ступенькам
лестницы. Папа и татап ходили рука об руку по гостиной и о
чем-то тихо разговаривали. Марья Ивановна чинно сидела на
одном из кресел, симметрично под прямым углом, примыкавшим
к дивану, и строгим, но сдержанным голосом давала наставле-
ния сидевшим подле нее девочкам. Как только Карл Иваныч
вршел в комнату, она взглянула на него, тотчас же отвернулась,
и лицо ее приняло выражение, которое можно передать так: я
вас не замечаю, Карл Иваныч. По главам девочек заметно было,
что они очень хотели поскорее передать нам какое-то очень
важное известие; но вскочить с своих мест и подойти к нам
было бы нарушением правил Мими. Мы сначала должны были

2 Л. Н. Толстой, т. 1.

17
подойти к ней, сказать: «Ьопрпг, М1тИ», шаркнуть ногой, а
потом уже позволялось вступать в разговоры.

Что за несносная особа была эта Мими! При ней, бывало, ни
о чем нельзя было говорить: она всё находила неприличным.
Сверх того, она беспрестанно приставала: раг!ег йопс кап^ахз,1
а тут-то, как на зло, так и хочется болтать по-русски; или за
обедом — только что войдешь во вкус какого-нибудь кушанья
и желаешь, чтобы никто не мешал, уж она непременно — шап-
§ег йопс атес (1и раш, или сопнпеп! се дне уопз 1епег уо1ге
ЬигсЪеМе?1 2 «И какое ей до нас дело!—подумаешь. Пускай
она учит своих девочек, а у нас есть на это Карл Иваныч».
Я вполне разделял его ненависть к иным людям.

— Попроси мамашу, чтобы нас взяли на охоту, сказала Ка-
тенька шопотом, останавливая меня ва курточку, когда боль-
шие прошли вперед в столовую.

— Хорошо; постараемся.

Гриша обедал в столовой, но за особенным столиком; он не
поднимал глаз с своей тарелки, изредка вздыхал, делал страш-
ные гримасы и говорил, как будто сам с собою: жалко!... уле-
тела.... улетит голубь в небо.... ох, на могиле камень!... и т.п.

Машап с утра была расстроена; присутствие, слова и по-
ступки Гриши заметно усиливали в ней это расположение.

— Ах да, я было и забыла попросить тебя об одной вещи,
сказала она, подавая отцу тарелку с супом.

— Что такое?

— Вели пожалуста запирать своих страшных собак; а то
они чуть не закусали бедного Гришу, когда он проходил по
двору. Они этак и на детей могут броситься.

Услыхав, что речь идет о нем, Гриша повернулся к столу,
стал показывать изорванные полы своей одежды и, переже-
вывая , приговаривать:

— Хотел, чтобы загрызли... Бог не попустил. Грех собаками
травить! большой грех! Не бей болъгиак,3 что бить? Бог про-
стит.... дни не такие.

— Что это он говорит? спросил папа, пристально и строго
рассматривая его. — Я ничего не понимаю.

— А я понимаю, отвечала шашап: — он мне рассказывал,

1 [говорите же по-французски,]

2 [ешьте же с хлебом, или как вы держите вилку?]

8 Так он безразлично называл всех мужчин.
что какой-то охотник нарочно на него пускал собак, так он
и говорит: «хотел, чтобы загрызли, но Бог не попустил, и
просит тебя, чтобы ты за это не наказывал его».

— А! вот что! сказал папа. — Почем же он знает, что я хочу
наказывать этого охотника? — Ты знаешь, я вообще не боль-
шой охотник до этих господ, продолжал он по-французски: —
но этот особенно мне не нравится и должен быть....

— Ах, не говори этого, мой друг, прервала его шатав, как
будто испугавшись чего-нибудь: —почем ты знаешь?

— Кажется, я имел случай изучить эту породу людей — их
столько к тебе ходит — все на один покрой. Вечно одна и та
же история....

Видно было, что матушка на этот счет была совершенно дру-
гого мнения и не хотела спорить.

— Передай мне пожалуста пирожок, сказала она. — Чтб,
хороши ли они нынче?

— Нет, меня сердит, продолжал папа, взяв в руку пирожок,
но держа его на таком расстоянии, чтобы шатав не могла до-
стать его: —нет, меня сердит, когда я вижу, что люди умные
и образованные вдаются в обман.

И он ударил вилкой по столу.

— Я тебя просила передать мне пирожок, повторила она
протягивая руку.

— И прекрасно делают, продолжал папа, отодвигая руку:—
что таких людей сажают в полицию. Они приносят только ту
пользу, что расстроивают и без того слабые нервы некоторых
особ, прибавил он с улыбкой, заметив, что этот разговор очень
не нравился матушке, и подал ей пирожок.

— Я на это тебе только одно скажу: трудно поверить, чтобы
человек, который, несмотря на свои шестьдесят лет, зиму и лето
ходит босой и не снимая носит под платьем вериги в два пуда
весом, и который не раз отказывался от предложений жить
спокойно и на всем готовом, — трудно поверить, чтобы такой
человек все это делал только из лени.

— Насчет предсказаний, прибавила она со вздохом и помол-
чав немного: —]е зшз рауёе роиг у сгохге;1 я тебе рассказы-
вала, кажется, как Кирюша день в день, час в час предсказал
покойнику папеньке его кончину.

1 [я заплатила за то, чтобы им верить;]
— Ах, что ты со мной сделала! сказал папа, улыбаясь и
приставив руку ко рту с той стороны, с которой сидела Мими.
(Когда он это делал, я всегда слушал с напряженным внима-
нием, ожидая чего-нибудь смешного.) — Зачем ты мне напо-
мнила об его ногах? я посмотрел и теперь ничего есть не
буду.

Обед клонился к концу. Любочка и Катенька беспрестанно
подмигивали нам, вертелись на своих стульях и вообще изъ-
являли сильное беспокойство. Подмигивание это значило: «что
же вы не просите, чтобы нас взяли на охоту?» Я толкнул локтем
Володю, Володя толкнул меня и наконец решился: сначала
робким голосом, потом довольно твердо и громко, он объяснил,
что так как мы нынче должны ехать, то желали бы, чтобы
девочки вместе с нами поехали на охоту, в линейке. После
небольшого совещания между большими, вопрос этот решен
был в нашу пользу, и — что было еще приятнее — татап
сказала, что она сама поедет с нами.

ГЛАВА VI.

ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ОХОТЕ.

Во время пирожного был позван Яков, и отданы приказания
насчет линейки, собак и верховых лошадей — всё с величай-
шею подробности»), называя каждую лошадь по имени. Воло-
дина лошадь хромала; папа велел оседлать для него охотничью.
Это слово: «охотничья лошадь», как-то странно звучало в ушах
татап: ей казалось, что охотничья лошадь должна быть что-то
в роде бешеного зверя, и что она непременно понесет и убьет
Володю. Несмотря на увещания папа и Володи, который с уди-
вительным молодечеством говорил, что это ничего и что он
очень любит, когда лошадь несет, бедняжка татап продол-
жала твердить, что она всё гулянье будет мучиться.

Обед кончился; большие пошли в кабинет пить кофе, а мы
побежали в сад шаркать ногами по дорожкам, покрытым упад-
шими, желтыми листьями, и разговаривать. Начались разго-
воры о том, что Володя поедет на охотничьей лошади, о том, как
стыдно, что Любочка тише бегает, чем Катенька, о том, что
интересно было бы посмотреть вериги Гриши, и т. д.; о том
же, что мы расстаемся, ни слова не было сказано. Разговор
наш был прерван стуком подъезжавшей линейки, на которой
20
у каждой рессоры сидело по дворовому мальчику. За линей-
кой ехали охотники с собаками, за охотниками—кучер Игнат,
на назначенной Володе лошади, и вел в поводу моего старин-
ного клепера. Сначала мы все бросились к забору, от которого
видны были все эти интересные вещи, а потом с визгом и топо-
том побежали наверх одеваться, и одеваться так, чтобы как
можно более походить на охотников. Одно из главных к тому
средств было всучивание панталон в сапоги. Нимало не медля,
мы принялись за это дело, торопясь скорее кончить его и
бежать на крыльцо наслаждаться видом собак, лошадей и раз-
говором с охотниками.

День был жаркий. Белые, причудливых форм тучки с утра
показались на горизонте; потом все ближе и ближе стал сго-
нять их маленький ветерок, так что изредка они закрывали
солнце. Сколько ни ходили и ни чернели тучи, видно не су-
ждено им было собраться в грозу и в последний раз помешать
нашему удовольствию. К вечеру они опять стали расходиться:
одни побледнели, пэдлиннели и бежали на горизонт; другие,
над самой головой, превратились в белую прозрачную чешую;
одна только черная большая туча остановилась на востоке.
Карл Иваныч всегда знал, куда какая туча пойдет; он объ-
явил, что эта туча пойдет к Масловке, что дождя не будет, и
погода будет превосходная.

Фока, несмотря на свои преклонные лета, сбежал с лестницы
очень ловко и скоро, крикнул: «подавай!» и, раздвинув ноги,
твердо стал по средине подъезда, между тем местом, куда дол-
жен был подкатить линейку кучер, и порогом, в позиции че-
ловека, которому не нужно напоминать о его обязанности. Ба-
рыни сошли и после небольшого прения о том, кому на какой
стороне сидеть и за кого держаться (хотя, мне кажется, совсем
не нужно было держаться), уселись, раскрыли зонтики и по-
ехали. Когда линейка тронулась, шатап, указывая на «охот-
ничью лошадь», спросила дрожащим голосом у кучера:

— Эта для Владимира Петровича лошадь?

И когда кучер отвечал утвердительно, она махнула рукой
и отвернулась. Я был в сильном нетерпении: взлез на свою
лошадку, смотрел ей между ушей и делал по двору разные
эволюции.

— Собак не извольте раздавить, сказал мне какой-то охот-
ник*
— Будь покоен: мне не в первый раз, отвечал я гордо.

Володя сел на «охотничью лошадь», несмотря на твердость
своего характера, не без некоторого содрогания, и, оглаживая
ее, несколько раз спросил:

— Смирна ли она ?

На лошади же он был очень хорош — точно большой. Обтя-
нутые ляжки его лежали на седле так хорошо, что мне было
завидно, — особенно потому, что, сколько я мог судить по тени,
я далеко не имел такого прекрасного вида.

Вот послышались шаги папа на лестнице; выжлятник подо-
гнал отрыскавших гончих; охотники с борзыми подозвали своих
и стали садиться. Стремянный подвел лошадь к крыльцу; со-
баки своры папа, которые прежде лежали в разных живопис-
ных позах около нее, бросились к нему. Вслед за ним, в би-
серном ошейнике, побрякивая железкой, весело выбежала
Милка. Она, выходя, всегда здоровалась с псарными собаками:
с одними поиграет, с другими понюхается и порычит, а у не-
которых поищет блох.

Папа сел на лошадь, и мы поехали.

ГЛАВА VII.

ОХОТА.

Доезжачий, прозывавшийся Турка, на голубой, горбоносой
лошади, в мохнатой шапке, с огромным рогом за плечами и но-
жом на поясе, ехал впереди всех. По мрачной и свирепой
наружности этого человека скорее можно было подумать, что
он едет на смертный бой, чем на охоту. Около задних ног его
лошади, пестрым, волнующимся клубком, бежали сомкнутые
гончие. Жалко было видеть, какая участь постигала ту несча-
стную, которой вздумывалось отстать. Ей надо было с боль-
шими усилиями перетянуть свою подругу, и когда она дости-
гала этого, один из выжлятников, ехавших сзади, непременно
хлопал по ней арапником, приговаривая: «в кучу!» Выехав за
ворота, папа велел охотникам и нам ехать по дороге, а сам
повернул в ржаное поле.

Хлебная уборка была во всем разгаре. Необозримое, бле-
стяще-желтое поле замыкалось только с одной стороны высо-
ким, синеющим лесом, который тогда казался мне самым от-
даленным, таинственным местом, за которым или кончается
свет, или начинаются необитаемые страны. Все поле было по-
крыто копнами и народом. В высокой, густой ржи виднелись
кой-где, на выжатой полосе, согнутая спина жницы, взмах
колосьев, когда она перекладывала их между пальцев, жен-
щина, в тени, нагнувшаяся над люлькой, и разбросанные снопы
по усеянному васильками жнивью. В другой стороне мужики
в одних рубахах, стоя на телегах, накладывали копны и пылили
по сухому, раскаленному полю. Староста, в сапогах и армяке
в накидку, с бирками в руке, издалека заметив папа, снял свою
поярковую шляпу, утирал рыжую голову и бороду полотенцем
и покрикивал на баб. Рыженькая лошадка, на которой ехал
папа, шла легкой, игривой ходой, изредка опуская голову к
груди, вытягивая поводья и смахивая густым хвостом оводов
и мух, которые жадно лепились на нее. Две борзые собаки, на-
пряженно загнув хвост серпом и высоко поднимая ноги, гра-
циозно перепрыгивали по высокому жнивью, за ногами лошади;
Милка бежала впереди и, загнув голову, ожидала прикормки.
Говор народа, топот лошадей и телег, веселый свист перепе-
лов, жужжание насекомых, которые неподвижными стаями ви-
лись в воздухе, запах полыни, соломы и лошадиного пота, ты-
сячи различных цветов и теней, которые разливало палящее
солнце по светло-желтому жнивью, синей дали леса и бело-
лиловым облакам, белые паутины, которые носились в воз-
духе или ложились по жнивью, — всё это я видел, слышал и
чувствовал.

Подъехав к Калиновому лесу, мы нашли линейку уже там и,
сверх всякого ожидания, еще телегу в одну лошадь, на середине
которой сидел буфетчик. Из-под сена виднелись: самовар, кадка
с мороженой формой и еще кой-какие привлекательные узелки
и коробочки. Нельзя было ошибиться: это был чай на чистом
воздухе, мороженое и фрукты. При виде телеги, мы изъявили
шумную радость, потому что пить чай в лесу на траве и вообще
на таком месте, на котором никто и никогда не пивал чаю, счи-
талось большим наслаждением.

Турка подъехал к острову, остановился, внимательно выслу-
шал от папа подробное наставление, как равняться и куда вы-
ходить (впрочем, он никогда не соображался с этим наставле-
нием, а делал по своему), разомкнул собак, не спеша второчил
смычки, сел на лошадь и, посвистывая, скрылся за молодыми
березками. Разомкнутые гончие прежде всего маханиями хво-
ютов выразили свое удовольствие, встряхнулись, оправились
и потом уже маленькой рысцой, принюхиваясь и махая хво-
стами, побежали в разные стороны.

— Есть у тебя платок? спросил папа.

Я вынул из кармана и показал ему.

— Ну, так возьми на платок эту серую собаку....

— Жирана? сказал я, с видом знатока.

— Да; и беги по дороге. Когда придет полянка, остановись
и смотри: ко мне без зайца не приходить!

Я обмотал платком мохнатую шею Жирана и опрометью бро-
сился бежать к назначенному месту. Папа смеялся и кричал
мне вслед:

— Скорей, скорей, а то опоздаешь.

Жиран беспрестанно останавливался, поднимая уши, и при-
слушивался к порсканью охотников. У меня недоставало сил
стащить его с места, и я начинал кричать: «ату! ату!» Тогда
Жиран рвался так сильно, что я насилу мог удерживать его,
и не раз упал, покуда добрался до места. Избрав у корня вы-
сокого дуба тенистое и ровное место, я лег на траву, усадил
подле себя Жирана и начал ожидать. Воображение мое, как
всегда бывает в подобных случаях, ушло далеко вперед дей-
ствительности: я воображал себе, что травлю уже третьего
зайца, в то время, как отозвалась в лесу первая гончая. Голос
Турки громче и одушевленнее раздался по лесу; гончая взвиз-
гивала, и голос ее слышался чаще и чаще; к нему присоеди-
нился другой, басистый голос, потом третий, четвертый.... Го-
лоса эти то замолкали, то перебивали друг друга. Звуки по-
степенно становились сильнее и непрерывнее и наконец сли-
лись в один звонкий, заливистый гул. Остров был голосистый
и гончие варили варом.

Услыхав это, я замер на своем месте. Вперив глаза в опушку,
я бессмысленно улыбался; пот катился с меня градом, и хотя
капли его, сбегая по подбородку, щекотали меня, я не вытирал
их. Мне казалось, что не может быть решительнее этой минуты.
Положение этой напряженности было слишком неестественно,
чтобы продолжаться долго. Гончие то заливались около самой
опушки, то постепенно отдалялись от меня; зайца не было. Я
стал смотреть по сторонам. С Жираном было то же самое: сна-
чала он рвался и взвизгивал, потом лег подле меня, положил
морду мне на колени и успокоился.
Около оголившихся корней того дуба, под которым я сидел,
по серой, сухой земле, между сухими дубовыми листьями, жо-
лудьми, пересохшими, обомшалыми хворостинками, желто-
зеленым мхом и изредка пробивавшимися, тонкими, зелеными
травками, кишмя кишели муравьи. Они, один за другим, торо-
пились, по пробитым ими торным дорожкам: некоторые с тяже-
стями, другие порожняком. Я взял в руки хворостину и загоро-
дил ею дорогу. Надо было видеть, как одни, презирая опасность,
подлезали под нее, другие перелезали через; а некоторые, осо-
бенно те, которые были с тяжестями, совершенно терялись и не
знали, что делать: останавливались, искали обхода, или воро-
чались назад, или по хворостинке добирались до моей руки и,
кажется, намеревались забраться под рукав моей курточки.
От этих интересных наблюдений я был отвлечен бабочкой, с
желтыми крылышками, которая чрезвычайно заманчиво вилась
передо мною. Как только я обратил на нее внимание, она от-
летела от меня шага на два, повилась над почти увядшим
белым цветком дикого клевера и села на него. Не знаю, сол-
нышко ли ее пригрело, или она брала сок из этой травки —
только видно было, что ей очень хорошо. Она изредка взма-
хивала крылышками и прижималась к цветку, наконец совсем
замерла. Я положил голову на обе руки и с удовольствием
смотрел на нее.

Вдруг Жиран завыл и рванулся с такой силой, что я чуть было
не упал. Я оглянулся. На опушке леса, приложив одно ухо и
приподняв другое, перепрыгивал заяц. Кровь ударила мне в
голову и я всё забыл в эту минуту: закричал что-то неистовым
голосом, пустил собаку и бросился бежать. Но не успел я этого
сделать, как уже стал раскаяваться: заяц присел, сделал пры-
жок, и больше я его не видал.

Но каков был мой стыд, когда вслед за гончими, которые в
голос вывели на опушку, из-за кустов показался Турка 1 Он
видел мою ошибку (которая состояла в том, что я не вы-
держал) и, презрительно взглянув на меня, сказал только:
«эх, барин!» Но надо знать, как это было сказано! Мне
было бы легче, ежели бы он меня, как зайца, повесил на
седло.

Долго стоял я в сильном отчаянии на том же месте, не звал
собаки и только твердил, ударяя себя по ляжкам.

— Боже мой, что я наделал!
Я слышал, как гончие погнали дальше, как застукали на дру-
гой стороне острова, отбили зайца, и как Турка в свой огром-
ный рог вызывал собак, —но всё не трогался с места....

ГЛАВА VIII.

ИГРЫ.

Охота кончилась. В тени молодых березок был разостлан
ковер и на ковре кружком сидело всё общество. Буфетчик Тав-
рило, примяв около себя зеленую сочную траву, перетирал
тарелки и доставал из коробочки завернутые в листья сливы
и персики. Сквозь зеленые ветви молодых берез просвечивало
солнце и бросало на узоры ковра, на мои ноги и даже на пле-
шивую, вспотевшую голову Гаврилы круглые, колебающиеся
просветы. Легкий ветерок, пробегая по листве деревьев, по
моим волосам и вспотевшему лицу, чрезвычайно освежал меня.

Когда нас оделили мороженым и фруктами, делать на ковре
было нечего, и мы, несмотря на косые, палящие лучи солнца*
встали и отправились играть.

— Ну, во что? сказала Любочка, щурясь от солнца и при-
прыгивая по траве. — Давайте в Робинзона.

— Нет.... скучно, сказал Володя, лениво повалившись на
траву и пережевывая листья:—вечно Робинзон! Ежели не-
пременно хотите, так давайте лучше беседочку строить.

Володя заметно важничал: должно быть, он гордился тем,
что приехал на охотничьей лошади, и притворялся, что очень
устал. Может быть, и то, что у него уже было слишком много
здравого смысла и слишком мало силы воображения, чтобы
вполне наслаждаться игрою в Робинзона. Игра эта состояла в
представлении сцен из «КоЫпзоп Зшззе»,1 которого мы читали
не задолго пред этим.

— Ну, пожалуста.... отчего ты не хочешь сделать нам этого
удовольствия? приставали к нему девочки. — Ты будешь СЬаг-
1ез или ЕгпезЪ, или отец — как хочешь? говорила Катенька,
стараясь за рукав курточки приподнять его с земли.

— Право не хочется — скучно! сказал Володя, потягиваясь
и вместе с тем самодовольно улыбаясь.

— Так лучше бы дома сидеть, коли никто не хочет играть,
сквозь слезы выговорила Любочка.

1 [Швейцарский Робинзон,]
ОТ Р Е Д А К Ц И И.

В седьмой главе первого тома Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого
(стр. 26, строка 1 сверху) напечатано согласно тексту „Современника" и всех
прочих печатных изданий: .застукали на другой стороне".

В данном случае Редакция полагалась на текст .Современника", который
редактировался Н. А. Некрасовым, как известно, опытным охотником. Вслед-
ствие этого в журнальный текст, а за ним и во все издания, вкралась ошибка..
Вместо охотничьего термина „за атукать" или „застукать", как писал Тол-
стой, употребивший этот термин в черновой редакции „Детства"—„Четыре
«эпохи развития" (см. стр. 129, отрока 32), ошибочно напечатано: „застукали".

Редакция.
л

Она была страшная плакса.

— Ну, пойдемте; только не плачь пожалуста: терпеть не могу Г
Снисхождение Володи доставило нам очень мало удоволь-
ствия; напротив, его ленивый и скучный вид разрушал всё оча-
рование игры. Когда мы сели на землю и, воображая, что плы-
вем на рыбную ловлю, изо всех сил начали грести, Володя
сидел сложа руки и в позе, неимеющей ничего схожего с позой
рыболова. Я заметил ему это; но он отвечал, что от того, что мы
будем больше или меньше махать руками, мы ничего не выиг-
раем и не проиграем и всё же далеко не уедем. Я невольно со-
гласился с ним. Когда, воображая, что я иду на охоту, с палкой
на плече, я отправился в лес, Володя лег на спину, закинул
руки под голову и сказал мне, что будто бы и он ходил. Такие
поступки и слова, охлаждая нас к игре, были крайне неприятны,,,
тем более, что нельзя было в душе не согласиться, что Володя
поступает благоразумно.

Я сам знаю, что из палки не только что убить птицу, да и
выстрелить никак нельзя. Это игра. Коли так рассуждать, то и
на стульях ездить нельзя; а Володя, я думаю, сам помнит, как
в долгие зимние вечера мы накрывали кресло платками, де-
лали из него коляску, один садился кучером, другой лакеем,
девочки в середину, три стула были тройка лошадей, — и мы
отправлялись в дорогу. И какие разные приключения случа-
лись в этой дороге! и как весело и скоро проходили зимние
вечера!... Ежели судить по настоящему, то игры никакой не
будет. А игры не будет, что ж тогда остается?...

ГЛАВА IX.

ЧТО-ТО В РОДЕ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ.

Представляя, что она рвет с дерева какие-то американские
фрукты, Любочка сорвала на одном листке огромной величины
червяка, с ужасом бросила его на землю, подняла руки кверху
и отскочила, как будто боясь, чтобы из него не брызнуло чего-
нибудь. Игра прекратилась; мы все, головами вместе, припали
к земле — смотреть эту редкость.

Я смотрел через плечо Катеньки, которая старалась поднять
червяка на листочке, подставляя ему его на дороге.

Я заметил, что многие девочки имеют привычку подергивать
плечами, стараясь этим движением привести спустившееся
платье с открытой шеей на настоящее место. Еще помню, что
Мимтт всегда сердилась за это движение и говорила: с'езё ип
де&е йе /етте Ле скатЪге.1 Нагнувшись над червяком, Ка-
тенька сделала это самое движение, и в то же время ветер под-
нял косыночку с ее беленькой шейки. Плечико во время этого
.движения было на два пальца от моих губ. Я смотрел уже не
:на червяка, смотрел-смотрел и изо всех сил поцаловал плечо
Катеньки. Она не обернулась, но я заметил, что шейка ее и
угли покраснели. Володя, не поднимая головы, презрительно
сказал:

— Что за нежности?

У меня же были слезы на глазах.

Я не спускал глаз с Катеньки. Я давно уже привык к ее
^свеженькому, белокуренькому личику и всегда любил его; но
теперь я внимательнее стал всматриваться в него и полюбил
•еще больше. Когда мы подошли к большим, папа, к великой
.нашей радости, объявил, что, по просьбе матушки, поездка от-
ложена до завтрашнего утра.

Мы поехали назад вместе с линейкой. Володя и я, желая
превзойти один другого искусством ездить верхом и молоде-
’чеством, гарцовали около нее. Тень моя была длиннее, чем
прежде, и, судя по ней, я предполагал, что имею вид довольно
красивого всадника; но чувство самодовольства, которое я
испытывал, было скоро разрушено следующим обстоятельством.
Желая окончательно прельстить всех сидевших в линейке, я
отстал немного, потом, с помощью хлыста и ног, разогнал свою
лошадку, принял непринужденно-грациозное положение и хотел
вихрем пронестись мимо их, с той стороны, с которой сидела
Катенька. Я не знал только, что лучше: молча ли проскакать,
или крикнуть? Но несносная лошадка, поровнявшись с упряж-
ными, несмотря на все мои усилия, остановилась так неожи-
данно, что я перескочил с седла на шею и чуть-чуть не полетел.

ГЛАВА X.

ЧТО ЗА ЧЕЛОВЕК БЫЛ МОИ ОТЕЦ?

Он был человек прошлого века и имел общий молодежи того
века неуловимый характер рыцарства, предприимчивости, само-
уверенности, любезности и разгула. На людей нынешнего века

1 [это жест горничной.]
он смотрел презрительно, и взгляд этот происходил столько же-
от врожденной гордости, сколько от тайной досады за то, что
в наш век он не мог иметь ни того влияния, ни тех успехов,
которые имел в свой. Две главные страсти его в жизни были
карты и жВнйЦины; он выиграл в продолжение своей жизни
несколько миллионов и имел связи с бесчисленным числом
женщин всех сословий.

Большой, статный рост, странная, маленькими шажками
походка, <привычка подергивать плечом, маленькие, всегда
улыбающиесяВглазки, большой орлиный нос, неправильные'
губы* котике как-то неловко, но приятно складывались, не-
достаток в произношении — пришептывание, и большая во
всю голову лысина: вот наружность моего отца, с тех пор, как.
я его запомню, —наружность, с которою он умел не только
прослыть и быть человеком а Ъоппез /огЪипез*- но нравиться
всем без исключения — людям всех сословий и состояний, в
особенности же тем, которым хотел нравиться.

Он умел взять верх в отношениях со всяким. Не быв никогда
человеком очень большого света, он всегда водился с людьми
этого круга, и так, что был уважаем. Он знал ту крайнюю меру
гордости и самонадеянности, которая, не оскорбляя других,
возвышала его в мнении света. Он был оригинален, но не всегда,
а употреблял оригинальность как средство, заменяющее в иных
случаях светскость или богатство. Ничто на свете не могло воз-
будить в нем чувства удивления: в каком бы он ни был блестя-
щем положении, казалось, он для него был рожден. Он так хо-
рошо умел скрывать от других и удалять от себя известную всем
темную, наполненную мелкими досадами и огорчениями, сто-
рону жизни, что нельзя было не завидовать ему. Он был знаток
всех вещей, доставляющих удобства и наслаждения, и умел
пользоваться ими. Конек его был блестящие связи, которые-
он имел частию по родству моей матери, частию по своим това-
рищам молодости, на которых он в душе сердился за то, что они
далеко ушли в чинах, а он навсегда остался отставным поручи-
ком гвардии. Он, как и все бывшие военные, не умел одеваться
по модному; но зато он одевался оригинально и изящно. Всегда
очень широкое и легкое платье, прекрасное белье, большие от-
вороченные манжеты и воротнички.... Впрочем, все шло к его

1 [удачливым,]
^большому росту, сильному сложению, лысой голове и спокой-
ным, самоуверенным движениям. Он был чувствителен и даже
слезлив. Часто, читая вслух, когда он доходил до патетического
места, голос его начинал дрожать, слезы показывались, и он
с досадой оставлял книгу. Он любил музыку, певай, акомпани-
руя себе на фортепьяно, романсы приятеля своего А...., цыган-
ские песни и некоторые мотивы из опер; но ученой музыки не
любил и, не обращая внимания на общее мнение, откровенно
говорил, что сонаты Бетховена нагоняют на него сон и скуку,
и что он не знает лучше ничего, как «Не будите^меня мблоду»,
как ее певала Семенова, и «Не одна», как певала цыганка Та-
нюша. Его натура была одна из тех, которым для хорошего дела
.необходима публика. И то только он считал хорошим, что назы-
вала хорошим публика. Бог знает, были ли у него какие-ни-
будь нравственные убеждения? Жизнь его была так полна увле-
чениями всяксго рода, что ему некогда было составлять себе
их, да он и был так счастлив в жизни, что не видел в том не-
обходимости.

В старости у него образовался постоянный взгляд на вещи и
неизменные правила,—но единственно на основании практи-
ческом: те поступки и образ жизни, которые доставляли ему
счастие или удовольствия, он считал хорошими и находил, что
•так всегда и всем поступать должно. Он говорил очень увлека-
тельно, и эта способность, мне кажется, усиливала гибкость
его правил: он в состоянии был тот же поступок рассказать как
самую милую шалость и как низкую подлость,

ГЛАВА XI.

ЗАНЯТИЯ В КАБИНЕТЕ И ГОСТИНОЙ.

Уже смеркалось, когда мы приехали домой. Матан села за
рояль, а мы, дети, принесли бумаги, карандаши, краски и рас-
положились рисовать около круглого стола. У меня была только
•синяя краска; но, несмотря на это, я затеял нарисовать охоту.
Очень живо изобразив синего мальчика верхом на синей
лошади, и синих собак, я не знал наверное, можно ли нарисо-
вать синего зайца, и побежал к папа в кабинет посоветоваться
об этом. Папа читал что-то и на вопрос мой: «бывают ли синие
зайцы?» не поднимая головы, отвечал: «бывают, мой друг, бы-
вают». Возвратившись к круглому столу, я изобразил синего
зайца, потом нашел нужным переделать из синего зайца куст.
Куст тоже мне не понравился: я сделал из него дерево, из де-
рева — скирд, из скирда — облако и наконец так испачкал
всю бумагу синей краской, что с досады разорвал ее и пошел
дремать на вольтеровское кресло.

Матап играла второй концерт Фильда — своего учителя.
Я дремал, и в моем воображении возникали какие-то легкие,
светлые и прозрачные воспоминания. Она заиграла патетиче-
скую сонату Бетховена, и я вспоминал что-то грустное, тя-
желое и мрачное. Машап часто играла эти две пьесы; поэтому
я очень хорошо помню чувство, которое они во мне возбу-
ждали. Чувство это было похоже на воспоминания; но вос-
поминания чего? казалось, что вспоминаешь то, чего никогда
не было.

Против меня была дверь в кабинет, и я видел, как туда во-
шли Яков и еще какие-то люди в кафтанах и с бородами. Дверь
тотчас затворилась за ними. «Ну, начались занятия!» подумал
я. Мне казалось, что важнее тех дел, которые делались в каби-
нете, ничего в мире быть не могло; в этой мысли подтверждало
меня еще то, что к дверям кабинета все подходили обыкновение
перешептываясь и на цыпочках; оттуда же был слышен громкий
голос папа и запах сигары, который всегда, не знаю почему,
меня очень привлекал. В просонках меня вдруг поразил очень
знакомый скрип сапогов в официантской. Карл Иваныч, на
цыпочках, но с лицом мрачным и решительным, с какими-то
записками в руке, подошел к двери и слегка постучался. Его
впустили, и дверь опять захлопнулась.

«Как бы не случилось какого-нибудь несчастия — подумал
я — Карл Иваныч рассержен: он на всё готов....»

Я опять задремал.

Однако, несчастия никакого не случилось; через час вре-
мени меня разбудил тот же скрип сапогов. Карл Иваныч, ути-
рая платком слезы, которые я заметил на его щеках, вышел
из двери и, бормоча что-то себе под нос, пошел наверх.
Вслед за ним вышел папа и вошел в гостиную.

— Знаешь, что я сейчас решил? сказал он веселым голосом,
положив руку на плечо татап.

— Что, мой друг?

— Я беру Карла Иваныча с детьми. Место в бричке есть.
Они к нему привыкли, и он к ним, кажется, точно привязан;
а 700 рублей в год никакого счета не делают, е! ршэ ап Топе!
с?е81 пи 1гёз Ьоп ЛаЫе.1

Я никак не мог постигнуть, зачем папа бранит Карла Ива-
ныча.

— Я очень рада, сказала татап:— за детей, за него: он
славный старик.

— Если бы ты видела, как он был тронут, когда я ему ска-
зал, чтобы он оставил эти 500 рублей в виде подарка... но что
забавнее всего — это счет, который он принес мне. Это стоит
посмотреть, прибавил он с улыбкой, подавая ей записку, на-
писанную рукою Карла Иваныча:—прелесть!

Вот содержание этой записки:

«Для детьей два удочка — 70 копек.

«Цветной бумага, золотой коемочка, клестир и болван для
коробочка, в подарках — 6 р. 55 к.

«Книга и лук, подарка детьям — 8 р. 16 к.

«Панталон Николаю — 4 рубли.

«Обещаны Петром Алексантровичь из Москву в 18.. году зо-
лотые часы в 140 рублей.

«Итого следует получить Карлу Мауеру кроме жалованию —
159 рублей 79 копек».

Прочтя эту записку, в которой Карл Иваныч требует, чтобы
ему заплатили все деньги, издержанные им на подарки, и даже
заплатили бы за обещанный подарок, всякий подумает, что Карл
Иваныч больше ничего, как бесчувственный и корыстолюби-
вый себялюбец, — и всякий ошибется.

Войдя в кабинет с записками в руке и с приготовленной речью
в голове, он намеревался красноречиво изложить перед папа все
несправедливости, претерпенные им в нашем доме; но когда
он начал говорить тем же трогательным голосом и с теми
же чувствительными интонациями, с которыми он обыкновенно
диктовал нам, его красноречие подействовало сильнее всего на
него самого; так-что, дойдя до того места, в котором он гово-
рил: «как ни грустно мне будет расстаться с детьми», он совсем
сбился, голос его задрожал и он принужден был достать ив
кармана клетчатый платок.

— Да, Петр Александрия, сказал он сквозь слезы (этого ме-
ста совсем не было в приготовленной речи): — я так привык

1 [и потом, в сущности, он славный малый)
к детям, что не знаю, чтб буду делать без них. Лучше я без
жалованья буду служить вам, прибавил он, одной рукой ути-
рая слезы, а другой подавая счет.

Что Карл Иваныч в эту минуту говорил искренно, это я утвер-
дительно могу сказать, потому что знаю его доброе сердце; но
каким образом согласовался счет с его словами, остается для
меня тайной.

— Если вам грустно, то мне было бы еще грустнее расстаться
с вами, сказал папа, потрепав его по плечу:—я теперь раздумал.

Не задолго перед ужином в комнату вошел Гриша. Он с са-
мого того времени, как вошел в наш дом, не переставал взды-
хать и плакать, < что, по мнению тех, которые верили в его
способность предсказывать, предвещало какую нибудь беду на-
шему дому. Он стал прощаться и сказал, что завтра утром
пойдет дальше. Я подмигнул Володе и вышел в дверь.

— Чтб?

— Если хотите посмотреть Гришины вериги, то пойдемте сей-
час на мужской верх — Гриша спит во второй комнате — в
чулане прекрасно можно сидеть, и мы всё увидим.

— Отлично! Подожди здесь: я позову девочек.

Девочки выбежали, и мы отправились наверх. Не без спору
решив, кому первому войти в темный чулан, мы уселись и стали,
ждать.

ГЛАВА XII.

ГРИША.

Нам всем было жутко в темноте; мы жались один к другому
и ничего не говорили. Почти вслед за нами тихими шагами
вошел Гриша. В одной руке он держал свой посох, в дру-
гой — сальную свечу в медном подсвечнике. Мы не переводили
дыхания.

— Господи Иисусе Христе! Мати Пресвятая Богородица Е
Отцу и Сыну и Святому Духу.... вдыхая в себя воздух, твер-
дил он, с различными интонациями и сокращениями, свойствен-
ными только тем, которые часто повторяют эти слова.

С молитвой поставив свой посох в угол и осмотрев постель,
он стал раздеваться. Распоясав свой старенький черный кушак,,
он медленно снял изорванный нанковый зипун, тщательно сло-
жил его и повесил на спинку стула. Лицо его теперь не выра-
жало, как обыкновенно, торопливости и тупоумия; напротив,

3 Л. И. Толстой, т. 1.	3&
он был спокоен, задумчив и даже величав. Движения его были
медленны и обдуманны.

Оставшись в одном белье, он тихо опустился на кровать,
окрестил ее со всех сторон, и, как видно было, с усилием —
потому что он поморщился—поправил под рубашкой вериги.
Посидев немного и заботливо осмотрев прорванное в некоторых
местах белье, он встал, с молитвой поднял свечу в уровень с
кивотом, в котором стояло несколько образов, перекрестился
на них и перевернул свечу огнем вниз. Она с треском потухла.

В окна, обращенные на лес, ударяла почти полная луна.
Длинная белая фигура юродивого с одной стороны была осве-
щена бледными, серебристыми лучами месяца, с другой—черной
тенью; вместе с тенями от рам, падала на пол, стены и доставала
до потолка. На дворе караульщик стучал в чугунную доску.

Сложив свои огромные руки на груди, опустив голову и бес-
престанно тяжело, вздыхая, Гриша молча стоял перед иконами,
потом с трудом опустился на колени и стал молиться.

Сначала он тихо говорил известные молитвы, ударяя только
на некоторые слова, потом повторил их, но громче и с большим
одушевлением. Он начал говорить свои слова, с заметным уси-
лием стараясь выражаться по-славянски. Слова его были не-
складны, но трогательны. Он молился о всех благодетелях сво-
их (так он называл тех, которые принимали его), в том числе
о матушке, о нас, молился о себе, просил, чтобы Бог простил
ему его тяжкие грехи, твердил: «Боже, прости врагам моим!»
кряхтя поднимался и, повторяя еще и еще те же слова, при-
падал к земле и опять поднимался, несмотря на тяжесть вериг,
которые издавали сухой, резкий звук, ударяясь о землю.

Л Володя ущипнул меня очень больно за ногу; но я даже не огля-
нулся: потер только рукой то место и продолжал, с чувством
детского удивления, жалости и благоговения, следить за всеми
движениями и словами Гриши.

Вместо веселия и смеха, на которые я рассчитывал, входя в
чулан, я чувствовал дрожь и замирание сердца.

Долго еще находился Гриша в этом положении религиозного
восторга и импровизировал молитвы. То твердил он несколько
раз сряду: Господи помилуй, но каждый раз с новой силой и
выражением; то говорил он: прости мя, Господи, научи мя что
творить.... научи мя что творити, Господи! с таким выра-
жением, как будто ожидал сейчас же ответа на свои слова; то
слышны были одни жалобные рыдания.... Он приподнялся на
колени, сложил руки на груди и замолк.

Я потихоньку высунул голову из двери и не переводил ды-
хания. Гриша не шевелился; из груди его вырывались тяже-
лые вздохи; в мутном зрачке его кривого глаза, освещенного
луною, остановилась слеза.

— Да будет воля Твоя! вскричал он вдруг с неподражаемым
выражением, упал лбом на землю и зарыдал как ребенок.

Много воды утекло с тех пор, много воспоминаний о былом
потеряли для меня значение и стали смутными мечтами, даже
и странник Гриша давно окончил свое последнее странствова-
ние; но впечатление, которое он произвел на меня, и чувство,
которое возбудил, никогда не умрут в моей памяти.

О, великий христианин Гриша! Твоя вера была так сильна,
что ты чувствовал близость Бога, твоя любовь так велика, что
слова сами собою лились из уст твоих — ты их не поверял
рассудком.... И какую высокую хвалу ты принес Его величию,
когда, не находя слов, в слезах повалился на землю!...

Чувство умиления, с которым я слушал Гришу, не могло
долго продолжаться, во-первых потому, что любопытство мое
было насыщено, а во-вторых потому, что я отсидел себе ноги,
сидя на одном месте, и мне хотелось присоединиться к общему
шептанью и возне, которые слышались сзади меня в темном
чулане. Кто-то взял меня за руку и шопотом сказал: чья это
рука? В чулане было совершенно темно; но по одному прикос-
новению и голосу, который шептал мне, над самым ухом, я
тотчас узнал Катеньку.

Совершенно бессознательно я схватил ее руку в коротеньких
рукавчиках за локоть и припал к ней губами. Катенька верно
удивилась этому поступку и отдернула руку: этим движеньем
она толкнула сломанный стул, стоявший в чулане. Гриша под-
нял голову, тихо оглянулся и, читая молитвы, стал крестить
все углы. Мы с шумом и шопотом выбежали из чулана.

ГЛАВА XIII.

НАТАЛЬЯ САВИШНА.

В половине прошлого столетия, по дворам села Хабаровки
бегала, в затрапезном платье, босоногая, но веселая, толстая и
краснощекая девка Наташка. По заслугам и просьбе отца ее,
кларнетиста Саввы, дед мой взял ее вверх — находиться в числе
женской прислуги бабушки. Горничная Наташка отличилась
в этой должности кротостью нрава и усердием. Когда родилась-
матушка и понадобилась няня, эту обязанность возложили на
Наташку. И на этом новом поприще она заслужила похвалы и
награды за свою деятельность, верность и привязанность к мо-
лодой госпоже. Но напудренная голова и чулки с пряжками
молодого бойкого официанта Фоки, имевшего по службе частые
сношения с Натальей, пленили ее грубое, но любящее сердце.
Она даже сама решилась итти к дедушке просить позволенья
выйти за Фоку замуж. Дедушка принял ее желание за неблаго-
дарность, прогневался и сослал бедную Наталью за наказание
на скотный двор в степную деревню. Через 6 месяцев однако,
так как никто не мог заменить Наталью, она была возвращена
в двор и в прежнюю должность. Возвратившись в затрапезке
из изгнания, она явилась к дедушке, упала ему в ноги и про-
сила возвратить ей милость, ласку и забыть ту дурь, которая
на нее нашла было и которая, она клялась, уже больше не
возвратится. И действительно, она сдержала свое слово.

С тех пор Наташка сделалась Натальей Савишной и надела
чепец; весь запас любви, который в ней хранился, она пере-
несла на барышню свою.

Когда подле матушки заменила ее гувернантка, она полу-
чила ключи от кладовой, и ей на руки сданы были белье и вся
провизия. Новые обязанности эти она исполняла с тем же усер-
дием и любовью. Она вся жила в барском добре, во всем видела
трату, порчу, расхищение и всеми средствами старалась про-
тиводействовать .

Когда шатан вышла замуж, желая чем-нибудь отблагодарить
Наталью Савишну за ее двадцатилетние труды и привязанность,
она позвала ее к себе и, выразив в самых лестных словах всю
свою к ней признательность и любовь, вручила ей лист гер-
бовой бумаги, на котором была написана вольная Наталье Са-
вишне, и сказала, что, несмотря на то, будет ли она, или нет
продолжать служить в нашем доме, она всегда будет получать
ежегодную пенсию в 300 рублей. Наталья Савишна молча выслу-
шала все это, потом, взяв в руки документ, злобно взглянула
на него, пробормотала что-то сквозь зубы и выбежала из ком-
наты, хлопнув дверью. Не понимая причины такого стран-
ного поступка, шашап, немного погодя, вошла в комнату На-
тальи Савишны. Она сидела с заплаканными глазами на сун-
дуке, перебирая пальцами носовой платок, и пристально смо-
трела на валявшиеся на полу перед ней клочки изорванной
вольной.

— Что с вами, голубушка Наталья Савишна? спросила та-
тап, взяв ее за руку.

— Ничего, матушка, отвечала она:—должно быть, я вам
чем-нибудь противна, что вы меня со двора гоните.... Что ж,
я пойду.

Она вырвала свою руку и, едва удерживаясь от слез, хотела
уйти из комнаты. Машап удержала ее, обняла, и они обе рас-
плакались.

С тех пор, как я себя помню, помню я и Наталью Савишну,
ее любовь и ласки; но теперь только умею ценить их, —тогда
же мне и в голову не приходило, какое редкое, чудесное созда-
ние была эта старушка. Она не только никогда не говорила, но
и не думала, кажется, о себе: вся жизнь ее была любовь и са-
мопожертвование. Я так привык к ее бескорыстной, нежной
любви к нам, что и не воображал, чтобы это могло быть ина-
че, нисколько не был благодарен ей и никогда не задавал себе
вопросов: а что, счастлива ли она? довольна ли?

Бывало, под предлогом необходимой надобности, прибежишь
ют урока в ее комнатку, усядешься и начинаешь мечтать вслух,
нисколько не стесняясь ее присутствием. Всегда она бывала
чем-нибудь занята: или вязала чулок, или рылась в сундуках,
которыми была наполнена ее комната, или записывала белье
и, слушая всякий вздор, который я говорил, «как, когда я буду
генералом, я женюсь на чудесной красавице, куплю себе
рыжую лошадь, построю стеклянный дом и выпишу родных
Карла Иваныча из Саксонии», и т. д., она приговаривала:
«да, мой батюшка, да». Обыкновенно, когда я вставал и соби-
рался уходить, она отворяла голубой сундук, на крышке кото-
рого снутри — как теперь помню — были наклеены: крашеное
изображение какого-то гусара, картинка с помадной баночки
и рисунок Володи, —вынимала из этого сундука куренье, за-
жигала его и, помахивая, говаривала:

— Это, батюшка, еще очаковское куренье. Когда ваш по-
койник дедушка — царство небесное — под турку ходили, так
оттуда еще привезли, Вот уж последний кусочек остался, при-
бавляла она со вздохом.
В сундуках, которыми была наполнена ее комната, было ре*
шительно всё. Что бы ни понадобилось, обыкновенно говари-
вали: «надо спросить у Натальи Савишны», и, действительно,
порывшись немного, она находила требуемый предмет и гова-
ривала: «вот и хорошо, что припрятала». В сундуках этих были
тысячи таких предметов, о которых никто в доме, кроме ее, не
знал и не заботился.

Один раз я на нее рассердился. Вот как это было. За обе-
дом, наливая себе квасу, я уронил графин и облил скатерть.

— Позовите-ка Наталью Савишну, чтобы она порадовалась
на своего любимчика, сказала шатап.

Наталья Савишна вошла и, увидав лужу, которую я сде-
лал, покачала головой; потом шатап сказала ей что-то на
ухо, и она, погрозившись на меня, вышла.

После обеда я, в самом веселом расположении духа, припры-
гивая, отправился в залу, как вдруг из-за двери выскочила
Наталья Савишна, с скатертью в руке, поймала меня и, несмо-
тря на отчаянное сопротивление с моей стороны, начала тереть
меня мокрым по лицу, приговаривая: «не пачкай скатертей,
не пачкай скатертей!» Меня так это обидело, что я разревелся
от злости.

«Как! — говорил я сам себе, прохаживаясь по зале и захле-
бываясь от слез — Наталья Савишна, просто Наталья, говорит
мне ты, и еще бьет меня по лицу мокрой скатертью, как дво-
рового мальчишку. Нет, это ужасно!»

Когда Наталья Савишна увидала, что я распустил слюни,
она тотчас же убежала, а я, продолжая прохаживаться, рассу-
ждал о том, как бы отплатить дерзкой Наталье за нанесенное
мне оскорбление.

Через несколько минут Наталья Савишна вернулась, робко
подошла ко мне и начала увещевать.

— Полноте, мой батюшка, не плачьте.... простите меня ду-
ру.... я виновата.... уж вы меня простите, мой голубчик....
вот вам.

Она вынула из-под платка корнет, сделанный из красной
бумаги, в котором были две карамельки и одна винная ягода,
и дрожащей рукой подала его мне. У меня не доставало сил
взглянуть в лицо доброй старушке; я, отвернувшись, принял
подарок, и слезы потекли еще обильнее, но уже не от злости,
а от любви и стыда.
ГЛАВА XIV.

РАЗЛУКА.

На другой день после описанных мною происшествий, в две-
надцатом часу утра, коляска и бричка стояли у подъезда. Ни-
колай был одет по дорожному, то есть штаны были всунуты в
сапоги и старый сюртук туго-на-туго подпоясан кушаком. Он
стоял в бричке и укладывал шинели и подушки под сиденье;
когда оно ему казалось высоко, он садился на попутки и, при-
прыгивая, обминал их.

— Сделайте божескую милость, Николай Дмитрич, нельзя
ли к вам будет баринову щикатулку положить, сказал запы- 4
хавшийся камердинер папа, высовываясь из коляски:—она
маленькая....

— Вы бы прежде говорили, Михей Иваныч, отвечал Нико-
лай скороговоркой и с досадой, изо всех сил бросая какой-то
узелок на дно брички. — Ей Богу, голова и так кругом идет,
а тут еще вы с вашими щикатулками, прибавил он, приподняв
фуражку и утирая с загорелого лба крупные капли пота.

Дворовые мужчины, в сюртуках, кафтанах, рубашках, без
шапок, женщины, в затрапезах, полосатых платках, с детьми
на руках, и босоногие ребятишки стояли около крыльца, по-
сматривали на экипажи и разговаривали между собой. Один
из ямщиков — сгорбленный старик в зимней шапке и армяке —
держал в руке дышло коляски, потрогивал его и глубоко-
мысленно посматривал на ход; другой — видный молодой па-
рень, в одной белой рубахе с красными кумачевыми ластови-
цами, в черной поярковой шляпе черепеником, которую он, по-
чесывая свои белокурые кудри, сбивал то на одно, то на другое
ухо—положил свой армяк на козлы, закинул туда же вожжи
и, постегивая плетеным кнутиком, посматривал то на свои са-
поги, то на кучеров, которые мазали бричку. Один из них, на-
тужившись, держал подъем; другой, нагнувшись над колесом,
тщательно мазал ось и втулку,—даже, чтобы не пропадал
остальной на помазке деготь, мазнул им снизу по кругу. Почто-
вые, разномастные, разбитые лошади стояли у решетки и отма-
хивались от мух хвостами. Одни из них, выставляя свои косма-
тые, оплывшие ноги, жмурили глаза и дремали; другие, от ску-
ки, чесали друг друга или щипали листья и стебли жесткого
гемнозеленого папортника, который рос подле крыльца. Не-
сколько борзых собак — одни тяжело дышали, лежа на солнце,
другие в тени ходили под коляской и бричкой и вылизывали
сало около осей. Во всем воздухе была какая-то пыльная мгла,
горизонт был серо-лилового цвета; но ни одной тучки не было
на небе. Сильный западный ветер поднимал столбами пыль с
дорог и полей, гнул макушки высоких лип и берез сада и да-
леко относил падавшие, желтые листья. Я сидел у окна и с
нетерпением ожидал окончания всех приготовлений.

Когда все собрались в гостиной около круглого стола, чтобы
в последний раз провести несколько минут вместе, мне и в го-
лову не приходило, какая грустная минута предстоит нам. Са-
мые пустые мысли бродили в моей голове. Я задавал себе во-
просы: какой ямщик поедет в бричке и какой в коляске? кто
поедет с папа, кто с Карлом Иванычем? и для чего непременно
хотят меня укутать в шарф и ваточную чуйку?

«Что я за неженка? авось не замерзну. Хоть бы поскорей
это все кончилось: сесть бы и ехать».

— Кому прикажете записку о. детском белье отдать? сказала
вошедшая, с заплаканными глазами и с запиской в руке, На-
талья Савишна, обращаясь к татап.

— Николаю отдайте, да приходите же после с детьми про-
ститься.

Старушка хотела что-то сказать, но вдруг остановилась, за-
крыла лицо платком и, махнув рукою, вышла из комнаты. У
меня немного защемило в сердце, когда я увидал это движение;
но нетерпение ехать было сильнее этого чувства, и я продол-
жал совершенно равнодушно слушать разговор отца с матуш-
кой. Они говорили о вещах, которые заметно не интересовали
ни того, ни другого: что нужно купить для дома? что сказать
княжне ЗорЫе и Марате 1иИе? и хороша ли будет дорога?

Вошел Фока и точно тем же голосом, которым он доклады-
вал «кушать готово», остановившись у притолки, сказал «ло-
шади готовы». Я-заметил, что татап вздрогнула и побледнела
при этом известии, как будто оно было для нее неожиданно,

Фоке приказано было затворить все двери в комнате. Меня
это очень забавляло, «как будто все спрятались от кого-нибудь».

Когда все сели, Фока тоже присел на кончике стула; но только
что он это сделал, дверь скрыпнула и все оглянулись. В комнату
торопливо вошла Наталья Савишна и, не поднимая глаз, при-
ютилась около двери на одном стуле с Фокой. Как теперь вижу
я плешивую голову, морщинистое неподвижное лицо Фоки и
сгорбленную, добрую фигурку в чепце, из-под которого вид-
неются седые волосы. Они жмутся на одном стуле, и им обоим
неловко.

Я продолжал быть беззаботен и нетерпелив. Десять секунд,
которые просидели с закрытыми дверьми, показались мне за
целый час. Наконец все встали, перекрестились и стали про-
щаться. Папа обнял шатап и несколько раз поцаловал ее.

— Полно, мой дружок, сказал папа: — ведь не на век рас-
стаемся.

— Все-таки грустно! сказала шатап дрожащим от слез го-
лосом.

Когда я услыхал этот голос, увидал ее дрожащие губы и глаза,
полные слез, я забыл про всё и мне так стало грустно, больно
и страшно, что хотелось бы лучше убежать, чем прощаться с
нею. Я понял в эту минуту, что, обнимая отца, она уже про-
щалась с нами.

Она столько раз принималась цаловать и крестить Володю,
что — полагая, что она теперь обратится ко мне — я совался
вперед; но она еще и еще благословляла его и прижимала
к груди. Наконец, я обнял ее и, прильнув к ней, плакал, пла-
кал, ни о чем не думая, кроме своего горя.

Когда мы пошли садиться, в передней приступила прощаться
докучная дворня. Их «пожалуйте ручку-с», звучные поцалуи
в плечико и запах сала от их голов возбудили во мне чув-
ство, самое близкое к огорчению у людей раздражительных.
Под влиянием этого чувства я чрезвычайно холодно поцало-
вал в чепец Наталью Савишну, когда она вся в слезах про-
щалась со мною.

Странно то, что я как теперь вижу все лица дворовых и мог
бы нарисовать их со всеми мельчайшими подробностями; но
лицо и положение шатап решительно ускользают из моего
воображения: может быть оттого, что во все это время я ни
разу не мог собраться с^ духом взглянуть на нее. Мне каза-
лось, что если бы я это сделал, ее и моя горесть должны бы
были дойти до невозможных пределов. ш

Я бросился прежде всех в коляску и уселся на заднем месте.
За.поднятым верхом я ничего не мог видеть, но какой-то ин-
стинкт говорил мне, что шатап еще здесь.

Д ШЖТЕКА

I Имени /

\ И & Кеккш /
«Посмотреть ли на нее еще, или нет?... Ну в последний раз!»
сказал я сам себе и высунулся из коляски к крыльцу. В это
время шатан, с тою же мыслью, подошла с противоположной
стороны коляски и позвала меня по имени. Услыхав ее голос
сзади себя, я повернулся к ней, но так быстро, что мы стук-
нулись головами; она грустно улыбнулась и крепко, крепко
поцаловала меня в последний раз.

Когда мы отъехали несколько сажен, я решился взглянуть
на нее. Ветер поднимал голубенькую косыночку, которою была
повязана ее голова; опустив голову и закрыв лицо руками,
она медленно всходила на крыльцо. Фока поддерживал ее.

Папа сидел со мной рядом и ничего не говорил; я же захле-
бывался от слез, и что-то так давило мне в горле, что я боялся
задохнуться  Выехав на большую дорогу, мы увидали белый
платок, которым кто-то махал с балкона. Я стал махать своим,
и это движение немного успокоило меня. Я продолжал пла-
кать, и мысль, что слезы мои доказывают мою чувствитель-
ность, доставляла мне удовольствие и отраду.

Отъехав с версту, я уселся попокойнее и с упорным вниманием
стал смотреть на ближайший предмет перед глазами — заднюю
часть пристяжной, которая бежала с моей стороны. Смотрел я,
как махала хвостом эта пегая пристяжная, как забивала она
одну ногу о другую, как доставал по ней плетеный кнут ямщика
и ноги начинали прыгать вместе; смотрел, как прыгала на ней
шлея и на шлее кольца, и смотрел до тех пор, покуда эта шлея
покрылась около хвоста мылом. Я стал смотреть кругом: на
волнующиеся поля спелой ржи, на темный пар, на котором кое-
где виднелись соха, мужик, лошадь с жеребенком, на версто-
вые столбы, заглянул даже на козлы, чтобы узнать, какой ям-
щик с нами едет; и еще лицо мое не просохло от слез, как мысли
мои были далеко от матери, с которой я расстался, может быть,
навсегда. Но всякое воспоминание наводило меня на мысль
о ней. Я вспомнил о грибе, который нашел накануне в березо-
вой аллее, вспомнил о том, как Любочка с Катенькой поспо-
рили — кому сорвать его, вспомнил о том, как они плакали,
прощаясь с нами.

Жалко их! и Наталью Савишну жалко, и березовую аллею,
и Фоку жалко! Даже злую Мими — и ту жалко. Всё, всё жалко!
А бедная шатан? И слезы опять навертывались на глаза; но
не надолго*
ГЛАВА XV.

ДЕТСТВО.

Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как
не любить, не лелеять воспоминаний о ней? Воспоминания эти
освежают, возвышают мою душу и служат для меня источником
лучших наслаждений.

Набегавшись досыта, сидишь, бывало, за чайным столом, на
своем высоком креслице; уже поздно, давно выпил свою чашку
молока с сахаром, сон смыкает глаза, но не трогаешься с места,
сидишь и слушаешь. И как не слушать? Машап говорит с кем-
нибудь, и звуки голоса ее так сладки, так приветливы. Одни
звуки эти так много говорят моему сердцу! Отуманенными дре-
мотой глазами я пристально смотрю на ее лицо, и вдруг, она
сделалась вся маленькая, маленькая — лицо ее не больше пу-
говки; но оно мне все так же ясно видно: вижу, как она взгля-
нула на меня и как улыбнулась. Мне нравится видеть ее такой
крошечной. Я прищуриваю глаза еще больше, и она делается
небольше тех мальчиков, которые бывают в зрачках; но я по-
шевелился— и очарование разрушилось; я съуживаю глаза,
поворачиваюсь, всячески стараюсь возобновить его,но напрасно.

Я встаю, с ногами забираюсь и уютно укладываюсь на кресло.

— Ты опять заснешь, Николенька, говорит мне татап: —
ты бы лучше шел наверх.

— Я не хочу спать, мамаша, ответишь ей, и неясные, но слад-
кие грёзы наполняют воображение, здоровый детский сон смы-
кает веки, и через минуту забудешься и спишь до тех пор, пока
не разбудят. Чувствуешь, бывало, в просонках, что чья-то неж-
ная рука трогает тебя; по одному прикосновению узнаешь ее
и еще во сне невольно схватишь эту руку и крепко, крепко
прижмешь ее к губам.

Все уже разошлись; одна свеча горит в гостиной; татап
сказала, что она сама разбудит меня; это она присела на кресло,,
на котором я сплю, своей чудесной нежной ручкой провела
по моим волосам, и над ухом моим звучит милый знакомый
голос:

— Вставай, моя душечка: пора итти спать.

Ничьи равнодушные взоры не стесняют ее: она не боится
излить на меня всю свою нежность и любовь. Я не шевелюсь,
но еще крепче цалую ее руку.
— Вставай же, мой ангел

Она другой рукой берет меня за шею, и пальчики ее быстро
шевелятся и щекотят меня. В комнате тихо, полу-темно: нервы
мой возбуждены щекоткой и пробуждением; мамаша сидит
подле самого меня; она трогает меня; я слышу ее запах и го-
-лос. Все это заставляет меня вскочить, обвить руками ее шею,
прижать голову к ее груди и, задыхаясь, сказать?

— Ах, милая, милая мамаша, как я тебя люблю!

Она улыбается своей грустной, очаровательной улыбкой,
берет обеими руками мою голову, цалует меня в лоб и кладет
к себе на колени.

— Так ты меня очень любишь? Она молчит с минуту, потом
говорит: — смотри, всегда люби меня, никогда не забывай.
Если не будет твоей мамаши, ты не забудешь ее? не забудешь^
Николенька ?

Она еще нежнее цалует меня.

— Полно! и не говори этого, голубчик мой, душечка моя!
вскрикиваю я, цалуя ее колени, и слезы ручьями льются из
моих глаз, — слезы любви и восторга.

После этого, как, бывало, придешь наверх и станешь перед
иконами, в своем ваточном халатце, какое чудесное чувство
испытываешь, говоря: спаси, Господи, папеньку и маменьку.
Повторяя молитвы, которые в первый раз лепетали детские
уста мои за любимой матерью, любовь к ней и любовь к Богу
как-то странно сливались в одно чувство.

После молитвы завернешься, бывало, в одеяльце; на душе
легко, светло и отрадно; одни мечты гонят другие, — но о чем
они? Они неуловимы, но исполнены чистой любовью и наде-
ждами на светлое счастие. Вспомнишь, бывало, о Карле Иваныче
и его горькой участи — единственном человеке, которого я знал
несчастливым — и так жалко станет, так полюбишь его, что
слезы потекут из глаз, и думаешь: «дай Бог ему счастия, дай мне
возможность помочь ему, облегчить его горе; я всем готов для
него пожертвовать». —Потом любимую фарфоровую игрушку—
зайчика или собачку — уткнешь в угол пуховой подушки и
-любуешься, как хорошо, тепло и уютно ей там лежать. Еще
помолишься о том, чтобы дал Бог счастия всем, чтобы все были
довольны, и чтобы завтра была хорошая погода для гулянья,
повернешься на другой бок, мысли и мечты перепутаются, сме-
шаются, и уснешь тихо* спокойно, еще с мокрым от слез лицом.
Вернутся ли когда-нибудь та свежесть, беззаботность,потреб-
ность любви и сила веры, которыми обладаешь в детстве? Ка-
кое время может быть лучше того, когда две лучшие доброде-
тели — невинная веселость и беспредельная потребность любви
были единственными побуждениями в жизни?

Где те горячие молитвы? где лучший дар —те чистые слезы,
умиления? Прилетал Ангел-утешитель, с улыбкой утирал слезы
эти и навевал сладкие грёзы неиспорченному детскому вообра-
жению.

Неужели жизнь оставила такие тяжелые следы в моем сердце*,
что навеки отошли от меня слезы и восторги эти? Неужели,
остались одни воспоминания?

ГЛАВА XVI,

СТИХИ.

Почти месяц после того, как мы переехали в Москву, я сидел;
наверху бабушкиного дома, за большим столом и писал; напро-
тив меня сидел рисовальный учитель и окончательно попра-
влял нарисованную черным карандашей головку какого-то
турка в чалме. Володя, вытянув шею, стоял сзади учителя и
смотрел ему через плечо. Головка эта была первое произведе-
ние Володи черным карандашем и нынче же, в день ангела
бабушки, должна была быть поднесена ей.

— А сюда вы не положите еще тени? сказал Володя учи-
телю, приподнимаясь на цыпочки и указывая на шею турка...

— Нет, не нужно, сказал учитель, укладывая карандаши и
рейсфедер в задвижной ящичек:—теперь прекрасно, и вы.;
больше не прикасайтесь. Ну, а вы, Николенька, прибавил он,
вставая и продолжая искоса смотреть на турка: — откройте,
наконец, нам ваш секрет, чтб вы поднесете бабушке? Право,
лучше было бы тоже головку. Прощайте, господа, сказал он,
взял шляпу, билетик и вышел.

В эту минуту я тоже думал, что лучше бы было головку, чем
то, над чем я трудился. Когда нам объявили, что скоро будут
именины бабушки и что нам должно приготовить к этому дню
подарки, мне пришло в голову написать ей стихи на этот слу-
чай, и я тотчас же прибрал два стиха с рифмами, надеясь также
скоро прибрать остальные. Я решительно не помню, каким
образом вошла мне в голову такая странная для ребенка мысль,
но помню, что она мне очень нравилась, и что на все вопросы
об этом предмете я отвечал, что непременно поднесу бабушке
подарок, но никому не скажу, в чем он будет состоять.

Против моего ожидания, оказалось, что кроме двух стихов,
придуманных мною сгоряча, я, несмотря на все усилия, ничего
дальше не мог сочинить. Я стал читать стихи, которые были в
наших книгах; но ни Дмитриев, ни Державин не помогли мне;
напротив, они еще более убедили меня в моей неспособности.
Зная, что Карл Иваныч любил списывать стишки, я стал поти-
хоньку рыться в его бумагах и в числе немецких стихотво-
рений нашел одно, русское, принадлежащее, должно быть,
собственно его перу.

Г-же Л......Петровской, 1828, 3 июни.

Помните близко,
Помните далеко,
Помните моего
Еще отнине и до всегда
Помните еще до моего гроба
Как верен я любить имею.
Карл Мауер.

Стихотворение это, написанное красивым, круглым почерком,
на тонком почтовом листе, понравилось те по трогательному
чувству, которым оно проникнуто; я тотчас же выучил его на-
изусть и решился взять за образец. Дело пошло гораздо легче.
В день именин поздравление из 12 стихов было готово, и, сидя
за столом, в классной, я переписывал его на веленевую бумагу.

Уже два листа бумаги были испорчены.... не потому, чтобы
я думал что-нибудь переменить в них: стихи мне казались
превосходными; но с третьей линейки концы их начинали за-
гибаться кверху всё больше и больше, так что даже издалека
видно было, что это написано криво и никуда не годится.

Третий лист был так же крив, как и прежние; но я решился
не переписывать больше. В стихотворении своем я поздравлял
бабушку, желал ей много лет здравствовать и заключал так:

Стараться будем утешать
И любим как родную мать.

Кажется, было бы очень недурно, но последний стих как-то
странно оскорблял мой слух.

— И лю-бим, как родну-ю-мать, твердил я себе под нос. —
Какую бы рифму вместо мать? играть? кровать?... 9, сойдет!
все лучше карл-иванычевых!
И я написал последний стих. Потом в спальне я прочел вслух
все свое сочинение, с чувством и жестами. Были стихи совер-
шенно без размера, но я не останавливался на них; последний
же еще сильнее и неприятнее поразил меня. Я сел на кровать
и задумался....

«Зачем я написал: как родную мать? ее ведь здесь нет, так не
нужно было и поминать ее; правда, я бабушку люблю, ува-
жаю, но все она не то.... зачем я написал это, зачем я солгал?
Положим, это стихи, да все-таки не нужно было».

В это самое время вошел портной и принес новые полуфрачки*

— Ну, так и быть! сказал я в сильном нетерпении, с досадой
сунул стихи под подушку и побежал примеривать московское
платье.

Московское платье оказалось превосходно: коричневые полу-
прачки с бронзовыми пуговками были сшиты в обтяжку — не
так, как в деревне нам шивали, на рост — черные брючки, тоже
узенькие, чудо как хорошо обозначали мускулы и лежали на
сапогах.

«Наконец-то и у меня панталоны со штрипками, настоящие!»
мечтал я, вне себя от радости, осматривая со всех сторон свои
ноги. — Хотя мне было очень узко и неловко в новом платье,
я скрыл это от всех, сказал, что напротив, мне очень покойно,
и что ежели есть недостаток в этом платье, так только тот, что
оно немножко просторно. После этого я очень долго, стоя перед
зеркалом, причесывал свою обильно напомаженную голову;
но сколько ни старался, я никак не мог пригладить вихры на
макушке: как только я, желая испытать их послушание, пере-
ставал прижимать их щеткой, они поднимались и торчали в раз-
ные стороны, придавая моему лицу самое смешное выражение.

Карл Иваныч одевался в другой комнате, и через классную
пронесли к нему синий фрак и еще какие-то белые принадлеж-
ности. У двери, которая вела вниз, послышался голос одной
из горничных бабушки; я вышел, чтобы узнать, что ей нужно.
Она держала на руке туго накрахмаленную манишку и ска-
зала мне, что она принесла ее для Карла Иваныча, и что ночь
не спала для того, чтобы успеть вымыть ее ко времени.
Я взялся передать манишку и спросил, встала ли бабушка.

— Как же-с! уж кофе откушали и протопоп пришел. — Ка-
ким вы молодчиком! прибавила она, с улыбкой, оглядывая мое
новое платье.
Замечание это заставило меня покраснеть; я перевернулся
на одной ножке, щелкнул пальцами и припрыгнул, желая ей
этим дать почувствовать, что она еще не знает хорошенько*
какой я действительно молодчик.

Когда я принес манишку Карлу Иванычу, она уже была не
нужна ему: он надел другую и, перегнувшись перед маленьким
зеркальцем, которое стояло на столе, держался обеими руками
за пышный бант своего галстуха и пробовал, свободно ли вхо-
дит в него, и обратно, его гладко выбритый подбородок. Обдер-
нув со всех сторон наши платья и попросив Николая сделать
для него то же самое, он повел нас к бабушке. Мне смешно
вспомнить, как сильно пахло от нас троих помадой, в то время,
как мы стали спускаться по лестнице.

У Карла Иваныча в руках была коробочка своего изделия,
у Володи—рисунок, у меня — стихи; у каждого на языке
было приветствие, с которым он поднесет свой подарок. В ту
минуту, как Карл Иваныч отворил дверь залы, священник
надевал ризу, и раздались первые звуки молебна.

Бабушка была уже в зале: сгорбившись и опершись на спинку
стула, она стояла у стенки и набожно молилась; подле нее стоял
папа. Он обернулся к нам и улыбнулся, заметив, как мы, заторо-
пившись, прятали за спины приготовленные подарки и, стараясь
быть незамеченными, остановились у самой двери. Весь эффект
неожиданности, на который мы рассчитывали, был потерян.

Когда стали подходить к кресту, я вдруг почувствовал, что
нахожусь под тяжелым влиянием непреодолимой, одуревающей
застенчивости, и, чувствуя, что у меня никогда недостанет духу
поднести свой подарок, я спрятался за спину Карла Иваныча,
который, в самых отборных выражениях, поздравив бабушку,
переложил коробочку из правой руки в левую, вручил ее име-
ниннице и отошел несколько шагов, чтобы дать место Володе.
Бабушка, казалось, была в восхищении от коробочки, оклеенной
золотыми каемками, и самой ласковой улыбкой выразила свою
благодарность. Заметно, однако, было, что она не знала, куда
поставить эту коробочку, и, должно быть, поэтому предложила
папа посмотреть, как удивительно искусно она сделана.

Удовлетворив своему любопытству, папа передал ее прото-
попу, которому вещица эта, казалось, чрезвычайно понрави-
лась: он покачивал головой и с любопытством посматривал то
на коробочку, то на мастера, который мог сделать такую пре-
красную штуку. Володя поднес своего турка и тоже заслужил
самые лестные похвалы со всех сторон. Настал и мой черед:
бабушка с одобрительной улыбкой обратилась ко мне.

Те, которые испытали застенчивость, знают, что чувство это
увеличивается в прямом отношении времени, а решительность
уменьшается в обратном отношении, то есть: чем больше про-
должается это состояние, тем делается оно непреодолимее и тем
менее остается решительности.

Последняя смелость и решительность оставили меня в то
время, когда Карл Иваныч и Володя подносили свои подарки,
и застенчивость моя дошла до последних пределов: я чувствовал,
как кровь от сердца беспрестанно приливала мне в голову, как
одна краска на лице сменялась другою и как на лбу и на носу
выступали крупные капли пота. Уши горели, по всему телу я
чувствовал дрожь и испарину, переминался с ноги на ногу и
не трогался с места.

— Ну, покажи же, Николенька, что у тебя — коробочка или
рисованье? сказал мне папа. — Делать было нечего: дрожа-
щей рукой подал я измятый, роковой сверток; но голос совер-
шенно отказался служить мне, и я молча остановился перед
бабушкой. Я не мог прийти в себя от мысли, что, вместо ожи-
даемого рисунка, при всех прочтут мои, никуда негодные стихи
и слова: как родную мать, которые ясно докажут, что я никогда
не любил и забыл ее. Как передать мои страдания в то время,
когда бабушка начала читать вслух мое стихотворение и когда,
не разбирая, она останавливалась на середине стиха, чтобы с
улыбкой, которая тогда мне казалась насмешливою, взглянуть
на папа, когда она произносила не так, как мне хотелось, и когда,
по слабости зрения, не дочтя до конца, она передала бумагу
папа и попросила его прочесть ей все сначала? Мне казалось,
что она это сделала потому, что ей надоело читать такие дур-
ные и криво написанные стихи, и для того, чтобы папа мог сам
прочесть последний стих, столь явно доказывающий мою бес-
чувственность. Я ожидал того, что он щелкнет меня по носу
этими стихами и скажет: «дрянной мальчишка, не забывай
мать.... вот тебе за это!», но ничего такого не случилось; напро-
тив, когда все было прочтено, бабушка сказала: сЪагтапЪР
и поцеловала меня в лоб.

1 [очаровательно!]

4 Л. Н. Толстой, т. 1.

.49
Коробочка, рисунок и стихи были положены рядом с двумя
батистовыми платками и табакеркой с портретом татап, на
выдвижной столик вольтеровского кресла, в котором всегда
сиживала бабушка.

— Княгиня Варвара Ильинична, доложил один из двух
огромных лакеев, ездивших за каретой бабушки.

Бабушка, задумавшись, смотрела на портрет, вделанный в
черепаховую табакерку, и ничего не отвечала.

— Прикажете просить, ваше сиятельство? повторил лакей.

ГЛАВА XVII.

КНЯГИНЯ КОРНАКОВА.

— Проси, сказала бабушка, усаживаясь глубже в кресло.

Княгиня была женщина лет сорока-пяги, маленькая, тщедуш-
ная, сухая и желчная, с серо-зелеными, неприятными глазками,
выражение которых явно противоречило неестественно-умильно
сложенному ротику. Из-под бархатной шляпки с страусовым
пером виднелись светло-рыжеватые волосы; брови и ресницы
казались еще светлее и рыжеватее на нездоровом цвете ее лица.
Несмотря на это, благодаря ее непринужденным движениям,
крошечным рукам и особенной сухости во всех чертах, общий
вид ее имел что-то благородное и энергическое.

Княгиня очень много говорила и, по своей речивости, при-
надлежала к тому разряду людей, которые всегда говорят так,
как будто им противоречат, хотя бы никто не говорил ни слова:
•она то возвышала голос, то, постепенно понижая его, вдруг с
новой живостью начинала говорить и оглядывалась на при-
сутствующих, но не принимающих участия в разговоре особ,
как будто стараясь подкрепить себя этим взглядом.

Несмотря на то, что княгиня поцаловала руку бабушки, бес-
престанно называла ее та Ьоппе йтЪе,1 я заметил, что бабушка
была ею недовольна: она как-то особенно поднимала брови,
слушая ее рассказ о том, почему князь Михайло никак не мог
сам приехать поздравить бабушку, несмотря на сильнейшее
желание; и, отвечая по-русски на французскую речь княгини,
в она сказала, особенно растягивая свои слова:

— Очень вам благодарна, моя милая, за вашу вниматель-
ность:— а что князь Михайло не приехал, так чтб ж про то и

1 [моя добрая тетушка,]
говорить ... у него всегда дел пропасть; да и то сказать, что
ему за удовольствие с старухой сидеть?

И, не давая княгине времени опровергнуть ее слова, она про-
должала:

— Чтд, как ваши детки, моя милая?

— Да, слава Богу, та ЪапЪе,1 растут, учатся, шалят... осо-
бенно Этьен — старший, такой повеса становится, что ладу
никакого нет; зато и умен — пп §аг$оп, дш рготеЪ.1 2— Можете
себе представить, шоп сопзт, продолжала она, обращаясь ис-
ключительно к папа, потому что бабушка, нисколько не интере-
суясь детьми княгини, а желая похвастаться своими внуками,
с тщательностию достала мои стихи из-под коробочки и стала
их развертывать: —можете себе представить, шоп сопзт, что
он сделал на днях....

И княгиня, наклонившись к папа, начала ему рассказывать
что-то с большим одушевлением. Окончив рассказ, которого
я не слыхал, она тотчас засмеялась и, вопросительно глядя
в лицо папа, сказала:

— Каков мальчик, топ сопзт? Он стоил, чтобы его высечь; но
Выдумка эта так умна и забавна, что я его простила, топ сошли.

И княгиня, устремив взоры на бабушку, ничего не говоря,
продолжала улыбаться.

— Разве выбьете своих детей, моя милая? спросила бабушка,
значительно поднимая брови и делая особенное ударение на
слове бьете.

— Ах, та Ьоппе 1ап1е,3 кинув быстрый взгляд на папа, до-
бреньким голоском, отвечала княгиня; — я знаю, какого вы
мнения на этот счет; но позвольте мне в этом одном с вами не
согласиться: сколько я ни думала, сколько ни читала, ни сове-
товалась об этом предмете, все-таки опыт привел меня к тому,
что я убедилась в необходимости действовать на детей стра-
хом. — Чтобы что-нибудь сделать из ребенка, нужен страх....
не так ли, топ сопзт? а чего, ]е уопз йетапАе ип реи,4 дети
боятся больше, чем розги?

При этом она вопросительно взглянула на нас, и, признаюсь,
мне сделалось как-то неловко в эту минуту.

1 [тетушка,]

2 [мальчик обещающий.]

3 [моя добрая тетушка,]

4 [я вас спрашиваю,]
— Как ни говорите, а мальчик до 12-ти и даже до 14-ти лет
асе еще ребенок; вот девочка—другое дело.

«Какое счастье — подумал я — что я не ее сын».

— Да, это прекрасно, моя милая, сказала бабушка, свер-
тывая мои стихи и укладывая их под коробочку, как будто не
считая после этого княгиню достойною слышать такое про-
изведение:— это очень хорошо, только скажите мне пожа-
луста, каких после этого вы можете требовать деликатных
чувств от ваших детей?

И, считая этот аргумент неотразимым, бабушка прибавила,
чтобы прекратить разговор:

— Впрочем, у каждого на этот счет может быть свое мнение.

Княгиня не отвечала, но только снисходительно улыбалась,
выражая этим, что она извиняет эти странные предрассудки
в особе, которую так много уважает.

— Ах, да познакомьте же меня с вашими молодыми людьми,
сказала она, глядя на нас и приветливо улыбаясь.

Мы встали и, устремив глаза на лицо княгини, никак не
знали: что же нужно сделать, чтобы доказать, что мы познако-
мились.

— Поцалуйте же руку княгини, сказал папа.

— Прошу любить старую тетку, говорила она, цалуя Володю
в волосы: — хотя я вам и дальняя, но я считаю по дружеским
связям, а не по степеням родства, прибавила она, относясь пре-
имущественно к бабушке; но бабушка продолжала быть недо-
вольной ею и отвечала:

— Э! моя милая, разве нынче считается такое родство?

— Этот у меня будет светский молодой человек, сказал папа,
указывая на Володю: — а этот поэт, прибавил он, в то время,
как я, цалуя маленькую, сухую ручку княгини, с чрезвычай-
ной ясностью воображал в этой руке розгу, под розгой — ска-
мейку, и т. д. и т. д.

— Который? спросила княгиня, удерживая меня за руку.

— А этот, маленький, с вихрами, отвечал папа, весело улы-
баясь.

«Что ему сделали мои вихры.... разве нет другого разгово-
ра?» подумал я и отошел в угол.

Я имел самые странные понятия о красоте — даже Карла
Иваныча считал первым красавцем в мире; но очень хорошо
знал, что я нехорош собою, и в этом нисколько не ошибался:
поэтому каждый намек на мою наружность больно оскорблял
меня.

Я очень хорошо помню, как раз за обедом •— мне было тогда
шесть лет — говорили о моей наружности, как шатал стара-
лась найти что-нибудь хорошее в моем лице: говорила, что у
меня умные глаза, приятная улыбка, и наконец, уступая до-
водам отца и очевидности, принуждена была сознаться, что я
дурен; и потом, когда я благодарил ее за обед, потрепала
меня по щеке и сказала:

->— Ты это знай, Николенька, что за твое лицо тебя никто
не будет любить; поэтому ты должен стараться быть умным и^
добрым мальчиком.

Эти слова не только убедили меня в том, что я не красавец, но.
еще и в том, что я непременно буду добрым и умным маль-
чиком.

Несмотря на это, на меня часто находили минуты отчаяния:
я воображал, что нет счастия на земле для человека с таким
широким носом, толстыми губами и маленькими серыми гла-
зами, как я; я просил Бога сделать чудо —превратить меня
в красавца, и всё, что имел в настоящем, всё, что мог иметь
в будущем, я всё отдал бы за красивое лицо.

ГЛАВА XVIII.

КНЯЗЬ ИВАН ИВАНЫЧ.

Когда княгиня выслушала стихи и осыпала сочинителя по-
хвалами, бабушка смягчилась, стала говорить с ней по-фран-
цузски, перестала называть ее вы, моя милая, и пригласила
приехать к нам вечером со всеми детьми, на что княгиня со-
гласилась и, посидев еще немного, уехала.

Гостей с поздравлениями приезжало так много в этот день,
что на дворе, около подъезда, целое утро не переставало стоять
по нескольку экипажей.

. — Вощоиг, сЬёге соизше, сказал один из гостей, войдя в ком-
нату и цалуя руку бабушки.

Это был человек лет семидесяти, высокого роста, в военном
мундире, с большими эполетами, из-под воротника которого
виден был большой белый крест, и с спокойным открытым
выражением лица. Свобода и простота его движений поразили
меня. Несмотря на то, что только на затылке его оставался,
полукруг жидких волос и что положение верхней губы ясна
доказывало недостаток зубов, лицо его было еще замечатель-
ной красоты.

Князь Иван Иваныч, в конце прошлого столетия, благодаря
своему благородному характеру, красивой наружности, заме-
чательной храбрости, знатной и сильной родне и в особенности
счастию, сделал, еще в очень молодых летах, блестящую карьеру.
Он продолжал служить и очень скоро честолюбие его было так
удовлетворено, что ему больше нечего было желать в этом отно-
шении. С первой молодости он держал себя так, как будто гото-
вился занять то блестящее место в свете, на которое впослед-
ствии поставила его судьба; поэтому, хотя в его блестящей и не-
сколько тщеславной жизни, как и во всех других, встречались
неудачи, разочарования и огорчения, он ни разу не изменил ни
своему всегда спокойному характеру, ни возвышенному образу
мыслей, ни основным правилам религии и нравственности, и
приобрел общее уважение не столько на основании своего бле-
стящего положения, сколько на основании своей последователь-
ности и твердости. Он был небольшого ума, но, благодаря та-
кому положению, которое позволяло ему свысока смотреть на
все тщеславные треволнения жизни, образ мыслей его был воз-
вышенный. Он был добр и чувствителен, но холоден и не-
сколько надменен в обращении. Это происходило оттого, что,
быв поставлен в такое положение, в котором он мог быть поле-
зен многим, своею холодностью он старался оградить себя от
беспрестанных просьб и заискиваний людей, которые желали
только воспользоваться его влиянием. Холодность эта смяг-
чалась, однако, снисходительной вежливостью человека очень
большого света. Он был хорошо образован и начитан;но образо-
вание его остановилось на том, что он приобрел в молодости, то
есть в конце прошлого столетия. Он прочел все, что было напи-
сано во Франции замечательного по части философии и красно-
речия в XVIII веке, основательно знал все лучшие произведе-
ния французской литературы, так что мог и любил часто цити-
ровать места из Расина, Корнеля, Боало, Мольера, Монтеня, Фе-
нелона ; имел блестящие познания в мифологии и с пользой изу-
чал, во французских переводах, древяие памятники эпической
поэзии, имел достаточные познания в истории, почерпнутые им
из Сегюра; но не имел никакого понятия ни о математике,
дальше арифметики, ни о физике, ни о современной литера*
туре: он мог в разговоре прилично умолчать или сказать не-
сколько общих фраз о Гёте, Шиллере и Байроне, но никогда
не чит- л их. Несмотря на это французско-классическое образо-
вание, которого остается теперь уже так мало образчиков,
разговор его был прост, и простота эта одинаково скрывала
его незнание некоторых вещей и выказывала приятный тон
и терпимость. Он был большой враг всякой оригинальности,
говоря, что оригинальность есть уловка людей дурного тона.
Общество было для него необходимо, где бы он ни жил; в
Москве или за границей, он всегда живал одинаково открыто
и в известные дни принимал у себя весь город. Он был на
такой ноге в городе, что пригласительный итет от него мог
служить паспортом во все гостиные, что многие молоденькие
и хорошенькие дамы охотно подставляли ему свои розовенькие
щечки, которые он цаловал как будто с отеческим чувством,
и что иные, повидимому, очень важные и порядочные люди
были в неописанной радости, когда допускались к партии
князя.

Уже мало оставалось для князя таких людей, как бабушка,
которые были бы с ним одного круга, одинаково воспитания,
взгляда на вещи и одних лет; поэтому он особенно дорожил
своей старинной, дружеской связью с нею и оказывал ей всегда
большое уважение.

Я не мог наглядеться на князя: уважение, которое ему все
оказывали, большие эполеты, особенная радость, которую изъ-
явила бабушка, увидев его, и то, что он один, повидимому, не
боялся ее, обращался с ней совершенно свободно и даже имел
смелость называть ее та сонате, внушили мне к нему ува-
жение равное, если не большее, тому, которое я чувствовал к
бабушке. Когда ему показали мои стихи, он подозвал меня
к себе и сказал:

— Почем знать, та сонате, может быть, это будет другой
Державин.

При этом он так больно ущипнул меня за щеку, что если я
не вскрикнул, так только потому, что догадался принять это
за ласку.

Гости разъехались, папа и Володя вышли: в гостиной оста-
лись князь, бабушка и я.

— Отчего это наша милая Наталья Николаевна не приехала?
спросил вдруг князь Иван Иваныч, после минутного молчания.
— АЫ топ скег,1 отвечала бабушка, понизив голос и поло-
жив руку на рукав его мундира: —она верно бы приехала,
если б была свободна делать, что хочет. Она пишет мне, что будто
Иегге предлагал ей ехать, но что она сама отказалась, потому
что доходов у них, будто бы, совсем не было нынешний год; и
пишет: «притом, мне и не зачем переезжать нынешний год всем
домом в Москву. Любочка еще слишком мала; а насчет маль-
чиков, которые будут жить у вас, я еще покойнее, чем ежели
бы они были со мною». —Все это прекрасно! продолжала ба-
бушка, таким тоном, который ясно доказывал, что она вовсе не
находила, чтобы это было прекрасно: —мальчиков давно пора
было прислать сюда, чтобы они могли чему-нибудь учиться и
привыкать к свету; а то какое же им могли дать воспитание в
деревне?... ведь старшему скоро тринадцать лет, а другому
одиннадцать. Вы заметили, топ соизт, они здесь совершенно
как дикие.... в комнату войти не умеют.

— Я, однако, не понимаю, отвечал князь:—отчего эти всегда-
шние жалобы на расстройство обстоятельств? У него очень хоро-
шее состояние, а Наташину Хабаровку, в которой мы свами, во
время оно, игрывали на театре, я знаю, как свои пять пальцев—
чудесное именье! и всегда должно приносить прекрасный доход.

— Я вам скажу, как истинному другу, прервала его бабушка,
с грустным выражением: — мне кажется, что все это отговорки,
для того только, чтобы ему жить здесь одному, шляться по клу-
бам, по обедам и Бог знает что делать; а она ничего не подозре-
вает. Вы знаете, какая это ангельская доброта — она ему во
всем верит. Он уверил ее, что детей нужно везти в Москву, а
ей одной, с глупой гувернанткой, оставаться в деревне — она
поверила;скажи он ей, что детей нужно сечь, также как сечет
своих княгиня Варвара Ильинична, она и тут, кажется бы,
согласилась, сказала бабушка, поворачиваясь в своем кресле,
с видом совершенного презрения. — Да, мой друг, продолжала
бабушка, после минутного молчания, взяв в руки один из двух
платков, чтобы утереть показавшуюся слезу:—я часто думаю,
что он не может ни ценить, ни понимать ее, и что, несмотря на
всю ее доброту, любовь к нему и старание скрыть свое горе —
я очень хорошо знаю это — она не может быть с ним счастлива;
и помяните мое слово, если он не....

1 ГАх! мой дорогой,]
Бабушка закрыла лицо платком.

— ЕЬ! та Ьоппе апле,1 сказал князь с упреком: — я вижу,
вы нисколько не стали благоразумнее — вечно сокрушаетесь
и плачете о воображаемом горе. Ну, как вам не совестно? я
его давно знаю и знаю за внимательного, доброго и прекрас-
ного мужа и главное — за благороднейшего человека, ип раг-
ГаИ Ьоппёйе Котте.1 2

Невольно подслушав разговор, которого мне не должно было
слушать, я на цыпочках и в сильном волнении выбрался из
комнаты.

ГЛАВА XIX.

ИВИНЫ.

— Володя! Володя! Ивины! закричал я, увидев в окно трех
мальчиков, в синих бекешах с бобровыми воротниками, кото-
рые, следуя за молодым гувернёром-щеголем, переходили с
противоположного тротуара к нашему дому.

Ивины приходились нам родственниками и были почти одних
с нами лет; вскоре после приезда нашего в Москву, мы позна-
комились и сошлись с ними.

Второй Ивин — Сережа, был смуглый, курчавый мальчик,
со вздернутым, твердым носиком, очень свежими, красными
губами, которые редко совершенно закрывали немного выда-
вшийся верхний ряд белых зубов, темно-голубыми, прекрас-
ными глазами и необыкновенно бойким выражением лица. Он
никогда не улыбался, но или смотрел совершенно серьезно, или
от души смеялся своим звонким, отчетливым и чрезвычайно
увлекательным смехом. Его оригинальная красота поразила
меня с первого взгляда. Я почувствовал к нему непреодолимое
влечение. Видеть его было достаточно для моего счастия; и одно
время все силы души моей были сосредоточены в этом желании:
когда мне случалось провести дня три или четыре, не видав его,
я начинал скучать, и мне становилось грустно до слез. Все мечты
мои, во сне и на яву, были о нем: ложась спать, я желал, чтобы
он мне приснился: закрывая глаза, я видел его перед собою и
лелеял этот призрак, как лучшее наслаждение. Никому в мире
я не решился бы поверить этого чувства, так много я дорожил

1 [Э! мой добрый друг,]

2 [совершенно порядочный человек.]
им. Может быть, потому, что ему надоедало чувствовать, бес-
престанно устремленными на него, мои беспокойные глаза, или
просто, не чувствуя ко мне никакой симпатии, он заметно боль-
ше любил играть и говорить с Володей, чем со мною; но я все-
таки был доволен, ничего не желал, ничего не требовал и всем
готов был для него пожертвовать. Кроме страстного влечения,
которое он внушал мне, присутствие его возбуждало во мне, в
не менее сильной степени, другое чувство — страх огорчить
его, оскорбить чем-нибудь, не понравиться ему: может быть,
потому, что лицо его имело надменное выражение, или потому,
что, презирая свою наружность, я слишком много ценил в дру-
гих преимущества красоты, или, что вернее всего, потому, что
это есть непременный признак любви, я чувствовал к нему
столько же страху, сколько и любви. В первый раз, как Сережа
заговорил со мной, я до того растерялся от такого неожиданного
счастия, что побледнел, покраснел и ничего не мог отвечать ему.
У него была дурная привычка, когда он задумывался, остана-
вливать глаза на одной точке и беспрестанно мигать, подерги-
вая при этом носом и бровями. Все находили, что эта привычка
очень портит его, но я находил ее до того милою, что невольно
привык делать то же самое, и чрез несколько дней после моего с
ним знакомства бабушка спросила: не болят ли у меня глаза,
что я ими хлопаю как филин. Между нами никогда не было ска-
зано ни слова о любви; но он чувствовал свою власть надо мною
и бессознательно, но тиранически употреблял ее в наших дет-
ских отношениях; я же, как ни желал высказать ему всё, что
было у меня на душе, слишком боялся его, чтобы решиться
на откровенность; старался казаться равнодушным и без-
ропотно подчинялся ему. Иногда влияние его казалось мне
тяжелым, несносным; но выйти из-под него было не в моей
власти.

Мне грустно вспомнить об этом свежем, прекрасном чувстве
бескорыстной и беспредельной любви, которое так и умерло не
излившись и не найдя сочувствия.

Странно, отчего, когда я был ребенком, я старался быть по-
хожим на большого, а с тех пор, как перестал быть им, часто
желал быть похожим на него. Сколько раз это желание —не
быть похожим на маленького, в моих отношениях с Сережей,
останавливало чувство, готовое излиться, и заставляло лице-
мерить. Я не только не смел поцаловать его, чего мне иногда
очень хотелось, взять его за руку, сказать, как я рад его видеть,.,
но не смел даже называть его Сережа, а непременно Сергей:
так уж было заведено у нас. Каждое выражение чувствитель-
ности доказывало ребячество и то, что тот, кто позволял себе
его, был еще мальчишка. Не пройдя еще через те горькие испы-
тания, которые доводят взрослых до осторожности и холодности
в отношениях, мы лишали себя чистых наслаждений нежной
детской привязанности по одному только странному желанию’
подражать большим.

Еще в лакейской встретил я Ивиных, поздоровался с ними
и опрометью пустился к бабушке: я объявил ей о том, что при-
ехали Ивины, с таким выражением, как будто это известие
должно было вполне осчастливить ее. Потом, не спуская глаз
с Сережи, я последовал за ним в гостиную и следил за всеми
его движениями. В то время, как бабушка сказала, чю он
очень вырос, и устремила на него свои проницательные глаза,
я испытывал то чувство страха и надежды, которое должен
испытывать художник, ожидая приговора над своим произве-
дением от уважаемого судьи.

Молодой гувернёр Ивиных Негг Егоз!, с позволения бабушки,
сошел с нами в полисадник, сел на зеленую скамью, живописно
сложил ноги, поставив между ними палку с бронзовым набал-
дашником, и с видом человека, очень довольного своими по-
ступками, закурил сигару.

Негг Егоз! был немец, но немец совершенно не того покроя,
как наш добрый Карл Иваныч: во-первых, он правильно гово-
рил по-русски: с дурным выговором — по-французски, и поль-
зовался вообще, в особенности между дамами, репутацией очень
ученого человека; во-вторых, он носил рыжие усы, большую
рубиновую булавку в черном атласном шарфе, концы которого
были просунуты под помочи, и светло-голубые панталоны с от-
ливом и со штрипками; в-третьих, он был молод, имел красивую,
самодовольную наружность и необыкновенно видные, муску-
листые ноги. Заметно было, что он особенно дорожил этим по-
следним преимуществом: считал его действие неотразимым в
отношении особ женского пола и, должно быть, с этою целью,
старался выставлять свои ноги на самое видное место и, стоя,
или сидя на месте, всегда приводил в движение свои икры. Это
был тип молодого, русского немца, который хочет быть молод-
цом и волокитой.
В палисаднике было очень весело. Игра в разбойники шла
как нельзя лучше; но одно обстоятельство чуть-чуть не рас-
строило всего. Сережа был разбойник: погнавшись за проез-
жающими, он споткнулся и на всем бегу ударился коленом о
дерево, так сильно, что я думал, он расшибется вдребезги. Не-
смотря на то, что я был жандарм и моя обязанность состояла в
том, чтобы ловить его, я подошел и с участием стал спрашивать,
больно ли ему. Сережа рассердился на меня: сжал кулаки, топ-
нул ногой и голосом, который ясно доказывал, что он очень
больно ушибся, закричал мне:

— Ну, что это? после этого игры никакой нет! Ну, что ж
ты меня не ловишь? что ж ты меня не ловишь? повторял он не-
сколько раз, искоса поглядывая на Володю и старшего Ивина,
которые, представляя проезжающих, припрыгивая, бежали
по дорожке, и вдруг взвизгнул и с громким смехом бросился
ловить их.

Не могу передать, как поразил и пленил меня этот геройский
поступок: несмотря на страшную боль, он не только не запла-
кал, но не показал и виду, что ему больно, и ни на минуту не
забыл игры.

Вскоре после этого, когда к нашей компании присоединился
еще Илинька Грап, и мы до обеда отправились наверх, Сережа
имел случай еще более пленить и поразить меня своим удиви-
тельным мужеством и твердостью характера.

Илинька Грап был сын бедного иностранца, который когда-то
жил у моего деда, был чем-то ему обязан и почитал теперь своим
непременным долгом присылать, очень часто, к нам своего сына.
Если он полагал, что знакомство с нами может доставить его
сыну какую-нибудь честь или удовольствие, то он совершенно
ошибался в этом отношении, потому что мы не только не были
дружны с Илинькой,но обращали на него внимание только тогда,
когда хотели посмеяться над ним. Илинька Грап был мальчик
лет тринадцати, худой, высокий, бледный, с птичьей рожицей
и добродушно-покорным выражением. Он был очень бедно
одет, но зато всегда напомажен так обильно, что мы уверяли,
'будто у Грапа, в солнечный день, помада тает на голове и течет
под курточку. Когда я теперь вспоминаю его, я нахожу, что он
был очень услужливый, тихий и добрый мальчик; тогда же он
мне казался таким презренным существом, о котором не стоило
ни жалеть, ни даже думать.
Когда игра в разбойники прекратилась, мы пошли на верх,
начали возиться и щеголять друг перед другом разными гимна-
стическими штуками. Илинька с робкой улыбкой удивления
поглядывал на нас, и когда ему предлагали попробовать то же,
отказывался, говоря, что у него совсем нет силы. Сережа был
удивительно мил; он снял курточку — лицо и глаза его разго-
релись — он беспрестанно хохотал и затеивал новые шалости:
перепрыгивал через три стула, поставленные рядом, через всю
комнату перекатывался колесом, становился кверху ногами на
лексиконы Татищева, положенные им, в виде пьедестала, на
середину комнаты, и при этом выделывал ногами такие умори-
тельные штуки, что невозможно было удержаться от смеха.
После этой последней штуки он задумался, помигал глазами и
вдруг, с совершенно серьезным лицом, подошел к Илинькег
«попробуйте сделать это; право это нетрудно». Грап, заметивг
что общее внимание обращено на него, покраснел и чуть слыш-
ным голосом уверял, что он никак не может этого сделать.

— Да что ж в самом деле, отчего он ничего не хочет пока-
зать? Чтд он за девочка.... непременно надо, чтобы он стал на
голову 1

И Сережа взял его за руку.

— Непременно, непременно на голову! закричали мы все,
обступив Илиньку, который в эту минуту заметно испугался и
побледнел, схватили его за руку и повлекли к лексиконам.

— Пустите меня, я сам! курточку разорвете! кричала не-
счастная жертва. — Но эти крики отчаяния еще более воодуше-
вляли нас; мы помирали со смеху; зеленая курточка трещала
на всех швах.

Володя и старший Ивин нагнули ему голову и поставили ее
на лексиконы; я и Сережа схватили бедного мальчика за тонень-
кие ноги, которыми он махал в разные стороны, засучили ему
панталоны до колен и, с громким смехом, вскинули их кверху;,
младший Ивин поддерживал равновесие всего туловища.

Случилось так, что после шумного смеха мы, вдруг, все за-
молчали и в комнате стало так тихо, что слышно было только
тяжелое дыхание несчастного Грапа. В эту минуту я не совсем
был убежден, что всё это очень смешно и весело.

— Вот теперь молодец, сказал Сережа, хлопнув его рукою.

Илинька молчал и, стараясь вырваться, кидал ногами в раз-
ные стороны. Одним из таких отчаянных движений он ударил
каблуком по глазу Сережу так больно, что Сережа тотчас же
оставил его ноги, схватился за глаз, из которого потекли
невольные слезы, и из всех сил толкнул И линьку. Илинька,
=не будучи более поддерживаем нами, как что-то безжизненное
грохнулся на землю и от слез мог только выговорить:

— За что вы меня тираните?

Плачевная фигура бедного Илиньки, с заплаканным лицом,
взъерошенными волосами и засученными панталонами, из-под
которых видны были нечищенные голенищи, поразила нас; мы
все молчали и старались принужденно улыбаться.

Первый опомнился Сережа.

— Вот баба, нюня, сказал он, слегка трогая его ногою:
с ним шутить нельзя.... Ну, полно, вставайте.

— Я вам сказал, что ты негодный мальчишка, злобно выго-
ворил Илинька и, отвернувшись прочь, громко зарыдал.

— А-а! каблуками бить да еще браниться! закричал Сережа,
схватив в руки лексикон и взмахнув над головою несчастного,
который и не думал защищаться, а только закрывал руками
голову.

— Вот тебе!вот тебе!... Бросим его, коли он шуток не пони-
мает.... Пойдемте вниз, сказал Сережа, неестественно засмея-
вшись.

Я с участием посмотрел на бедняжку, который, лежа на полу
и спрятав лицо в лексиконах, плакал так, что, казалось, еще
немного, и он умрет от конвульсий, которые дергали все его
тело.

— Э, Сережа! сказал я ему: — зачем ты это сделал?

— Вот хорошо!... я не заплакал, надеюсь, сегодня, как раз-
бил себе ногу почти до кости.

«Да, это правда—подумал я — Илинька больше ничего,
как плакса, а вот Сережа —так это молодец... что это за мо-
лодец!...»

Я не сообразил того, что бедняжка плакал верно не столько
•от физической бели, сколько от той мысли, что пять мальчи-
ков, которые, может быть, нравились ему, без всякой причины,
все согласились ненавидеть и гнать его.

Я решительно не могу объяснить себе жестокости своего по-
ступка. Как я не подошел к нему, не защитил и не утешил его ?
Куда девалось чувство сострадания, заставлявшее меня, бывало,
плакать навзрыд при виде выброшенного из гнезда галченка,
или щенка, которого несут, чтобы кинуть за забор, или ку-
рицы, которую несет поваренок для супа?

Неужели это прекрасное чувство было заглушено во мне лю-
бовью к Сереже и желанием казаться перед ним таким же
молодцом, как и он сам? Незавидные же были эти любовь и
желание казаться молодцом! они произвели единственные тем-
ные пятна на страницах моих детских воспоминаний.

ГЛАВА XX.

СОБИРАЮТСЯ ГОСТИ.

Судя по особенной хлопотливости, заметной в буфете, по яр-
кому освещению, придававшему какой-то новый, праздничный
вид всем уже мне давно знакомым предметам в гостиной и зале,
и, в особенности, судя потому, что не даром же прислал князь
Иван Иваныч свою музыку, ожидалось немалое количество го-
стей к вечеру.

При шуме каждого мимо ехавшего экипажа я подбегал к
окну, приставлял ладони к вискам и стеклу и с нетерпеливым
любопытством смотрел на улицу. Из мрака, который сперва
скрывал все предметы в окне, показывались понемногу: напро-
тив — давно знакомая лавочка, с фонарем, наискось — боль-
шой дом, с двумя внизу освещенными окнами, по средине ули-
цы — какой-нибудь Ванька, с двумя седоками, или пустая ко-
ляска, шагом возвращающаяся домсй; но вот к крыльцу подъ-
ехала карета, и я, в полной уверенности, что это Ивины, кото-
рые обещались приехать рано, бегу встречать их в переднюю.
Вместо Ивиных, за ливрейной рукой, отворившей дверь, пока-
зались две особы женского пола: одна — большая в синем са-
лопе, с собольим воротником, другая — маленькая, вся заку-
танная в зеленую шаль, из-под которой виднелись только ма-
ленькие ножки в меховых ботинках. Не обращая на мое присут-
ствие в передней никакого внимания, хотя я счел долгом, при
появлении этих особ, поклониться им, маленькая молча подо*
шла к большой и остановилась перед нею. Большая размотала
платок, закрывавший всю голову маленькой, расстегнула на
ней салоп, и когда ливрейный лакей получил эти вещи под со-
хранение и снял с нее меховые ботинки, из закутанной особы
вышла чудесная двенадцатилетняя девочка, в коротеньком, от-
крытом кисейном платьице, белых панталончиках и крошеч-
ных черных башмачках. На беленькой шейке была черная бар-
хатная ленточка; головка вся была в темно-русых кудрях, ко-
торые спереди так хорошо шли к ее прекрасному личику, а сза-
ди — к голым плечикам, что никому, даже самому Карлу Ива-
нычу, я не поверил бы, что они вьются так оттого, что с утра
были завернуты в кусочки Московских Ведомостей, и что их
прижигали горячими железными щипцами. Казалось, она так
и родилась с этой курчавой головкой.

Поразительной чертой в ее лице была необыкновенная вели-
чина выпуклых, полузакрытых глаз, которые составляли стран-
ный, но приятный контраст с крошечным ротиком. Губки были
сложены, а глаза смотрели так серьезно, что общее выражение
ее лица было такое, от которого не ожидаешь улыбки, и улыбка
которого бывает тем обворожительнее.

Стараясь быть незамеченным, я шмыгнул в дверь залы и по-
чел нужным прохаживаться взад и вперед, притворившись, что
нахожусь в задумчивости и совсем не знаю о том, что приехали
гости. Когда гости вышли на половину залы, я как будто опо-
мнился, расшаркался и объявил им, что бабушка в гостиной.
Г-жа Валахина, лицо которой мне очень понравилось, в особен-
ности потому, что я нашел в нем большое сходство с лицом ее
дочери Сонечки, благосклонно кивнула мне головой.

Бабушка, казалось, была очень рада видеть Сонечку: подо-
звала ее ближе к себе, поправила на голове ее одну буклю, ко-
торая спадывала на лоб, и, пристально всматриваясь в ее лицо,
сказала: «циеИе сЬагтаггЬе епГапИ»1 Сонечка улыбнулась, по-
краснела и сделалась так мила, что я тоже покраснел, глядя
на нее.

— Надеюсь, ты не будешь скучать у меня, мой дружок, ска-
зала бабушка, приподняв ее личико за подбородок:—прошу
же веселиться и танцовать как можно больше. — Вот уж и есть
одна дама и два кавалера, прибавила она, обращаясь к г-же
Валахиной и дотрогиваясь до меня рукою.

Это сближение было мне так приятно, что заставило покрас-
неть еще раз.

Чувствуя, что застенчивость моя увеличивается, и услыхав
шум еще подъехавшего экипажа, я почел нужным удалиться.
В передней нашел я княгиню Корнакову с сыном и невероят-

1 [какой очаровательный ребенок!]
ным количеством дочерей. Дочери все были на одно лицо — по-
хожи на княгиню и дурны; поэтому ни одна не останавливала
внимания. Снимая салопы и хвосты, они все вдруг говорили
тоненькими голосками, суетились и смеялись чему-то — должна
быть, тому, что их было так много. Этьен был мальчик лет пят*
надцати, высокий, мясистый, с испитой физиономией, впалыми,
посинелыми внизу глазами и с огромными по летам руками
и ногами; он был неуклюж, имел голос неприятный и неров-
ный, но казался очень довольным собою и был точно таким,
каким мог быть, по моим понятиям, мальчик, которого секут
розгами.

Мы довольно долго стояли друг против друга и, не говоря
ни слова, внимательно всматривались; потом, пододвинувшись
поближе, кажется, хотели поцаловаться, но, посмотрев еще в
глаза друг другу, почему-то раздумали. Когда платья всех
сестер его прошумели мимо нас, чтобы чем-нибудь начать раз-
говор, я спросил, не тесно ли им было в карете.

— Не знаю, отвечал он мне небрежно: —я ведь никогда не
езжу в карете, потому что, как только я сяду, меня сейчас
начинает тошнить, и маменька это знает. Когда мы едем куда-
нибудь вечером, я всегда сажусь на козлы — гораздо весе-
лей—все видно, Филипп дает мне править, иногда и кнут я
беру. Этак проезжающих, знаете, иногда, прибавил он, с вы-
разительным жестом: — прекрасно!

— Ваше сиятельство, сказал лакей, входя в переднюю: —
Филипп спрашивает: куда вы кнут изволили деть?

— Как куда дел? да я ему отдал.

— Он говорит, что не отдавали.

— Ну, так на фонарь повесил.

— Филипп говорит, что и на фонаре нет, а вы скажите лучше
что взяли да потеряли, а Филипп будет из своих денежек отве-
чать за ваше баловство, продолжал, все более и более воодуше-
вляясь, раздосадованный лакей.

Лакей, который с виду был человек почтенный и угрюмый,,
казалось, горячо принимал сторону Филиппа и был намерен,
во что бы то ни стало, разъяснить это дело. По невольному
чувству деликатности, как будто ничего не замечая, я отошел
в сторону; но присутствующие лакеи поступили совсем иначе:
они подступили ближе, с одобрением посматривая на старого
слугу.

5 Л. Н. Толстой, т. 1.

65
— Ну, потерял, так потерял, сказал Этьен, уклоняясь от
дальнейших объяснений: — что стоит ему кнут, так я и за-
плачу.— Вот уморительно! прибавил он, подходя ко мне и
увлекая меня в гостиную.

— Нет, позвольте, барин, чем-то вы заплатите? знаю я, как
вы платите: Марье Васильевне вот уж вы восьмой месяц дву-
гривенный все платите, мне тоже уж, кажется, второй год,
Петрушке....

— Замолчишь ли ты! крикнул молодой князь, побледнев от
злости: —вот я все это скажу.

— Все скажу, все скажу! проговорил лакей. — Нехорошо,
ваше сиятельство! прибавил он особенно выразительно в то
время, как мы входили в залу, и пошел с салопами к ларю.

— Вот так, так! послышался за нами чей-то одобрительный
голос в передней.

Бабушка имела особенный дар, прилагая с известным тоном
и в известных случаях множественные и единственные место-
имения второго лица, высказывать свое мнение о людях. Хотя
она употребляла вы и ты наоборот общепринятому обычаю, в
ее устах, эти оттенки принимали совсем другое значение. Когда
молодой князь подошел к ней, она сказала ему несколько слов,
называя его вы, и взглянула на него с выражением такого пре-
небрежения, что если бы я был на его месте, я растерялся бы
совершенно; но Этьен был, как видно, мальчик не такого сло-
жения: он не только не обратил никакого внимания на прием
бабушки, но даже и на всю ее особу, а раскланялся всему обще-
ству, если не ловко, то совершенно развязно. Сонечка занимала
все мое внимание: я помню, что когда Володя, Этьен и я разго-
варивали в зале на таком месте, с которого видна была Сонечка
и она могла видеть и слышать нас, я говорил с удовольствием;
когда мне случалось сказать, по моим понятиям, смешное или
молодецкое словцо, я произносил его громче и оглядывался на
дверь в гостиную; когда же мы перешли на другое место, с ко-
торого нас нельзя было ни слышать, ни видеть из гостиной, я
молчал и не находил больше никакого удовольствия в разговоре.

Гостиная и зала понемногу наполнялись гостями; в числе их,
как и всегда бывает на детских вечерах, было несколько боль-
ших детей, которые не хотели пропустить случая повеселиться
и потанцовать, как будто для того только, чтобы сделать удо-
вольствие хозяйке дома.
Когда приехали Ивины, вместо удовольствия, которое я обык-
новенно испытывал при встрече с Сережей, я почувствовал
какую-то странную досаду на него за то, что он увидит Сонечку
и покажется ей.

ГЛАВА XXI.

ДО МАЗУРКИ.

— Э! да у вас, видно, будут танцы, сказал Сережа, выходя
из гостиной и доставая из кармана новую пару лайковых пер-
чаток: — надо перчатки надевать.

«Как же быть? а у нас перчаток-то нет — подумал я — надо
пойти наверх — поискать».

Но хотя я перерыл все комоды, я нашел только в одном —
наши дорожные зеленые рукавицы, а в другом — одну лайко-
вую перчатку, которая никак не могла годиться мне: во-пер-
вых, потому, что была чрезвычайно стара и грязна, во-вторых,
потому, что была для меня слишком велика, а главное потому,
что на ней недоставало среднего пальца, отрезанного, должно
быть, еще очень давно, Карлом Иванычем, для больной руки,
Я надел, однако, на руку этот остаток перчатки и пристально
рассматривал то место среднего пальца, которое всегда было
замарано чернилами.

— Вот если бы здесь была Наталья Савишна: у нее верно бы
нашлись и перчатки. Вниз итти нельзя в таком виде, потому,
что если меня спросят, отчего я не танцую, что мне сказать? и
здесь оставаться тоже нельзя, потому, что меня непременно
хватятся. Что мне делать? говорил я, размахивая руками.

— Что ты здесь делаешь? сказал вбежавший Володя: — иди
ангажируй даму.... сейчас начнется.

— Володя, сказал я ему, показывая руку, с двумя просуну-
тыми в грязную перчатку пальцами, голосом, выражавшим поло-
жение, близкое к отчаянию:—Володя, ты и не подумал об этом!

— О чем? сказал он с нетерпением. — А! о перчатках, при-
бавил он, совершенно равнодушно, заметив мою руку:—и
точно нет; надо спросить у бабушки.... что она скажет? и, ни-
мало не задумавшись, побежал вниз.

Хладнокровие, с которым он отзывался об обстоятельстве,
казавшемся мне столь важным, успокоило меня, и я поспешил
в гостиную, совершенно позабыв об уродливой перчатке, ко-
торая была надета на моей левой руке.

*	Ч
Осторожно подойдя к креслу бабушки и слегка дотрогиваясь
до ее мантии, я шопотом сказал ей:

— Бабушка! что нам делать? у нас перчаток нет!

— Что, мой друг?

— У нас перчаток нет, повторил я, подвигаясь ближе и ближе
и положив обе руки на ручку кресел.

— А это что, сказала она, вдруг схватив меня за левую руку.
Уоуех, та сЬёге,1 продолжала она, обращаясь к г-же Валахи-
ной: — уоуег сотте се ]еппе Котте в?ез1 ГаИ ё!ё§ап1 роит
йапзег ауес Уо1ге Ш1е.1 2

Бабушка крепко держала меня за руку и серьезно, но во-
просительно посматривала на присутствующих, до тех пор,
пока любопытство всех гостей было удовлетворено, и смех сде-
лался общим.

Я был бы очень огорчен, если бы Сережа видел меняв то время,
как я, сморщившись от стыда, напрасно пытался вырвать свою
руку, но перед Сонечкой, которая до того расхохоталась, что
слезы навернулись ей на глаза и все кудряшки распрыгались
около ее раскрасневшегося личика, мне нисколько не было со-
вестно. Я понял, что смех ее был слишком громок и естествен,
чтоб быть насмешливым; напротив, то, что мы посмеялись вме-
сте и глядя друг на друга, как будто сблизило меня с нею. Эпи-
зод с перчаткой, хотя и мог кончиться дурно, принес мне ту
пользу, что поставил меня на свободную ногу в кругу, который
казался мне всегда самым страшным —в кругу гостиной; я не
чувствовал уже ни малейшей застенчивости в зале.

Страдание людей застенчивых происходит от неизвестности
о мнении, которое о них составили; как только мнение это ясно
выражено — какое бы оно ни было — страдание прекращается.

Что это как мила была Сонечка Валахина, когда она против
меня танцовала французскую кадриль с неуклюжим моло-
дым князем! Как мило она улыбалась, когда в «сЬа!пе»3 пода-
вала мне ручку! как мило, в такт прыгали на головке ее русые
кудри, и как наивно делала она «]’е1ё-а8зетЫё» 3 своими крошеч-
ными ножками! В пятой фигуре, когда моя дама перебежала от
меня на другую сторону и когда я, выжидая такт, пригото-

1 [Посмотрите, моя дорогая,]

2 [посмотрите, каким элегантным сделал себя этот молодой человек>
чтобы танцовать с вашей дочерью.]

8 [Шэн, жетэ-ассамбле — фигуры в танце.]
влялся делать соло, Сонечка серьезно сложила губки и стала
смотреть в сторону. Но напрасно она за меня боялась: я смело
сделал сЪавзё еп атап1, сЬаззё еп агпёге, ^Иззайе 1 и, в то время,
как подходил к ней, игривым движением показал ей перчатку
с двумя торчавшими пальцами. Она расхохоталась ужасно и
еще милее засеменила ножками по паркету. Еще помню я, как,
когда мы делали круг и все взялись за руки, она нагнула го-
ловку и, не вынимая своей руки из моей, почесала носик о свою
перчатку. Все это как теперь перед моими глазами, и еще слы-
шится мне кадриль из «Девы Дуная», под звуки которой все
это происходило.

Наступила, и вторая кадриль, которую я танцовал с Сонеч-
кой. Усевшись рядом с нею, я почувствовал чрезвычайную не-
ловкость и решительно не знал, о чем с ней говорить. Когда
молчание мое сделалось слишком продолжительно, я стал
бояться, чтобы она не приняла меня за дурака, и решился, во
что бы то ни стало, вывести ее из такого заблуждения на мой
счет. «Уопз ё1ез ипе ЪаЬНап^е йе Мозсои?1 2 сказал я ей и после
утвердительного ответа, продолжал: е1 пюх, ]’е п’ах епсоге за-
таив 1гёдпеп1ё 1а сарИаХе,3 рассчитывая в особенности на эффект
слова «ГгёдиепЬег».4 Я чувствовал, однако, что, хотя это начало
было очень блестяще и вполне доказывало мое высокое знание
французского языка, продолжать разговор в таком духе я не в
состоянии. Еще не скоро должен был прийти наш черед танцо-
вать, а молчание возобновилось: я с беспокойством посматри
вал на нее, желая знать, какое произвел впечатление, и ожи-
дая от нее помощи. «Где вы нашли такую уморительную пер-
чатку?» спросила она меня вдруг; и этот вопрос доставил мне
большое удовольствие и облегчение. Я объяснил, что перчатка
принадлежала Карлу Иванычу, распространился, даже не-
сколько иронически, о самой особе Карла Иваныча, о том, ка-
кой он бывает смешной, когда снимает красную шапочку, и о
том, как он раз в зеленой бекеше упал с лошади — прямо в
лужу, и т. п. Кадриль прошла незаметно. Все это было очень
хорошо; но зачем я с насмешкой отзывался о Карле Иваныче?
Неужели я потерял бы доброе мнение Сонечки, если бы я опи-

1 [Шассэ-ан-аван, шассэ-ан-арьер, глисад— фигуры в танце.]

2 [Вы постоянно живете в Москве?]

1 [а я еще никогда не посещал столицы,]

4 [посещать.]
сал ей его с теми любовью и уважением, которые я к нему
чувствовал?

Когда кадриль кончилась, Сонечка сказала мне «тегсх»
с таким милым выражением, как будто я действительно заслу-
жил ее благодарность. Я был в восторге, не помнил себя от
радости и сам не мог узнать себя: откуда взялись у меня сме-
лость, уверенность и даже дерзость? «Нет вещи, которая бы
могла меня сконфузить! — думал я, беззаботно разгуливая по
зале —я готов на всё!»

Сережа предложил мне быть с ним У18-а-У18. «Хорошо, сказал
я: — хотя у меня нет дамы, я найду». Окинув залу решитель-
ным взглядом, я заметил, что все дамы были взяты, исключая
одной большой девицы, стоявшей у двери гостиной. К ней под-
ходил высокий молодой человек, как я заключил, с целью при-
гласить ее; он был от нее в двух шагах, я же —на противо-
положном конце залы. В мгновение ока, грациозно скользя по
паркету, пролетел я всё разделяющее меня от нее пространство
и, шаркнув ногой, твердым голосом пригласил ее на контр-
данс. Большая девица, покровительственно улыбаясь, подала
мне руку, а молодой человек остался без дамы.

Я имел такое сознание своей силы, что даже не обратил вни-
мания на досаду молодого человека; но после узнал, что моло-
дой человек этот спрашивал, кто тот взъерошенный мальчик,
который проскочил мимо его и перед носом отнял даму.

ГЛАВА XXII.

МАЗУРКА.

Молодой человек, у которого я отбил даму, танцовал мазурку
в первой паре. Он вскочил с своего места, держа даму за руку,
и вместо того, чтобы делать «раз йе Вазциез»,1 которым нас
учила Мими, просто побежал вперед; добежав до угла, приоста-
новился, раздвинул ноги, стукнул каблуком, повернулся и,
припрыгивая, побежал дальше.

Так как дамы на мазурку у меня не было, я сидел за высо-
ким креслом бабушки и наблюдал.

«Что же он это делает? —рассуждал я сам с собою. — Ведь
это вовсе не то, чему учила нас Мими: она уверяла, что мазурку

1 [Па-де-баск — старинное па мазурки,]
все танцуют на цыпочках, плавно и кругообразно разводя но-
гами; а выходит, что танцуют совсем не так. Вон и Ивины, и
Этьен, и все танцуют, а «раз йе Ваздиез» не делают; и Володя
наш перенял новую манеру. Недурно!... А Сонечка-то какая
милочка?! вон она пошла....» Мне было чрезвычайно весело.

Мазурка клонилась к концу: несколько пожилых мужчин и
дам подходили прощаться с бабушкой и уезжали; лакеи, избе-
гая танцующих, осторожно проносили приборы в задние ком-
наты; бабушка заметно устала, говорила как бы нехотя и очень
протяжно; музыканты в тридцатый раз лениво начинали тот же
мотив. Большая девица, с которой я танцовал, делая фигуру,
заметила меня и, предательски улыбнувшись — должно быть,
желая тем угодить бабушке — подвела ко мне Сонечку и одну
из бесчисленных княжен. «Козе ои ЬогНе?»1 сказала она мне.

— А, ты здесь! сказала, поворачиваясь в своем кресле, ба-
бушка:— иди же, мой дружок, иди.

Хотя мне в эту минуту больше хотелось спрятаться с голо-
вой под кресло бабушки, чем выходить из-за него, как было
отказаться?—я встал, сказал «гозе»1 2 и робко взглянул на
Сонечку. Не успел я опомниться, как чья-то рука в белой
перчатке очутилась в моей, и княжна с приятнейшей улыбкой
пустилась вперед, нисколько не подозревая того, что я реши-
тельно не знал, что делать с своими ногами.

Я знал, что «раз (1е Ваздиез» не уместны, неприличны и даже
могут совершенно осрамить меня; но знакомые звуки мазурки,
действуя на мой слух, сообщили известное направление акусти-
ческим нервам, которые, в свою очередь, передали это движение
ногам; и эти последние, совершенно невольно и к удивлению
всех зрителей, стали выделывать фатальные, круглые и плав-
ные па на цыпочках. Покуда мы шли прямо, дело еще шло кое-
как, но на повороте я заметил, что если не приму своих мер,
непременно уйду вперед. Во избежание такой неприятности, я
приостановился, с намерением сделать то самое коленщо, кото-
рое так красиво делал молодой человек в первой паре. Но в ту
самую минуту, как я раздвинул ноги и хотел уже припрыгнуть,
княжна, торопливо обегая вокруг меня, с выражением тупого
любопытства и удивления посмотрела на мои ноги. Этот взгляд
убил меня. Я до того растерялся, что, вместо того, чтобы танцо-

1 [Роза или крапива?]

2 [роза]
вать, затопотал ногами на месте, самым странным, ни с тактом,
ни с чем несообразным образом, и наконец совершенно остано-
вился. Все смотрели на меня: кто с удивлением, кто с любопыт-
ством, кто с насмешкой, кто с состраданием; одна бабушка смо-
трела совершенно равнодушно.

— II пе 1а11а11 раз йапзег, 81 уопз пе еауея раз!1 сказал сер-
дитый голос папа над моим ухом, и, слегка оттолкнув меня,
он взял руку моей дамы, прошел с ней тур по старинному,
при громком одобрении зрителей, и привел ее на место. Ма-
зурка тотчас же кончилась.

— Господи! за что ты наказываешь меня так ужасно!

Все презирают меня и всегда будут презирать.... мне закрыта
дорога ко всему: к дружбе, любви, почестям.... все пропало!!
Зачем Володя делал мне знаки, которые все видели и которые
не могли помочь мне? зачем эта противная княжна так посмо-
трела на мои ноги? зачем Сонечка.... она милочка; но зачем
она улыбалась в это время? зачем папа покраснел и схватил
меня за руку? Неужели даже ему было стыдно за меня? О, это
ужасно! Вот будь тут мамаша, она не покраснела бы за своего
Николеньку.... И мое воображение унеслось далеко за этим
милым образом. Я вспоминал луг перед домом, высокие липы
сада, чистый пруд, над которым вьются ласточки, синее небо, на
котором остановились белые, прозрачные тучи, пахучие копны
свежего сена, и еще много спокойных радужных воспоминаний
носилось в моем расстроенном воображении.

ГЛАВА XXIII.

ПОСЛЕ МАЗУРКИ.

За ужином молодой человек, танцовавший в первой паре, сел
за наш, детский, стол и обращал на меня особенное внимание,
что немало польстило бы моему самолюбию, если бы я мог,
после случившегося со мной несчастия, чувствовать что-нибудь т
Но молодой человек, как кажется, хотел, во что бы то ни стало,
развеселить меня: он заигрывал со мной, называл меня молод-
цом и, как только никто из больших не смотрел на нас, подли-
вал мне в рюмку вина из разных бутылок и непременно заста-
влял выпивать. К концу ужина, когда дворецкий налил мне

1 [Не нужно было танцовать, если не умеешь!]
только четверть бокальчика шампанского из завернутой в сал-
фетку бутылки и когда молодой человек настоял на том, чтобы
он налил мне полный, и заставил меня его выпить залпом, я
почувствовал приятную теплоту по всему телу, особенную
приязнь к моему веселому покровителю и чему-то очень расхо-
хотался.

Вдруг раздались из залы звуки гросфатера и стали вставать
из-за стола. Дружба наша с молодым человеком тотчас же и
кончилась: он ушел к большим, а я, не смея следовать за ним,
подошел, с любопытством, прислушиваться к тому, что гово-
рила Валахина с дочерью.

— Еще полчасика, убедительно говорила Сонечка.

— Право, нельзя, мой ангел.

— Ну для меня, пожалуйста, говорила она, ласкаясь.

— Ну разве тебе весело будет если я завтра буду больна?
сказала г-жа Валахина и имела неосторожность улыбнуться.

— А, позволила! останемся? заговорила Сонечка, прыгая
от радости.

— Что с тобой делать? Иди же, танцуй... вот тебе и кава
лер, сказала она, указывая на меня.

Сонечка подала мне руку, и мы побежали в валу

Выпитое вино, присутствие и веселость Сонечки заставили
меня совершенно забыть несчастное приключение мазурки. Я
выделывал ногами самые забавные штуки: то подражая лошади
бежал маленькой рысцой, гордо поднимая ноги, то топотал ими
на месте, как баран, который сердится на собаку, при этом хо-
хотал от души и нисколько не заботился о том, какое впеча-
тление произвожу на зрителей. Сонечка тоже не переставала
смеяться: она смеялась тому,что мы кружились, взявшись рука
за руку, хохотала, глядя на какого-то старого барина, который,
медленно поднимая ноги, перешагнул через платок, показывая
вид, что ему было очень трудно это сделать, и помирала со-
смеху, когда я вспрыгивал чуть не до потолка, чтобы показать
свою ловкость.

Проходя через бабушкшгкабинет, я взглянул на себя в зер-
кало: лицо было в поту, волосы растрепаны, вихры торчали
больше чем когда-нибудь; но общее выражение лица было та
кое веселое, доброе и здоровое, что я сам себе понравился.

«Если бы я был всегда такой, как теперь — подумал я — я
бы еще мог понравиться».
Но когда я опять взглянул на прекрасное личико моей дамы,
в нем было, кроме того выражения веселости, здоровья и без-
заботности, которое понравилось мне в моем, столько изящной
и нежной красоты, что мне сделалось досадно на самого себя,
я понял, как глупо мне надеяться обратить на себя внимание
такого чудесного создания.

Я не мог надеяться на взаимность, да и не думал о ней: душа
моя и без того была преисполнена счастием. Я не понимал, что
за чувство любви, наполнявшее мою душу отрадой, можно было
бы требовать еще большего счастия и желать чего-нибудь, кроме
того, чтобы чувство это никогда не прекращалось. Мне и так
было хорошо. Сердце билось как голубь, кровь беспрестанно
приливала к нему, и хотелось плакать.

Когда мы проходили по коридору, мимо темного чулана под
лестницей, я взглянул на него и подумал: что бы это было за
счастие, если бы можно было весь век прожить с ней в этом
темном чулане! и чтобы никто не знал, что мы там живем.

— Не правда ли, что нынче очень весело? сказал я тихим
дрожащим голосом, и прибавил шагу, испугавшись не столько
того, что сказал, сколько того, что намерен был сказать.

— Да.... очень! отвечала она, обратив ко мне головку, с та-
ким откровенно-добрым выражением, что я перестал бояться.

— Особенно после ужина.... Но если бы вы знали, как мне
жалко (я хотел сказать грустно, но не посмел), что вы скоро
уедете и мы больше не увидимся.

— Отчего ж не увидимся? сказала она, пристально всма-
триваясь в кончики своих башмачков и проводя пальчиком
по решетчатым ширмам, мимо которых мы проходили: — каж-
дый вторник и пятницу мы с мамашей ездим на Тверской. Вы
разве не ходите гулять?

— Непременно будем проситься во вторник, и если меня
не пустят, я один убегу — без шапки. Я дорогу знаю.

— Знаете что? сказала вдруг Сонечка: —яс одними маль-
чиками, которые к нам ездят, всегда говорю ты\ давайте и с
вами говорить ты. Хочешь? прибавила она, встряхнув голов-
кой и взглянув мне прямо в глаза.

В это время мы входили в залу, и начиналась другая, жи-
вая часть гросфатера. Давай....те, сказал я в то время, когда
музыка и шум могли заглушить мои слова.

— Давай ты, а не давайте, поправила Сонечка и засмеялась.
Гросфатер кончился, а я не успел сказать ни одной фр.азы &
ты, хотя не переставал придумывать такие, в которых место-
имение это повторялось бы несколько раз. У меня недоставало
на это смелости. «Хочешь?» «давай-ты» звучало в моих ушах и
производило какое-то опьянение: я ничего и никого не видал,.,
кроме Сонечки. Видел я, как подобрали ее локоны, заложили
их за уши и открыли части лба и висков, которых я не видал
еще; видел я, как укутали ее в зеленую шаль, так плотно, что
виднелся только кончик ее носика; заметил, что если бы она
не сделала своими розовенькими пальчиками маленького от-
верстия около рта, то непременно бы задохнулась, и видел,
как она, спускаясь с лестницы за своею матерью, быстро по-
вернулась к нам, кивнула головкой и исчезла за дверью.

Володя, Ивины, молодой князь, я, мы все были влюблены в
Сонечку и, стоя на лестнице, провожали ее глазами. Кому в
особенности кивнула она головкой, я не знаю; но в ту минуту
я твердо был убежден, что это сделано было для меня.

Прощаясь с Ивиными, я очень свободно, даже несколько хо-_
лодно поговорил с Сережей и пожал ему руку. Если он понял,
что с нынешнего дня потерял мою любовь и свою власть надо
мною, он верно пожалел об этом, хотя и старался казаться
совершенно равнодушным.

Я в первый раз в жизни изменил в любви и в первый раз
испытал сладость этого чувства. Мне было отрадно переменить
изношенное чувство привычной преданности на свежее^чувство
любви, исполненной таинственности и неизвестности. Сверх
того, в одно и то же время разлюбить и полюбить значит по-
любить вдвое сильнее, чем прежде.

ГЛАВА XXIV.

В ПОСТЕЛИ.

„Как мог я так страстно и так долго любить Сережу? — рас-
суждал я, лежа в постели. — Нет! он никогда не понимал, не
умел ценить и не стоил моей любви.... а Сонечка? что это за
прелесть! «Хочешь?» «тебе начинать»44

Я вскочил на четвереньки, живо представляя себе ее личико,
закрыл голову одеялом, подвернул его под себя со всех сторон
и, когда нигде не осталось отверстий, улегся и, ощущая прият-
ную теплоту, погрузился в сладкие мечты и воспоминания.
Устремив неподвижные взоры г подкладку стеганого одеяла,
я видел ее так же ясно, как час тому назад; я мысленно разго-
варивал с нею, и разговор этот, хотя не имел ровно никакого
смысла, доставлял мне неописанное наслаждение, потому что
ттш, тебе, с тобой, твои встречались в нем беспрестанно.

Мечты эти были так ясны, что я не мог заснуть от сладост-
ного волнения, и мне хотелось поделиться с кем-нибудь избыт-
ком своего счастия.

— Милочка! сказал я почти вслух, круто поворачиваясь на
другой бок. — Володя! ты спишь?

— Нет, отвечал он мне сонным голосом:,— а что?

— Я влюблен, Володя! решительно влюблен в Сонечку.

— Ну, так что ж? отвечал он мне потягиваясь.

— Ах, Володя! ты не можешь себе представить, что со мной
делается.... вот я сейчас лежал увернувшись под одеялом и так
ясно, так ясно, видел ее, разговаривал с ней, что это просто
удивительно. И еще знаешь ли что ? когда я лежу и думаю о ней,
Бог знает отчего, делается грустно и ужасно хочется плакать.

Володя пошевелился.

— Только одного я бы желал, продолжал я: —это —что-
бы всегда с ней быть, всегда ее видеть, и больше ничего. А ты
влюблен? признайся, по правде, Володя.

Странно, что мне хотелось, чтобы все были влюблены в Со-
нечку, и чтобы все рассказывали это.

— Тебе какое дело? сказал Володя, поворачиваясь ко мне
-лицом: — может быть.

— Ты не хочешь спать, ты притворялся! закричал я, заме-
тив по его блестящим глазам, что он нисколько не думал о сне,
и откинул одеяло. — Давай лучше толковать о ней. Не правда
ли, что прелесть?... такая прелесть, что скажи она мне: «Ни-
колаша! выпрыгни в окно, или бросься в огонь», ну, вот, кля-
нусь! сказал я: — сейчас прыгну, и с радостью. Ах, какая
прелесть! прибавил я, живо воображая ее перед собою, и,
чтобы вполне наслаждаться этим образом, порывисто пере-
вернулся на другой бок и засунул голову под подушки. —
Ужасно хочется плакать, Володя.

— Вот дурак! сказал он, улыбаясь и потом помолчав не-
много: — я так совсем не так, как ты: я думаю, что если бы
можно было, я сначала хотел бы сидеть с ней рядом и раз-
говаривать....
— А! так ты тоже влюблен? перебил я его.

— Потом, продолжал Володя, нежно улыбаясь:—потом,
расцаловал бы ее пальчики, глазки, губки, носик, ножки —
всю бы расцаловал....

— Глупости! закричал я из-под подушек.

— Ты ничего не понимаешь, презрительно сказал Володя..

— Нет, я понимаю, а вот ты не понимаешь и говоришь глу-
пости, сказал я сквозь слезы.

— Только плакать-то уж незачем. Настоящая девочка!

ГЛАВА XXV.

ПИСЬМО.

16 апреля, почти шесть месяцев после описанного мною дняг
отец вошел к нам наверх, во время классов, и объявил, что
нынче в ночь мы едем с ним в деревню. Что-то защемило у
меня в сердце при этом известии, и мысль моя тотчас же обра-
тилась к матушке.

Причиною такого неожиданного отъезда было следующее-
письмо:	Петровское. 12 апреля.

«Сейчас только, в десять часов вечера, получила я твое до-
брое письмо, от 3 апреля, и, по моей всегдашней привычке,
отвечаю тотчас же. Федор привез его еще вчера из городаг
но так как было поздно, он подал его Мими нынче утром..
Мими же, под предлогом, что я была нездорова и расстроена,
не давала мне его целый день. У меня точно был маленький
жар и, признаться тебе по правде, вот уж четвертый день,
что я не так-то здорова и не встаю с постели.

«Пожалуста не пугайся, милый друг: я чувствую себя до-
вольно хорошо, и если Иван Васильич позволит, завтра думав>
встать.

«В пятницу на прошлой неделе, я поехала с детьми кататься;,
но подле самого выезда на большую дорогу, около того мостика,
который всегда наводил на меня ужас, лошади завязли в грязи.
День был прекрасный, и мне вздумалось пройтись пешком до
большой дороги, покуда вытаскивали коляску. Дойдя до ча-
совни, я очень устала и села отдохнуть, а так как, покуда со-
бирались люди, чтоб вытащить экипаж, прошло около полу-
часа, мне стало холодно, особенно ногам, потому что на мне были
ботинки на тонких подошвах, и я их промочила. После обедав
я почувствовала озноб и жар, но, по заведенному порядку, про-
должала ходить, а после чаю села играть с Любочкой в четыре
руки. (Ты не узнаешь ее: такие она сделала успехи!) Но пред-
ставь себе мое удивление, когда я заметила, что не могу счесть
такта. Несколько раз я принималась считать, но все в голове
у меня решительно путалось, и я чувствовала странный шум в
ушах. Я- считала: раз, два, три, потом вдруг: восемь, пятна-
дцать, и главное —видела, что вру, и никак не могла попра-
виться. Наконец Мими пришла мне на помощь и почти насильно
уложила в постель. Вот тебе, мой друг, подробный отчет в том,
как я занемогла и как сама в том виновата. На другой день у
меня был жар довольно сильный и приехал наш добрый, ста-
рый Иван Васильич, который до сих пор живет у нас и обе-
щается скоро выпустить меня на свет Божий. Чудесный старик
этот Иван Васильич! Когда у меня был жар и бред, он целую
ночь, не смыкая глаз, просидел около моей постели, теперь
же, так как знает, что я пишу, сидит с девочками в диванной,
и мне слыпшо из спальни, как им рассказывает немецкие
сказки, и как они, слушая его, помирают со смеху.

«Ьа Ье11е Иашапбе,1 как ты называешь ее, гостит у меня уже
вторую неделю, потому что мать ее уехала куда-то в гости, и
своими попечениями доказывает самую искреннюю привязан-
ность. Она поверяет мне все свои сердечные тайны. С ее пре-
красным лицом, добрым сердцем и молодостью из нее могла бы
выйти во всех отношениях прекрасная девушка, если б она
была в хороших руках; но в том обществе, в котором она жи-
вет, судя по ее рассказам, она совершенно погибнет. Мне при-
ходило в голову, что если бы у меня не было так много своих
детей, я бы хорошее дело сделала, взяв ее.

«Любочка сама хотела писать тебе, но изорвала уже третий
лист бумаги и говорит: «я знаю, какой папа насмешник: если
сделать хоть одну ошибочку, он всем покажет». Катенька все
также мила, Мими также добра и скучна.

«Теперь поговорим о серьезном: ты мне пишешь, что дела
твои идут нехорошо эту зиму, и что тебе необходимо будет взять
хабаровские деньги. Мне даже странно, что ты спрашиваешь
на это моего согласия. Разве то, чтб принадлежит мне, не при-
надлежит столько же и тебе?

1 [Красавица фламандка,]
«Ты так добр, милый друг, что из страха огорчить меня скры-
ваешь настоящее положение своих дел; но я догадываюсь, верно
ты проиграл очень много, и нисколько, божусь тебе, не огор-
чаюсь этим; поэтому, если только дело это можно поправить,
пожалуйста много не думай о нем и не мучь себя напрасно. Я
привыкла не только не расчитывать для детей на твой выигрыш,
но извини меня, даже и на все твое состояние. Меня также мало
радует твой выигрыш, как огорчает проигрыш; меня огор-
чает только твоя несчастная страсть к игре, которая отнимает
у меня часть твоей нежной привязанности и заставляет гово-
рить тебе такие горькие истины, как теперь, а Богу известно,
как мне это больно! Я не перестаю молить Его об одном, чтобы
Он избавил нас.... не от бедности (что бедность?), а от того
ужасного положения, когда интересы детей, которые я должна
буду защищать, придут в столкновение с нашими. До сих пор
Господь исполнял мою молитву: ты не переходил одной черты,
после которой мы должны будем или жертвовать состоянием,
которое принадлежит уже не нам, а нашим детям, или.... и
подумать страшно, а ужасное несчастие это всегда угрожает
нам. Да, это тяжелый крест, который послал нам обоим
Господь!

«Ты пишешь мне еще о детях и возвращаешься к нашему
давнишнему спору: просишь меня согласиться на то, чтобы
отдать их в учебное заведение. Ты знаешь мое предубеждение
против такого воспитания....

«Не знаю, милый друг, согласишься ли ты со мною; но во
всяком случае умоляю тебя, из любви ко мне, дать мне обеща-
ние, что покуда я жива и после моей смерти, если Богу угодно
будет разлучить нас, этого никогда не будет.

«Ты мне пишешь, что тебе необходимо будет съездить в Пе-
тербург по нашим делам. Христос с тобой, мой дружок, поез-
жай и возвращайся поскорее. Нам всем без тебя так скучно!
Весна чудо как хороша: балконную дверь уж выставили, до-
рожка к оранжерее, четыре дня тому назад, была совершенно
суха, персики во всем цвету, кой-где только остался снег, ла-
сточки прилетели, и нынче Любочка принесла мне первые ве-
сенние цветы. Доктор говорит, что дня через три я буду совсем
здорова и мне можно будет подышать свежим воздухом и по-
греться на апрельском солнышке. Прощай же, милый друг, не
беспокойся, пожалуста, ни о моей болезни, ни о своем про-
игрыше; кончай скорей дела и приезжай к нам с детьми на
целое лето. Я делаю чудные планы о том, как мы проведем
его, и недостает только тебя, чтобы им осуществиться».

Следующая часть письма была написана по-французски, связ-
ным и неровным почерком, на другом клочке бумаги. Я пере-
вожу его слово в слово:

«Не верь тому, что я писала тебе о моей болезни; никто не
подозревает, до какой степени она серьезна. Я одно знаю, что
мне больше не вставать с постели. Не теряй ни одной минуты,
приезжай сейчас же и привози детей. Может быть, я успею
еще раз обнять тебя и благословить их: это мое одно последнее
желание. Я знаю, какой ужасный удар наношу тебе; но все
равно, рано или поздно, от меня или от других, ты получил
бы его; постараемся же с твердостию и надеждою на милосер-
дие Божие перенести это несчастие. Покоримся воле Его.

«Не думай, чтобы то, что я пишу, было бредом больного во-
ображения; напротив, мысли мои чрезвычайно ясны в эту ми-
нуту, и я совершенно спокойна. Не утешай же себя напрасно
надеждой, что бы это были ложные, неясные предчувствия
боязливой души. Нет, я чувствую, я знаю —и знаю потому,
что Богу было угодно открыть мне это — мне осталось жить
очень недолго.

«Кончится ли вместе с жизнию моя любовь к тебе и детям?
Я поняла, что это невозможно. Я слишком сильно чувствую в
эту минуту, чтобы думать, что то чувство, без которого я не могу
понять существования, могло бы когда-нибудь уничтожиться.
Душа моя не может существовать без любви к вам: а я знаюу
что она будет существовать вечно, уже по одному тому, чта
такое чувство, как моя любовь, не могло бы возникнуть, если
бы оно должно было когда-нибудь прекратиться.

«Меня не будет с вами; но я твердо уверена, что любовь моя
никогда не оставит вас, и эта мысль так отрадна для моего
сердца, что я спокойно и без страха ожидаю приближающейся
смерти.

«Я спокойна, и Богу известно, что всегда смотрела и смотрю
на смерть как на переход к жизни лучшей; но отчего ж слезы
давят меня?... Зачем лишать детей любимой матери? Зачем
наносить тебе такой тяжелый, неожиданный удар? Зачем мне
умирать, когда ваша любовь делала для меня жизнь беспре-
дельно счастливою?
«Да будет Его святая воля.

«Я не могу писать больше от слез. Может быть, я не увижу
тебя. Благодарю же тебя, мой бесценный друг, за все счастие,
которым ты окружил меня в этой жизни; я там буду просить
Бога, чтобы Он наградил тебя. Прощай, милый друг; помни,
что меня не будет, но любовь моя никогда и нигде не оставит
тебя. Прощай, Володя, прощай, мой ангел, прощай, Бенья-
мин — мой Николенька.

'«Неужели они когда-нибудь забудут меня?!»

В этом письме была вложена французская записочка Мими,
следующего содержания:

«Печальные предчувствия, о которых она говорит вам, слиш-
ком подтвердились словами доктора. Вчера ночью она велела
отправить это письмо тотчас на почту. Думая, что она сказала
это в бреду, я ждала до сегоднешнего утра, и решилась его рас-
печатать. Только что я распечатала, как Наталья Николаевна
спросила меня, что я сделала с письмом, и приказала мне сжечь
его, если оно не отправлено. Она все говорит о нем и уверяет,
что оно должно убить вас. Не откладывайте вашей поездки,
если вы хотите видеть этого ангела, покуда еще он не оставил
нас. Извините это маранье. Я не спала три ночи. Вы знаете,
как я люблю ее!»

Наталья Савишна, которая всю ночь 11 апреля провела в
спальне матушки, рассказывала мне, что, написав первую часть
письма, шашап положила его подле себя на столик и започи-
вала.

— Я сама, говорила Наталья Савишна: — признаюсь, за-
дремала на кресле и чулок вывалился у меня из рук. Только
слышу я сквозь сон — часу этак в первом — что она как будто
разговаривает; я открыла глаза, смотрю: она, моя голубушка,
сидит на постели, сложила вот этак ручки, а слезы в три ручья
так и текут. «Так все кончено?» только она и сказала и за-
крыла лицо руками.

Я вскочила, стала спрашивать: что с вами?

— Ах, Наталья Савишна, если бы вы знали, кого я сейчас
видела.

Сколько я ни спрашивала, больше она мне ничего не сказала,
только приказала подать столик, пописала еще что-то, при себе
приказала запечатать письмо и сейчас же отправить. После уж
все пошло хуже да хуже.

6 Л. Н. Толстой, т. 1.

81
ГЛАВА XXVI.

ЧТО ОЖИДАЛО НАС В ДЕРЕВНЕ.

18 апреля мы выходили из дорожной коляски, у крыльца
Петровского дома. Выезжая из Москвы, папа был задумчив, и
когда Володя спросил у него: не больна ли шатап? он с гру-
стию посмотрел на него и молча кивнул головой. Во время пу-
тешествия он заметно успокоился; но, по мере приближения
к дому, лицо его все более и более принимало печальное выра-
жение, и когда, выходя из коляски, он спросил у выбежавшего,
запыхавшегося Фоки: «где Наталья Николаевна?» голос его
был нетверд и в глазах были слезы. Добрый старик Фока,
украдкой взглянув на нас, опустил глаза и, отворяя дверь
в переднюю, отвернувшись, отвечал:

— Шестой день уж не изволят выходить из спальни.

Милка, которая, как я после узнал, с самого того дня, в ко-
торый занемогла шатап, не переставала жалобно выть, весело
бросилась к отцу — прыгала на него, взвизгивала, лизала его
руки; но он оттолкнул ее и прошел в гостиную, оттуда в диван-
ную, из которой дверь вела прямо в спальню. Чем ближе под-
ходил он к этой комнате, тем более, по всем телодвижениям,
было заметно его беспокойство; войдя в диванную, он шел на
цыпочках, едва переводил дыхание и перекрестился прежде,
чем решился взяться за замок затворенной двери. В это время
из коридора выбежала нечесаная, заплаканная Мими. «Ах!
Петр Александрыч!» сказала она шопотом, с выражением ис-
тинного отчаяния, и потом, заметив, что папа поворачивает
ручку замка, она прибавила чуть слышно: «здесь нельзя прой-
ти — ход из девичьей».

О, как тяжело все это действовало на мое настроенное к
горю страшным предчувствием детское воображение!

Мы пошли в девичью: в коридоре попался нам на дороге
дурачен Аким, который всегда забавлял нас своими гримасами;
но в эту минуту не только он мне не казался смешным, но ничто
так больно не поразило меня, как вид его бессмысленно-равно-
душного лица. В девичьей две девушки, которые сидели за
какой-то работой, привстали, чтобы поклониться нам с таким
печальным выражением, что мне сделалось страшно. Пройдя
•еще комнату Мими, папа отворил дверь спальни, и мы вошли.
Направо от двери были два окна, завешенные платками; у од-
32
ного из них сидела Наталья Савишна, с очками на носу, и
вязала чулок. Она не стала цаловать нас, как то обыкновенно
делывала, а только привстала, посмотрела на нас через очки,
и слезы потекли у нее градом. Мне очень не понравилось, что
все при первом взгляде на нас начинают плакать, тогда как
прежде были совершенно спокойны.

Налево от двери стояли ширмы, за ширмами — кровать, сто-
лик, шкапчик, уставленный лекарствами, и большое кресло,
на котором дремал доктор; подле кровати стояла молодая,
очень белокурая, замечательной красоты девушка, в белом
утреннем капоте, и, немного засучив рукава, прикладывала
лед к голове татап, которую мне не было видно в эту минуту.
Девушка эта была 1а Ъе11е ^атап&е,1 про которую писала
татап и которая, впоследствии, играла такую важную роль
в жизни всего нашего семейства. Как только мы вошли, она
отняла одну руку от головы татап и поправила на груди
складки своего капота, потом шопотом сказала: «в забытьи».

Я был в сильном горе в эту минуту, но невольно замечал все
мелочи. В комнате было почти темно, жарко и пахло вместе
мятой, одеколоном, ромашкой и гофманскими каплями. За-
пах этот так поразил меня, что не только когда я слышу его,
но когда лишь вспоминаю о нем, воображение мгновенно пере-
носит меня в эту мрачную, душную комнату и воспроизводит
все мельчайшие подробности ужасной минуты.

Глаза татап были открыты, но она ничего не видела.... О,
никогда не забуду я этого страшного взгляда! В нем выража-
лось столько страдания!....

Нас увели.

Когда я потом спрашивал у Натальи Савишны о последних
минутах матушки, вот чтб она мне сказала:

— Когда вас увели, она еще долго металась, моя голубушка,
точно вот здесь ее давило что-то; потом спустила головку с по-
душек и задремала, так тихо, спокойно, точно ангел небесный.
Только я вышла посмотреть, что питье не несут — прихожу,
а уж она, моя сердечная, всё вокруг себя раскидала и всё
манит к себе вашего папеньку; тот нагнется к ней, а уж сил,
видно, недостает сказать что хотелось: только откроет губки
и опять начнет охать. «Боже мой! Господи! Детей! детей!»

1 [красавица фламандка,]
Я хотела было за вами бежать, да Иван Васильич остановил,
говорит: это хуже встревожит ее, лучше не надо. После уж
только поднимет ручку и опять опустит. И что она этим хо-
тела, Бог ее знает. Я так думаю, что это она вас заочно бла-
гословляла; да видно не привел ее Господь (перед последним
концом) взглянуть на своих деточек. Потом она приподнялась,
моя голубушка, сделала вот так ручки и вдруг заговорила,
да таким голосом, что я и вспомнить не могу — «Матерь Бо-
жия, не оставь их!....» Тут уж боль подступила ей под самое
сердце, по глазам видно было, что ужасно мучилась бедняжка;
упала на подушки,ухватилась зубами за простыню; а слезы-то,
мой батюшка, так и текут.

— Ну, а потом? спросил я.

Наталья Савишна не могла больше говорить: она отверну-
лась и горько заплакала.

Матап скончалась в ужасных страданиях.

ГЛАВА XXVII.

ГОРЕ.

На другой день, поздно вечером мне захотелось еще раз
взглянуть на нее: преодолев невольное чувство страха, я тихо
отворил дверь и на цыпочках вошел в залу.

По средине комнаты, на столе, стоял гроб, вокруг него на-
горевшие свечи, в высоких, серебряных подсвечниках; в даль-
нем углу сидел дьячок и тихим, однообразным голосом читал
Псалтырь.

Я остановился у двери и стал смотреть; но глаза мои были так
заплаканы и нервы так расстроены, что я ничего не мог разо-
брать; все как-то странно сливалось вместе; свет, парча, бар-
хат, большие подсвечники, розовая, обшитая кружевами по-
душка, венчик, чепчик с лентами и еще что-то прозрачное, во-
скового цвета. Я стал на стул, чтобы рассмотреть ее лицо; но
на том месте, где оно находилось, мне опять представился тот
же бледно-желтоватый, прозрачный предмет. Я не мог верить,
чтобы это было ее лицо. Я стал вглядываться в него присталь-
нее и мало-по-малу стал узнавать в нем знакомые, милые черты.
Я вздрогнул от ужаса, когда убедился, что это была она; но от-
чего закрытые глаза так впали? отчего эта страшная бледность
и на одной щеке черноватое пятно под прозрачной кожей? от-
84
чего выражение всего лица так строго и холодно? отчего губы
так бледны и склад их так прекрасен, так величествен и выра-
жает такое неземное спокойствие, что холодная дрожь пробе-
гает по моей спине и волосам, когда я вглядываюсь в него?....

Я смотрел и чувствовал, что какая-то непонятная, непре-
одолимая сила притягивает мои глаза к этому безжизненному
лицу. Я не спускал с него глаз, а воображение рисовало мне
картины, цветущие жизнью и счастьем. Я забывал, что мертвое
тело, которое лежало предо мною и на которое я бессмысленно
смотрел, как на предмет, не имеющий ничего общего с моими
воспоминаниями, была она. Я воображал ее то в том, то в дру-
гом положении: живою, веселою, улыбающеюся; потом вдруг
меня поражала какая-нибудь черта в бледном лице, на котором
остановились мои глаза: я вспоминал ужасную действитель-
ность, содрогался, но не переставал смотреть. И снова мечты
заменяли действительность, и снова сознание действительности
разрушало мечты. Наконец, воображение устало, оно перестало
обманывать меня; сознание действительности тоже исчезло, и я
совершенно забылся. Не знаю, сколько времени пробыл я в этом
положении, не знаю, в чем состояло оно; знаю только то, что на
время я потерял сознание своего существования и испытывал
какое-то высокое, неизъяснимо-приятное и грустное насла-
ждение.

Может быть, отлетая к миру лучшему, ее прекрасная душа
с грустью оглянулась на тот, в котором она оставляла нас; она
увидела мою печаль, сжалилась над нею и на крыльях любви,
с небесною улыбкою сожаления, спустилась на землю, чтобы
утешить и благословить меня.

Дверь скрипнула и в комнату вошел дьячок на смену. Этот
шум разбудил меня, и первая мысль, которая пришла мне, была
та, что так как я не плачу и стою на стуле в позе, не имеющей
ничего трогательного, дьячок может принять меня за бесчув-
ственного мальчика, который из жалости или любопытства
забрался на стул: я перекрестился, поклонился и заплакал.

Вспоминая теперь свои впечатления, я нахожу, что только
одна эта минута самозабвения была настоящим горем. Прежде
и после погребения, я не переставал плакать и был грустен, но
мне совестно вспомнить эту грусть, потому что к ней всегда при-
мешивалось какое-нибудь самолюбивое чувство: то желание
показать, что я огорчен больше всех, то заботы о действии,
которое я произвожу на других, то бесцельное любопытство,
которое заставляло делать наблюдения над чепцом Мими и
лицами присутствующих. Я презирал себя за то, что не испы-
тываю исключительно одного чувства горести, и старался
скрывать все другие; от этого печаль моя была неискренна и
неестественна. Сверх того, я испытывал какое-то наслаждение,
зная, что я несчастлив, старался возбуждать сознание несча-
стия, и это эгоистическое чувство больше других заглушало
во мне истинную печаль.

Проспав эту ночь крепко и спокойно, как всегда бывает после
сильного огорчения, я проснулся с высохнувшими слезами и
успокоившимися нервами. В десять часов нас позвали к пани-
хиде, которую служили перед выносом. Комната была напол-
нена дворовыми и крестьянами, которые, все в слезах, пришли
проститься с своей барыней. Во время службы я прилично пла-
кал, крестился и кланялся в землю, но не молился в душе и
был довольно хладнокровен; заботился о том, что новый полу-
фрачек, который на меня надели, очень жал мне подмышками,
думал о том, как бы не запачкать слишком панталон на коле-
нях, и украдкою делал наблюдения над всеми присутствова-
вшими. Отец стоял у изголовья гроба, был бледен как платок
и с заметным трудом удерживал слезы. Его высокая фигура, в
черном фраке, бледное, выразительное лицо и, как всегда, гра-
циозные и уверенные движения, когда он крестился, кланялся,
доставая рукою землю, брал свечу из рук священника или под-
ходил ко гробу, были чрезвычайно эффектны; но, не знаю по-
чему, мне не нравилось в нем именно то, что он мог казаться
таким эффектным в эту минуту. Мими стояла прислонившись
к стене и, казалось, едва держалась на ногах; платье на ней
было измято и в пуху, чепец сбит на сторону; опухшие глаза
были красны, голова ее тряслась; она не переставала рыдать
раздирающим душу голосом и беспрестанно закрывала лицо
платком и руками. Мне казалось, что она это делала для того,
чтобы, закрыв лицо от зрителей, на минуту отдохнуть от при-
творных рыданий. Я вспомнил, как накануне она говорила
отцу, что смерть шашап для нее такой ужасный удар, кото-
рого она никак не надеется перенести, что она лишила ее
всего, что этот ангел (так она называла шашап) перед самою
смертью не забыл ее и изъявлял желание обеспечить навсегда
будущность ее и Катеньки. Она проливала горькие слезы, рас-
86
сказывая это, и, может быть, чувство горести ее было истинно,
но оно не было чисто и исключительно. Любочка, в черном
платьице, обшитом плерезами, вся мокрая от слез, опустила
головку, изредка взглядывала на гроб, и лицо ее выражало
при этом только детский страх. Катенька стояла подле матери
и, несмотря на ее вытянутое личико, была такая же розо-
венькая, как и всегда. Откровенная натура Володи была от-
кровенна и в горести: он, то стоял задумавшись, уставив
неподвижные взоры на какой-нибудь предмет, то рот его вдруг
начинал кривиться, и он поспешно крестился и кланялся. Все
посторонние, бывшие на похоронах, были мне несносны. Уте-
шительные фразы, которые они говорили отцу — что ей там
будет лучше, что она была не для этого мира — возбуждали во
мне какую-то досаду.

Какое они имели право говорить и плакать о ней? Некоторые
из них, говоря про нас, называли нас сиротами. Точно без них
не знали, что детей, у которых нет матери, называют этим
именем! Им верно нравилось, что они первые дают нам его,
точно так же, как обыкновенно торопятся только что вышед-
шую замуж девушку в первый раз назвать Марате.

В дальнем углу залы, почти спрятавшись за отворенной
дверью буфета, стояла на коленях сгорбленная, седая старушка.
Соединив руки и подняв глаза к небу, она не плакала, но мо-
лилась. Душа ее стремилась к Богу, она просила Его соеди-
* нить ее с тою, кого она любила больше всего на свете, и твердо
надеялась, что это будет скоро.

«Вот кто истинно любил ее 1» подумал я, и мне стало стыдно
за самого себя.

Панихида кончилась; лицо покойницы было открыто, и все
присутствующие, исключая нас, один за другим стали подхо-
дить к гробу и прикладываться.

Одна из последних подошла проститься с покойницей какая-
то крестьянка, с хорошенькой пятилетней девочкой на руках,
которую, Бог знает зачем, она принесла сюда. В это время
я нечаянно уронил свой мокрый платок и хотел поднять его;
но только что я нагнулся, меня поразил страшный пронзитель-
ный крик, исполненный такого ужаса, что, проживи я сто лет,
я никогда его не забуду, и, когда вспомню, всегда пробежит
холодная дрожь по моему телу. Я поднял голову — на табу-
рете, подле гроба, стояла та же крестьянка и с трудом удержи-
вала в руках девочку, которая, отмахиваясь ручонками, отки-
нув назад испуганное личико и уставив выпученные глаза
на лицо покойной, кричала страшным, неистовым голосом.
Я вскрикнул голосом, который, я думаю, был еще ужаснее
того, который поразил меня, и выбежал из комнаты.

Только в эту минуту я понял, отчего происходил тот силь-
ный, тяжелый запах, который, смешиваясь с запахом ладана,
наполнял комнату; и мысль, что то лицо, которое за несколько
дней было исполнено красоты и нежности, лицо той, которую
я любил больше всего на свете, могло возбуждать ужас, как
будто в первый раз открыла мне горькую истину и наполнила
душу отчаянием.

ГЛАВА XXVIII.

ПОСЛЕДНИЕ ГРУСТНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ.

Матап уже не было, а жизнь наша шла всё тем же чере-
дом: мы ложились и вставали в те же часы и в тех же комнатах;
утренний, вечерний чай, обед, ужин, —все было в обыкно-
венное время; столы, стулья стояли на тех же местах; ничего
в доме и в нашем образе жизни не переменилось; только ее
не было....

Мне казалось, что после такого несчастия всё должно бы было
измениться; наш обыкновенный образ жизни казался мне
оскорблением ее памяти и слишком живо напоминал ее отсут-
ствие.

Накануне погребения, после обеда, мне захотелось спать, и
я пошел в комнату Натальи Савишны, расчитывая поместиться
на ее постели, на мягком пуховике, под теплым стеганым одея-
лом. Когда я вошел, Наталья Савишна лежала на своей постели
и, должно быть, спала; услыхав шум моих шагов, она припо-
днялась, откинула шерстяной платок, которым от мух была по-
крыта ее голова, и, поправляя чепец, уселась на край кровати.

Так как еще прежде довольно часто случалось, что после
обеда я приходил спать в ее комнату, она догадалась, зачем
я пришел, и сказала мне, приподнимаясь с постели:

— Что? верно отдохнуть пришли, мой голубчик? ложитесь.

— Что вы, Наталья Савишна? сказал я, удерживая ее за
руку:—я совсем не за этим.... я так пришел.... да вы и сами
устали: лучше ложитесь вы,
— Нет, 'батюшка, я уж выспалась, сказала она мне (я знал,
что она не спала трое суток). Да и не до сна теперь, прибавила
она с глубоким вздохом.

Мне хотелось поговорить с Натальей Савишной о нашем не-
счастии; я знал ее искренность и любовь, и потому поплакать
с нею было бы для меня отрадой.

— Наталья Савишна, сказал я, помолчав немного и у сажи-
ваясь на постель: — ожидали ли вы этого?

Старушка посмотрела на меня с недоумением и любопытством,
должно быть, не понимая, для чего я спрашиваю у нее это.

— Кто мог ожидать этого ? повторил я.

— Ах, мой батюшка, сказала она, кинув на меня взгляд
самого нежного сострадания: —не то, чтобы ожидать, а я и
теперь подумать-то не могу. Ну уж мне, старухе, давно бы
пора сложить старые кости на покой; а то вот до чего дове-
лось дожить: старого барина—вашего дедушку, вечная па-
мять, князя Николая Михайловича, двух братьев, сестру Ан-
нушку, всех схоронила и все моложе меня были, мой батюшка,
а вот теперь, видно, за грехи мои и ее пришлось пережить.
Его святая воля! Он затем и взял ее, что она достойна была,
а Ему добрых и там нужно.

Эта простая мысль отрадно поразила меня, и я ближе при-
двинулся к Наталье Савишне. Она сложила руки на груди и
взглянула кверху; впалые влажные глаза ее выражали вели-
кую, но спокойную печаль. Она твердо надеялась, что Бог не
надолго разлучил ее с тою, на которой столько лет была со-
средоточена вся сила ее любви.

— Да, мой батюшка, давно ли, кажется, я ее еще нянчила,
пеленала и она меня Нашей называла. Бывало, прибежит ко
мне, обхватит ручонками и начнет цаловать и приговаривать:

— Нашик мой, красавчик мой, индюшечка ты моя.

А я, бывало, пошучу — говорю:

— Неправда, матушка, вы меня не любите; вот дай только
выростите большие, выдете замуж и Нашу свою забудете. —
Она, бывало, задумается. Нет, говорит, я лучше замужне пойду,
если нельзя Нашу с собой взять; я Нашу никогда не покину.
А вот покинула же и не дождалась. И любила же она меня,
покойница! Да кого она и не любила, правду сказать! Да,
батюшка, вашу маменьку вам забывать нельзя; это не чело-
век был. а ангел небесный. Когда ее душа будет в царствии
небесном, она и там будет вас любить и там будет на вас ра-
доваться.

— Отчего же вы говорите, Наталья Савишна, когда будет
в царствии небесном? спросил я: —ведь она, я думаю, и те-
перь уже там.

— Нет, батюшка, сказала Наталья Савишна, понизив голос
и усаживаясь ближе ко мне на постели: —теперь ее душа здесь.

И она указывала вверх. Она говорила почти шопотом и с та-
ким чувством и убеждением, что я невольно поднял глаза
кверху, смотрел на карнизы и искал чего-то. «Прежде чем
душа праведника в рай идет — она еще сорок мытарств про-
ходит, мой батюшка, сорок дней и может еще в своем доме
быть....»

Долго еще говорила она в том же роде и говорила с такою
простотою и уверенностью, как будто рассказывала вещи са-
мые обыкновенные, которые сама видала и насчет которых
никому в голову не могло прийти ни малейшего сомнения.
Я слушал ее, притаив дыхание, и, хотя не понимал хорошенько
того, что она говорила, верил ей совершенно.

— Да, батюшка, теперь она здесь, смотрит на нас, слушает,
может быть, что мы говорим, заключила Наталья Савишна.

И, опустив голову, замолчала. Ей понадобился платок, что-
бы отереть падавшие слезы; она встала, взглянула мне прямо
в лицо и сказала дрожащим от волнения голосом:

— На много ступеней подвинул меня этим к себе Господь. —
Что мне теперь здесь осталось ? для кого мне жить ? кого любить ?

— А нас разве вы не любите? сказал я, с упреком и едва
удерживаясь от слез.

— Богу известно, как я вас люблю, моих голубчиков, но уж
так любить, как я ее любила, никого не любила, да и не могу
любить.

Она не могла больше говорить, отвернулась от меня и громко
зарыдала.

Я не думал уже спать; мы молча сидели друг против друга
и’ плакали.

В комнату вошел Фока; заметив наше положение и, должно
быть, не желая тревожить нас, он, молча и робко поглядывая,
остановился у дверей.

— Зачем ты, Фокаша? спросила Наталья Савишна, утираясь
платком.
— Изюму полтора, сахару четыре фунта и сарачинского
пшена три фунта для кутьи-с.

— Сейчас, сейчас, батюшка, сказала Наталья Савишна, то-
ропливо понюхала табаку и скорыми шажками пошла к сун-
дуку. Последние следы печали, произведенной нашим разго-
вором, исчезли, когда она принялась за свою обязанность, ко-
торую считала весьма важною.

— На что четыре фунта? говорила она ворчливо, доставая
и отвешивая сахар на безмене :*>— и три с половиною довольно
будет.

И она сняла с весков несколько кусочков.

— А это на что похоже, что вчера только восемь фунтов пшена
отпустила, опять спрашивают: — ты как хочешь, Фока Деми-
дыч, а я пшена не отпущу. Этот Ванька рад, что теперь сума-
тоха в доме: он думает, авось не заметят. Нет, я потачки за бар-
ское добро не дам. Ну виданое ли это дело — восемь фунтов ?

— Как же быть-с? он говорит, все вышло.

— Ну, на, возьми, на! пусть возьмет!

Меня поразил тогда этот переход от трогательного чувства, с
которым она со мной говорила, к ворчливости и мелочным рас-
четам. Рассуждая об этом впоследствии, я понял, что, несмотря
на то, что у нее делалось в душе, у нее доставало довольно при-
сутствия духа, чтобы заниматься своим делом, а сила привычки
тянула ее к обыкновенным занятиям. Горе так сильно подей-
ствовало на нее, что она не находила нужным скрывать, что
может заниматься посторонними предметами; она даже и не-
поняла бы, как может прийти такая мысль. *

Тщеславие есть чувство самое несообразное с истинною го-
рестью, и вместе с тем чувство это так крепко привито к натуре
человека, что очень редко даже самое сильное горе изгоняет
его. Тщеславие в горести выражается желанием казаться или
огорченным, или несчастным, или твердым; и эти низкие жела-
ния, в которых мы не признаемся, но которые почти никогда —
даже в самой сильной печали — не оставляют нас, лишают ее
силы, достоинства и искренности. Наталья же Савишна была так
глубоко поражена своим несчастием, что в душе ее не остава-
лось ни одного желания, и она жила только по привычке.

Выдав Фоке требуемую провизию и напомнив ему о пироге,
который надо было приготовить для угощения причта, она
отпустила его, взяла чулок и опять села подле меня.
Разговор начался про то же, и мы еще раз поплакали и еще
раз утерли слезы.

Беседы с Натальей Савишной повторялись каждый день; ее
*тихие слезы и спокойные набожные речи доставляли мне от-
раду и облегчение.

Но скоро нас разлучили: через три дня после похорон мы
всем домом приехали в Москву, и мне суждено было никогда
больше не видать ее.

Бабушка получила ужасную весть только с нашим приездом,
и горесть ее была необыкновенна. Нас не пускали к ней, потому
что она целую неделю была в беспамятстве, доктора боялись
за ее жизнь, тем более, что она не только не хотела принимать
никакого лекарства, но ни с кем не говорила, не спала и не при-
нимала никакой пищи. Иногда, сидя одна в комнате, на своем
кресле, она вдруг начинала смеяться, потом рыдать без слез,
с ней делались конвульсии, и она кричала неистовым голосом
бессмысленные или ужасные слова. Это было первое сильное
горе, которое поразило ее, и это горе привело ее в отчаяние.
Ей нужно было обвинять кого-нибудь в своем несчастии, и она
говорила страшные слова, грозила кому-то с необыкновенной
силой, вскакивала с кресел, скорыми, большими шагами хо-
дила по комнате и потом падала без чувств.

Один раз я вошел в ее комнату: она сидела, по обыкновению,
на своем кресле и, казалось, была спокойна; но меня поразил
ее взгляд. Глаза ее были очень открыты, но взор неопределенен
и туп: она смотрела прямо на меня, но, должно быть, не видала.
Губы ее начали медленно улыбаться, и она заговорила трога-
тельным, нежным голосом: «поди сюда, мой дружок, подойди,
мой ангел». Я думал, что она обращается ко мне, и подошел бли-
же, но она смотрела не на меня. «Ах, коли бы ты знала, душа
моя, как я мучилась и как теперь рада, что ты приехала....» Я
понял, что она воображала видеть шатап, и остановился. «А
мне сказали, что тебя нет — продолжала она, нахмурившись—
вот вздор I Разве ты можешь умереть прежде меня?» и она за-
хохотала страшным истерическим хохотом.

Только люди, способные сильно любить, могут испытывать
и сильные огорчения; но та же потребность любить служит
для них противодействием горести и исцеляет их. От этого мо-
ральная природа человека еще живучее природы физической.
Горе никогда не убивает.
Через неделю бабушка могла плакать, и ей стало лучше.
Первою мыслию ее, когда она пришла в себя, были мы, и лю-
бовь ее к нам увеличилась. Мы не отходили от ее кресла; она
тихо плакала, говорила про шашап и нежно ласкала нас.

В голову никому не могло прийти, глядя на печаль бабушки,
чтобы она преувеличивала ее, и выражения этой печали были
сильны и трогательны; но не знаю почему, я больше сочувство-
вал Наталье Савишне, и до сих пор убежден, что никто так
искренно и чисто не любил и не сожалел о шашап, как эти
простодушное и любящее созданье.

Со смертью матери окончилась для меня счастливая пора дет-
ства и началась новая эпоха — эпоха отрочества; но так как
воспоминания о Наталье Савишне, которую я больше не ви-
дал, и которая имела такое сильное и благое влияние на мое
направление и развитие чувствительности, принадлежит к
первой эпохе, скажу еще несколько слов о ней и ее смерти.

После нашего отъезда, как мне потом рассказывали люди,
остававшиеся в деревне, она очень скучала от безделья. Хотя
все сундуки были еще на ее руках, и она не переставала рыться
в них, перекладывать, развешивать, раскладывать; но ей недо-
ставало шуму и суетливости барского, обитаемого господами,
деревенского дома, к которым она с детства привыкла. Горе,
перемена образа жизни и отсутствие хлопот скоро развили в
ней старческую болезнь, к которой она имела склонность.
Ровно через год после кончины матушки, у нее открылась во-
дяная, и она слегла в постель.

Тяжело, я думаю, было Наталье Савишне жить и еще тяже-
лее умирать одной, в большом пустом Петровском доме, без
родных, без друзей. Все в доме любили и уважали Наталью
Савишну; но она ни с кем не имела дружбы и гордилась этим.
Она полагала, что в ее положении — экономки, пользующейся
доверенностью своих господ и имеющей на руках столько сунду-
ков со всяким добром, дружба с кем-нибудь непременно по*
вела бы ее к лицеприятию и преступной снисходительности; по-
этому, или, может быть, потому, что не имела ничего общего
с другими слугами, она удалялась всех и говорила, что у нев
в доме нет ни кумовьев, ни сватов, и что за барское добро она
никому потачки не даст.

Поверяя Богу в теплой молитве свои чувства, она искала и
находила утешение; но иногда в минуты слабости, которым мы
з

же подвержены, когда лучшее утешение для человека доста-
вляют слезы и участие живого существа, она клала себе на по-
стель свою собачонку моську (которая лизала ее руки, уставив
на нее свои желтые глаза), говорила с ней и тихо плакала, лас-
кая ее. Когда моська начинала жалобно выть, она старалась
успокоить ее и говорила: «полно, я и без тебя знаю, что скоро,
умру».

За месяц до своей смерти она достала из своего сундука
белого коленкору, белой кисеи и розовых лент; с помощью
своей девушки сшила себе белое платье, чепчик и до малейших
подробностей распорядилась всем, чтб нужно было для ее по-
хорон. Она тоже разобрала барские сундуки и с величайшей
отчетливостью, по описи, передала их приказчице: потом до-
стала два шелковые платья, старинную шаль, подаренные ей
когда-то бабушкой, дедушкин военный мундир, шитый золотом,
тоже отданный ей в полную собственность. Благодаря ее за-
ботливости, шитье и галуны на мундире были совершенно
свежи, и сукно не тронуто молью.

Перед кончиной, она изъявила желание, чтобы одно из этих
платий — розовое — было отдано Володе на халат или беш-
мет, другое —пюсовое, в клетках — мне, для того же употре-
бления; а шаль — Любочке. Мундир она завещала тому из нас,
кто прежде будет офицером. Всё остальное свое имущество и
деньги, исключая сорока рублей, которые она отложила на по-
гребенье и поминанье, она предоставила получить своему брату.
Брат ее, еще давно отпущенный на волю, проживал в какой-то
дальней губернии и вел жизнь самую распутную; поэтому при
жизни своей она не имела с ним никаких сношений.

Когда брат Натальи Савишны явился для получения наслед-
ства, и всего имущества покойной оказалось на двадцать пять
рублей ассигнациями, он не хотел верить этому и говорил, что
не может быть, чтобы старуха, которая шестьдесят лет жила
в богатом доме, всё на руках имела, весь свой век жила скупо
и над всякой тряпкой тряслась, чтобы она ничего не оставила.
Но это действительно было так.

Наталья Савишна два месяца страдала от своей болезни и
переносила страдания с истинно-христианским терпением: не
ворчала, не жаловалась, а только, по своей привычке, беспре-
станно поминала Бога. За час перед смертью, она с тихою ра-
достию исповедалась, причастилась и соборовалась маслом.
У всех домашних она просила прощенья за обиды, которые
могла причинить им, и просила духовника своего, отца Василья,
передать всем нам, что не знает, как благодарить нас за наши
милости, и просит нас простить ее, если по глупости своей огор-
чила кого-нибудь, «но воровкой никогда не была и могу сказать,
что барской ниткой не поживилась». Это было одно качество,
которое она ценила в себе.

Надев приготовленный капот и чепчик и облокотившись на
подушки, она до самого конца не переставала разговаривать с
священником, вспомнила, что ничего не оставила бедным, до-
стала десять рублей и просила его раздать их в приходе; потом
перекрестилась, легла и в последний раз вздохнула, с радост-
ной улыбкой, произнося имя Божие.

Она оставляла жизнь без сожаления, не боялась смерти и
приняла ее как благо. Часто это говорят, но как редко дей-
ствительно бывает! Наталья Савишна могла не бояться смерти,
потому что она умирала с непоколебимою верою и исполнив
закон Евангелия. Вся жизнь ее была чистая, бескорыстная лю-
бовь и самоотвержение.

Чтож, ежели ее верования могли бы быть возвышеннее, ее
жизнь направлена к более высокой цели; разве эта чистая душа
от этого меньше достойна любви и удивления?

Она совершила лучшее и величайшее дело в этой жизни —
умерла без сожаления и страха.

Ее похоронили, по ее желанию, недалеко от часовни, которая
стоит на могиле матушки. Заросший крапивой и репейником
бугорок, под которым она лежит, огорожен черною решеткою,
и я никогда не забываю из часовни подойти к этой решетке
и положить земной поклон.

Иногда я молча останавливаюсь между часовней и черной
решеткой. В душе моей вдруг пробуждаются тяжелые воспо-
минания. Мне приходив мысль: неужели Провидение для того
только соединило меня с этими двумя существами, чтобы вечно
заставить сожалеть о них?...
ПЕЧАТНЫЕ ВАРИАНТЫ.

ВАРИАНТЫ ТЕКСТА

«СОВРЕМЕННИКА» 1852 г., № 9.

Стр. 3, строка 8 св.

Вместо: образок моего ангела, — портрет моей маменьки,.
Изменение по требованиям цензуры.

Стр. 8, строка 6 св.

В изд. 1856 г.: не замечала того, что мы вошли. — вместе
«Соер.»: не замечала и того, что мы вошли. Так же, как в
«Соер.», и в рукописи III ред., почему нами и взят текст
«Соер.».

Стр. 26.

В «Соер.» к VIII главе имеется эпиграф:

ОЬ, гепйех то! пюп а^погапсе!

Го11е1з, йапзег, йапзег, йапзег.

Вегап§ег.1

Стр. 27, строка 14 сн.

Вместо: Ежели судить по настоящему, — Ежели судить как
по настоящему.

Стр. 29, строка 4 св.

Вместо конца первого абзаца X главы, начиная со слов: Две
главные страсти—в «Соер.»: Он был человек с пылкими стра-
стями.

Стр. 30, строка 12 св.

Вместо конца абзаца, начиная со слое: Его натура была одна—
в «Соер.»: Его взгляд на вещи всегда был довольно гибок. Его
натура была одна из тех, которым нужна публика. Его жизнь
была так полна увлечениями всякого рода.

Стр. 35, строка 18 св.

Вместо: в слезах повалился на землю!...—в слезах пал
на землю.

1 [О, верните мне мое неведение!

Блуждающие огни, танцуйте, танцуйте, танцуйте. Беранже.]

7 Л. Н. Толстой, т. 1.	37
Стр. 35.

Вместо начала последнего абзаца XII главы, кончая словами:
в чулане. — в «Соер.»: Стараясь расположиться попокойнее,
я зацепил ногою сломанный стул, стоявший в чулане, и про-
извел шум.

Стр. 35, строка 1 сн.

Вместо: девка Наташка. — девка Наталья.

Стр. 36, строка 2 св.

Вместо: Горничная Наташка — Горничная Наташа.

Стр. 36, строка 4 — 5 св.

Вместо: возложили на Наташку. —возложили на Наталью.

Стр. 36.

Вместо второй половины первого абзаца XIII главы, начиная
со слов: Но напудренная голова — в «Соер л; Она даже подавила
в сердце своем любовь к молодому официанту Фоке.

Стр. 36, строка 21 сн.

Вместо: С тех пор Наташка — С тех пор Наташа.

Стр. 43, строка 19 сн.

Вместо: уютно укладываюсь — охотно укладываюсь.

Стр. 57.

В «Соер.» к XIX главе имеется эпиграф:

Ноппу зоН дш та1 у репзе.1

Стр. 62, строка 14 сн.

В изд. 1856 г.: — Э, Сергей! сказал я ему: — вместо «Соер.»: —
Э, Сережа! сказал я ему:. Так же, как в «Соер.», и в рукописи III
ред., почему нами и взят текст «Соер.».

Стр. 65 строка 13 св.

Вместо: внимательно всматривались; — внимательно рассма-
тривались; .

Стр. 72, строка 22 св.

В изд. 1856 г.: Я вспомнил луг — вместо «Соер.»: Я вспо-
минал луг. Так же, как в «Соер.», и в рукописи III ред., почему
нами и взят текст «Соер.».

Стр. 80, строка 11 св.

В изд. 1856 г.: обнять и благословить их: — вместо «Соер.»:
обнять тебя и благословить их:. Так же, как в «Соер.», и в ру-
кописи III ред., почему нами и взят текст «Соер.».

Стр. 81, строка 15 св.

Вместо: в бреду,—в горячности,.

1 [Да будет стыдно тому, кто плохо об этом думает.]
Стр. 82, строка 13 —12 сн.

В изд. 1856 г.: «здесь нельзя пройти — ход из дверей.» —
вместо «Соер.»: «здесь нельзя пройти—ход из девичьей.». Так же,
как в «Соер.», и е рукописи III ред., почему нами и взят
текст «Соер.».

Стр. 90 строка 10 св.

Конца абзаца, начиная со слое: Прежде чем душа—в «Соер.»
нет.

Стр. 91, строка 2 сн.

В изд. 1856 г.: надо бы приготовить — вместо «Соер.»: надо
было приготовить. Так же, как в «Соер.», и в рукописи III ред.,
почему нами и взят текст «Соер.».

Стр. 94, строка 16 св.

В изд. 1856 г.: отданный в ее полную собственность. —
вместо «Соер.»: отданный ей в полную собственность. Так же,
как в «Соер.», и в рукописи III ред., почему нами и взят текст
ьСоер.».
НЕОПУБЛИКОВАННЫЕ, НЕОТДЕЛАННЫЕ
И НЕОКОНЧЕННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
Первая О’уранаца рукописи «Чепфе впохи эммига^.	Рлмчр пэЗляммта.
ЧЕРНОВЫЕ ТЕКСТЫ «ДЕТСТВА».

* I

[ЧЕТЫРЕ ЭПОХИ РАЗВИТИЯ.]

[1]1 (Вы, кажется, не на шутку сердитесь на меня за то, что
я не прислалъ вамъ тотчасъ-же обЬщанныхъ записокъ. — Вы пи-
шете мнЬ": «Неужели я не стою на столько дов'Ьрхя?» «Неужели
любопытство мое оскорбляетъ васъ?» При этомъ выпускаетесь
въ равсужденхя о любопытстве, говоря, что любопытство мо-
жетъ иметь два противуположныя основания: зависть — желанхе
найдти слабую (дурную) сторону, и любовь — желание видеть
хорошую сторону; и мало-ли еще какхя тонкхя разсуждешя вы
дЪлаете по этому случаю. Къ несчастию, для меня совершенно
все равно, какого рода бы ни было любопытство ваше и вс’Ьхъ
т^хъ, которымъ вы можете показать эти записки; я объ этомъ
разсуждаю такъ, какъ тотъ невинно-приговоренный къ казни,
который не просилъ оправдания; но просилъ только, чтобы вы-
слушали его оправдайте. — Я несчастливъ и, ежели не совер-
шенно невиненъ, то не более виноватъ въ своемъ несчастии, ч’Ьмъ
друпе, которые несчастливы. — Поэтому-то мне пртятно всякое
любопытство. Не прислалъ же я вамъ записокъ две недели тому
назадъ это потому, что вы ничего не разобрали бы, когда они
были въ первобытномъ состоянш: надо было собрать, привести
въ порядокъ, кое-что вычеркать и прибавить. Я писалъ ихъ
для себя, никогда не думая, что мн’Ь захочется когда нибудь
дать ихъ читать кому нибудь. — Зач'Ьмъ писалъ я ихъ? Я вамъ
в'Ьрнаго отчета дать не могу. Приятно мне было набросать кар-
тины, которыя такъ поэтически рисуютъ воспоминанхя дет-
ства. Интересно было мн’Ь просмотреть свое раввине, главное
же хотелось мне найдти въ отпечатке своей жизни одно какое
нибудь начало — стремленге, которое бы руководило меня, и
вообразите, ничего не нашелъ ровно: случай. . . . судьба!

Впрочемъ, я такъ былъ откровененъ въ этихъ запискахъ во
всехъ слабостяхъ своихъ, что я думаю, не решился бы прямо
бросить ихъ на суждешя толпы.— Хотя я убежденъ, что я не

1 Цифры в прямых скобках — нумерация страниц рукописи.
дев
хуже большей части людей; но я могу показаться самымъ ни-
чтожнымъ челов’Ькомъ, потому что былъ откровененъ. Скрыт-
ность есть наклонность скрывать дурныя качества и выказы-
вать хороппя, откровенность — наклонность выказывать дур-
ныя и скрывать хороппя; скрывать хороппя качества есть
скромность, [2] выказывать хороппя хвастовство, тщеславие. —
Будьте же мне и испов'Ьдникомъ и судьею, поверяюсь вамъ
въ этихъ запискахъ. Лучше я не могъ выбрать, потому что
нЪтъ человека, котораго бы я любилъ и уважалъ больше васъ.

Г. Л. н.

Кажется, какъ выгодна скрытность и какъ невыгодна откро-
венность; но откровенность есть хорошая наклонность, кото-
рую нельзя скрыть, и эта наклонность такъ хороша, что она
выкупаетъ, мн’Ь кажется, вс-Ь дурныя.)1

Вы не знали моей матери и исторш ея. Она урожденная
Княжна Б. . . ., дочь Князя Иванъ Андреича Б. и племянница
Князя Семена и Петра, которыхъ кто не зналъ или по крайней
м’Ьр’Ь не слыхалъ о нихъ. Воспиташе ея и положение въ св'Ьт'Ь
были самыя блестяпця во всЪхъ отношетяхъ. Она вышла за-
мужъ за князя Д......., человека глупаго, грубаго инеобразо-

ваннаго. Не знаю, что было поводомъ къ этой сватьб'Ь; никто
мнЪ не могъ объяснить этого. Я не зналъ и никогда не видалъ
Князя Д., но знаю, что татап не любила его. Она прожила съ
нимъ три месяца и оставила его, или онъ оставилъ ее, не знаю,
только знаю, что они разошлись.1 2 Это было въ 1818 году.
Въ 1819 году татап зиму жила въ К., где на бале встретилась
она съ отцемъ моимъ, тогда еще молодымъ и очень прхятнымъ
человекомъ. Онъ былъ адъютантомъ Григория Федор. О[рлова]
и былъ тамъ въ отпуску. Какъ составилась эта несчастная
связь, не знаю; знаю только то, что съ 1819 года и до времени
кончины матушки 1834 года она жила съ отцемъ моимъ, какъ
съ мужемъ, то въ своей деревне П. Губернш, то въ Тульской
Губернш, въ дорогомъ воспоминанхями сердцу моему Красномъ.
Мы все родились въ Красномъ — старппй Владцмхръ, я и3
Васенька, одна Любочка родилась въ Москве.4

[3] Матушка имела одно изъ техъ лицъ, который не хороши,
но чрезвычайно пр!ятны; особенно же замечательно было какъ
ея лицо, такъ и талхя аристократическимъ отпечаткомъ. —У нее
были болышя, черныя и всегда влажныя глаза, полузакрытый
веками и ресницами съ добрымъ и страстнымъ выраженхемъ.
Глаза ея отличались темъ, что пространство между ними было
$же, чемъ того требуютъ правила живописи. Носъ былъ, хотя

1 С начала до этого слова зачеркнуто поперек текста одной чертой.

8 Зачеркнуто: Машап жила годъ одна въ своемъ именш К. Губернш и
родила сына. Вы знали б'Ьднаго Пьера, который такъ несчастно кончилъ.

3 Зачеркнуто: Констант

4 Зачеркнуто: Отчего каждый ребенокъ былъ и горе и радость для ма-
тушки.
довольно широкъ въ ноздряхъ, но чрезвычайно сухъ и, хотя
въ общемъ контуре неправиленъ, но линш, составлявшая его.
все были изящны. Губы довольно толстыя и влажныя носили
отпечатокъ главной черты характера ея—восприимчивости —
они безпрестанно переменяли выраженье: то улыбка веселея,
то улыбка горести, но всегда была улыбка. — Что въ особен-
ности составляло прелесть ея лица, это было всегда одинако-
вое выраженье глазъ и рта. Зубы неправильныя, р-Ьдкгя, но
б*Ьлыя. Очеркъ лица неправильный, продолговатый въ осо-
бенности къ подбородку, но опять таки линш, составлявшая
его, имели особенную прелесть. Уши среднея, руки и ноги длин-
ный и сухея. Прибавьте къ этому прелестный черныя волосы,
средний женскей ростъ, маленькой пушокъ на верхней губе,
и вотъ вамъ общей очеркъ наружности моей матушки, какою
я ее зналъ, т. е., когда ей было лЪтъ около 30. Теперь я объ-
ясню, что можетъ быть вамъ неясно въ этомъ описанш. Во-
первыхъ, я сказалъ, что матушка была аристократически сло-
жена. — Я нахожу, что то, что называютъ выраженёемъ, не
столько заметно въ лице, сколько въ сложении Напримеръ
я всё называю аристократическимъ сложешемъ, не нежность
и сухость рукъ и ногъ, но всё: линш рукъ, Ьгаз,1 плечь, спины,
шеи. Принято мнеше, не знаю почему, что порода узнается по
оконечностямъ. Действительно, оконечности части самыя
сложный, но никакъ не самыя нежныя и красивыя. Притомъ-
же мало-ли, по какимъ причинамъ форма ихъ можетъ изме-
ниться, и судить по нимъ нельзя. Все линш, составляюпця [4]
очеркъ сложенея, нежны, потому что они линш резкея, и ли-
нш, составляюпця очеркъ спины, груди, шеи, гораздо красивее
чемъ линш рукъ, ногъ, лица. — Отступи природа на волосокъ
отъ этой линш, которая составляетъ красоту, — красота по-
теряна.—Въ душе каждаго человека вложенъ идеалъ красоты.
Прикладывая все действительные типы къ этому, нельзя не
заметить два главный отступлешя — типъ плебейский, рез-
кость лин1й, и типъ аристократической, мягкость и нежность.
Не только по сложенью я привыкъ отыскивать эти два типа,
но я составилъ себе физёологёю по телосложешю. Жалею, что
наука эта не идетъ впередъ. Эта наука полезна и возможна. Но
мне кажется, что не такъ за нее взялись, — не по форме го-
ловы, но по движенью лица должно заключать. Я отличаю по
сложенью людей добрыхъ, злыхъ, хитрыхъ, откровенныхъ и
особенно людей, понимающихъ и непонимающихъ вещи. Вы-
сокая грудь — человекъ добрый и энтузьастъ. Впалая и выдав-
шаяся спинныя позвонки—человекъ, склонный къ жестокости
и скрытной. Впалый животъ и выдавппяся лопатки человекъ не-
понимающей вещей, и наоборотъ, и мало ли еще у меня приметъ.
(Вы не знаете, что я называю понимающими и непонимающими

1 [Ьгаз — рука (от плеча до кисти).]
людьми. Объяснюсь после.) Женщинъ гораздо труднее отличить
по этой методе, потому что большая часть ихъ сложенхя скрыта.
Въ особенности т'Ьхъ, которыя одеваются въ платья. Отъ
этого то и утвердилось мнЪнхе, что трудно узнать женщину. —
Мода носить мало юбокъ есть только стремленхе къ откровен-
ности. — Я сказалъ, что матушка имела улыбку горести. Надо
объяснить вамъ. Красивое и прхятное движение губъ я назы-
ваю улыбкой. — Надо вамъ сказать, что я красоту меряю по
улыбке. — Когда лицо хочетъ улыбаться и этимъ движенхемъ
губъ д'Ьлается некрасивее, я называю дурнымъ; [5] то лицо,,
которое остается такимъ же, улыбаясь, я называю обыкновен-
нымъ. То лицо, которому улыбка прибавляетъ красоты и пере-
меняетъ, я называю красивымъ. — Верхъ красоты это то лицо*
которое плачетъ и остается красивымъ. Такое лицо было у
Машап. — Я сказалъ, что особенно замечательно было въ лице
матушки это всегдашнее верное отношенхе выраженхя глазъ
и губъ. — Заметьте, это-то отношение есть то, что называютъ
прзятнымъ выраженхемъ. Есть люди, у которыхъ одни глаза
смеются — это люди хитрые и эгоисты. Есть люди, у кото-
рыхъ ротъ смеется безъ глазъ, это люди слабые, нерешитель-
ные, и оба эти смеха непрхятны. Мне кажется, что по дви-
женхямъ лица и по отношенхю движенхй этихъ между собою,
должна бы заключать физхологхя, а не по шишкамъ на голове. —

Не думайте, чтобы я былъ пристрастенъ. Действительно ма-
тушка была ангелъ. Впрочемъ, можетъ быть, я и пристрастенъ,
но сколько бы я ни искалъ, я бы не могъ найдти недостатковъ
въ характере ея и дурныхъ поступковъ въ жизни, исключая
несчастной страсти ея къ отцу моему. На это, однако, я привыкъ
смотреть такъ, какъ на несчастхе, которое постигло все наше
семейство, и въ которомъ я не могу обвинять своей матери. Вы
тоже въ молодыхъ летахъ потеряли матушку, поэтому поймете
это чувство страстной любви, обожанхя и грустной привя-
занности къ памяти той, которой существованхе вы не умели
обсуживать, а только чувствовали. Отецъ мой живъ, и ежели я
его часто обвиняю, обсуживаю его дела и не чувствую къ нему
десятой доли того чувства, которое питаю къ памяти матушки,,
то это оттого, что я не могу не судить его. — Какъ не больно, не
тяжело мне было по одной срывать съ него въ моихъ понятхяхъ
завесы, которые закрывали мне его пороки, я не могъ не сде-
лать этого. А какая можетъ быть любовь безъ уваженхя? Ежели
бы я не боялся обвинения въ парадоксальности, я бы сказалъ.,
что великое зло, когда родители переживаютъ полное развитее
своихъ детей [б] по крайней мере при теперешнемъ положенхи
общества — это, хотя противуестественно, но справедливо.—
Вы знаете отца моего, каковъ онъ теперь. Все говорятъ, что
онъ прхятный старикъ, мне же онъ непрхятенъ, или потому что
я его слишкомъ хорошо знаю, или потому, что я зналъ его еще
свежимъ и молодымъ мужчиной. — Большой статн[ый] ростъ,
смешная довольно походка, привычка дергаться, маленькхя^
С’Ъренькхя, всегда смъюпцяся глазки, большой орлиной носъ;
губы неправильный, которыя, когда еще у него были зубы,
какъто неловко склабились, и недостатокъ въ произношеши,
пришепетыванхе, кажется, ничего не могли имЬть прхятнаго,
но очень нравились. Со вс’Ьмъ этимъ онъ въ свое время и былъг
что называли Ьотте 4 Ьоппез йэгЬтез.1 — Что онъ нравился,
женщинамъ, это еще можно объяснить страшнымъ с ладо стр а-
стхемъ этаго человека. — Страсть эта должно быть научила
его тому, что нужно, чтобы нравиться имъ. Но главная черта
его характера это то, что онъ нравился вс’Ьмъ: старикамъ,
людямъ должностнымъ, статскимъ, военнымъ, ученымъ и въ
особенности т’Ьмъ, кому хот’Ьлъ нравиться. Онъ умелъ взять
верхъ надъ т’Ьмъ, надъ кЬмъ хотЬлъ. Не бывши никогда чело-
в’Ькомъ болыпаго света, онъ водился съ людьми и высшаго
круга и вс’Ьхъ возможныхъ круговъ, ежели люди эти были
ему нужны, и всегда такъ, что былъ уважаемъ. Онъ зналъ ту
крайнюю м'Ьру самонадеянности и уверенности въ себе, кото-
рая возвышала его и не оскорбляла другихъ.— Онъ умелъ быть,
оригинальнымъ, но не до крайности; онъ употреблялъ ориги-
нальность тогда, когда она нужна ему была, заменяя свет-
скость или богатство. Онъ умЬлъ всегда показывать одну вы-
годную сторону своей жизни. Былъ скроменъ тамъ, где нужна
была ему скромность, надмененъ тамъ, где надменность была
полезна. Ничто не могло заставить показать его свое удивленхе,
въ какомъ бы онъ ни былъ неожиданномъ блестящемъ положе-
ния; казалось, что онъ для этаго и рожденъ былъ. Однимъ сло-
вомъ, онъ былъ то, что по французски называютъ «пп Ьопхпхер}
<1е 1ас1», а по Русски практической человекъ. Но съ такими спо-
собностями къ практической жизни я не встречалъ ни въ одномъ
человеке, кроме отца. Во всемъ онъ былъ чрезвычайно ивященъ
и зналъ въ вещахъ толкъ. До сихъ поръ не знаю, есть ли у него
религия, и верить ли онъ во что нибудь, такъ гибки его пра-
вила и взглядъ на вещи. — Къ старости у него образовался из-
вестный взглядъ на вещи, но не на основания ни моральныхъ, ни
религхозныхъ правилъ, но на основанхи техъ случаевъ, которые
были счастхемъ въ его жизни. — Вы знаете, какъ онъ увлека-
тельно говорить. Эта способность содействуетъ гибкости его пра-
вилъ. Онъ ту же вещь въ состояния разсказать какъ милую и
умную шутку и какъ низкую подлость. Вообще онъ человекъ
страстный и любящхй прекрасное, но не въ отвлеченномъ, а въ
искуствахъ. — Главный две страсти его женщины и карты.2 —

Какъ онъ умелъ объигрывать людей до последней копейки
и оставаться имъ прхятелемъ, я решительно не понимаю. Онъ
какъ будто делалъ одолженхе людямъ, которыхъ обиралъ.

1 [удачливый человек.]

а Зачеркнуто: Охота побочная страстишка.
Игралъ ли онъ чисто или н’Ьтъ, я объ этомъ не стану божиться.
Знаю только то, что никогда во все время его игры никто ему
не см'Ьлъ делать никакого замечания. Онъ во всю свою жизнь
выигралъ больше 1% миллхона. — Своимъ обращенхемъ онъ
очень гордится въ дуигЬ и въ провинцхи действительно можетъ
прослыть и прослывалъ за человека высшаго круга. Я же тер-
петь не могу этотъ умъ клубный — смесь офицерскаго, игор-
наго, светскаго и трактирнаго. — Но впрочемъ, зачемъ такъ по-
дробно описывать его. Ежели вы прочтете до конца мои записки,
то, хотя и знаете его, познакомитесь еще лучше съ его задушев-
ной стороной. —

(У меня прежде еще были набросаны некоторый сцены
изъ моей жизни и все замечательные случаи въ моей жизни,
т. е., такхя случаи, въ которыхъ мне передъ собою нужно
было оправдаться. Вотъ изъ этихъ то отрывковъ и съ допол-
нениями собственно [8] для васъ написанными, и составились эти
записки.)

12 Августа 1833. — Былъ хороппй день. — Иванъ Карловичъ
разбудилъ насъ, какъ и обыкновенно, въ 7% часовъ.— Дет-
скхй верхъ разделялся на две половины площадкой, окружен-
ной точеными, но некрашенными перильцами, на которыхъ
лежали особыми кучками наши три курточки, панталончики
и манишки; подъ каждой парой стояли у старшего желанныя
сапоги, у меньшаго презренный башмачки. Съ одной стороны
площадки была наша спальня и класная. — Класная была
комнатка въ три маленькихъ окна, обвешанная съ одной сто-
роны старыми географическими картами, искусно подклеен-
ными К[арломъ] И[ванычемъ], съ другой стороны были две
полочки — одна наша, детская. На ней были всевозможный
учебныя книги въ переплетахъ и безъ, стоючи и лежа. Только1
две, не помню, какхя то переплетенный книги всегда чинно
стояли с краю, а потомъ пойдутъ низеньюя, болышя, обор-
ванные кусочки. Все туда же бывало нажмешь и всунешь, а то
иначе не отпускались въ садъ, покуда не приведешь въ поря-
докъ Бге ВгЫийкек. Другая полочка была занята вещами, для
употребления самаго Карла Иваныча. Были на ней 8 книгъ
•его собственныхъ и приобретенныхъ по случаю, частью во
время его жительства у насъ, частью еще у Спазиныхъ, отъ
которыхъ онъ перешелъ къ намъ 8 летъ тому назадъ. Въ числе
книгъ этихъ была Библхя, которую онъ читалъ по воскре-
сеньямъ. Географическхй словарь, который онъ часто читалъ,
и Анекдоты Фридриха Великаго, которые онъ редко выпускалъ
изъ рукъ. На этой же полочке стоялъ глобусъ, хлопушка для
мухъ изъ сахарной бумаги собственнаго изделхя, а Ьаз ]опг
изъ наклеенной картинки моднаго журнала и еще некоторые
вещи. На третьей стене висели 2 линейки — одна изрезанная

1 Зачеркнуто: истортя Карамзина.
для нашего употребления, другая новинькая, собственная
Карла Иваныча, которую онъ больше [9] употреблялъ не столько
для линеванхя, какъ для поощрения къ прилежанхю. Рядомъ
висела черная доска, на которой въ первомъ детстве нашемъ
Карлъ Иванычъ отмгЬчалъ большими крестами невоздержанхе
въ по стеле— за большой и кружк[ами] за маленькой, а въ то
время, о которомъ я пишу, отмечались очень дурныя поступки
вообще крестами, а гаалостей кружками. ПодлЪ этой доски
дверь въ спальню, надъ которой Карлъ Иванычъ мелом пи-
салъ обыкновенно свой календарь. Такимъ образомъ: М. И. М.1
5	6	7

и т: д. За дверью еще доска для чертежей, печка, а за печкой уже
известная стена съ картами. — Въ середине комнаты столъ съ
оборванной черной клеенкой, изъ подъ которой видны изре-
занные края. Кругомъ жесткхя деревянные табуреты безъ спи-
нокъ. — Въ этой комнате происходило наше образованхе. Всего
памятней мне одинъ уголъ между печкой и доской, въ которой
Карлъ Иванычъ имёль • дурную привычку ставить насъ на
колени. Какъ помню я заслонку этой печки, все ея качества^
и недостатки. Она неплотно затворялась; бывало, стоишь,
стоишь, думаешь, Карлъ Иванычъ забылъ про меня, огля-
нешься, а онъ сидитъ, читаетъ анекдоты Фридриха, и видно,
что ему такъ покойно, что онъ думаетъ, что и мне хорошо.
Оглянешься, говорю, и начнешь потихоньку закрывать и от-
крывать заслонку или ковырять штукатурку съ стены, но ежели
по несчастно да отскочить (чего и [не]'желаешь) большой кусокъ.
и съ хпумомъ упадетъ, одинъ страхъ, право, хуже всякаго нака-
занхя, оглянешься, а Карлъ Иванычъ все также сидитъ и
читаетъ Фридриха. Смотришь, вдругъ, о счастхе, начинаете
подвигать табакерку и нюхать табакъ. Это хорошхй признакъ.
Обыкновенно передъ темъ, какъ простить и прочесть нотацию,
онъ нюхаетъ табакъ. — Видъ изъ оконъ спальни былъ чудесный г
прямо подъ крайнимъ окномъ росла старая изогнутая рябина, за
которой виднелась [10] соломенная крыша старой бани, потомъ
акацхевыя, липовыя аллеи и речка, которая течетъ за садомъ.
Высунувшись изъ окна, видна была внизу направо терасса, на
которой сиживали все обыкновенно до обеда. Бывало покуда
поправляетъ Карлъ Иванычъ листъ съ диктовкой, выгля-
нешь и видишь черную голову татап и чью-нибудь спину и
слышишь внизу говоръ; такъ сделается грустно, досадно.
Когда, думаешь, перестану] я учиться, все бы сиделъ тамъ,
слушалъ бы, и, Богъ знаетъ, отчего, станетъ такъ грустно, что
и не заметишь, какъ Карлъ Иванычъ злится и делаетъ стро-
гхя замечанхя за ошибки. Изъ класной дверь вела въ спальню.1 2

1 [Моп1а$, Б1еп81ад, М1ШуосЪ — понедельник, вторник, среда.]

2 Зачеркнуто: Въ .этой комнат^ стояли наши три кроватки. Прежде
они были съ пологами, теперь только м'Ьста на ихъ углахъ для шестовъ,,
почернЬвпня отъ пыли.
Какъ можно забыть и не любить время детства! Разве можетъ
возвратиться когда-нибудь эта чистота души, эта невинная,
естественная беззаботность и эта возвышенная религхозно-
•сентиментальная настроенность, которыми я, не зная ихъ
цены, пользовался въ детстве? — Д’Ьти идеалъ совершенства,
потому что они им’Ьютъ две главный добродетели: невинную
веселость и безпредельную потребность любви. — Бывало какъ
-заставить насъ прочесть молитвы, уложить насъ въ чистень-
кхя постели Карлъ Иванычъ, вспомнишь или о томъ, что пха-
тап тогда-то плакала, или про несчастную свою исторхю, ко-
торую разсказ[ывалъ] Карлъ Иванычъ, станешь жалеть и такъ
полюбишь его, что увернешься въ одеяльце и плачешь, пла-
чешь. Господи, думаешь, дай ему счастхе и позволь мне пока-
зать ему свою любовь. — Где те смелыя [?] молитвы, то чув-
ство близости Богу. Где те чистыя слезы умиленхя? Оне не
•сохли на щекахъ моихъ. Прилеталъ Ангелъ Хранитель, ути-
ралъ ихъ и навевалъ сладкхя мечты нетронутому детскому
воображенью. Неужели жизнь такъ испортила меня, что на-
веки отошли отъ меня1 [11] восторги и слезы эти? — Съ другой
стороны площадки была первая комната нашего дядьки, въ ко-
торой жиль онъ, дядька, и лежали все наши вещи какъ шкапъ
съ платьями, колодки, вакса, самоваръ, охотничай снарядъ.
Ник[олай] Д. былъ охотникъ и поэтому былъ прхятелемъ
съ Карломъ Иванычемъ, который любилъ охоту и ходилъ
часто, но убивалъ редко. Карла Иваныча была следующая
комната. Въ ней была высокая постель, покрытая узорчатымъ
ваточнымъ одеяломъ, комодъ, столь съ вещами: чернильница,
вышитой кружочекъ, кошелекъ, зеркало и другой столь, рабо-
чий, на которомъ Карлъ Иванычъ клеилъ коробочки (ра-
бота, которую онъ очень любилъ и гордился оной) и по име-
нинамъ дарилъ въ нашемъ семействе. Надъ постелью висели
двое часовъ на кружкахъ и образъ Спасителя, шитой бисе-
ромъ, работы особы, которую Карлъ Иванычъ не называлъ, но
про которую съ улыбкой умалчивалъ. — Въ 7% вы встали,
•оделись и, по обыкновенно, пошли съ Карломъ Иванычемъ
здороваться внизъ. Батюшка съ матушкой сидели за чаемъ.
Матушка разливала чай, она была въ какомъ-то серомъ [?]
капоте съ маленькимъ вышитымъ воротничкомъ и безъ чепца
на голове; она не заметила насъ тотчасъ-же, видно было, что
•она чемъ-то очень озабочена; она пристально смотрела на кон-
чикъ самовара и не поворачивала крана, изъ котораго текла въ
чайникъ уже лишняя вода. Услышавъ громкое и обычное «съ
добрымъ утромъ» Карла Иваныча она опомнилась и стала съ
нами здороваться. У насъ въ семействе целовались1 2 рука въ
руку. Какъ хороши были все движенхя матушки, какъ она

1 По написанному на 10 странице тексту рукой Л. Толстого написано:
Когда объявить отъездъ.

2 Написано: целоваться.
умела придавать цЪну всякому своему движению. Поцело-
вавши мою руку, она взяла меня за голову и откинула назадъ,
посмотрела и поцеловала еще разъ въ глаза. «Хорошо ли спали
дети, Карлъ Иванычъ? Я у васъ поздно вечеромъ [?] слышала,
кто-то ходилъ, однако я посылала Машу, она мне сказала, что
никого нётъ, а я слышала шаги имянно въ классной. — Это вы
верно Карлъ Иванычъ?»

[12] Бедный Карлъ Иванычъ, какъ онъ сконфузился! Я-же,
о детская невинность, сталъ разсказывать, какъ я виделъ
во сне, что будто Карлъ Иванычъ съ Марфой ночью взопхелъ
въ класную, взялъ тамъ забытую ермолку, заглянулъ къ намъ
и пошелъ съ ней въ свою спальню. Карлъ Иванычъ загорелся,
готовъ уже былъ и признаться въ грехе, какъ шашап, начавшая
съ удовольствхемъ слушать разсказъ моего сна, вдругъ удержала
улыбку и спросила такъ естественно и такъ мило: — «Что вы
были у папа, дети? Володя, скажи папа, что, ежели онъ можетъ,
чтобы зашелъ ко мне, когда на гумно пойдетъ, да пошли ко мне
Никиту, ежели онъ тамъ». Въ то время, какъ шашап это го-
ворила съ видимымъ намеренхемъ перебить Карла Иваныча
речь, онъ, бедный, конфузился, а я неумолимо вопрошающимъ
взглядомъ смотрелъ на него. Машап встала, подошла къ пяль-
цамъ, позвонила, велела убирать со стола, расположилась шить
и сказала Карлу Иванычу съ улыбкой: «нынче, хотя и суббота,
(она знала, что въ табельные дни мы повторяли все зады, что
составляло страшную даже невозможную работу) но отпустите
детей пораньше». Карлъ Иванычъ изъявилъ мычанхемъ согла-
сие, оглянулся на насъ, и мы пошли къ папа.

Пройдя комнату, такъ называемую, офицъанскую, мы взошли
въ кабинетъ Папа. Онъ стоялъ подле письменнаго стола и, по-
казывая на бумаги, запечатанные конверты, кучки денегъ,
горячился и что-то толковалъ прикащику Никите Петрову, ко-
торый на обычно[мъ] своемъ м-есте, подле барометра, разста-
вивъ ноги на приличное раз[стоянхе], валоживъ руки назадъ
и приводя за спиною пальцы въ движенхе темъ быстрее, чемъ
более горячился [13] папа, спереди не выказывалъ ни малей-
шаго знака безпокойства, но, напротивъ, выраженхемъ лица вы-
казывалъ совершенное сознайте своей правоты и вместе съ темъ
подвластности. Папа, не отвечая даже на «съ добрымъ утромъ»
Карла Иваныча и не оглянувшись (что тогда мне казалось
необыкновенно дерзкимъ поступкомъ), сказалъ только, сде-
лавъ движенхе къ намъ рукою: «Сейчасъ, Карлъ Иванычъ,
погодите дети» и продолжалъ къ Никите: «Ахъ, Боже мой
милостивой, что съ тобой нынче Никита», и папа дернулся пле-
чомъ по привычке и слегка покраснелъ. «Этотъ конвертъ со
вложенхемъ 800 рублей»... Никита подвинулъ счета, кинулъ
800исказалъ: «слушаю-съ». Папа продолжалъ: «для расходовъ
по экономхи, понимаешь? Деньги, которыя получатся изъ Ха-
баровки, подашь Княгине» Здешнхя доходы: за мельницу ты
долженъ получить 400 рублей, такъ? Залоги должны поступить
изъ казны 8,000, такъ?» Никита продолжалъ кидать на кости.
«И вообще всё доходы съ Краснаго и съ Малаховки [?], за
вычетомъ уплаты въ совЬтъ пришлешь ко мн'Ь, теперь же въ
конторЪ у насъ 21,000, такъ?» Никита см'Ьшалъ счеты и по-
ложилъ 21 тысячу. «Эти деньги, исключая 1000 р., который
ты употребилъ на жалованье себЪ и дворовымъ людямъ, я
возьму съ собою. Этотъ же конвертъ ты знаешь?» Я посмотр'Ьлъ
на надпись пакета. На немъ было написано: «Карлу Ивановичу
Келеру». — Папа, должно зам’Ьтивъ, что я прочелъ то, чего мнЬ.
знать не нужно, взялъ меня за плечо и показалъ мн’Ь наира-
вленхе прочь отъ стола, продолжая говорить. Я понялъ, что
это и ласка и замечайте, поцЬловалъ эту руку [14] и пошелъ
къ дверямъ терасы, у которыхъ русачей повалкой, зажмуривъ
глаза, на солнц'Ь лежала любимая борзая сука Милка. Я весьма
сконфуженной сталь гладить ее, думая совсЬмъ о другомъ.
Отчего нынче мы были допущены присутствовать при занятхяхъ
съ Никитою папа, на которые я смотрЬлъ тогда, какъ на что-то
гораздо выше занятхй дипломатическихъ кабинетовъ, какъ на
занятхя, недоступный никому, кромЬ папа и Никиты. Потомъ
что бы значилъ этотъ пакетъ К[арла] И[ваныча]? Папа сказалъ:
«прислать ко мнЬ», стало быть онъ Ьдетъ. Куда? Надолго-ли?
СовЬщан1е-же продолжалось. Со стороны папа съ видимымъ
нетерпЬнтемъ — онъ не любилъ говорить при чужихъ — онъ
краснЬлъ и подергивался чаще и чаще. Никита же перемЬнилъ,
наконецъ, выражение тупоумгя, съ которымъ онъ считалъ нуж-
нымъ слушать приказанхя господина, какъ бы говоря: «Извольте
говорить, языкъ безъ костей, но все это не такъ, а вотъ я вамъ
скажу какъ», на выражен!е, обыкновенное Русскому человЬкуг
ума и смЬтливости и, смЬшавъ все на счетахъ, началъ: «Вы из-
волили говорить, въ совЬтъ заплатить съ мЬльницы залоговъ
и доходовъ. Мельникъ приходилъ, говорить: «Ради Бога повре-
мените, помола не было, денегъ н’Ьтъ, несчастнымъ человЬкомъ
сдЬлаете, дайте поправиться, я, дескать, буду еще вамъ платель-
щикомъ». И въ самомъ дЬлЬ, сударь, ежели намъ его снять,
найдется ли еще по той ц’ЬнЬ. На счетъ залоговъ Секретарь
Иванъ Аф[анасьевичъ] говорилъ мнЬ [15] въ середу, что дескать
доложи А. М., покуда не получится квитанщя въ доставкЬ,
Журналъ составить нельзя. Я, хотя безъ вашего прикаэанхя,
приказалъ два воза муки насыпать въ городъ И[вану] Афа-
насьевичу] свести воскресеньи, да БЬляева поблагодарить
нужно. Богъ дастъ, черезъ м'Ьсяцъ и охлопочу, а въ Сов’Ьтъ
сами изволите знать, срокъ 14. Новыхъ доходовъ до уста-
новки ц’ЬнЬ трогать нельзя». Видно было, что у Никиты
запасъ аргументовъ еще былъ большой, но Папа остановилъ
его. «Я распоряжений своихъ не переменю, но ежели въ по-
лученш будетъ задержка, тогда возьмешь въ совЬтъ платить
изъ Хабаровскихъ денегъ. Я КнягинЬ самъ скажу».—-Никита
только сказалъ «слушаю-съ», но въ выражены голоса видно было
торжество победы— ему только и нужно было. Хабаровка было
одно изъ им’Ьнгй матушки, и Никита любилъ, когда, случалось,
въ пользу своего им'Ьепя папа бралъ изъ ея денегъ взаймы. —
Отецъ мой во вс'Ьхъ случаяхъ жизни былъ человекъ нереши-
тельной. — Онъ считалъ неблагороднымъ пользоваться день-
гами женщины, которая его любила; брать деньги даже взаймы
ему нельзя было, потому что онъ былъ игрокъ; вмёсте съ темъ
онъ часто пользовался ими. Теперь, наприм^ръ, предлагая этотъ
разсчетъ Никите, онъ зналъ, что тотъ не найдетъ другаго спо-
соба устроить все, какъ взять изъ денегъ Княгини. — Ему нужно
было, чтобы кто нибудь выказалъ необходимость сделать это,
и тогда уже совесть его была покойна. Займы-же эти совер-
шались очень часто и, разумеется, безъ платежа, потому что
или отецъ [16] игралъ, или клалъ деньги на хозяйство, что онъ
однако, надо отдать ему справедливость, всегда делалъ очень
дельно. — Окончивъ дела съ Никитой, Папа обратился къ намъ.
«Ну, дети, въ последн1й разъ вамъ нынче учиться у Карла Ива-
ныча, —нынче въ ночь едемъ въ Москву: уже вы большее ребята
стали, пора вамъ серьезно работать и утешать свою шатап.
Она теперь остается здесь, и одна для нея будетъ радость —
это знать, что вы умны, учитесь хорошо, и вами довольны».

Хотя по приготовленхямъ, который мы недели за две могли
заметить, мы и догадывались, что должно случится что-нибудь
особенное, но эта неожиданная новость ошеломила насъ. Во-
лодя, поцёловавъ руку Папа и помолчавъ немного, опомнился
и сдержанными голосомъ, за которымъ слышны были слёзы,
передалъ поручеше шатап. Вася разревелся. Я не двигался съ
места, мне стало очень, очень жалко оставить шатап, вместе
съ темъ мысль, что мы стали болыше, и что я могу утешить
шатап, прхятно пощекотала мое тщеславхе. «Ежели мы нынче
едемъ»—подумалъ я—«стало быть классовъ не будетъ, какъ
я радъ; а впрочемъ лучше бы векъ учиться, да не оставлять
шатап и не обижать беднаго Карла Иваныча — онъ и такъ
очень несчастливъ».

Тысячи такого рода противоречащихъ мыслей мгновенно
мелькали въ моей разстроенной голове, и я стоялъ, не двигаясь,
съ болыпимъ вниманхемъ наблюдая быстрое движенхе пальцевъ
Никиты... Сказавъ еще несколько словъ съ Карломъ Ива-
нычемъ, о положении барометра и приказавъ Никите не кор-
мить собакъ, чтобы после обеда на прощанья выехать послу-
шать молодыхъ гончихъ, папа противъ моего ожиданхя ото-
слалъ насъ учиться, [17] утешивъ однако темъ, что вечеромъ
обещался взять на охоту.— Грустные и разстроенные, пошли
мы подъ предводительствомъ еще более разстроеннаго Карла
Иваныча, ожидавшаго отставки, учиться.—Ученье шло плохо.
Одинъ Володя, который всегда былъ твердъ, хотя и не повес-
ничалъ по обыкновенхю и былъ бледенъ, учился, какъ и всегда:

8 Л. Н. Толстой, т. 1.

113
вей старые дхалоги повторилъ прекрасно и подъ диктовку сдй-
лалъ только одну ошибку. Вася былъ такъ разстроенъ, что
отъ слезъ, который безпрестанно набирались ему въ глаза, не
могъ читать и отъ рыданхй не могъ говорить, подъ диктовку-
же отъ слезъ, который, падая на его тетрадь, мйшались съ
чернилами, надйлалъ такихъ кляксъ, что ничего нельзя было
разобрать, какъ будто онъ писалъ водою на оберточной бума-
гй.— Карлъ Иванычъ, находясь сильно не въ духй, поставилъ
его въ уголъ, твердилъ, что это упрямство, кукольная комедтя,
что надобно дать ему «шампанскую мушку» и требовалъ, что[бы]
онъ просилъ прощешя, тогда какъ бйдный мальчикъ отъ слезъ
не могъ выговорить слова. —

Я, какъ и всегда, учился дурно, и поэтому не обратилъ
на себя особаго внимания Карла Иваныча, который безпре-
станно ходилъ въ комнату дядьки, и мнй слышно было, какъ
онъ повйрялъ ему вей несправедливости нашего дома про-
тивъ него, и какъ не умйли цйнить его услугъ и привязан-
ности. —

Я сочувствовалъ его горю, и мнй больно было, что два
лица, которыхъ я люблю одинаково, — отецъ и Карлъ Ива-
нычъ— не поняли другъ друга. Даже въ моихъ рукахъ вйсы
правосудия покачнулись бы на сторону Карла Иваныча. Въ ка-
бинетй же, который былъ прямо подъ нашими окошками, мнй
слышны были голоса папа и шатан, которые говорили громко,
что [13] рйдко случалось съ шашап. Теперь-же она говорила
съ болыпимъ воодушевленхемъ и, какъ я могъ замйтить, про
насъ.—

Впослйдствш я узналъ отъ Мими, Любочкиной гувернантки,
въ чемъ состоялъ этотъ разговоръ. —

Случалось мнй слышать и читать, что по устройству дома,
расположентю комнатъ какъ-то можно узнавать характеръ
хозяина. Этого я не знаю и не умйю, но что я всегда замй-
чалъ, такъ это отношения двухъ людей между собою по рас-
положенно комнатъ, ежели они оба живутъ въ одномъ домй,
въ особенности въ деревнй. —

Когда живутъ мужъ съ женою въ одномъ домй, можно за-
мйтить по расположенно дома, кто изъ нихъ первое лицо. По
выражение одного милаго остроумного французского писотеля:
Воп8 1’ашШё, сошше йапз 1’ошоиг, И у а йеих сбЪёз; Гип
Хепй 1а ]’оие е€ ГаиЪге ешЬгаззе.1 Въ отношенхяхъ отца съ ма-
терью первый подставлялъ щеку, а вторая цйловала. — У кого
на половинй было больше окошекъ, были веселйе комнаты, изъ
чьихъ окошекъ былъ лучше видъ? чья прислуга была лучше
помйщена? къ кому входъ былъ красивйе и покойнйе? отъ
чьей половины были ближе фортепианная, бильярдная, выходъ

1 [В дружбе, как и в любви, две стороны; один подставляет щеку, дру-
гой — целует.]
въ садъ? на чьей половинЬ больше сиживали? где принимались
общхе гости? гдЬ былъ каминъ? на чью половину приносили
кактусъ Грандифлору, когда старый садовникъ объявлялъ съ
приличною спокойною важностью, что завтра будетъ въ цвету?
къ чьимъ окошкамъ подводили мЬдвЬдя, и сбирались дЬти и
дворня? — Все эти преимущества были на половинЬ папа. Я
ув'Ьренъ, что никогда ни папа и т’Ьмъ мЬнЬе татап, [19] въ го-
лову не приходило подумать объ этой несправедливости, даже
сама татап, которая всему умела дать изящный колоритъ, без-
престанно придумывала новыя улучшения на половине папа и
никогда не думала о своей. — Отецъ мой деликатенъ, вЬжливъ,
когда того требуютъ приличхя, но того внутренняго безсозна-
тельнаго чувства нЬжной деликатности, которая бы указала ему
на это, онъ не имЬлъ. Съ другой женщиной онъ, бывши такимъ
же, какимъ и былъ съ татап, могъ бы называться самымъ вни-
мательнымъ и нЬжнымъ супругомъ, но съ Машап онъ былъ
грубъ, напримЬръ Машап рЬдко звала его къ себЬ — она
боялась, не помешать бы ему; онъ же всегда, когда ему было
нужно видеться и ему нельзя было идти самому. — Случалось,
что онъ не сейчасъ приходилъ, когда татап звала его, и тогда
она сама шла къ нему въ кабинетъ, боясь, не занять ли онъ
или не огорченъ ли. Въ этотъ день случилось также — татап
пришла сама къ нему, только что мы ушли.

Мн'Ь кажется, что отецъ дЬлалъ это сознательно, испыты-
вая свою власть и приучая ее къ ней. Машап была благородно
горда, и поэтому не тщеславна, онъ же только тщеславенъ.,
Поэтому никогда ни въ чемъ онъ не задЬвалъ ея гордости, а,
напротивъ, уступалъ ей. Тщеславтя же его она вовсе не заме-
чала, и они жили мирно.

— Что объявилъ ты дЬтямъ, топ сЬег?1 — спросила татап,
усевшись на диванъ.

— Да, очень огорчены бедняжки — и, усаживаясь опять
передъ столомъ, съ котораго Никита, наконецъ, понявши все
приказанхя, взялъ конверты, бумаги и деньги и скромно вы-
шелъ: «Ну теперь, слава Богу, все кончилъ, остается только
самое трудное, уговорить тебя успокоиться и не грустить».

Матап только что хотела [20] отвЬчать съ грустнымъ выра-
женхемъ лица: «Послушай, АТехапйге»... онъ перебилъ ее. —
«Да, з7ах нпе рпёге а уоиз Мге,1 2 можетъ деньги съ залоговъ
получатся нескоро, такъ ]7а1 огйоппё а Никита <1е з’айгеззег
а уоиз,3 пожалуйста, ты дай ему тогда для Совета, сколько
нужно, изъ Хабаровскихъ денегъ. Вёз ци’П гесеуга Гаг§еп1,
(1оп1 ]е уоиз раг!е, П уоиз...» 4

1 [мой дорогой?]

2 у меня к тебе просьба,]

3 я приказал Никите обратиться к тебе,]

4 Как только он получит деньги, о которых я тебе говорю, он тебе....]
— Ахъ пожалуйста перестань, это ей Богу смешно, я у тебя
“всегда беру, не спрашивая, — а ты безпрестанно говоришь о
отдавать и взаймы. Разве я не знаю, сколько теперь будетъ
стоить денегъ ехать въ Москву, определить детей.

Папа имелъ дурную привычку перемешивать французсктя
слова, так1я слова, которыя онъ очень хорошо могъ сказать
по-Русски, съ Русскими, въ особенности, когда онъ говорилъ
вещи трудный. (Трудными словами я называю такхя, которыя
не говорятся тотчасъ, какъ приходятъ въ голову, а которыя
знаешь, что долженъ сказать и передъ которыми, чтобы вы-
говорить ихъ, происходить внутренняя борьба.)

Бедная Махпап продолжала: «Мне съ тобою нужно серьезно
поговорить, Акхапдге». «Нужно серьезно поговорить» всегда
говаривала татап, когда ее бывало не слушаетъ отецъ и хочетъ
заговорить ее, — закидать словами, когда она обдумала вещь
и не хочетъ спорить и разговаривать, и хочетъ ясно высказать
свою мысль, но это «серьезно поговорить» она говорила такимъ
тономъ,—который значилъ: «хоть разъ выслушай меня». Когда
шатап хотела, и дело шло о вещи близкой ея сердцу, она
говорила такъ ясно, такъ логически и вместе такъ женски
красноречиво, что невозможно было противустоять ей. Одно
только было оружте противъ ея доводовъ это нежность: надо
было расчувствовать ее, а она была такъ восприимчива и пылка
и такъ сильно любила отца, что это было ему нетрудно, —
тутъ-же все [21] забывалось. Настаивать въ другой разъ у ней
не достало бы силы. Отецъ безсознательно чувствовалъ свое
преимущество и всегда употреблялъ его.—

«Хотя ты уже решился и говоришь, что все кончено, выслу-
шай меня пожалуйста въ последний разъ. Я обязана передъ
Богомъ думать о судьбе моихъ детей. Твои планы насчетъ
детей — отдать ихъ въ комерческое училище, послать ихъ за
границу, дать имъ “капиталъ и сделать ихъ комерщантамп
большой руки — такъ ли?—мне не по душе, я откровенно
скажу, я боюсь. Ты хочешь, чтобы они были темъ, чего у насъ
въ Россш нетъ. Знаю, знаю, ты будешь мне приводить при-
меры молодыхъ людей, которыхъ я много видела за грани-
цей— тамъ это очень хорошо, и у насъ можетъ быть, но со
временемъ только. И сколько можетъ быть имъ неудачь на
этой дороге, неудачь такихъ, отъ которыхъ имъ нельзя бу-
детъ подняться. Не выдержи курса (шатап такъ говорила),
нашали молодой человекъ, у котораго есть имя въ универси-
тете, сколько у него есть дорогъ—военная служба, хозяйство,
выборы, но тутъ — все пропало».

— Отчего-же все пропало, сйёге атхе?1 Разве они не будутъ
иметь капитала, съ которымъ въ нынешнемъ веке все можно
сделать.

1 [дорогой друг?]
— Постой, дай мн’Ь тебк сказать. Ты говорить* «капи-
таль». Разв’Ь онъ есть у нихъ?

— Все равно, что есть: онъ будетъ.

— Полно, А1ехап(1ге, ты меня заставляешь говорить в^щи,
о которыхъ грустно вспоминать. Ты самъ знаешь, что своимъ
состоянхемъ ты для нихъ располагать не можешь, я знаю, что
ты для нихъ все готовъ сд'Ьлать. Я тоже — ихъ мать, и не могу
имъ ничего оставить. Изъ доходовъ, ты говоришь, въ нисколько
л'Ьтъ составится небольшой капиталъ для нихъ, но что это за
состоянхе для 3 д’Ьтей, которыя не имЪютъ ни имени [?] ни род-
ных [?]. Притомъ же разв^ можно отвечать, что я проживу
такъ долго.

— Роигдиох раг1ег <1е сез скозез, скеге атхе, уоиз затея 1ез
гахзопз, роигдиох П ез1 хтроззхЫе <1е Ганге аиЬгешепй.1

Отецъ прошелся по комнат’Ь и скль [22] опять на кресло. Ни-
сколько минутъ они молчали. Матап опять продолжала: «Н’Ьтъ,
я не вижу, отчего ты не возьмешь векселей отъ меня. Отецъ
опять всталъ и, покрасн'Ьвъ и подергиваясь: «Ке гетепопз раз
зиг се зи]е1, та скеге. Д’ах <111 — онъ сдклаль ударенхемъ на
этомъ слов’Ь — дне с’ез! ипе скове, дие ]е пе Тегах ]атахз».2

Матап тоже встала и, взявъ его за руку, начала говорить съ
сильнымъ жаромъ, что съ ней р’Ьдко бывало: видно было, что
она решилась. Я воображаю, какъ она была хороша въ эту
минуту. Какъ покрылось легкой краской ее прекрасное лицо,
какъ загорались ее черные умные глаза. (Мими, которая под-
слушивала и подсматривала въ щелку, говорила, что это одинъ
разъ только она вид’Ьла, что татап высказала всё, чтб у нее
было на сердце.)

— Я, 14 л'Ьтъ живя съ тобой, совершенно счастлива, я не
раскаиваюсь въ томъ, что осудили бы другхе люди, потому что
это суждено было Богомъ. Ежели бы мнЬ Богъ позволилъ
избрать новую жизнь, я только просила бы прожить сначала
эти 14 л’Ьтъ опять также безъ всякой перемкны. Ежели я по-
жертвовала, какъ говорятъ, для тебя общественнымъ мн’Ьнхемъ,
то эта жертва только усиливаетъ мою любовь и благодарность
за твою любовь ко мн’Ь3—я жертвы этой не чувствую. Я была
совершенно счастлива, говорю я, но участь д’Ьтей, за которую
я боюсь, не знаю почему, тревожить меня. Я на д*Ьтяхъ ожи-
даю наказанхя за свою любовь, страсть, и это наказанхе бу-
детъ для меня ужасно! Я могла всЬмъ жертвовать для своего
счастья, когда на мн’Ь не лежала обязанность матери; но те-
перь я мать!—

Ты говоришь про причины, которыя не позволяютъ теб-Ь

1	[Зачем говорить обо всём этом, дорогой друг; ты знаешь основание,
почему невозможно поступить иначе.]

8	[Дорогая, не будем вновь возвращаться к этому вопросу — я сказал,
что я никогда этого не сделаю.] ’

8	Написано: къ тебЬ.
сдЬлать того, о чемъ я прошу тебя. Я знаю, что ты благороденъ,
но ты дурно понимаешь [23] благородство. Это эгоистическое
дурное чувство, то чувство, которое мЬшаетъ тебЬ взять отъ
меня векселя. Ты и я мы должны сдЬлать это, иначе на насъ
ляжетъ обвиненхе дЬтей и гнЬвъ Бога. Ты боишься молвы.
Напрасно. Судьба дЬтей твоихъ такъ важна, что я бы на тво-
емъ мЬстЬ забыла бы о молвЬ и о ложныхъ правилахъ чести,
я бы всЬмъ прямо сказалъ, что я дЬлаю, и пускай обвиняютъ,
не понимаютъ меня. Это дЬло такъ важно, такъ велико, что
нельзя, я не понимаю, какъ думать объ осуждены!—

— Успокойся, мой другъ, я сдЬлаю все, что ты хочешь, какъ
ни больно мн’Ь это будетъ.

— Сколько разъ просила я тебя просить Государя объ уза-
конении нашихъ дЬтей, или сдЬлать сдЬлку съ Княземъ. Ты
не соглашаешься на это. Я знаю отъ чего. Опять отъ того,
что ты благороденъ и деликатенъ, но ты не знаешь того чувства
матери и того страху сдЬлать несчастте дЬтей, который за-
ставляетъ меня говорить вЬщи, о которыхъ больно вспоминать,
о которыхъ я не думала, но чувствую, и о которыхъ ты ни-
когда не думалъ. Я твоя жена передъ Богомъ, но тебЬ больно
сказать передъ всЬми, что связь наша незаконная; ты боишься
оскорбить меня, говоря и напоминая объ этомъ. Ты ошибаешься,
твое благородство ввело тебя въ ошибку. Мн'Ь легче слышать,
когда ты говоришь прямо, откровенно обо мн'Ь и моей страсти,
ч'Ьмъ когда ты говоришь такъ, что я вижу, ты боишься затро-
нуть нЬкоторыя струны, какъ будто они постыдныя. Я давно
уже дала себЬ и Богу отчетъ въ своемъ поступкЬ, [24] я ни-
чего не боюсь! Проси Государя узаконить дЬтей, говори прямо
обо мн’Ь — мн'Ь легче будетъ. — Да, А1ехаш1ге, теперь только,
когда я начинаю предвидЬть участь моихъ дЬтей, я начинаю
раскаиваться. —

И Машап заплакала, ей больно было, что она увлеклась и
невольно оскорбила отца. Онъ тоже былъ растроганъ, слезы
были у него на глазахъ.

— Какъ можетъ раскаиваться ангелъ, прости меня. Прика-
зывай мнЬ, и я буду исполнять. — Это были только слова. —>
Но татап уже перешла отъ настроенности высокаго материн-
скаго чувства къ исключительному чувству любви къ одному
человЬку. Отецъ просилъ простить его, ежели онъ виноватъ;
обЬщалъ исполнить все, ежели будетъ возможно; увЬрялъ въ,
любви, просилъ забыть этотъ тяжелый для него разговоръ. На-
рисовалъ ей блестящую картину нашей молодости въ его духЬ,
говорилъ, что перемЬнить теперь этаго невозможно, но что,
бывши въ МосквЬ, онъ будетъ хлопотать о узаконены насъ, воз-
вратившись, возьметъ отъ нее вексель (онъ надЬялся выиграть
довольно, чтобы отъ себя дать намъ достаточный капиталъ).
Машап не имЬла, какъ я говорилъ, силы возвратится къ преж-
нему разговору и ослабЬла подъ припадкомъ нЬжности. Судьба
наша осталась въ рукахъ отца, котораго р'Ьшенте зависало отъ
хорошей или дурной вены два вечера въ клу[бе].

Долго еще сидгЬли мы наверху, долго безсмысленно [25] смо-
тр’Ьлъ я въ книгу дхалоговъ. Карлъ Иванычъ былъ такъ взвин-
ченъ, что и решительно, кажется, никогда не хот^лъ кончить
несноснаго класса. Онъ безпрестанно сердился, сморкался,
б^галъ к Н[иколаю] Д. жаловаться на вс^хъ и на все и даже
зажмуривалъ глаза, когда мы ему говорили наши уроки, что
было всегда признаномъ очень дурнымъ для насъ.

Онъ даже сказалъ, что мы не дети, а медведи, и что такихъ
детей ни въ Саксонам, где онъ жилъ у богатаго отца, который
былъ арендаторомъ, ни у Енералъ-Спазинъ, [у]кого онъ жилъ
не такъ, какъ у насъ — не какъ учитель, а какъ другъ, въ до-
казательство чего онъ приводилъ то, что Генералъ ничего не
предпринималъ, не посоветовавшись съ нимъ. О причинахъ
же, которыя заставили его оставить счастливую жизнь въ Са-
ксонти и у Спазина, онъ умалчивалъ. Впрочемъ, заключилъ
онъ, когда совесть чиста, то нечего бояться, и что онъ не ожи-
далъ благодарности никогда и знаетъ очень хорошо, чьи это все
штуки (Мими). Онъ желалъ счастья этимъ людямъ, ему же было
все равно, и онъ полу-отчаяннымъ полу-грустнымъ жестомъ по-
казывалъ, что онъ многое бы могъ сказать, но не стоить того.

Уже было безъ четверти часъ (а въ часъ ровно садились обе-
дать). Карлъ Иванычъ не одевался, и не по чему решительно
нельзя было заметить, что онъ скоро намеренъ кончить. Изъ
буфета долеталъ уже до насъ стукъ тарелокъ. Я слышалъ, какъ
папа велелъ давать одеваться. Виделъ, какъ прошла дворовая
женщина мыть тарелки. Слышалъ, какъ въ столовой [26] раз-
двигали столь и уставляли стулья. Скоро, скоро позовутъ насъ.
Одно только можетъ задержать. Я виделъ, какъ после разго-
вору въ кабинете шатап, Мими, Любочка и Юзинька пошли въ
садъ и не ворочались. Но вотъ, кажется, виднеются ихъ зон-
тики. Нетъ, это Мими съ девочками. Ахъ! да вонъ и Матап
идетъ. Какъ она тихо идетъ и какая грустная, голубушка.
Зачемъ она не едетъ съ нами? А что, ежели мне сказать папа,
что я не за что безъ нее не поеду, обнять ее и сказать: «Умру,
папа, а съ шатап не разлучусь». Ведь верно онъ меня оставить,
и тогда мы съ Машап и съ Любочкой будемъ всегда, всегда
вместе жить, я дома, буду учиться, буду писать братьямъ,
а потомъ, когда выросту большой, дамъ Карлу Иванычу до-
микъ, онъ будетъ жить всегда въ Красномъ, а я поеду служить
и, когда буду генераломъ, женюсь на Юзиньке, привезу его
родныхъ изъ Саксонии, или нетъ, лучше я . ему дамъ денегъ,
и пускай онъ едетъ. Много мечталъ я о генеральскомъ чине,
о Саксонии и о любви. Машап, которая за то, что я съ ней оста-
нусь и буду генераломъ, будетъ любить больше всехъ братьевъ.
Какое гадкое эгоистическое чувство! —

Ну сейчасъ позовутъ обедать. Вотъ дворецкий Фока съ салфет-
кой на рукй идетъ въ садъ искать Матап и докладывать, что
кушанье готово. Какой онъ смйшной [?]всегда въ черномъ сер-
тукй, въ бйломъ жилетй и плешивый. Какъ это онъ не видитъ
шатал, она на середней дорожкй идетъ, а онъ бйжитъ къ оран-
жерей. Ну, наконецъ, [27] нашелъ, чуть чуть не упалъ. А вотъ и
насъ идутъ звать. Слава Богу. — Я никакъ не могъ угадать од-
нако, чьи были шаги, которые приближались по лйстницй. Уже
не говоря о братьяхъ, я по походкй могу узнавать всю прислугу.
Мы вей съ любопытствомъ смотрйли на дверь, въ которой нако-
нецъ показалась совершенно незнакомая намъ фигура. Это былъ
человйкъ огромнаго роста съ длинными, но рйдкими, полуей-
дыми волосами, съ широкимъ, изрытымъ оспою лицомъ, съ
рйдкой ейдой бородой, кривой на одинъ глазъ и одйтый въ
платье, между подрясникомъ и кафтаномъ, съ палкой больше
своего роста въ рукй. — И-ихъ, птички вы мои, птичкиI!
Самка скучаетъ, грустить, а птички выросли, въ поле летятъ.
Не видать ей птенцовъ своихъ, велики, умны стали; а коршунъ
ихъ ваклюетъ, бйдняжекъ. На могилй камень, на сердце сви-
нецъ. Жалко! Охъ больно,—и онъ сталъ плакать, утирая дйй-
ствительно падавппя слезы рукавомъ подрясника. — Голосъ
его былъ грубъ и хриплъ, рйчь безсмысленна и несвязна, но
интонащи были такъ трогательны, и безобразное лицо его при-
нимало такое откровенно печальное выраженхе, что нельзя было
смотрйть на него и слушать безъ учасття. Это былъ юродивой
Гриша, который хаживалъ еще къ бабушкй (маменькиной
матери) въ Петербургй и очень любилъ ее, когда она была
еще малюткой и, отыскавъ ее здйсь, пришелъ полюбоваться
птенцами ея, такъ онъ поэтически называлъ насъ, дйтей. «Аты
дуракъ, вдругъ сказалъ онъ, обращаясь къ Карлу Иванычу,
который въ это время одйвался [28] и надйвалъ помача, «хоть ты
на себя ленты надйвай, а все ты дуракъ — ты ихъ не любишь».
Карлъ Иванычъ былъ въ скверномъ положенш: сердиться на
сумасшедшаго ему было совйстно, сносить его глупыя слова
ему тоже не хотйлось.

— Баз 1еЫ1е посЬ,1 подите внизъ, я васъ не желаю видйть,
не ваше дйло, любить ли, не любить. Онъ говаривалъ всегда вы
и по Русски, когда сердился, и говорилъ очень дурно. Но я,
приводя его рйчь, не коверкаю словъ, какъ онъ коверкалъ,
потому что такого рода коверканье ничего мнй не напоминаетъ,
кромй плоскихъ разсказовъ про Нймцевъ, которые безпрестанно
вей разсказыва[ютъ], и вей слушаютъ съ стыдомъ за тйхъ, кто
разсказываетъ. — Наконецъ, давно желанный и пунктуальный
Фока пришелъ и къ намъ и объявилъ, что кушанье готово, и мы
пошли. Гриша, стуча костылемъ и продолжая говорить разную
нелйпицу, пошелъ за нами. Въ столовой для него былъ накрыть
особой стодъ, по его неопрятности, и потому что онъ йлъ пост-

1 [Этого еще не доставало,]
ное — все это по иждивение татап. ВсЬ уже собрались въ
гостиной. Матап съ папа ходили рука объ руку по гостиной,.
Мими важно сидела на одномъ изъ креселъ симетрично подъ
прямымъ угломъ, примыкавшимъ къ дивану, подле нея съ од-
ной стороны сидела Любочька, которая, как только мы взо-
шли, бросилась целоваться съ нами, съ другой Юзинька, ко-
торой тоже очень хотелось вскочить и подбежать къ намъ, но
это было несогласно съ этикетомъ Мими. Мы должны были по-
дойдти сначала къ Мими и сказать «Ъоприг, Мшшипотомъ...

нетъ, решительно не помню, какъ я здоровался съ Юзой,
целовалъ или нетъ. Не помню. Помню только то, что я при
Мими никогда отъ души не говорилъ съ' этой чудесной, бело-
куренькой, [29] беленькой, чистенькой девочкой Юзой. Не-
сносная Мими безпрестанно приставала, оглядываясь на папа.
«Раг1ез йопс Ргап^ахз».1 А тутъ-то какъ на зло такъ и хоте-
лось болтать по Русски. Какъ ни говори, а родной языкъ
всегда останется роднымъ. Когда хочешь говорить по душе,
ни одного французскаго слова въ голову нейдетъ, а ежели
хочешь блеснуть, тогда другое дело. Я тогда только выучился
говорить хорошо, т. е. говорить какъ на природномъ языке,
а то ведь прежде только переводилъ Русскхя мысли по Фран-
цузски, когда понялъ, что это считается достоинствомъ хорошо
говорить, а не смотрелъ на это, какъ на придирку злой Мими,
какъ на фразу, которая попортила много детской моей крови :
«Мапдег йопс йи рат» 2 (за обедомъ), «опять хлеба не ешь»
и т. п. Отчего девочки раньше лучше говорятъ? Оттого, что
у нихъ раньше является тщеслав1е. Пошли въ столовую, боль-
ппе впереди, такъ что мы, дети, оставшись сзади, успели пере-
кинуть между собою, мальчики и девочки, несколько пртят-
ныхъ словъ, прхятныхъ темъ, что нельзя было ихъ сказать при
всехъ: «После обеда на охоту папа едетъ». — «Васъ беруть?»—
«Да, — верхомъ, а васъ?» — «Не знаю. Попроси мамашу». —
«Нельзя», «Постараемся».

За обедомъ между папа и татап завязался очень интересной
разговоръ насчетъ юродиваго Гриши, который изъ-за своего
столика продолжалъ твердить: «Птички отъ матки летятъ,
матка плачетъ, не видать ей больше птенцовъ. Лети голубь въ
небо! На могиле камень, на сердце свинецъ» и т. д., преры-
вая свои слова всхлипывангями и рыданиями, которые, очень
понятно, усиливали разстройство нервовъ татап, которая
уважала въ душе Гришу, да и вообще имела слабость къ стран-
никамъ, юродивымъ [30] и, хотя не признавалась, верила въ спо-
собность предсказывать некоторыхъ. «Ахъ, да, я хотела по-
жаловаться тебе, А1ехапйге», сказала она, подавая ему тарелку
съ супомъ (она сама разливала), «на твоего охотника... Ахъ,

1 [Говорите же по-французски.]

1 [Ешьте же хлеб].
Боже мой, какъ его зовутъ?... помнишь, про котораго я всегда
говорила, что онъ страшный».

— «Прохора ?» ;

- Да.

— «Что онъ сдЪлалъ? Ты такъ редко бываешь недовольна
людьми, что я знаю всЬ случаи, въ которые можетъ случится,
что ты жалуешься. Первое — или онъ подошелъ разговаривать
къ д'Ьтямъ. Ты этаго не любишь, а они безъ памяти рады и горды
съ охотникомъ говорить. Не правда ли, дети?» Мы улыбались.
«Или жена его приходила жаловаться, или онъ при тебе уда-
рилъ больно собаку. — Вотъ три главные случая. Не правда
ли?» Матап съ улыбкой, которая употребляется тогда, когда
смеются надъ вашими добрыми качествами, отвечала, что нетъ,
и разсказала отцу съ болыпимъ прискорбхемъ какъ б-Ьднаго
Гришу чуть не съели собаки, когда онъ проходилъ по дворне,
и решительно, ежели бы не его большая палка, его такъ таки
и загрызли собаки. А все виноватъ этотъ злой Прохоръ, ко-
торый нарочно притравливалъ ихъ. Гриша подтверждалъ эту
р^чь указаниями на изорванные полы подрясника и твердилъ
отцу, «ты его больно не бей, онъ дуракъ, а то и совсемъ не
бей, трехъ. Богъ простить. Дни не такхе». — Разговоръ начался
следующей и по Французски.

Папа. Я откровенно тебе говорю всегда и буду говорить,
что я вообще этихъ Господь не люблю. Ты можешь любить ихъ
и верить имъ, а по моему все или большая часть лентяи,
лицемеры, корыстолюбивы и, главное, никого не любятъ и ни-
какой благодарности ни къ кому и ни за что. Что меня больше
всего сердить, это ихъ смелость и самонадеянность, которыя
[31] они скрываютъ подъ личиной простоты и грубости. Все
они плуты.

Матап. Да почему это такъ думаешь? есть исключетя...

Папа. «Почему? Напримеръ, сейчасъ, какъ онъ говорилъ
ловко, просилъ меня, чтобы я не наказывалъ и не билъ бы
больно, какъ онъ говорить, Прохора, какъ будто уже я наме-
ренъ былъ его наказывать. Я въ этомъ вижу только дерзкую
хитрость — выставить себя добренькимъ. Друйе могутъ видеть
въ этомъ Хрисйанское милосердхе. Отчего въ этихъ людяхъ
никогда не найдешь откровенности? Ни одинъ не разскажетъ
тебе всей своей жизни, а они очень ловко умеютъ какъ будто
скрывать того, чего нетъ. — Напримеръ М. П. (странница, кото-
рая жила у насъ) своими недоконченными фразами, намеками
умела всехъ уверить, что она несчастный отростокъ очень знат-
наго рода, тогда какъ онъ просто крестьянка и бывшая любов-
ница какого-то Твер[ского] помещика. Они даже какъ будто
не хотятъ показывать свой умъ и образованхе, которыхъ и
нетъ, умеютъ уверить, что они и умны и образованны. Хотя
я и не стану ихъ травить собаками и побраню Прохора, но ей
Богу они того стоютъ. (Папа ужасно разгорячился.) Матап

12й
съ улыбкой попросила его передать горчицу. (Онъ взялъ ее
въ руку и, не подавая ее татап, которая протянула уже руку,
съ этимъ орудхемъ въ рукЪ продолжалъ.)

— Н'Ьтъ^меня сердить, когда я вижу, что люди умные вда-
ются имъ въ обманъ. ВсЪ они им'Ьютъ претензию предсказы-
вать, мелютъ вздоръ и такъ много, что съ добрымъ желанхемъ
можно разобрать во всей этой галиматыЬ что-нибудь и похожее
на предсказанхе.

Матап, видно, не хотелось спорить какъ о предм'Ьт’Ь, о ко-
торомъ [она им'Ьла] свое особенное твердое моЕгЬихе, и она съ
улыбкой продолжала [32] просить горчицы, но папа и слышать
не хот'Ьлъ. «Н*Ьтъ, сказалъ онъ, опять отодвигая руку съ
горчицей. Н'Ьтъ, они только на то хороши, чтобы своими глу-
пыми вздохами еще больше разстроивать женщинъ и безъ того
съ слабыми нервами. Прекрасно д’Ьлаютъ, что полицхя взялась
за этихъ пророковъ — ихъ надо учить». Онъ наконецъ по даль
горчицу и замолчалъ, но татап не вытерпела. Она была со-
вс'Ьмъ другого объ этомъ мн’Ьнхя.

— Послушай, А1ехапйге, это люди, которыхъ клеветать
гр’Ьхъ. Эти люди всЪ преданы Богу и несчастны или по крайней
м’Ьре выдаютъ себя за такихъ, какъ ты говоришь. Не спорю,
во всемъ есть злоупотребленхя. — Но ежели имъ делаешь
добро съ участьемъ, добро, которое намъ ничего не стоить,
то зато они за насъ молютъ Бога, и пускай 9 изъ 10 обманщики,
одного святаго челов’Ька молитва за насъ и то много можетъ
искупить наши наказанхи. Ты мн’Ь говоришь прим-Ьръ М. П.
Что мнЪ за дЬло, что они были прежде, и всегда ли ихъ жизнь
была такъ чиста, какою кажется теперь. Пов’Ьрь, это званхе
юродиваго не такъ привлекательно и выгодно, чтобы изъ често-
любхя или денегъ человЬкъ бы решился всю жизнь посвятить
себя этой тяжелой жизни. Есть 3 причины, которыя могутъ-
заставлять ихъ выбрать эту карьеру: раскаянхе, несчастхе и
призванхе, авсЪ причины прекрасный. Въ призванхе нельзя не
в’Ьрить. Сколько есть изъ нихъ, которые съ дЬтства, сами не
зная почему, выбрали эту тяжелую жизнь. Согласись тоже,
что они просто жалки, какъ люди. Какъ не желать, сколько
можешь, облегчить участь такихъ людей, которые вотъ какъ
Гриша, 20 л'Ьтъ скитаются [33] безъ пристанища, питаясь самой
суровой пищей, зиму и л'Ьто въ одномъ этомъ подрясник’Ь. И,
сверхъ того, на немъ, сказала она, указавъ на Гришу, зако-
ваны вериги въ 172 пуда. Я еще маленькая подслушала ночью,
какъ онъ молился, и вид’Ьла эти вериги, которыя и теперь на
немъ. Другхе зимой ходятъ босикомъ въ трескучхе морозы, и
мало ли есть такихъ добровольныхъ мучениковъ. Меня всегда
они интересовали и интересуютъ. Хотя, правда, подъ этимъ
ридомъ есть обманщики, но я, слава Богу, никогда такихъ
не встречала.

Ты см'Ьешься надъ предсказанхями, но я сама вид’Ьла примеры
удивительные этаго ьдохновенхя, не дальше какъ на моемъ по-
койною отцЬ, которому странникъ Кирюша, день въ день, часъ
въ часъ предсказалъ его смерть. Да не только его смерть, но
и всю жизнь матушки. Я теб^ разсказывала это?

— Да, я знаю. Но это ничего не доказываетъ, случай, —
ютвЬчалъ Папа.

— Какъ не вЬрить въ предсказашя, когда вей и всегда верили
въ это. Невольное чувство заставляетъ человека желать узнать
будущее, и должна быть возможность удовлетворить этому
чувству. Я сколько не слышала про Коллюстро, про М-1е Лог-
тапй, которую сама видЬла въ ПарижЬ, я не могу верить
въ силу этихъ предсказашй, но что есть этотъ даръ у этихъ
людей, у юродивыхъ, сумасшедшихъ, которыхъ ты презираешь,
это я очень не то что понимаю, а чувствую. ЧеловЬкъ, который
безпрестанно убиваетъ не только всЪ свои страсти, но даже
простыл желанхя, который весь предался Богу и изгоняетъ изъ
души вс’Ь помышления, который не достойны Его, который не
думаетъ о т'Ьхъ мелочахъ жизни, который поглощаютъ наше су-
ществованхе, такъ очищаетъ свою душу и возвышаетъ, что въ
ней [34] открывается съ ясностью этотъ даръ предвид’Ьнхя, ко-
торый мы всЬ имЬемъ, но не можемъ употреблять, потому что
мы безпрестанно заняты чЬмъ-нибудь плотскимъ, что мЬшаетъ
этой способности выразиться. Одинъ юродивой, который точно
предсказывалъ, мн’Ь разсказывалъ, что онъ никогда не могъ
ютвЬчать на вопросы, которые ему дЬлали, но что, когда онъ
смотрЬлъ пристально на какое-нибудь лицо, ему вдругъ прихо-
дили слова, который онъ понималъ только тогда, когда самъ
слышалъ ихъ, и онъ говорилъ, самъ не зная что и почему.

Машап много спорила въ этомъ духЬ съ отцомъ, но онъ не
поддался и окончилъ споръ какой-то шуточкой и принялся
.дЬлать салатъ. Разговоръ этотъ сначала занялъ меня. Я слушалъ
и понималъ, но потомъ, замЬчая, что обЬдъ клонится къ концу,
я пересталъ слушать, тЬмъ болЪе, что Юза безпрестанно ми-
гала мнЬ, указывая на Машап и Мими, что значило, что об'Ьдъ
кончится, а такого удобнаго времени, чтобы всЬ были вм’Ьст’Ь,
нескоро найдешь, чтобы просить дЬвочекъ на охоту.—

Я толкнулъ Володю, и онъ рЬшился. — Всегда какъ кажется
страшно просить, даже черезъ другого, не знаешь, на какой по-
ловинкЬ стула сидЬть, а какъ попросишь, и позволять, кажется,
отчего давно не просилъ этого, а не позволять, но, ежели уже
началъ, какая смЬлость и откуда возьмется, даже рЬшаешься
спорить и доказывать, что можно и нужно позволить. Я въ этомъ
отношенш остался до сихъ поръ ребенкомъ. Да что я говорю «въ
этомъ отношении», во всЬхъ отношенхяхъ слабости остались тЬ
же, разница только въ томъ, что выказываются они [35] на дру-
гихъ желанхяхъ. — Во время пирожнаго былъ позванъ Никита,
и отданы приказания на счетъ собакъ, линейки для татап съ
дЬвочьками и на счетъ верховыхъ лошадей для насъ, все съ вели-
124
чайшей подробностью, называя каждую лошадь по имени. Для
Володи не было лошади его обыкновенной, и Папа велгЪлъ
оседлать охотничью. Но это слово «охотничья лошадь» какъ то
особенно звучало въ ушахъ шатап, ей казалось, что охотничья
лошадь должна непременно быть зверемъ и бёшенно понести
и убить Володю. Такъ, не смотря на увЪщанш Папа и Володи,
который съ удивительнымъ молодечествомъ говорилъ,что это ни-
чего, и что онъ любитъ, когда лошадь несетъ, бёдняжка татап
продолжала говорить, что она все гулянье не будетъ покойна.
Наконецъ, обЪдъ кончился, болыше пошли пить кофей въ каби-
нета Папа, а мы, дети, побежали шаркать ногами по дорожкамъ,
покрытымъ упадшими листьями, въ садъ. Тамъ начались раз-
говоры о томъ, какъ стыдно, Васинька боится верхомъ Ездить,,
какъ стыдно, что Любочка старше и тише бЪгаетъ, ч^мъ Юза,
о томъ, что делали и говорили болыше за столомъ, и какъ бы
интересно посмотреть вериги Гриши, и какъ онъ молится. Еже-
ли онъ рано уйдетъ спать на мужской верхъ, то решено было пе-
редъ ужиномъ идти смотреть. Долго толковали мы и были только
оторваны отъ этихъ занятой стукомъ подъезжавшей линейки,,
на которой у всякой рессоры сидело по дворовому мальчику,,
крикомъ охотниковъ на собакъ, ихъ отрывистымъ взвизгива-
ньемъ и чудеснымъ видомъ кучера Парфена, который ехалъ
на назначенной Володе лошади и велъ въ поводу нашихъ. Все
бросились къ забору, отъ котораго видны были все эти пре-
лести, [36] а оттуда одеваться на верхъ и одеваться такъ,
чтобы, какъ можно более, походить на охотниковъ. Одно изъ
главныхъ къ этому средствъ было всучиванхе панталонъ въ са-
поги, за что мы и принялись съ болыпимъ нетерпенхемъ кон-
чить и бежать наслаждаться у крыльца видомъ собакъ, запахомт
лошадей и разговоромъ съ охотниками.

За что охота съ собаками это изящное, завлекательное и не-
винное занятое находится въ презреньи и посрамлении какъ
у городскихъ, такъ и у деревенскихъ жителей? — «Собакъ
гонять», «зайцевъ гонять». — Да что же тутъ дурнаго? Кому это
приносить вредъ? — Раззоряются, убиваются, портятъ людей.
Все неправда. Охота стоить совсемъ не дорого и, ежели бы те.
помещики, которые имеютъ охоту, во все время, которое она
продолжается, ездили бы жить въ столицы, чтобы не умереть
отъ скуки, они прожили бы въ трое более. — Хорошхе охот-
ники никогда не скачутъ, какъ безумные, и не убиваются. На
счетъ людей примерь наши люди — лучппе люди во всехъ
отношенхяхъ были охотники. На охоте, какъ и въ походахъ,.
люди формируются. А что же и хорошаго то въ охоте ? А вотъ что.

День былъ жаркой, белыя тучки съ утра показались на гори-
зонте, потомъ все ближе и ближе сталъ сгонять ихъ маленькой
ветерокъ, кое-где видна была и черная тучка или сторона
тучки. Около полдня безпрестанно закрывалось и опять откры-
валось солнце, и пахнетъ въ это время посвежее ветерокъ.
Славно. Къ вечеру сколько не ходили по небу тучи, не суждено
видно имъ было собраться въ грозовую тучу и помешать въ
последний разъ нашему [37] удовольствие. Они, помучавъ насъ
немного, опять стали раз ходиться. Одна только на востоке
была большая длинная туча, друйе же на самомъ верху пре-
вратились въ бёлую чешую, друйе подлинн'Ьли, побелели и
вс’Ь бежали на горизонтъ.—

Дождя нечего было бояться. Даже Карлъ Иванычъ, кото-
рый всегда зналъ, куда какая туча пойдетъ, объявилъ, что
будетъ погода хорошая. Фока сбёжалъ очень ловко и скоро,
несмотря на преклонный лета, крикнулъ «подавай» и сталъ
твердо по середине подъезда, между тёмъ м’Ъстомъ, куда дол-
женъ былъ кучеръ Иванъ подкатить линейку, и порогомъ, въ
позиция человека, которому не нужно напоминать о его обязан-
ности подсаживать. Барыни сошли и после неболыпаго пренхя
о томъ, кому на какой стороне сидеть и за кого держаться,
раскрыли зонтики и отправились. (Лин'ЪйкЪ нуженъ былъ
объЪздъ, а охота пойдетъ прямо.) Мы въ страшномъ нетерпе-
нии попрыгали на лошадей и съ помощью хлыстовъ делали по
двору разныя эволюцш, объезжая лежащихъ по двору собакъ,
чтобы избегнуть всегдапшяго выговора охотниковъ: «Собаку,
сударь, не извольте раздавить». — Володя влезъ на охотни-
чью лошадь, несмотря на твердость своего характера, не безъ
некотораго содраганхя. На лошади же онъ былъ очень хорошъ:
точно большой! Особенно обтянутые ляжки его лежали на седле
такъ хорошо, что мне было завидно, особенно завидно потому,
что я на своемъ стриженномъ клеперё, сколько я могъ судить по
тени, далеко не имелъ такого прекраснаго вида. Вотъ послы-
шались на лестнице шаги папа. Выжлятникъ подогналъ от-
рыскавшихъ гончихъ. Борзятники подозвали своихъ и стали
садиться. Стремянный подвелъ лошадь къ крыльцу. Собаки
своры папа, [38] которыя прежде лежали и стояли въ разныхъ
живописныхъ позахъ около его лошади, бросились къ нему.—
Онъ вышелъ на крыльцо, за нимъ въ бисерномъ ошейнике
весело выбежала Милка, которая, выходя, всегда здоровалась
со всеми собаками: на некоторыхъ порычала, съ другими по-
играла. Она точно барыня была передъ другими собаками.

— Какъ ты думаешь, Турокъ, спросилъ папа, садясь на ло-
шадь, у доезжачаго — куда намъ нынче ехать?

Папа всякой разъ делалъ этотъ вопросъ, отправляясь на
охоту, и всякой разъ, какъ и теперь, получалъ тотъ же ответь:
«Куда вамъ будетъ угодно». — «Нетъ, да ты какъ ты думаешь?
Ежели намъ въ дубки ехать, такъ съ одной стороны тамъ еще
хлебъ не снять, а за то ужъ верно тамъ найдемъ. Въ Калино-
вомъ же Богъ знаетъ, будетъ ли что нибудь».

— Въ Калиновымъ то оно такъ-съ, да вчера вечер[омъ]
тамъ Ермолай лисицу виделъ, какъ въ лесъ за дровами хо-
дилъ, говорить, матерая, какъ волкъ точно<
— Ну такъ по’Ьдемъ въ Калиновой, а оттуда дуброву и эти
мелочи захватимъ.

— Какъ вамъ будетъ угодно-съ.

Решено было въ Калиновой, и мы поехали. — Турокъ откры-
валъ шествие, за нимъ пестрымъ кружкомъ бежали сомкнутый
гончхя. Жалко было смотреть, какая участь постигала ту не-
осторожную, которой вздумывалось отстать: ей надо было за
шею перетянуть свою подругу и, сверхъ того, одинъ изъ выж-
лятниковъ, исполняя свою обязанность, не пропускалъ этаго
случая, чтобы ударить ее арапникомъ, крикнувъ «въ кучку».

Разровнялисъ. По сторонамъ ехали борзятники на славныхъ
низовыхъ горбоносыхъ, съ хорошимъ ходомъ лошадяхъ, —
все красивые люди, со всеми охотничьими доспехами. Редко
можно [39] вид'Ьть красивее трупу, составленную изъ человека
и животныхъ, какъ охотника на лошади, за которой рыщутъ
борвыя собаки, особенно, когда онъ имъ бросаетъ прикормку.
Очень красиво!

ПодъЪхавъ къ Калиновому, мы нашли линейку уже тамъ и,
сверхъ всякаго ожиданхя, еще тележку въ одну лошадь, на
середине которой сид'Ьлъ буфетчикъ и держалъ что-то въ сал-
фетке между ногъ; съ одной стороны торчалъ самоваръ, и еще
были кое какхя привлекательные узелки. Нельзя было оши-
биться— это былъ сюрпризъ: чай на чистомъ воздухе, моро-
женое и фрукты. Радость наша была неописанная. — Чай
въ чайной не доставлялъ никакого удовольствхя; изъ буфета —
очень малое; на балконе было очень прхятно, но на воздухе,
тамъ, гд’Ь никогда не пьютъ чай, где-нибудь подъ березой,
это было верхъ наслаждения. — Турокъ слйзъ съ лошади и,
выслущавъ подробное наставленхе съ величайшимъ вниманхемъ,
какъ ровняться и куда выходить, наставленхе, которое, впро-
чемъ, ему было совсЪмъ не нужно — онъ всегда дЪлалъ по-
своему — разомкнулъ собакъ, с’Ьлъ опять на лошадь и, поти-
хоньку посвистывая, скрылся за молодыми березками.— Разом-
кнутые гончхе прежде всего выразили маханьями хвостовъ
свое удовольствхе, потомъ встряхнулись, сделали все это и
еще больше того около, неизвестно почему избранныхъ ими,
кустиковъ, что д’Ьлаютъ солдаты, когда имъ говорить «оправься»,
и принялись серьезно за дело. Намъ дали по собаке, которую
мы должны были держать на платке, слезли съ лошади и разо-
слали по разнымъ мЪстамъ. Меня послали довольно далеко.
Я бросился опрометью туда. То собака меня тащила, то упира-
лась, я торопился и дикимъ голосомъ кричалъ у... у... наконецъ,
запыхавшись, доб'Ьжалъ и уселся въ траве. Настала минута
ожиданья. — Разумеется, воображенхе мое ушло далеко впередъ
действительности. Уже я пятаго зайца самъ затравливалъ
и даже одну лисицу, какъ отозвалась одна гончая. [40] Тутъ
решительно я пришелъ въ неописанное волненхе. Глаза выка-
тились у меня изо лбу, потъ катился градомъ, и капли его,
хотя и щекотали меня, сбегая по подбородку, я не вьггиралъ
ихъ, я не переводилъ дыхания и съ безсмысленной улыбкой
смотр’Ьлъ то на л'Ьсъ, то на собаку. Мн'Ь казалось, что решается
моя участь, и что минуты р'Ьшительн'Ье этой въ жизни быть не
можетъ. Но положение это было слишкомъ неестественно, оно
не могло продолжатся. Гонч1е все гоняли; зайца не было, я
сталъ смотреть по сторонамъ. Подл'Ь самаго меня муравей
тащилъ огромную соломину и, хотя она цеплялась безпре-
станно, онъ продолжалъ тащить, поворачиваясь съ боку на
бокъ. Его постоянство и сила обратили мое особое вниманхе,
тутъ же на б’Ьду мою прилЬтела бабочка. Въ ней ничего не было
особеннаго, — желтая с бЬ[лымъ]—но она такъ ми[ло] покру-
жилась надъ длинн[ымъ] б^лымъ цв,Ьточк[омъ], потомъ ус'Ьлась
и только изр’Ьдка взмахивала жолтыми крылышками, наконецъ
совс'Ьмъ замерла. Видно было, что ей прхятно, очень прхятно:
солнушко ее пригрело. Въ это время Жиранъ рванулся. Не знаю,
что сделалось съ бабочкой,я оглянулся и увид'Ьлъ.... на опушитЬ,
одно ухо приложилъ, другое поднялъ, перепрыгиваетъ заяцъ.
Вс’Ь мои планы выдержать изчезли, я спустилъ собаку и закри-
чалъ голосомъ, неистовое выраженье котораго нельзя передать.

— Только что я сд'Ьлалъ это, въ ту же минуту я сталъ рас-
каиваться. Заяцъ присЬлъ, сд'Ьлалъ прыжокъ, и ужъ больше
я его не видалъ. — Но каковъ былъ мой стыдъ, когда за гон-
чими, которыя въ голосъ вывели на опушку, вьгЬхалъ Турокъ.
Онъ вид'Ьлъ мое приключение и только сказалъ: «Ахъ, баринъ».
Мн’Ь бы было легче, ежели бы онъ мн'Ь отр’Ьзалъ ноги, какъ
зайцу, и пов'Ьсилъ бы меня на С’Ьдло, ч'Ьмъ выслушать только
эти два слова. Но какъ они были сказаны.

(У меня есть тетушка, довольно дальняя, но я привыкъ
ее звать тетушкой. У этой тетушки есть [41] братъ, у брата
есть охота. Тетушка особа весьма степенная, пожилыхъ л'Ьтъ,
у нее свой домъ, своя воспитанница, и кругъ ее знакомыхъ
состоитъ изъ лицъ самыхъ почетныхъ въГубернш. Вс'Ь Архиреи,
которые были въ продолжение 20 л'Ьтъ, что она живетъ въ го-
род*Ь, бывали у нее, и она пользовалась расположешемъ Пре-
осв'Ьщенныхъ. Однимъ словомъ, тетушка особа. УЬзжая изъ
деревни брата своего, куда она приезжала на короткое время,
въ ноябрЪ м’Ьсяц’Ь, братъ ея предложилъ ей проводить ее вер-
хомъ нисколько верстъ. (Была пороша, самый Михайловъ
день 8 ноября.) Только что вьгЬхали за околицу, братецъ ея
зам’Ьтилъ маликъ, который пошелъ къ гумнамъ. Онъ по'Ьхалъ
доезжать, расчитывая догнать сестрицу. Заяцъ вскочилъ, охот-
ники стали травить. Заяцъ покосилъ на дорогу. Около дороги
были сугробы. Собаки проваливались, русакъ оттянулъ, вы-
брался на дорожку и былъ таковъ.— Надо заметить, что это
Д'Ьло происходило возлЬ самаго возка тетушки. Но каково
положенхе братца, когда онъ увидалъ следующую картину.
Тетушка, подобравъ салопъ, была по кол-Ьно въ сн’Ьгу. Старый
лакей не могъ догнать ее, она падала отъ усталости. Ноги ее
въ бЪлыхъ мохнатыхъ сапогахъ отказывались двигаться. Ку-
черъ смотр’Ьлъ на нее въ тупомъ изумленхи, но, что хуже всего,
тетушка въ эту минуту (после она раскаивалась) не чувство-
вала всей непристойности своего положенхя, а продолжала
твердить: «Что жъ, братецъ, я бы рада, но силъ н’Ьтъ. Ушелъ?»
спрашивала она. —

Второй случай. Въ нашемъ Губернскомъ городе жилъ купецъ
Подъемщиковъ. Онъ всегда велъ дЪла съ отцомъ, и отецъ лю-
билъ его за честность и акуратность. Объ охоте же онъ отзы-
вался всегда съ презр'Ьшемъ. Уговорилъ его разъ отецъ [42]
ехать на охоту. После нЪкоторыхъ безусп’Ъшныхъ отговорокъ
онъ вл’Ьзъ въ длиннополомъ купеческомъ кафтане и [съ] седень-
кой бородкой на охотничью лошадь и ездилъ все поле съ нами.
Поле было неудачно. Ироническая и презрительная полуулыбка
не сходила съ его лица. Пришлось, наконецъ, у самыхъ ногъ
его лошади затравить беляка. (Травля беляка красивее травли
русачей, хотя и не такъ [I неразобр.] белякъ безпрестанно увили-
вается). Я следилъ за нимъ во время всей травли, желая знатьг
какое на него произведетъ впечатленхе. Онъ скакалъ какъ
сумашедппй. Я безпрестанно ждалъ, что или упадетъ лошадь,
или онъ раздавить собакъ. Самъ же онъ едва сиделъ на седле.
Упавъ на переднюю луку, онъ помиралъ со смеху. Когда
затравили беляка, онъ не слезъ, а свалился съ лошади и,
упавъ на землю, продолжалъ смеятся, такъ что уже не
слышно было звуковъ, а по конвульстямъ можно было за-
ключить, что онъ смеется. Насилу серьезные лица охотниковъ
его успокоили.)

Долго стоялъ я въ немомъ отчаянхи на томъ же мес[те], не
звалъ даже собаки и только твердилъ съ самыми выразитель-
ными жестами: «Ахъ, какая досада». Я слышалъ, какъ погнали
дальше гончхе, какъ заотукали на другой стороне леса,
какъ отбили зайца, и какъ вызывалъ доезжачхй собакъ, но я все
не трогался съ места.

Охота кончилась. На ковре, въ тени, сидели все кружкомъ.
Буфетчикъ Василхй стоялъ на коленяхъ и изъ коробки вынималъ
завернутыя въ листья груши и персики. Такъ было жарко и хо-
телось есть, что, кажется, проглотилъ бы весь коробокъ съ
Василхемъ, а надо было дожидаться, пока Василхй выложить
все на тарелки, разставитъ эти тарелки симетрично на ковре, и
когда после большихъ раздадутъ намъ по одной штучке. Какъ
ни долго дожидались мы [43] этаго, однако дождались и тот-
часъ побежали устроивать беседочку. Любочка нашла необык-
новенной величины зеленаго червяка. Все мы припали, голо-
вами вместе, къ листочку, на которомъ сорвала его она и съ
ужасомъ бросила на землю. Юза решилась поднять его, подста-
вивъ ему сухую травку на дороге, и, чтобы ловчее сделать
это, она сделала движенхе плечомъ, за которое всегда сердилась

9 Л. Н. Толстой, т. 1.

129
Мими говоря, дне с’ез! ип §ез1е Йе Гетте <3е скатЬге.1 Платье
съ открытой шеей спускается ниже плеча, и, подымая и потомъ
опуская какъ то плечо, я часто видалъ, что девочки опять при-
водить платье на настоящее место. Юза, стоя на коленахъ
и нагнувшись надъ червякомъ, сделала это самое движенхе.
Я смотр-Ьлъ ей черезъ плечо. Въ это самое время в’Ьтеръ поднялъ
косыночку съ ея беленькой, какъ снЪгъ, шеи. Я посмотр'Ьлъ
на это голое плечико, которое было отъ моихъ губъ на вершокъ
и припалъ къ нему губами такъ сильно и долго, что, ежелибы
Юза не отстранилась, я никогда бы не пересталъ. Юза покрас-
нела и ничего не сказала. Володя презрительно сказалъ: «что
за нежности» и продолжалъ заниматься пресмыкающимся.
У меня были слезы на глазахъ. Это было первое проявленте
сладострастхя.

Охота и гулянье больше ничемъ не были замечательны.
Нечто темъ, что тутъ шатап, найдя удобную веселую минуту,
упросила папа отложить разставанхе до завтрашняго утра,
после ранняго завтрака.—

Назадъ мы поехали другимъ порядкомъ: не съ охотой, а съ
линейкой. Мы одинъ передъ другимъ гарцовали около линейки.
Я по тени казался довольно удовлетворительнымъ,но меня при-
водило въ смущенхе другое обстоятельство. Я хотелъ прель-
стить всехъ сидевшихъ въ линейке своей ездой, пролетевъ
мимо нпхъ. Я сзади начиналъ хлыстомъ разгонять лошадь,
поровнявшись съ линейкой, принималъ самое непринужденное
и грацхозное положенхе, поводя правой [44] рукой по поводьямъ
отъ левой руки до конца, какъ вдругъ, поровнявшись съ упряж-
ными лошадьми, моя лошадь, несмотря на все мое старанье,
останавливалась. И это несколько разъ. Ужасно досадно.—

Прхехали домой, пили чай, играли. Явился Гриша. Нако-
нецъ, уселись все съ татап, чтобы провести последний вечеръ
съ ней — это была мысль старшаго, Володи. — Папа не было,
его голосъ слышенъ былъ изъ кабинета — онъ занимался съ
Нихштой. Гриша продолжалъ говорить притчами. Очень легко
было перевести его слова такъ, что онъ предсказывалъ татап
смерть и то, что она съ нами больше не увидится. Онъ плакалъ
въ нашемъ доме. Это одно, по мненхю принимавшихъ его за
пророка, значило, что нашему дому предстоитъ несчастхе.
Онъ всталъ и сталъ прощаться. Мы переглянулись и вышли по-
тихоньку, но только-что нашихъ шаговъ не могло быть слышно,
мы опрометью бросились на верхъ и засели въ темный чуланъ,
изъ котораго видно намъ будетъ, какъ будетъ молиться Гриша.
Никто изъ насъ другъ другу не признавался, но всемъ намъ
было страшно въ темноте, и мы все жались другъ къ другу.
Гриша съ своей палкой и свечкой въ руке взошелъ въ комнату.
Мы не переводили дыханхя. Гриша безпрестанно твердилъ

[что это жест горничной.]
«Господи, помилуй» и «Господи, Исусе Христе» и «Мати, Пре*
•святая Богородица» съ разными интонациями и выговаривая
эти слова такъ, какъ говорятъ тЬ, которые ихъ часто произно-
сятъ. — Онъ съ молитвой поставилъ свой посохъ въ уголъ,
осмотрЬлъ постель и сталъ раздЬватся. Снялъ изорванный
нанковый подрясникъ, сложилъ его, снялъ сапоги, подвертки,
все это тщательно и медленно. Выраженхе лица его было со-
вс'Ьмъ другое, чЬмъ обыкновенно. Вместо всегдашняго выраже-
ния торопливости, безпокойства и тупоумия, въ эту минуту
онъ былъ спокоенъ, важенъ и умно задумчивъ. Оставшись въ
одномъ б’Ьль'Ь, которое совс'Ьмъ не было бЪло, онъ сЬлъ на кро-
вать видно съ усилхемъ, потому что онъ въ это время1 [45] смор-
щился, оторвалъ подъ рубашкой отъ тЬла вериги. Они бряк-
нули.— Посид'Ьвъ немного, онъ всталъ съ молитвой, поднялъ
СВ’Ьчку въ уровень съ кнвотомъ, въ которомъ стояли нисколько
иконъ, перекрестился на нихъ и повернулъ СВ’Ьчку огнемъ внизъ.
Она съ трескомъ потухла. Прямо въ оба окошка, обращенный
на л’Ьсъ, ударяла полная луна. Длинная бЬлая фигура юроди-
ваго съ одной стороны была освЬщена лучами мЬсяца, съ дру-
гой длинною тЬныо падала по полу, стгЬнЬ и доставала до по-
толка. Онъ стоялъ сложивъ руки на груди, опустивъ голову
и безпрестанно прерывисто вздыхая. Наконецъ, онъ съ трудомъ
опустился на колЬни и началъ молиться, сначала тихо ударяя
только на нЬкоторыя слова, потомъ, видно было, что онъ все
болЬе и болЬе воодушевлялся, онъ пересталъ уже твердить
молитвы извЬстныя, которыхъ онъ много прочелъ, онъ гово-
рилъ свои слова простыя, даже нескладный, хотя онъ старался
выражаться по славянски, чтобы было похоже на молитву.
Онъ молился о себЬ, чтобы Богъ простилъ его, молился о матери,
с насъ, твердилъ: «Боже, прости врагамъ моимъ», безпрестанно
крехтя, припадалъ къ землЬ лбомъ, билъ о полу и опять по-
дымался, несмотря на вериги, который издавали звуки желЬза.
Долго, долго находился онъ въ этомъ положении релипознаго
экстаза, импровизируя молитвы, и слова его были грубы, но
трогательны. То твердилъ онъ: «Господи, помилуй меня» нЬ-
сколько разъ сряду и всякой разъ съ большимъ и болыпимъ
воодушевлешемъ. Онъ говорилъ: «Прости меня», «Научи мя,
что творить» съ такимъ выраженхемъ, какъ будто онъ говорилъ
съ кЬмъ нибудь. Его вЬра была такъ сильна, что онъ чувство-
валъ, что Богъ слышитъ его молитву. Любовь его была такъ
сильна и тепла, что онъ безсознательно настроивалъ голосъ
на самое жалостливое выражение, какъ будто Богъ слушалъ
его слова. Раскаяние, преданность ВолЬ Божией и сознание
своего ничтожества такъ1 [46] сильны, что онъ замолкалъ, не
зналъ, что говорить и лежалъ, приложивъ лобъкъ землЬ, только 1 2

1 Ло написанному на стр. 44 рукописи наискось написаны слова: Занятая
въ каб. Запахъ. Машап играетъ. Л-а вяжетъ рагульку.

2 Поперек текста на стр. 45 рукописи написано: Предсказ.
изр’Ьдко вздыхая. — Описывая впечатлили, которыя произвела
на меня въ детстве молитва Гриши, когда все хорошее сильно
отзывается въ еще неиспорченной дупгЬ нашей, мн’Ь пришли
на мысль некоторые несправедливые понятхя, которые я и
самъ раздёлялъ когда-то, о безполезности наружныхъ знаковъ
благоговЪнхя при молитве. Большая часть людей нынЪшняго
века, исключая т’Ьхъ, которые вамъ скажутъ откровенно, (а
это я ценю), что они ни во что не в'Ьрятъ, состоитъ изъ лю-
дей, которые вамъ отв'Ьтютъ, ежели вы ихъ спросите, молютея
ли они, что они не полагаютъ молитву въ томъ, чтобы въ извест-
ные часы становиться въ позицйо передъ дурно намалеванной
доской и читать заученный слова, но что они молються всегда
и вездЪ, где придутъ къ нимъ мысли благо говенхя. — Не
верьте имъ, это люди, которые не имеютъ ничего святаго, и
эти мысли благоговенхя никогда имъ не приходятъ. Говорятъ
они, что ихъ возбуждаетъ къ молитве величье природы. Ежели
бы это было такъ, то они всегда бы должны молиться, потому
что есть ли такая природа, которая бы не была велика? Чтенхе
известныхъ, условленныхъ молитвъ и все признаки благо-
говенхя, которые приняты у насъ при молитве, невольно воз-
буждаютъ мысли релипозныя, во-первыхъ, потому что, читая
молитвы, заученный вами въ детстве, переносятъ васъ къ этому
времю, времю единственному, въ которомъ вы чувствовали чи-
стоту души и не сомневались въ томъ, что Богъ слышитъ вашу
молитву. — Простота есть величхе. Молитва есть просьба. — Мнё
скажутъ — раскаяше, преданность Воле Божьей есть тоже мо-
литва. Раскаянхе есть просьба простить грехи наши, предан-
ность воле Божьей есть просьба принять насъ въ свою волю.
Всякая молитва есть просьба.—

[47]	Просить Бога отъ души нельзя иначе, какъ также, какъ
мы просимъ человека: языкомъ самымъ простымъ, доступнымъ
и понятнымъ для того человека, котораго просимъ. Искать та-
кихъ молитвъ и выраженхя мыслей, которыя бы были достойны
Бога, есть верхъ гордости человеческаго ума. Некоторые
люди говорятъ, что, удивляясь творению Бога, изучая творче-
ство, я мыслями переношусь къ Богу и хвалю его. Какая же
это хвала, ежели ты ее не можешь выразить? Моли Бога, какъ
ты молишь человека. Эта молитва будетъ доступна для самаго
тебя, ты дашь себе отчетъ въ томъ, о чемъ ты просишь, а для
Бога доступны всякхя слова. Я вижу гораздо больше величхя
въ словахъ одной жалкой девочки 10 летъ, которая умирала,
и смерть которой я виделъ, отъ водяной въ страшныхъ страда-
нхяхъ, и, не переставая молиться, говорила: «Божхя матерь,
избави меня., помилуй меня. Да помилуй меня, да прости же
меня». Это «да» есть верхъ величхя и простоты въ молитве.
Эта девочка чувствовала, что Богъ слышитъ ея молитву, чемъ
въ словахъ людей, которые говорятъ, что это оскорбленхе
Божеству, ежели допускать, что есть молитвы Святыхъ, кото-
рыя могутъ искупить мои грЬхи, есть иконы, которыя имЬютъ
силу исцЬлить, а не Богъ, котораго творения я вижу во всемъ
отъ мирхядовъ безконечно мелк[ихъ] насЬкомыхъ до мирхядовъ
свЬтилъ небесныхъ.— ЧеловЬкъ существо плотское, и поэтому
чЬмъ проще онъ берется за молитву, тЬмъ болЬе видна его вЬра,
и тЬмъ угоднЬе эта молитва Богу, а чЬмъ болЬе старается чело-
вЬкъ стать мыслями на уровень величхя Божхя, т’Ьмъ бол'Ье
онъ заблуждается, т'Ьмъ менЬе онъ въ состоянхи дать отчетъ
въ томъ, что онъ называетъ своей молитвой, и тЬмъ мЬнЬе она
угодна Богу. ЧЬмъ болЬе имЬетъ человЬкъ вЬрное понятхе
о своемъ ничтожествЬ, тЬмъ болЬе вЬрное понятхе будетъ
имЬть онъ о величхи Бога. Поэтому то я говорю: во-вторыхъ
не отклоняйтесь отъ знаковъ благоговЬнхя при молитвЬ — они
указываютъ на ваше ничтожество и на Величхе Бога.

[48]	ВсЬ мы, сидя въ темномъ чуланЬ и безмолвно смотря на
Гришу, были проникнуты чувствомъ дЬтского удивления, бла-
гоговЬнхя и жалости къ ГришЬ. Гриша продолжалъ молиться.
Любопытство наше было удовлетворено, и чувство умиленхя
вмЬстЬ съ нимъ скоро пропало. Юза взяла мою руку и спросила
пгопотомъ: «чья эта рука?» — въ темнотЬ мы не узнавали другъ
друга. Юза сидЬла на полу, я, облокотившись за локоть, ле-
жалъ за нею. Какъ только я услыхалъ пожатхе ея руки и
голосъ ея надъ самой моей щекой, я вспомнилъ нынЬшнхй по-
цЬлуй, схватилъ ее голую руку и сталъ страстно цЬловать ее,
начиная отъ кисти до сгиба локтя. Найдя эту ямочку, я припалъ
къ ней губами изо всЬхъ силъ и думая только объ одномъ,
чтобы не сдЬлать звука губами, и чтобы она не вырвала руки.
Юза не выдергивала руки, но другой рукой отыскала въ
темнотЬ мою голову и своими нЬжными тонкими пальчиками
провела по моему лицу и по волосамъ. Потомъ, какъ будто
ей стало стыдно, что она меня ласкаетъ, она хотЬла вырвать
руку, но я крЬпче сжалъ ее, и слезы капали у меня градомъ.
МнЬ такъ было сладко, такъ хорошо, какъ никогда въ жизни.
Я назвалъ Юзу чистенькой дЬвочкой. Это была ее главная черта
и красота. Всегда она была бЬленькая, розовенькая, на лицЬ,
рукахъ все у нее было ни слишкомъ блЬдно, ни слишкомъ
красно, всЬ контуры какъ лица, такъ и талхи были чрезвычайно
отчетливы и ясны. — Кожа была глянцовитая и всегда сухая.
Ежели она была въ испареньи, то ГгапсЬетепР потъ катился
градомъ. Какъ описать то восхитительное чувство, которое
я испытывалъ, плача и цЬлуя ея бЬленькую ручку. Это должно
быть была любовь, должно быть тоже и сладострастье, но сла-
дострастье не сознанное. МнЬ довольно подумать, что я хочу
имЬть Г4, чтобы больше не желать. Сознанное сладострастье
чувство тяжелое, грязное, а это было чувство чистое и прхят-
.ное и особенно грустное. ВсЬ высоюя чувства соединены съ

1 [откровенпо]
какой-то [49] неопределенной грустью. Васинька, пошевели-
вшись, зацепилъ за какое-то сломанное, выставленное въ чу-
ланъ стуло, и, хотя тутъ ничего не было смешного, особенно
для меня, кто то не удержался отъ смеху и, потому что нельзя
было смеятся, фыркнулъ, и мы все съ шумомъ выбежали изъ
комнаты. Для меня прекратилось самое блаженное состояние
а Гришу на минуту оторвали отъ молитвы; онъ тихо оглянулся
и сталъ крестить все стороны, читая молитвы.

На другой день утромъ коляска и тарантасъ, запряженный
почтовыми лошадьми (не могу не заметить, что мы очень гор-
дились ехать на почтоеыхъ, привыкши ездить на своихъ),
стояли у подъезда, окруженные многочисленной дворней:
стариковъ, женщинъ, детей, которые пришли прощаться, стояли
у подъезда. Мы все и Папа въ дорожныхъ платьяхъ, татап,
Любочка, Юзенька, Мими, Карлъ Иванычъ сошлись после
завтрака въ гостиной прощаться.

Я такъ былъ занять темъ, что мы едемъ на почтовыхъ,
что мне будетъ жарко въ лисьей шубки, и что совсемъ не-
нужно шарфа (что я за нежинка), что и не думалъ о томъ,
какъ грустно будетъ разставаться. Все сидели въ гостиной.
х!апа и татап ничего не говорили о себе и о насъ. Они оба
чувствовали, что такъ грустно, что объ этомъ не надо говорить,
а говорили о вещахъ, который никого не интересовали, какъ-
то, хороша ли будетъ дорога, что сказать Княжне Д. и т. д.
Фоке поручено было доложить, когда все будетъ готово. Онъ
взошелъ. Ему велели затворить все двери и сели, Фока тоже
приселъ у двери. Я продолжалъ быть беззаботенъ и нетер-
пеливъ; просидели не более 10 секундъ, а мне казалось, что
очень долго; наконецъ, встали, перекрестились. Папа обнялъ
татап, и мне смешно казалось, какъ они долго целуются, и
хотелось, чтобы поскорее это кончилось, и ехать, но когда та-
тап обернулась къ намъ, [50] и когда я увидалъ эти милые
глаза, полные слезъ, тогда я забылъ о томъ, что надо ехать,
мне такъ стало жалко бедную душечьку татап, такъ грустно
было съ ней разставаться... Она целовала отца и прощалась съ
нимъ, а плакала о насъ. Это все я почувствовалъ. Она стала
прощаться съ Володей и столько разъ его крестила и целовала,,
что я несколько разъ совался впередъ, думая что насталь-
мой чередъ. Наконецъ, и я обнялъ мамашу и плакалъ, плакалъ,
ни о чемъ не думая, кроме о своемъ горе. Вышли на крыльцо,
уселись въ экипажи. Машап почти на каждой ступени оста-
навливала и крестила насъ. Я уселся въ коляске съ папа на
переднемъ месте; верхъ былъ поднять; мне не видно было
татап, но я чувствовалъ, что она тутъ. «Еще разъ поцеловать
ее, думалъ я, или нетъ, лучше не надо». Однако я протянулся
еще разъ къ ней; она была на другой стороне, мы разошлись.
Увидавъменя [1неразобр.Ъ она грустно улыбнулась и крепко,
крепко поцеловала меня въ последний разъ. Мы поехали;
сердце мое сжималось; я уже не плакалъ, а рыдалъ; мн’Ь что
то давило въ горле; съ большой дороги мы еще видели платокъ,
которымъ махала шашап, стоя на балконе, я сталъ махать
своимъ. Это движенхе протрезвило меня, и я уже пересталъ
отчаиваться; теперь меня занимало и какъ-то доставляло удо-
вольствхе, что я плачу о шашап, что я чувствительный ребенокъ.
Отецъ молчалъ и смотр-блъ изредка на меня съ участхемъ;
я подвинулся на самый задъ и продолжалъ плакать, глядя на
пристяжку, которую видёлъ съ своей стороны. СмотрЪлъ
я, какъ махала хвостомъ эта пристяжная, какъ переменяла
аллюръ она то рысью, то галопомъ; смотрелъ, какъ прыгала
на ней шлея, и смотрелъ до т^хъ поръ, пока шлея взмылилась.
Папа сталъ расчитывать дни, когда мы приедемъ; я сталъ
вслушиваться и скоро забылъ про шашап, а разсчитывалъ,
когда мы, днемъ или ночью, увидимъ Москву. После только
Я [51] вспомнилъ о томъ, что я холодно простился съ Любочкой
и Юзой, такъ я въ то время былъ огорченъ. А какъ они бедный
плакали, особенно Любочка. И Карла Иваныча жалко и Фоку
жалко и березовую аллею жалко и все, все жалко, а бедная
шашап! и слезы опять навертывались мне на глаза, но нена-
долго.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ.

Здесь кончается писанное мною прежде, и я опять начинаю
писать къ вамъ и для васъ.

Насъ привезли въ Москву и отдали въ Комерческое училище.
Время, которое я провелъ тамъ, я не стану описывать, да и что
описывать — ничего, кроме тяжелыхъ и грустныхъ воспоми-
нашй, грустныхъ не такъ, какъ бываютъ сладко грустны вое-
поминанхя время счастливаго, а къ этимъ воспоминанхямъ,
напротивъ, всегда въ душе моей примешивается какая-то
горечь и досада. Хотелось бы остановить воображенхе, которое
безеознательно, какъ глупая машина, 1ап1егпе та§1цие, 1
рисуетъ верно и те и другая. Вы заметили, я и говорить не
люблю про это время. Сколько оскорблений, сколько разочаро-
вашй суждено было перенести мне, ребенку нежному. Еще
свежи были въ воображенш моемъ ласки любящей и любимой
матери.

Меня поражало и оскорбляло все, начиная отъ того, что,
вместо того, чтобы мне, какъ я привыкъ, оказывали все знаки
признательности, уважения (меня долго удивляло то, что люди
ходятъ мимо окошка, на которомъ я сижу, и не снимаютъ
шапки), меня заставляли кланяться какимъ-то людямъ, кото-
рыхъ я никогда не видалъ и видеть не хотелъ, и которые ни-
сколько обо мне не заботились, и кончая темъ, что, исключая

1 [волшебный фонарь,]
братьевъ, я ни въ одномъ товарище не находилъ тйхъ поня-
тий, съ которыми я свыкся, и которыя были необходимы для
того, чтобы мы могли понимать другъ друга. Они разсказывали
про какихъ[-то] отцовъ съ бородами, которые никогда ихъ не
ласкали, про матерей, которыя боялись мужей, и которыхъ
били. Я ничего этаго не понималъ, а что понималъ, то было мне
противно. Особенно же отталкивало меня какъ отъ воспитате-
лей, такъ и отъ воспитанниковъ, это недостатокъ изящества
физическаго и моральнаго. Даже не было того, что зам’Ьняетъ
моральное изящество, теплоты1 [52] сердечной, или, ежели она и
была, то подъ такой грубой корой, что я никакъ не могъ отко-
пать ее.

Сколько разъ старался я — датскому сердцу необходимо
чувство — сойдтись съ к'Ъмъ нибудь или хоть издали полю-
бить — я не могъ. Наружный проявленхя чувства не были
согласны съ теми, которыя я привыкъ видеть у татап. Ни-
чтожное обстоятельство разрушало планъ огромнаго чувства.
Мне надо было или забыть татап и ея любовь, или привыкнуть
къ тому, что меня окружало, но на это нужно было время, или
въ пору, самую пылкую, когда душа ищетъ предмета, на кото-
рый бы изливать весь запасъ любви, уединиться отъ окружаю-
щаго света, презирать его и жить одними воспоминанхями.
Я выбралъ последнее, хотя и самое трудное. Этому выбору,
признаюсь, содействовало дурное чувство, гордость. Я учился
дурно, отъ лени и отъ того, что воля моя была устремлена на
то, чтобы, несмотря на частыя искушенхя, удержать себя въ
этомъ отдалении отъ всехъ, и не было достаточно, чтобы употре-
бить усилхя на занятхя. Какъ мне не толковали, что мне уче-
те необходимо для той карьеры, къ которой я готовлюсь, я самъ
не зная, почему, не верилъ, чтобы я когда-нибудь былъ куп-
цомъ. Володя учился прекрасно, съ товарищами былъ гордъ и
вместе съ темъ водился съ ними, и его уважали. Стоило только
разъ взглянуть на весь классъ, чтобы сказать, что онъ былъ пер-
вый морально изъ всехъ. Васинька игралъ самую жалкую роль.
Способности собственно учиться у него были хоропня, но онъ
былъ ленивъ и тщеславенъ, въ обращенш съ товарищами онъ
подражалъ то мне, то Володе, то онъ никого знать не хотелъ
и удалялся отъ всехъ, но этотъ манёвръ не удавался ему. Меня
за это уважали, потому что я для всехъ былъ тайной — я ни-
когда не пробовалъ ни играть, ни повесничать съ ними. «Почемъ
знать, думали они, [53] можетъ быть онъ не хуже или лучше насъ
можетъ это все сделать, но не хочетъ, потому что онъ очень
уменъ». Неразвитые опытностью умы всегда предполагаютъ
въ спокойствии силу и умъ и уважаютъ его. Вася же после того,
какъ, стараясь стать на уровень ихъ въ повесничанш и играхъ
и не бывъ въ состоянш достигнуть этаго, отчуждался отъ нихъ

1 Поперек текста на стр. 51 рукописи написано: Нат[алья] СавишГна].
и становился гордъ. Онъ верно не разсуждалъ о томъ, почему
онъ такъ поступалъ, но безсознательно хот’Ьлъ ихъ обманывать.
Они также безсознательно понимали этотъ обманъ и платили
за него презр’Ьнхемъ. Отношения детей между собою происходить
совершенно на т'Ьхъ-же основантяхъ, какъ и между взрослыми
людьми, съ тою только разницею, что все делается безсозна-
тельно, и поэтому благороднее. Наприм^ръ, человекъ, кото-
рый употребляетъ, какъ средство, свое умение владеть собою,
чтобы приобрести влхянхе надъ другимъ человекомъ, посту-
паетъ, я нахожу, неблагородно, но ежели это делается безсо-
знательно, какхя бы не были следствхя, въ этомъ ничего нетъ
предосудительнаго. Итакъ, Васинька подражалъ то мне, выка-
зывая презрение после неудачь, то Володе, вдаваясь опять въ
ихъ шайку, въ которой онъ тоже не могъ приобрести того влх-
янхя, которое имелъ Володя, действуя во всехъ случаяхъ
прямо, решительно и откровенно. Это жалкое положенхе Ва-
синьки въ училище, которое трудно и было требовать, чтобы
заметили воспитатели, и развило его такъ странно, что онъ отъ
себя единственно былъ целый векъ несчастливъ. Сознанхе вы-
росло больше способностей, и развилась странная страсть, бо-
лезнь все анализировать до самыхъ мелочей.

Мы не долго были въ училище — 8 месяцевъ. Володе было
15 летъ, мне 14, Васе 11. Письмо, которое мы получили отъ
матушки въ 1834 [г.] 10 Апреля, переменило нашу участь,
но прежде, чемъ я вамъ выпишу это письмо и наши ответы на
него, скажу несколько словъ объ отце. Я перечелъ то, что
написалъ [54] вамъ противно моему намеренхю о нашей жизни
въ училище.

Мне хотелось вамъ дать некоторое понятхе о нашихъ характе-
рахъ и о томъ, какъ они выразились въ новой сфере, но мне
это не удалось. Я уверенъ, что эти страницы никакого не дадутъ
вамъ понятхя объ этомъ времени. — Чемъ общее стараешься
описывать предметы и ощущенхя, темъ выходить непонятнее,
и, наоборотъ. Это общее правило. Сколько незаметныхъ для
самаго себя кроется въ душе человеческой обмановъ! Я не
хотелъ разсказывать вамъ про время, проведенное въ училище,
но боясь, чтобы отвращенхе мое говорить объ этомъ вы не пере-
толковали иначе, хуже, я невольно употребилъ фигуру, надъ
которой часто смеются и часто употребляютъ въ комедхяхъ
и романахъ: «Не стану вамъ разсказывать мою жизнь, вы знаете
то-то и то-то». Потомъ, чтобы выразить себя мне нужно было
также, какъ и при описанхи моего детства, взять картины и
случаи изъ этого времени и съ тщательностью разбирать все
мельчайшхя обстоятельства. Тогда только вы узнали бы меня,
мою особенную личность, но такъ какъ для того, чтобы съ вни-
манхемъ обрабатовать и разбирать воспоминанхя прошедшаго
времени нужно любить, лелеять эти воспоминанхя, чего я не
могъ сделать, я вдался въ общхя места, и, вместо моей о со бен-
ной личности, вышелъ какой-то мальчикъ въ какой-то школй,
до котораго вамъ и дела н'Ьтъ. Въ то время же, какъ я писалъ
это, мн’Ь казалось, что я пишу изъ сердца, а я писалъизъ головы,
и вышло жидко. ТЬмъ легче въ этомъ случай себя обмануть,
что, когда пишешь изъ сердца, языкъ кажется очень грубымъ
способомъ выражетя и далеко не имйетъ той гибкости и неж-
ности, которыхъ требуетъ то, что хочешь выразить. Когда же
пишешь изъ головы, перо послушно бйжитъ за мыслями, и
слова складно и безъ усилия ложатся на бумагу. Вы знаете,
въ пенье есть голосъ горловой и грудной. Можно петь грудью
и горломъ. Также и въ литературе можно писать изъ сердца
и изъ головы. — Это сравнен!е верно даже [55] и въ отношенхи
действтя, которое производить и то и другое на слушателей. —
Пусть будетъ голосъ хриплый, пусть мелодхя будетъ самая
простая, но когда услышишь полной грудью взятую ноту, не
знаю, какъ другае, но у меня слезы навертываются на глаза.
Зато грубъ грудной голосъ. Надобно, чтобы очень обработанъ
былъ голосъ, и очень хороша была мелодхя, чтобы горловой
голосъ понравился мне, но за живое онъ никогда меня не за-
денетъ. Зато гибокъ горловой голосъ.

Кто немного имеетъ уха, тотъ сейчасъ отличить въ музыке
грудной отъ горлового голоса; кто немного имеетъ чувстви-
тельности, тотъ сейчасъ въ литературе отличить писанное изъ
головы и изъ сердца. Я для васъ хочу писать только изъ сердца.
Но я завлекся, я хотелъ разсказать вамъ, что въ эти 8 месяцевъ
делалъ отецъ. Онъ два месяца жиль въ Москве, игралъ и игралъ
счастливо, но какъ требовать отъ игрока, чтобы онъ отложилъ
деньги, которыя выигралъ. — Выигранныя деньги дороже
для игрока денегъ, заработанныхъ самыми тяжелыми трудами.
«Почемъ знать, расчитываетъ игрокъ, можетъ быть я завтра
все проиграю, а на те деньги, которыя я отложилъ, я бы могъ
отыграться. Потомъ, какъ разстаться съ деньгами, изъ за кото-
рыхъ я столько перенесъ моральныхъ страдашй — они мои, я
за нихъ мучился. Хотя я добровольно избиралъ такое состо-
янте, но не менее того деньги эти достаются не даромъ».

Скажутъ, что стоило ему уделить хоть часть отъ огромной
суммы (онъ былъ въ выигрыше около 300,000). Чемъ больше
сумма, темъ больше страданш, и следовательно тймъ больше
прхобрйтаетъ онъ на нее правь и ни за что не выпустить изъ
рукъ. Сколько борешй, сколько оскорбленш, нанесенныхъ
и перенесенныхъ. Какъ тяжело безпрестанное напряженте
воли. Самое тяжелое для игрока это быть подъ влхянтемъ
одного изъ самыхъ тяжелыхъ чувствъ (потому что это чувство
низское), чувства страха. Игрокъ всегда боиться или зарваться,
или не полупить, или попасться, ежели онъ нечистой игрокъ.
Потомъ, главная причина: игрокъ въ то время, какъ играетъ
(я разумею все то время, к[огда] онъ предвидитъ настоящую
игру), теряетъ сознайте всего окружающаго. Одна сторона,
которой онъ сообщается съ свЪтомъ, это планы къ будущему
но настоящее все кажется ничтожнымъ, [55а] кажется совс’Ьмъ
въ другомъ и, главное, кажется столько же подверженнымъ
законамъ судьбы, какъ и самая игра. Игроки привычку ожидать
всего отъ вены переносютъ и въ действительную жизнь. Съ от-
цомъ было тоже, поэтому онъ ничего того, о чемъ просила та-
тап, не д4лалъ, ожидая какого-то необыкновеннаго случая,
который, по его мненхю, долженъ былъ все устроить. Въ
Ноябре месяце онъ воротился въ деревню, но ненадолго;
татап по письмамъ знала, что онъ въ большомъ выигрыше
и что весь выигрышъ нынешняго года онъ намеренъ былъ вес-
ною положить въ ломбардъ вместе со всеми доходами этого
года именхй татап на наше имя. Впрочемъ татап съ по-
мощью Мими, которая любила прослыть за женщину, кото-
рая можетъ въ дтьлахъ обойтись безъ помощи мужчинъ, вы-
писала изъ уезднаго города протоколиста уЬзднаго суда,
потолковала съ нимъ и поехала въ уездный городъ, подъ ви-
домъ набожной поездки въ монастырь, и тамъ втайне отъ отца
написала на его имя 3 заемныхъ письма, въ 600,000 (по 200,000
каждому изъ насъ). Когда прхехалъ въ деревню отецъ и объ-
явилъ татап свои планы на счетъ упрочения нашего будущаго
состояния, татап не вытерпела и призналась ему въ своей
противъ него вине, показала ему вексель, который просила его
взять, чтобы совершенно обезпечить нашу судьбу. Папа оскор-
било ото какъ будто недоверхе въ его планы. Онъ сталъ убеждать
татап, говоря, что, во первыхъ, Богъ знаетъ, кому изъ нихъ
суждено прежде умереть, что, ежели это будетъ онъ, то наслед-
ники его воспользуются этими деньгами, и эта сделка не при-
несетъ другой пользы, какъ только пятно его памяти, что даже,
ежели бы, чего Боже избави, татап умерла бы прежде, то опе-
кунъ ея законного сына Князь Иванъ могъ бы вступиться [56]
и опровергнуть законность этихъ векселей. Не знаю, что еще
и какъ доказывалъ папа безполезность этой сделки, но знаю,
что онъ заключилъ свои доказательства темъ, что векселя,
которые у него во время разговора были въ рукахъ, онъ сообра-
зивъ, что татап достаточно убеждена, разорвалъ и бросилъ
въ каминъ, противъ котораго они сидели. Матап повиновалась
и больше не настаивала, но она все боялась за нашу участь.
Она чувствовала, что ей недолго остается жить. Петруша Коз-
ловскхй въ это время былъ въ юнкерской школе и въ этомъ
34-[омъ] году долженъ былъ быть выпущенъ офицеромъ. Онъ
былъ подъ опекой Князя Ивана. Князь Иванъ былъ человекъ
добрый и любилъ татап, какъ сестру. Но братская любовь
трехъ родовъ: любовь, которая происходить отъ родства,
крови. Этотъ родъ любви имеетъ начало въ физическихъ свой-
ствахъ человека, и этотъ родъ любви никакхя обстоятельства
не могутъ уничтожить. Сколько есть примеровъ, что братъ,
несмотря на то, что никогда не жилъ съ своимъ братомъ, что
въ чувствахъ и мысляхъ совершенно противуположенъ ему,
что даже презираетъ его, несмотря на все это, продолжаетъ пи-
тать къ нему чувство, которое заставляетъ его радоваться
счастью и соболезновать несчастно. Второй родъ братской любви
это есть привязанность [7 неразобр.], которую вы чувствуете
къ брату, какъ къ человеку, котораго качества, направленхе
вамъ нравится и вы любите его, сами не зная за что и почему.
Наконецъ, третхй родъ братской любви, и самой обыкновенной,
это есть чувство заботливости и участхя, которое вы чувствуете
къ брату, единственно на томъ основании, что онъ вашъ братъ.
Это чувство основано на одномъ себялюбии. Вамъ больно слы-
шать, что вашъ братъ сд'Ьлалъ вещь, которую свЪтъ не одобри-
ваетъ, вамъ прхятно, когда вы, напротивъ, знаете, что онъ ч*Ьмъ
нибудь возвысилъ себя въ мнЪнхи свЪта, вамъ прхятно и не-
прхятно не за него, а за себя, вы заботитесь не о немъ, а о томъ
отблеске его поступковъ, который отразится на васъ. Въ этомъ
роде любви все участхе ваше устремлено не на то, что действи-
тельно могло бы составить счастхе его, но [57] на то, что удовле-
творяетъ его и вашему тщеславхю. Заметьте, отчего братья
не любятъ вместе выезжать въ светъ. Это оттого, что, когда
остается только этотъ родъ любви, что часто бываетъ, они
безпрестанно бояться краснеть одинъ за другаго и это состоянхе
доставляетъ много внутреннихъ моральныхъ страданий. Эти
3 рода любви часто бываютъ вместе. Напримеръ, къ братьямъ
я питалъ все три рода; къ старшему Петруше, котораго я не
зналъ вовсе, и къ сестре, которую я не хотелъ знать, я питалъ
только два — родовую любовь и тщеславную. Но все это я го-
ворю къ тому, что Князь Иванъ, какъ добрый человекъ, сначала
любилъ татап полной братской любовью, но после связи ее
съ папа, которую онъ никогда не могъ ей простить, онъ потерялъ
къ ней уваженхе и любовь какъ къ женщине, но продолжалъ
любить только, какъ сестру. Следовательно, и поступками его
не управляла любовь, а тщеславхе. Онъ настоялъ на томъ, чтобы
Петруша, о которомъ его отецъ нисколько не заботился, былъ
взятъ отъ татап и отданъ ему, несмотря на то, какое это
должно было причинить горе татап. Онъ занимался его воспи-
танхемъ, однако внушалъ ему чувства уваженхя къ матери, къ
которой заставлялъ его писать. (Детскхя письма Петруши, пи-
санный еще по линейкамъ, татап всегда читала намъ, въ нихъ
посылался и поцелуй братьямъ.) Но я какъ то странно вообра-
жалъ себе этого брата, который не жилъ съ татап, не жилъ
съ нами, а только писалъ къ намъ. Я ничего не понималъ, по-
чему это такъ, какая разница между нами и Петрушой, хотя
я сказалъ, что я любилъ его, но я воображалъ себе, что онъ
престухшикъ. Князь Иванъ тоже писалъ къ татап, (я после
читалъ эти письма), но видно было по письмамъ его и вообще
по отношенхямъ его съ татап, что имъ руководила не брат-
ская любовь, а катя то правила^ основанный на тщеславхи,
которымъ онъ, какъ Стгаш! 8е1§пеиг1 почиталъ себя обязаннымъ
следовать. Папа былъ съ нимъ знакомь и даже [58] въ хоро-
шихъ отношенхяхъ, но я решительно незнаю, какъ онъ умЪлъ
это устроить. Просьбу шашап объ узаконении насъ папа, разу-
меется, не исполнилъ, но еще разъ обещалъ и даже взялъ у нее
письма къ разнымъ лицамъ въ Петербургукоторыя, по предполо-
жешю шашап, еще не забыли старую дружбу къ ней и должны
были помочь ей въ этомъ деле. Папа недолго пробылъ въ деревне
и опять уехалъ въ Москву, где продолжалъ вести тотъ же об-
разъ жизни, игралъ опять счастливо и день ото дня сбирался
въ Петербургъ. Накануне решительнаго отъезда въ Апреле
1834 [г.] онъ получилъ отъ шашап следующее письмо.

Красное. 12 Апреля.

Добрый другъ А1ехап<1ге!

Вчера вечеромъ получила я твое доброе письмо отъ 3-го, но
Федоръ, который привезъ мне его изъ города, былъ такъ не-
догадливъ, что подалъ мне его только нынче утромъ. Нынче-
же утромъ М. В. Ьа Ье11е Патапйе,1 2 которая гоститъ у меня,
не дала мне его, потому что не совсемъ была здорова, такъ что
я только что теперь въ 12 часовъ ночи прочла его и отвечаю.
Пожалуйста не пугайся, милый дружокъ. Я 4 дни тому назадъ
ездила отдать визитъ нашимъ добрымъ соседямъ, голубкамъ,
какъ ты ихъ называешь, (М. Ф. очень добрая женщина, напрасно
ты ее не любишь), и, выезжая отъ нихъ, лошади увязли въ грязи,
мне вздумалось пройдти до большой дороги пешкомъ. Салопъ
я сняла, потому что было тяжело, ботинки на мне были тонкхя,
я простудилась. Не брани меня за мою неосторожность, я и сама
очень раскаиваюсь, темъ более, что моя болезнь удерживаетъ
меня теперь въ постеле и мешаетъ мне самой заниматься Лю-
бочкой, а это мое одно утешенхе. Старый нашъ знакомый и
другъ, докторъ И. В., котораго мы (между нами будь сказано)
немного забыли, прхезжалъ два раза и теперь сидитъ у меня,
и я слышу, какъ онъ въ диванной разсказываетъ девочкамъ
по-Немецки исторхю Наполеона, говорить, что, Богъ дастъ,
дней черезъ пять я встану. Ба Ье11е РТатапбе2 выбрала меня
своей сопййепЬе3 и целый день разсказываетъ мне, какъ за ней
волочатся, особенно какой-то уездный [59] лекарь. По правде
сказать, она мне надоедаетъ, но что делать, это слабость всехъ
больныхъ — приятно, когда кто нибудь тутъ сидитъ и болтаетъ,
даже глупости. Действительно она очень хороша собой и не-
глупа. Теперь ей только 16 летъ, и ежели бы она была въ хо-
рошихъ рукахъ, изъ нея бы вышла премилая светская девушка.
Ежели бы у меня не было такъ много своихъ детей, я бы взяла

1 [Вельможа]

2 'Красавица фламандка]

8 [поверенной]
ее. Но что я тебе болтаю вздоръ, поговоримъ о чемъ нибудь
интереснее — больныя, какъ дети, — всякхя пустяки ихъ за-
нимаютъ. Любочка сама тебе пишетъ, но не знаю, удасться ли ей
кончить — она изорвала третхй листъ бумаги. Эта строгость
къ самой себЪ мне нравится. Мими Коферталь все такая же
любящая дама, а Юза достойная любви девочка. Вотъ тебе
все наши домашнхя новости. Да еще две. Первое, нынче утромъ
Мах, 1 пришелъ поздравить меня съ своими имянинами и при-
несъ крендель. Я ему дала полтинникъ, который онъ должно
быть очень дурно употребилъ, потому что вечеромъ приходила
его мать жаловаться. Бедные люди. Второе, твоя Милка ведетъ
себя очень дурно, — безпрестанно приходить къ моимъ дверямъ
и воетъ, такъ что я велела Никите ее запереть. Не то, чтобы
я верила замечание, а это мне разстраиваетъ нервы. Успехи
твои въ игре очень радуютъ меня. Ты знаешь, что я не люблю
вообще, когда ты играешь, но теперь я радуюсь этому, потому
что ты это делаешь для детей. Я знала впередъ, что ты навер-
ное выиграешь. Извини меня, что я даю тебе советы, я позво-
ляю это себе только тогда, когда дело идетъ о детяхъ. Мне
кажется теперь довольно играть, и пора тебе ехать въ Петер-
бур гъ. Сделай это, мой другъ, и ты меня совершенно успо-
коишь. Ты обещался мне сделать это еще въ томъ месяце,
но все откладывалъ. Ради Бога не откладывай больше, ты зна
ешь, какъ это важно. [60] Прошу тебя, ежели ты меня любишь,
ежели ты дорожишь моимъ счастьемъ и спокойствтемъ, завтра
же уезжай [въ] Петербургъ и употреби все усилхя. Ежели бы
дети наши были узаконены, я бы была совершенно счастлива
и спокойна. Я чувствую, что мне не долго жить, А1ехапс1ге, но
какъ мне не больно будетъ разстаться съ тобой, съ детьми, я при-
выкла къ этой мысли и умерла бы спокойна, ежели бы знала,
что дети мои не будутъ обвинять меня. Еще разъ прошу тебя:
сделай это. Пожалуйста не безпокойся на счетъ моей болезни,
я скоро выздоровлю, а то я знаю тебя, вместо того, чтобы ехать
въ Петербургъ, ты прилетишь ко мне. Не делай этаго, это меня
огорчить. Прощай мой ангелъ. Молю Бога и Ангела Хранителя,
чтобы онъ помогалъ тебе во всехъ предпрхяыяхъ твоихъ...
не твоихъ, а нашихъ... Я тебе мало пишу, потому что уже
поздно, а я еще хочу написать детямъ.—

(Милые мои друзья и дети Володенька М. и Васенька. Не
ожидайте найдти въ этомъ письме радости и утешентя, напро-
тивъ, оно для васъ будетъ очень грустно. Васъ нетъ у меня, и
нетъ у меня веселыхъ мыслей, —но мысль моя всегда съ вами:
нетъ часу, въ который бы я несколько разъ не думала о васъ,
нетъ ночи, чтобъ я не видела васъ во сне. Всякую минуту,
где бы я не была, мне все кажется, вотъ вбегутъ мои шалуны;
но вспомню, что васъ нетъ, и одно воображенте рисуетъ мне

1 Такъ звали у насъ Максима.
васъ, какими вы были и какими вы будете, но можетъ быть
оттого, что я одна, или оттого, что нездорова, мн’Ь страшно за
васъ.—

Слушайте меня, дети, теперь я съ вами буду говорить не какъ
съ детьми, а какъ съ добрыми и разсудительными мальчиками.
Старайтесь понять меня. Я обязана передъ Богомъ объявить
вамъ печальную для васъ истину. Когда вы узнаете ее, обе-
щайтесь исполнять мою просьбу. Слушайте.

Когда мужчина и женщина любятъ другъ друга и хотятъ на-
всегда жить вместе, они идутъ въ церковь [61] и передъ лицомъ
всего света клянутся вечно любить другъ друга и просятъ
Бога благословить ихъ союзъ, и Богъ благословляетъ ихъ.
Тогда они делаются мужъ съ женой и называется «они жени-
лись». Но есть несчастные люди, любовь которыхъ Богъ не
благословляетъ, и за то, что они противъ воли Божьей живутъ
вместе, Богъ наказываетъ ихъ и ихъ детей. Это трехъ и боль-
шой трехъ. Богъ не благословилъ любовь мою къ вашему
отцу, потому что я была замужемъ еще прежде за Княземъ.
Онъ не любилъ меня, и я тоже не могла любить его, хотя онъ
не злой человекъ, но жалкой и несчастный. Отъ этаго старшхй
братъ вашъ, сынъ Князя, живетъ не съ вами, отъ этаго вы мои
дети, а не можете быть дворяне и мои наследники, отъ этаго я
несчастна и прошу Бога, чтобы онъ не наказывалъ васъ, а всю
тяжесть наказанхя прошу его, чтобы онъ позволилъ перенести
одной мне; отъ этаго же я васъ, детей своихъ, прошу простить
меня и обещать мне никогда ни съ кемъ про это не говорить
и не обвинять меня. Ежели бы вы знали, дети, какъ мысль, что я
васъ родила можетъ быть на ваше несчастхе, мучаетъ меня,
и ежели бы вы знали, дети (впрочемъ, рано или поздно вы
узнаете), что заставило меня поступить противъ воли Божхей.
Любовь, дети! Теперь для васъ это слово безъ значения, но что
значить это слово, вы поймете когда-нибудь и тогда поплачете
о вашей бедной матери. Я не знаю, догадывались ли вы о томъ,
что я вамъ объявила, но ежели нетъ, то я уверена, то вамъ легче
узнать это отъ самой меня, чемъ вы могли бы, чего я боялась,
узнать это отъ людей постороннихъ и особенно которые васъ
не любятъ. Теперь вы пожалеете обо мне, поплачете, [61а]
вспомните, что во всемъ воля Божья, и что это крестъ.

Онъ послалъ намъ, мне и вамъ, крестъ, который мы должны
нести безъ ропота, и надеяться на Его безконечную милость.
Онъ не накажетъ васъ. Такъ много злыхъ и нечувствительныхъ
людей, что нашлись бы и можетъ найдутся люди, которые опи-
шутъ вамъ такъ ваше положенхе, что вамъ больно будетъ по-
думать о немъ. Не слушайте никого и знайте и помните только
то, что во всемъ о пр еде ленхе свыше, и что, ежели бы можно было,
то мать ваша сейчасъ отдала бы свою жизнь, чтобы избавить
васъ отъ этаго положенхя. Я нездорова, и кто знаетъ, можетъ
я васъ больше не увижу. Теперь я спокойна, вы [и] чувства
ваши ко мнЪ не изменятся. Прощайте, друзья мои, Ангелы
мои. НЬжно, нЬжно цЬлую васъ и молю Бога, чтобы онъ не
оставилъ васъ. Прощайте, дЬти.)1

Къ письму этому была приложена записка отъ Мими Ко-
ферталь сл'Ьдующаго содержашя.

Княгиня очень больна. И. И. говорилъ мн’Ь, что даже опасно
больна. Мысль, что она не встанетъ отъ этой болезни, не остав-
ляетъ ее, и эта мысль болЬе всего меня пугаетъ, хотя она со-
вершенно спокойна. Вы хорошо сделали, ежели бы приЬхали.
Она безпрестанно въ бреду говорить про васъ и думаетъ, что
вы въ Петербург^. Видно, что ее мучаетъ, что вы такъ далеко
отъ нея. Я уже четвертую ночь провожу на волтеровскомъ
креслЬ въ спальн'Ь Княгини, но вамъ нечего говорить о моихъ
чувствахъ къ ней. Вы знаете, что всЬмъ пожертвовала бы для
нея, не только что нисколькими безсонными ночами. Я дЬлаю
это съ удовольствхемъ и не ропщу.

ПргЬзжайте же поскорей, съ совершеннымъ уваженхемъ
и т. д.

(Отв'Ьтъ Володи. —

Милая татап! —

Письмо твое огорчило меня не тЬмъ, чтб ты намъ въ немъ
объявила (я ужъ это прежде зналъ), но т’Ьмъ, что ты говорила
про это — тебЬ вЬрно это больно. Прежде, еще когда я не зналъ
этого, но многое мнЬ казалось страннымъ, я не спрашивалъ
у тебя объ этомъ, потому что предчувствовалъ, не знаю, почему,
что теб'Ь больно будетъ говорить. Я не понимаю, зачЬмъ [62]
ты написала намъ это. — Неужели ты думала, что намъ когда
нибудь придетъ въ голову судить тебя. Я отвечаю за себя и за
братьевъ, что не только судить съ другими объ этомъ, но и въ
голову никогда намъ не придетъ между собою разсуждать объ
этомъ. Мы тебя любимъ, такъ чего же намъ больше. —) 1 2

На другое же утро отецъ заЬхалъ къ намъ въ панстонъ. Я это
время сочинялъ отвЬтъ на грустное письмо, которое получили
наканунЬ отъ шашап, въ которомъ она намъ описывала наше
положенхе незаконныхъ дЬтей, но описывала его такъ, какъ
могла только это сдЬлать мать, чтобы не оскорбить нашего
самолюбия, но только заставить насъ полюбить ее еще больше
(и такъ какъ съ любовью, по крайней мЬрй во мнЬ, всегда не-
разлучно чувство страдашя) и жалЬть ее еще больше. Я прежде
уже зналъ это, Володя тоже, но мы сами, по догадкамъ отыски-
вая рЬшенхя нЬкоторыхъ вопросовъ какъ-то: почему Петруша
К[озловск1й] живетъ особенно отъ насъ, почему и на адресахъ
папа было «Высокоблагородию», а на адресахъ шашап «Ея Схя-
тельству»и т. д., узнавъ все, что узнаетъ мальчикъ отъ 12 до

1 Все письмо к детям перечеркнуто чертами крест-на-прест.

2 Письмо Володи перечеркнуто чертами крест-на-крест.
15 л’Ьтъ въ пансюне, составили себе понятхе о нашею положении.
Но въ д*Ьтяхъ есть врожденное чувство тонкой деликатности,
которое не позволяло намъ доверить другъ другу наши откры-
тхя. Но Вася, узнавъ некоторый неимов’Ьрныя в-Ьщи на счетъ
различхя половъ и происхождения рода человеческаго, пришелъ
и сталъ объявлять намъ эти новости, уверяя, что ей Богу это
правда, но мы его прогнали, сказавъ, что онъ вретъ и что ему
соврали. Потомъ, разбирая т’Ь же вопросы, которые и насъ при-
водили въ затруднение, онъ пришелъ поварить намъ свои умо-
заключенхя, но и тутъ мы его прогнали и сказали ему, что
онъ дрянной мальчишка. Не знаю, какъ другая дети, но я,
когда еще былъ такъ молодъ, что не им'Ьлъ никакихъ причинъ
подозревать истину, я предчувствовалъ какую то тайну въ
моемъ рождении. Когда меня бывало накажутъ, поставить въ
уголъ, мне всегда приходило въ голову, что я самый несчаст-
ный мальчикъ, что я должно быть подкидышъ, и что меня за то
никто не любитъ. Это не было предчувствхе, а особенная страсть
къ несчастию, которая есть въ душе у каждаго человека. Не
то, чтобы человекъ желалъ бы быть несчастливымъ, но онъ
любитъ знать, что онъ несчастливъ. — Отецъ объявилъ намъ,
что едетъ въ деревню и беретъ насъ съ собою сейчасъ же. —

[63] (Что-то защемило у меня въ сердце, когда онъ намъ
это сказалъ, и мысль моя сейчасъ обратилась къ матушке.)

18 Апреля мы у крыльца Краснинскаго дома вылезали изъ
дорожной коляски, (въ которой мы поместились все 4.) Папа,
выезжая изъ Москвы, былъ задумчивъ. Когда Володя спросилъ
у него, не больна-ли шатап, онъ съ грустью посмотрёль на
насъ и сказалъ, что да. Въ продолжении дороги онъ успокоился
и былъ, какъ и всегда, но, подъезжая къ дому, лицо его все
более и более принимало печальное и задумчивое выраженте,
и когда мы выходили изъ коляски, и онъ спросилъ у выбежав-
шего запыхавшегося Фоки: «где М. Ф.?» голосъ его былъ не-
твердъ, и, какъ мне казалось, что за ответь Фоки такого рода
какъ: «они изволили пойдти въ садъ», или «они въ гостиной»,
онъ сейчасъ бы отдалъ весь свой выигрышъ нынешняго года.
Но, несмотря на то, что слезы готовы были брызнуть изъ его
глазъ, Фока доложилъ, что «они уже 6-й день не изволятъ
съ постели вставать», и добрый старикъ Фока, какъ бы жалея
о томъ, что онъ обязанъ былъ нанести такой ударь папа, при-
бавилъ въ утешенхе, отворяя въ это время дверь въ переднюю:
«сейчасъ Маша понесла кашку. Только не знаю, изволили ли
кушать». Милка, выпущенная изъ заключенгя, съ радостью
бросилась къ отцу и, несмотря на то, что она выражала радость
такими красивыми движешями, что весело было смотреть,
папа даже не посмотрёлъ на нее, а прошелъ прямо въ гостиную,
оттуда въ фортешянную, оттуда въ диванную, иэъ которой
была дверь прямо въ спальню татап. Мы шли за нимъ. Чемъ
ближе подходилъ онъ къ этой комнате, и темъ более (даже

10 Л. Н. Толстой, т. 1.

145
по спине его) заметно было его безпокойство. Онъ менее
опирался на каблукъ, и, хотя мн'Ь не видно было его лица,
вс’Ь т’Ьлодвижешя ясно доказывали это. Взойдя въ эту послед-
нюю комнату, онъ шелъ уже на самыхъ ципочкахъ, едва пере-
водилъ дыханхе и два раза перекрестился, прежде чЬмъ загля-
нулъ въ щелку затворенной двери.—Тамъ было темно, и слышны
были тяжелые вздохи. О, какъ тяжело все это действовало на
нэттти настроенный къгорю тяжелымъпредчувствхемъ юныя души.
Изъ боковой двери выбежала непричесанная Мими съ платкомъ
въ рукахъ и слезами на глазахъ. Она шопотомъ сказала только :
«Ахъ, И. А.», и, заметивъ, [64] что папа берется за ручку замка,
она прибавила шопотомъ и рыдая: «здесь нельзя пройдти —
ходъ изъ девичьей». Схю минуту, какъ я это пишу, шумъ про-
ехавшей мимо оконъ моихъ телеги очень испугалъ меня. Мне
показалось, что я еще въ этой грустной комнате, где все боя-
лись произвести малейппй звукъ [?] у той двери, за которой
на одре смерти лежала та, которую я любилъ больше всего на
свете. Мы пошли черезъ коридоръ въ девичью, въ коридоре
на дороге попался намъ дурачекъ истопникъ Акимъ, который
всегда смешилъ насъ. Когда папа прошелъ мимо его, поклонив-
шись ему, онъ сделалъ намъ пресмешную гримасу, но что
тогда крайне меня удивило, это то, что, вместо того, чтобы раз-
смёшить меня, эта гримаса прибавила еще только грусти.
Въ девичьей две девушки сидёли за работой, но, когда они
привстали, чтобы поклониться намъ, они сделали такхя груст-
ный лица, что мне досадно на нихъ стало, я подумалъ: «зачемъ
они притворяются?» Пройдя еще комнату Мими, папа отворилъ
дверь въ спальню, и мы взошли. Направо отъ двери были два
окна, оба заставленныя ставешками, которыя были не по окош-
камъ, немного малы, и сверху завешены платками; у однаго
пзъ нихъ сидела1 Н[аталья] С[авишна] съ очками на носу и вя-
зала чулокъ. Она встала съ чулкомъ въ руке и черезъ очки
показала намъ глаза очень заплаканные. Она не стала целовать
насъ, какъ то обыкновенно делала, но только посмотрела на
насъ, и слезы потекли у нее градомъ. — Мне не понравилось
то, что все, кого мы видели, при первомъ взгляде на насъ на-
чинали плакать, когда прежде были совершенно спокойны,
но потомъ, обдумавъ это, я понялъ, что они все, даже и две
горничныя, показывали грусть не для насъ, а мы возбуждали
въ нихъ слезы.

Налево отъ двери стояли ширмы, за ширмами, стояла кро-
вать, столикъ, шкапчикъ, уставленной лекарствами и волтеров-
ское кресло. На немъ дремалъ докторъ; онъ даже и не слыхалъ,
какъ мы взошли. На кровати лежала татап, у кровати стояла
молодая девушка въ беломъ утреннемъ капоте. Засучивъ
немного рукава, она терла виски татап одеколономъ. Въ ком-

1 Зачеркнута: старушка Афимья.
нате было почти темно, жарко и пахло [65] мятой, одеколо-
ном, Гофманскими каплями и другим*, чемъ, не знаю, какъ
вамъ описать его, но это было одно изъ ясныхъ [?] впечатлений
моихъ въ эту минуту.

Не только когда я слышу этотъ запахъ, но когда я вспоминаю
о немъ, воображение переносит* меня съ необыкновенной вер-
ностью къ этой ужасной минуте.

Девушка эта была соседка наша, о которой татап писала, и
которая была известна намъ подъ именемъ 1а Ье11е Иатапйе.1
Лишь только она увидала насъ, она покраснела, отняла одну
руку отъ висковъ татап только для того, чтобы освидетель-
ствовать ею, не непристоен* ли ее туалет* (она была въ распаш-
ном* пенуаре), и не кланяясь отцу, грустно, почти незаметно
улыбнувшись, топотом* сказала ему: «въ забытьи». Некоторые
говорятъ, что въ сильномъ горе человекъ не думаетъ ни о чемъ
больше, какъ о своемъ горе. Неправда, я былъ въ сильномъ
горе въ эту минуту, но я замечалъ всё мелочи: напримеръ,
я заметил* эту полуулыбку <1е 1а Ье11е Патапйе,1 которая
значила: «хотя и грустное теперь время, но все я вамъ рада».
Я заметил*, какъ отецъ въ одно и то же время, какъ онъ по-
смотрелъ на лицо татап, кинул* взгляд* и на ее прекрасный,
обнаженный почти до локтя, руки. Я уверен*, что отецъ,
который былъ убит* горем* въ эту минуту, полюбовался этими
руками, но подумалъ «какъ можно въ такую минуту думать о
такихъ вещах*». Глаза татап были открыты, но она не видала.
О, никогда не забуду я этаго страшнаго взгляда! Въ немъ было
видно ужасное страдайте! Насъ увели. Больше я ничего не
помню, не знаю и вспоминать не хочу. Страшно! Я потомъ
у1 2 Прасковьи Савишны спрашивал* о кончине матушки.
Вот* что она мне сказала. «Какъ васъ увели, она еще долго
металась, моя голубушка, какъ давило ее точно что то, потомъ
спустилась съ подушек* и будто задремалатакътихо, спокойно,
точно Ангелъ небесный, только дышала тяжело. Мы хотели
съ С[офьей] Александровной] хоть подушечку подъ головку
подложить. Но П. И. сказалъ, что лучше ее не трогать, чтобы
не разбудить. Я вышла посмотреть, что питье не несутъ, при-
хожу, а ужъ она опять, моя сердечная, все раскидала на по-
стеле и все манит* Софью Александровну къ себе. Та нагнется
къ ней, а ужъ сил*, видно, нет* сказать что; отворить губку и
только вздохнет*, потомъ все охала: «Боже мой, Господи, детей,
[66] детей.» И каким* жалобнымъ голосом*. Видно хотелось ей
васъ благословить. Я хотела за вами бежать. И. М. опять
сказалъ: «не надо, это хуже встревожить, не ходи», и после
ужъ только все руку подыметъ и опять опустить. И что она
этимъ хотела, Богъ ее знаетъ. Я такъ думаю, что васъ заочно

1 [красавицы фламандки,]

2 Зачеркнуто: Афимьи.
благословляла, да видно не привелъ Господь. Потомъ видно
опять подступила хуже боль, приподнялась, моя голубушка,
по глазамъ видно, что ужасно мучалась бедняжка, и опять
упала на подушки. «Матерь Бож1я, не остави ихъ», и уцепилась
зубами за простыню, а слезы въ три ручья такъ и потекли. —
«Ну потомъ?» спросилъ я. — «Что потомъ, батюшка», и слезы
закапали изъ глазъ доброй старушки. Она махнула сморщен-
ной рукой и не могла больше говорить.

Машап умерла въ ужасныхъ страданхяхъ. За что? Помню я,
какъ на второй день взошелъ я въ гостиную. На столе стоялъ
гробъ, в гробу лежала шатап. Это было вечеромъ, свечи на-
горали, одинъ дьячокъ сид'Ьлъ въ дальнемъ углу, и слышно
было его однообразное и тихое чтеше. Лицо было открыто.
Я тихо отворилъ дверь, дьячокъ оглянулся, но продолжалъ
читать. Мне хотелось посмотреть еще разъ на нее. Неописанное
чувство страху обуяло всего меня, нервы были разстроены,
на щекахъ только-что высохли слезы, я подошелъ къ столу и
сталъ смотреть, но я виделъ только светъ, парчи, серебряные
подсвечники. Я сталъ смотреть пристальнее, взоры мои устрем-
лялись на то место, где должна была быть ея голова. Розо-
вая подушка, чепчикъ, венчикъ, и еще что-то белое цвета во ска г
которое я принималъ то за лицо, то говорилъ себе, что это не
можетъ быть — все сливалось вместе, и ничего для меня не
представляло. Я сталъ на стулъ, чтобы лучше разсмотреть,.
но и тутъ сначала я не верилъ себе, что то желтоватое бездет-
ное место, на которомъ я сначала не могъ разобрать ничегоу
(мне страшно было верить) было ея лицо, но малу-по-малу
я сталъ узнавать знакомый милыя черты, сталъ[67] вглядываться
въ нихъ, и, несмотря на то, что глазъ не было, что на одной
щеке, подъ кожей, видно было черноватое пятно, складъ губъ,
вытянувшаяся линш щекъ, опущенныя веки, лобъ, на которомъ
сгладились все морщины, — все носило такой отпечатокъ вели-
чия спокойствия и спокойствия неземнаго, что я не могъ оторвать
глазъ отъ него. — (Я смотрелъ, смотрелъ и долго смотрели г
сколько времени, я не могъ бы сказать, потому что въ это время
не было для меня времени, и о чемъ я думалъ, что я чувствовалъ,.
этаго описать нетъ силъ. Сначала, смотря на это лицо, съ кото-
рыми соединялось столько дорогихъ воспоминанхй, я вообра-
жалъ и вспоминалъ ее то въ томъ, то въ другомъ положенья;
воображенте рисовало цветущхя жизнью и радостью картины,
а передо мною лежала смерть. Воображение измучалось этой
работой, которая безпрестанно разрушала действительность.)

Я уверенъ, что ангелы, которые въ небесахъ несли душу моей
матери, чтобы вселить ее въ жилище праведныхъ и отдать ее.
Богу, взяли и мою на время. Такъ пробыли я, облокотись
къ стене до техъ поръ, пока не отворилась дверь, и не взошелъ
другой дьячокъ на смену. Это разбудило меня. Все время, ко-
торое я провели въ этомъ созерцанш, можно вычеркнуть изъ
моей жизни; я не помню,* 1 но зато послЪ смерти моей, я ув’Ьренъ,
что душа моя вспомнить эти минуты. Я не плакалъ, но когда
меня разбудили, я зам-Ьтилъ, что мн’Ь пора выдти, и мысль,
что дьячокъ, который вид’Ьлъ мое положенте, можетъ принять его
за безчувственность и датское любопытство, пришла мн'Ь.
Я перекрестился, поклонился въ землю, и слезы хлынули изъ
глазъ моихъ градомъ. Было 12 часовъ; я пошелъ спать. Я спалъ
кр'Ьпко, спокойно и долго2. Нервы мои успокоились, утромъ
мы пошли къ панаеид'Ь, которую служили передъ т'Ьмъ, какъ
нести т’Ьло въ церковь. Дворовые и крестьяне пришли вс’Ь въ
слезахъ прощаться. Мн’Ь досадно было, что и они плачутъ и по-
казываютъ знаки горести также, какъ и я, и что н'Ьтъ мн'Ь ни-
какого средства показать имъ, что я огорченъ больше всЬхъ ихъ
{нав’Ьрно больше половины плакали отъ души). Напрасно я сер-
дился на нихъ. Запахъ былъ сильный и тяжелый, но мн’Ь не
в'Ьрилось, чтобы это пахло тЬло, я искалъ другой причины. Во
время понаеиды я не молился, но стоялъ въ дупгЬ довольно
хладнокровно, хотя плакалъ и кланялся безпрестанно въ зе-
млю. — Новый полуфрачекъ, который на меня над'Ьли, жалъ
мн’Ь подъ мышками, и рукава нехорошо сид-Ьли, и я чувство-
валъ, что я скор’Ье смешонъ въ этой одежд'Ь, [68] ч’Ьмъ жалокъ.
Ежели бы меня оставили въ обыкновенномъ плать'Ь, какое бы
юно см'Ьшное ни было, хоть арлекинское, мнЬ бы это въ голову
не пришло, но о новомъ, непривычномъ плать'Ь я думалъ. Я на-
блюдалъ за позой отца, который стоялъ у изголовьи гроба блед-
ный, какъ платокъ, и, какъ видно, съ усилхемъ удерживалъ
слезы. Онъ былъ прекрасенъ въ эту минуту, вс’Ь движения его
были, какъ и всегда, гращозны, свободны и ув’Ьренны, но не
знаю, почему, мн’Ь въ эту минуту представилось его лицо, когда
•онъ въ кондитерской хот'Ьлъ поцЬловать француженку. Я ста-
рался отогнать мысль о немъ, но невольно думалъ о томъ, что
онъ слишкомъ величественъ въ своей горести. Я не могъ понять,
почему онъ не плачетъ и старается выказывать твердость. —
Онъ старался сказать твердымъ голосомъ, чтобы пода[ли] та-
бурета къ гробу, но голосъ его дрожалъ.

Афектацтя всегда поражала меня. Онъ старается и можетъ
удерживаться отъ порывовъ горести и даже помнитъ о томъ,
что нужно, стало быть и онъ не такъ убитъ горемъ, чтобы думать
только объ немъ. Я почувствовалъ [въ] немъ [?] это и обвинилъ
его въ томъ же,въчемъобвинялъ и себя. Меня ут’Ьшала мысль,
что не я одинъ безчувственъ. Панафида кончилась, лицо от-
крыли, и вс’Ь стали прощаться, прикладываться, но намъ не
позволили^ Я стоялъ и смотр’Ьлъ на эту печальную церемонгю.
Подошла прикладываться какая то крестьянка съ дЬвочькой
л'Ьтъ 6 на рукахъ. Въ это самое время я хот'Ьлъ уйдти и сталъ
кланяться въ землю, но только что я нагнулся, меня поразилъ

1 Зачеркнуто: всего того, что происходило въ моей дупгЬ.

1 Зачеркнуто: какъ и всегда посл’Ь слезъ и горя.
страшный крикъ, но такой страшный, такой пронзительный
и исполненный ужаса, что, проживи я 100 л’Ьтъ, я никогда его
не забуду, и всегда пробЬжитъ дрожь по моему тЬлу, когда
я вспомню объ этомъ «а...а...а...» Я поднялъ голову — на та-
буретЬ подлЬ гроба стояла та же крестьянка, держа въ ру-
кахъ дЬвочку, которая взмахнувъ руками и отвернувъ голову,
откинулась назадъ и продолжала кричать страшнымъ испуган-
нымъ голосомъ. Я вскрикнулъ, я думаю, ужаснЬе этой девочки
и выбЬжалъ изъ залы. Неужели здЬсь, въ этомъ гробу, лежитъ
шашап, и она возбуждаетъ ужасъ, та же шашап, съ которой
мы всегда жили, моя мать?! Это ужасно!!

(Я говорю, что есть какое то наслаждение въ горе. И вотъ
доказательство: въ то время, какъ я описывалъ это несчастие,
я чувствовалъ его не слабЬе, какъ тогда; мн’Ь это доставляло
какое то грустное удовольствие. Но довольно.—)

Планы отца насчетъ насъ перемЬнились. Въ панстонъ мы
больше не возвращались, и въ ту же осень онъ повезъ насъ въ
Д. Гимназию и поручилъ своему старому прхятелю. Перспектива
напта была уже не купечество, а университетъ, служба. Капитала
же, который онъ нам*Ьренъ былъ положить на наше имя, онъ
не положилъ, не знаю, почему. Должно быть потому, что весь
его капиталъ, состоящий изъ 300,000,1 [69] онъ оставилъ себЬ на
игру. Игроку и нельзя было иначе поступить, тЬмъ бол'Ье, что все
свое имЬние онъ намЬренъ былъ передать намъ тогда, когда мы
выйдемъ изъ Университета и получимъ первой чинъ (который
въ то время давалъ родовое дворянство), въ противномъ же
случае, онъ намеревался продать его и дать намъ деньгами.
Но все эти предположения были такъ шатки и подвержены
столькимъ случайностямъ, что ничего не было положительнаго.
Онъ могъ умереть безъ завЬщангя, и тогда мы оставались безъ
куска хлеба. Такъ какъ онъ всю жизнь свою старался при-
обретать во всехъ отношентяхъ; такъ какъ для того, чтобы при-
обретать, нужно уметь пользоваться удобными случаями, онъ
никогда [ни] на что неизменно не решался.

Смерть матушки однако была для него тяжелымъ ударомъ.
Это горе такъ сильно на него подействовало и такъ скоро про-
шло, какъ то лишь бываетъ съ людьми, одаренными такими
пылкими страстями и способными быстро увлекаться ими.

Теперь следуютъ 6 летъ новой жизни, обстоятельства которой
я вамъ описывать не буду. Ознакомлю васъ только съ главными
переворотами, случившимися въ нашемъ семействе, и съ ли-
цами, составляющими его. Отецъ жилъ зимы въ Москве, и пс еле
4 удачныхъ зимъ (въ отношении игры) дела пошли худо, и онъ
въ две последнтя зимы проигралъ все и остался при своихъ
400 душахъ, правда, очень хорошо устроенныхъ, потому что
летомъ, живя въ деревне, онъ занимался хозяйствомъ и при-

1 Поперек текста на стр, 68 рукописи нгписано: Впечатления] В[олоди
Отца и Щатальи] €ав[ишны]л
велъ его въ довольно р'Ьдюе между Русскими помещиками по-
рядокъ и устройство.

Любочка, я уже вамъ сказалъ, кажется, была очень хорошень-
кая дЪвочька и стала хорошенькой девушкой. Знали, что у отца
есть деньги, и что онъ намеренъ ей дать хорошее приданое.
Подвернулся К. помещикъ, дальней сосёдъ по имению, но близ-
кий знакомый по охоте, скупой, пожилой и грубой хохолъ
Пестовичъ, [70] сделалъ предложенхе. Обоюдныяусловхянасчетъ
приданаго покончили съ большой тщательностью со стороны
Пестовича и съ притворною щедростью и беззаботностью со
стороны отца. Любочку мы совершенно потеряли изъ виду.
Вся Губернхя толковала, что отецъ мой прекрасный, примерный
отецъ, что онъ такъ пристроилъ дочку, что хоть бы родному [ ?].
Да и что говорить, какхе балы задавалъ! — Мими Купферталь
после свадьбы была отпущена. Семейство Ипатовичъ оказалось
чудомъ неблагодарности, по ея словамъ. Что, ежели бы Княгиня
была жива и видела это? Карлъ Иванычъ давно былъ отпущенъ.
Мими жила съ Юзой въ Москве и, неизвестно, на какхя суммы,
нанимала квартиру, лучшихъ учителей всехъ возможныхъ
искуствъ и наукъ для образованхя необыкновенныхъ способ-
ностей ко всему Юзы. Подробное положенхе всехъ этихъ лицъ
вы узнаете изъ последующихъ моихъ записокъ. Теперь пого-
ворю немного про насъ и наше развитхе въ этотъ 6-ти годовой
перходъ.

Чтобы понять характеръ молодыхъ людей, нужно разсматри-
вать поступки ихъ въ трехъ главныхъ сферахъ и подвиги ихъ
на трехъ этихъ поприщахъ; имянно: наукъ, светскаго обра-
щенхя и нежнейшей изъ страстей. — Подъ светскимъ обраще-
пхемъ я разумею обращенхе со всеми людьми, съ которыми
судьба сталкиваетъ человека: высшихъ, низсшихъ, равныхъ.
Начну по старшинству съ Володи. Въ общихъ чертахъ описы-
вать характеръ такъ трудно, что даже невозможно. Я разъ
уже пробовалъ описать вамъ въ общихъ чертахъ нашу жизнь
въ училище, и мне не удалось. Теперь, чтобы дать вамъ поня-
тхе о нашихъ респективныхъ характерахъ, я возьму эпизоды
изъ нашей жизни самые простые, но постараюсь какъ можно
подробнее передать ихъ вамъ, и съ тою же простотою, [71] съ
которою тогда они представлялись мне.—

Какъ уже я сказалъ вамъ, мы были поручены одному прхя-
телю папа, у него и жили. — Прхятель этотъ былъ профессоромъ
физхологхи человеческого тела и Анатомхи, вместе читалъ онъ
Исторхю Медицины. Отецъ мой знавалъ его въ первой своей
молодости, былъ съ нимъ однокашникъ. Обращаясь всегда въ
высшемъ или близкомъ къ высшему кругу обществахъ, отецъ
совершенно упустилъ его изъ виду и даже, ежели бы и пмелъ
его на виду, то не очень бы обрадовался. Когда же пришло время
насъ пристроить, папа вспомнилъ, хотя и не блестящаго, но
полезного въ настоящихъ обстоятельствахъ профессора и узнавъ,
что онъ преподаетъ вышеозначенный науки, и что онъ деканъ
и даже одно время исполнялъ должность Ректора, сообразилъ,
что эта связь, которую совершенно отъ него зависитъ поддер-
жать визитомъ и ласковымъ обхожденхемъ, можетъ быть для
него и для насъ крайне полезна. Папа почиталъ безполезнымъ
осведомиться о томъ, въ какомъ онъ Факультете былъ Дека-
номъ, довольно того, что это слово звучало прхятно въ его ушахъ,
особенно съ прибавленхемъ Профессоръ Эмеритъ[ ?], не обращая
вниманхя на то, что мы никогда не предназначались къ Меди-
цинской карьере; онъ вообразилъ, что его влхянхе на всехъ
молодыхъ людей, воспитывающихся въ Университете, всемо-
гуще. Сообразно съ этимъ, сделавъ первый визитъ самому Док-
тору и вторичный его семейству, папа умелъ, несмотря на при-
шепетованхе, внушить величайшее уваженхе къ своей особе
будущему нашему покровителю, который, несмотря на все
свои прекрасный качества, былъ очень тщеславенъ и твердо
убедился въ томъ, что онъ можетъ быть намъ полезенъ, и что
это составить его непременную обязанность для того, чтобы
не отстать отъ общества и всегда быть въ состоянии возобновить
съ нимъ [72] связи, съ помощью которыхъ онъ будетъ въ состоянхи
прилично пристроить свою 16-ти летнюю дочку, белокурень-
кую овечку Зинаиду. Но что я разсказываю? Я только хотелъ
сказать, что мы жили у Доктора, и въ 1836 году въ Апреле Во-
лодя, у котораго была особенная комната, сиделъ въ ней на
большомъ кресле съ полозьями, которое прхятно покачива-
лось, держалъ въ рукахъ тетрадки Уголовнаго права и, задра-
вши ноги кверху, смотрелъ съ болыпимъ вниманхемъ [на]
стены и потолокъ своей комнаты. —

Дело происходило передъ экзаменами, за 5 дней до экзамена
Уголовнаго права Профессора Шмерца [?], который, какъ то
было известно черезъ некоего студента — собаку, который со-
ставлялъ вопросы, былъ недоволенъ осанкою Володи, находя
ее слишкомъ самостоятельною, и выражался такъ: «Я знать ни-
чего не хочу; я сужу по репетицхямъ, а г-нъ Картилинъ [ ?] ото-
звался, что онъ не м[ожетъ] приготовить всехъ прочитанныхъ
лекцхй. Посмотримъ, онъ уменъ, я знаю, но и я тоже твердъ въ
своемъ слове. Г-нъ К. еще молодъ, и ему нужно пробыть два
года въ 3-емъ курсе для узнанхя основательнее предмета».

Понятно, что Володя занимался этимъ предметомъ преиму-
щественно передъ другими и неусыпно. Комната его была рас-
писана по всемъ стенамъ Филоссофхями уголовнаго права и
даже въ одномъ месте конспектъ смешанныхъ теорхй доста-
валъ до потолка. Меблировка Володиной комнаты состояла изъ
кресла на полозьяхъ, смяьло, какъ говорилъ Володя, кинутого
на середину комнаты. Все находили, что это кресло, хотя и
чрезвычайно прхятно въ немъ качаться, стоить не у места, но
Володя утверждалъ, что это такъ нужно, и что онъ, какъ хо-
рошхе живописцы, не размазываетъ тщательно картины, а смело
сажаетъ шишки. Онъ такъ выговаривалъ это слово «шишки»
и, сжимая все [73] пальцы правой руки, д’Ьлалъ ими движенхе,
какъ будто бросая что-нибудь съ отвращенхемъ, что всё слушав-
шие его невольно убеждались, что это кресло шишка и стоить
прекрасно.

Заговоривъ о шишкахъ, я нахожу, что это темно для вс^хъ,
кроме членовъ нашего семейства [и] короткихъ знакомыхъ, и
понять настоящее значеше того, что я говорю, можетъ только
человекъ, котораго я называю понимающимъ. Я обещался
вамъ растолковать то, что я называю понимающими [и] непони-
мающими людьми. Нетъ удобнее случая. Но приступая къ этому
объяснению, я боюсь, что не съумею провести для васъ эту
черту, которая въ моихъ глазахъ разделяетъ весь родъ чело-
веческхй на два разряда. Ни одинъ изъ качественныхъ проти-
вуположныхъ эпитетовъ, приписываемыхъ людямъ, какъ-то,
добрый, злой, глупый, умный, красивый, дурной, гордый, сми-
ренный, я не умею прилагать къ людямъ: въ жизни моей я
не встречалъ ни злого, ни гордаго, ни добраго, ни умнаго
человека. Въ смиренш я всегда нахожу подавленное стремле-
ние гордости, въ умнейшей книге я нахожу глупость, въ раз-
говоре глупёйшаго человека я нахожу умныя вещи и т. д.
и т. д., но понимающей и не понимающей человекъ, это вещи
такъ противуположныя, что никогда не могутъ слится одна
съ другою, и ихъ легко различить. Пониманеемъ я называю
ту способность, которая способствуетъ намъ понимать мгновенно
те тонкости въ людскихъ отношенеяхъ, которыя не могутъ
быть постигнуты умомъ. Понимание не есть умъ, потому что,
хотя посредствомъ ума можно дойдти до сознанея техъ же отно-
шений, какея познаетъ пониманге, но это сознанее не будетъ
мгновенно, и поэтому не будетъ иметь приложения. Отъ этаго
очень много есть людей умнейшихъ, но не понимающихъ; одна
способность нисколько не зависитъ отъ другой.—

[74] Тактъ опять совсемъ другое дело. Тактъ есть уменхе обра-
щаться съ людьми, и хотя для этого уменхя необходимо понима-
йте отношений людскихъ, но это понимание можетъ происходить
отъ привычки, отъ хорошаго воспитания, а чаще всего люди,
такъ называемые съ тактомъ, основываютъ эту способность на
хладнокровш, на уменш владеть собою и на медленности и
осторожности во всехъ проявленхяхъ. Отъ этого большей
частью люди съ тактомъ люди непонимающхе. Медленность
и хладнокровность совершенно противуположны этой способ-
ности, основанной, напротивъ, на быстроте соображенгя.
Какая разница между человекомъ, который едетъ съ визитомъ
соболезнованхя въ домъ, хозяева котораго сильно огорчены
потерею какого нибудь родственника и говорить тамъ, почитая
то своею обязанностью, пошлыя и избитыя фразы участхя,
и темъ, который, предвидя въ этомъ визите много тяжелыхъ
минутъ, не едетъ вовсе? Какая разница между человекомъ,
который съ первого взгляда на другаго человЬка говорить вамъ:
«это порядочный человЬкъ», и т’Ьмъ, который парикмахера цри-
нимаетъ за артиста? Какая разница между т'Ьмъ человЬкомъ,
который, когда кончился анекдотъ, спрашиваетъ васъ: «ну,
а потомъ?» не понимая, какъ грубъ этотъ вопросъ, и тЬмъ,
который, когда вы только начинаете разсказывать, оцЬнилъ
уже вашъ разсказъ и никогда не спросить этаго ? Разница между
человЬкомъ понимающимъ и непонимающимъ. Самыя пртят-
ныя отношения съ людьми понимающими. Есть много понятии.
для которыхъ..не дост^етъ слрвъ ни на како^ языкЬ. Эти то
понят1Т1!^оУутъ "передав^ьоя и.’^	только посред-

ст^мъ^дШ^^1я/' Чтобы передать такого рода‘ понятхе, для
котораго н$тъ выраженхя,* оданъйгм

другому, одинъ изъ прйзнакбвъ этаго понятхя или вырая^аетъ
его фигурно; другой [751 по.этому признаку или.. фигурЬ* а болЬе
по предшествующему разговору и выражеццо . губъ и глазъ
понимаем, что первый хочетъ выразить, и,.чтобы еще...болЬе
объяснить поняйе и вмЬстЬ съ тЬмъ показать, что онодаа него
понятно, говорить другой характеристичесщй признакъ. Это
средство распространяетъ кругъ разговора и притомъ достав-
ляем большое наслаждение. Когда люди привыкли одинъ къ
другому, то игра эта идетъ съ необыкновенною быстротою,
и чЬмъ быстрЬе, тЬмъ прхятнЬе, какъ игра въ мячь. Въ нашемъ
семействЬ понимание весьма развито, и сначала я полагалъ,
что оно произошло отъ одинаковаго воспиташя, оттого что
каждому изъ насъ вся жизнь другаго извЬстна до мельчайшихъ
подробностей, однимъ словомъ, что оно происходило отъ срод-
ства въ мысляхъ, такъ же, какъ и можетъ существовать неза-
висимо отъ способности пониматя во всякихъ кружкахъ, но
сталкиваясь съ различными людьми, я убЬдился окончательно,
что, несмотря на чрезвычайную разницу въ прошедшемъ съ
многими людьми, нЬкоторые сейчасъ понимали, друйе, какъ
ни часто я съ ними сходился, всегда оставались непонимаю-
щими, и что рЬзкая черта эта между всЬми людьми существуем,
хотя и съ подраздЬлетемъ: на людей, понимающихъ всегда
и вездЬ, и на людей, понимающихъ въ извЬстномъ кружкЬ
и вслЬдствхе извЬстныхъ обстоятельствъ. Я привелъ примЬръ
шишки. Шишка называлась у насъ такая вЬщь, которая по-
ставлена не у мЬста, съ претензхею на 1а1ззег аПег.1 — Видите,
какъ много словъ въ описания понятхя, которымъ выражалось
шишка и значило гораздо больше. Такъ, шишка говорилось
о извЬстномъ способЬ завязывать галстукъ; даже въ разгоЬорЬ,
въ лекщяхъ профессоровъ нЬкоторыя отступления назывались
гаишка. Много было у насъ такихъ понятий, выраженныхъ
странно, много типовъ. НапримЬръ, въ то время, какъ пере-
стали носить штрипки, со стрипками выражало очень много:

1 [дать свободно развиваться событиям.]
[76] галстукъ «со стрипками», прическа «со стрипками», даже раз-
говоръ и манера танцевать «со стрипками» были для насъ вЬ-
щами очень ясными. Продолжаю. Меблировка комнаты состояла
изъ этаго кресла на полозьяхъ, дивана, который очень искусно
превращался къ вечеру въ кровать и къ утру опять прпходилъ
въ первобытное положенхе, ломбернаго стола, который всегда
былъ раскрыть, и на которомъ лежали книги, тетради, пенко-
вая трубка, изъ которой никто не курилъ и, такъ назы-
ваемая, [изюм]ная чернильница съ подсвЬчникомъ въ сере-
дине. (Одинъ разъ, разспрашпвая Володю объ одномъ молодомъ
человеке, юнкере, нашемъ родственнике, я сказалъ ему, не
удовлетворяясь его ответами: «да ты дай мн'Ь о немъ поиятхе.
Что онъ глупъ былъ?» — «Н'Ьтъ, онъ еще молоденькой мальчикъ
былъ, ни глупъ, ни уменъ, такъ себе, по, знаешь, въ такомъ
возрасте, въ которомъ всегда бываютъ смешны молодые люди.
У него была губительная слабость, отъ которой, я всегда ув’Ь-
рялъ его, онъ разстроитъ и желудокъ и обстоятельства, это
изюмъ покупать.»—«Какъ изюмъ? спросилъ я. «Ну да какъ
изюмъ? Какъ есть деньги, ужъ онъ не можетъ выдержать, по-
сылаетъ въ лавочку покупать изюмъ, не изюмъ, такъ пряники,
а не пряники, такъ саблю или тёрку какую нибудь купить.») Съ
тЬхъ поръ изюмомъ называется у насъ всякая такого рода по-
купка, которая покупается, не потому что ее нужно, а такъ.
Володя признавался, что чернильница эта была куплена въ
изюмныя времена, да и видъ она имела изюмный.

Докторъ, должно быть предполагая, что посЬщеше его ни-
какъ для насъ не можетъ быть неприятно, заходилъ очень часто
то въ мою, то въ Володину комнату. Онъ долго сид’Ьлъ у меня,
и, несмотря на то, что дЬйствительно мнЬ было некогда перели-
вать съ нимъ изъ пустаго въ порожнее на какую-то филоссофиче-
скую тему, несмотря на то, что передъ тЬмъ, какъ онъ взошелъ
ко мнЬ, я съ математической вЬрностью разсчелъ, на сколько
часовъ предстоять мн'Ь занятхй, и, несмотря на то, что я сказалъ
[77] самъ себе, что не дамъ никому помешать себе, прямо скажу,
что мн'Ь некогда, онъ сид'Ьлъ у меня, и, хотя я слушалъ его
и самъ отв'Ьчалъ ему, мысль моя была занята тЬмъ, что глупо,
безсмысленно изъ ложнаго стыда разстроивать порядокъ своихъ
занятой. А между тЪмъ что то говорило во мн'Ь: «совестно
сказать ему, что некогда; онъ такъ радъ поговорить старикъ
съ челов’Ькомъ, объ ум'Ь котораго онъ весьма высокаго мн’Ьнхя,
и говорить онъ не глупо, главное-же, какъ заметить ему, что
онъ мн'Ь м'Ьшаетъ, когда онъ въ полной уверенности, что дЪлаетъ
мнЪ превеликую честь и удовольствхе. Впрочемъ онъ самъ
скоро уйдетъ, не стоить и обижать его. Вотъ Володя, тотъ, хотя
также хорошо понимаетъ все эти тонкости, и хотя ему нужнее
его задобривать по случаю дочки, но Володя сейчасъ скажетъ,
и видно, что ему это труда никакого не стоить. Я тоже могу,
но это стоить мне всегда большего труда, и я сделаю это разъ,
два, но никогда такое обращенте не взойдетъ мнЬ въ привычку,
а, чтобы успЬвать въ дЬлахъ мхрскихъ, это необходимо, и отъ
мала до большаго между мной и Володей эта разница. Должно
быть отъ этаго Володя приобрЬтаетъ влтянхе на другихъ. ВЬдь
докторъ, хотя старикъ, но уважаетъ его; это видно во всемъ
его обращенш.»

Такъ разсуждалъ я втихомолку, а Докторъ, преспокойно
усЬвшись на моей постели, такъ покойно, что не было надежды,
чтобы онъ когда-нибудь всталъ, разсуждалъ вслухъ: «Я все-
таки полагаю, что тЬ люди, которые, какъ вы говорите, счаст-
ливы своей независимостью и твердостью, съ которыми перено-
сятъ неудачи, не могутъ быть совершенно счастливы. Эгоизмъ
происходить отъ слабости. Они не могутъ любить, потому что
не чувствуютъ довольно силы, чтобы сделать счастье другихъ
людей. Какъ не говорите, а этихъ людей я презираю». Онъ
сбилъ ногтемъ средняго пальца пепелъ съ конца сигары. Я самъ
какъ-то затЬялъ рЬчь объ эгоистахъ, теперь же вовсе не слу-
шалъ, и мысли мои можно было перевести вотъ какъ: «что онъ
толкуетъ слабость, чувствуютъ силу какую-то, [78] не хочется
мн’Ьспорить, а стоить, чтобы его сбить, только спросить, что онъ
разумЬетъ подъ этими фразами; и долго ли еще онъ намЬренъ
сидЬть; должно быть еще докурить эту сигару; хоть бы онъ къ
ВолодЬ пошелъ». Ожидангя мои сбылись. «ПовЬрьте мнЬ, М. А.,
вы еще молоды, нЬтъ выше счастия для человека извЬстныхь
лЬтъ, какъ имЬть такое занятте, которымъ бы онъ занимался съ
любовью. Вотъ я, напримЬръ, да впрочемъ, что вамъ говорить;
вы знаете, какъ я живу», и онъ такъ разгорячился, что, не до-
канчивая доказательства, какимъ образомъ онъ одинъ умЬль
найдти счастге (что впрочемъ онъ мнЬ неоднократно доказы-
валъ), онъ всталъ, бросилъ сигару за окошко и сказалъ: «однако
вамъ надо заниматься; не хочу вамъ мЬшать, теперь, я знаю,
для студентовъ минута дорога» и вышелъ.

Когда мнЬ бывало помЬшаютъ въ занятхяхъ, какъ помЬшалъ
этотъ Докторъ, не столько мЬшаютъ тЬмъ, что отрываютъ
отъ занятгй, но, такъ какъ я очень впечатлителенъ, разстрои-
ваютъ настроенность духа. Только что онъ ушелъ, я не сЬлъ
заниматься, а вышелъ, слышалъ, какъ онъ взошелъ къ ВолодЬ,
потянулся и сталъ ходить по комнатЬ, улыбаясь и думая, Богъ
знаетъо чемъ: и о томъ, что онъ добрый человЬкъ, но очень тще-
славенъ, о томъ, что изъ чего онъ такъ хлопочетъ рисоваться
передо мной своими добродЬтелями, о томъ, что славно, что онъ
ушелъ, но что можно зайдти къ ВолодЬ, отдохнуть и поболтать;
притомъ же я не всталъ, какъ онъ уходилъ, можетъ онъ оби-
дЬлся.

Володя сидЬлъ въ той же позЬ, Докторъ на диванЬ и тол-
ковалъ что-то о томъ, что по его мнЬнхю, человЬку безъ
средствъ жениться на дЬвушкЬ тоже небогатой, онъ почитаетъ
дЬломъ подлымъ и низскимъ и т. д. «Какъ это попалъна этотъ
пунктъ у нихъ разговоръ? — подумалъ я — и какъ онъ можетъ
съ [79] жаромъ толковать обо всемъ. Должно быть у него нЪтъ ни-
какихъ убеждений, отъ этого онъ какъ-то страненъ и стыдливъ,
а иногда грубъ и неловокъ въ обращении. Теперь, напримЬръ,
онъ не замЬчаетъ, что этотъ разговоръ похожъ на намекъ Во-
лоде, который волочится за его дочерью. Я бы растерялся въ
такомъ положении, а Володя чудо какъ холодно и просто отвЬ-
чаетъ ему, что нельзя предполагать, чтобы человЬкъ, имею-
щий нЬкоторыя способности, не нашелъ средствъ содержать
семейство, «и притомъ, говорилъ онъ, любовь извиняетъ его,
ежели бы даже жена его переменить образъ жизни», что лю-
бовь мужа для нея должна заменить эту потерю.

— «А для детей что облегчить нищету? Нежныя речи и
воркованье родителей, которые, поверьте, въ бедности пере-
стану тъ нежничать?»

Должно быть тутъ онъ заметилъ, что этотъ разговоръ могъ
иметь отношенте къ взаимному отношенпо его къ ВолодЬ,
и онъ сейчасъ же и чрезвычайно неловко и глупо переменилъ
тонъ.

Вы понять не можете, сколько положеше наше заставляло
насъ переносить страданхй такихъ, о которыхъ и мысль не при-
деть другому. Я сначала думалъ, что эти страдания проис-
ходили только отъ дурной наклонности анализировать все, даже
пустую речь пустаго человека, но теперь я убежденъ, что,
вследствие нашего положения и безпрестанныхъ мелкихъ стра-
даний для самолюбия, развилась эта способность. Вамъ бы ни*
какъ не пришла въ эту минуту та мысль, которая заставила
пожелать доброму старику всего самаго дурнаго за его нелов-
кость. Ежели бы я былъ помоложе, я бы заплакалъ. Положимъ,
онъ говорилъ безъ всякой цели, но для насъ это было тяжело.
Рожденхемъ и воспитантемъ поставленные на такую степень, сь
которой, естественно, мы могли не то, чтобы презирать его,
по крайней мере нисколько не нуждаться въ Докторе, мы въ
тоже время были въ такомъ положена, что могло казаться,
что Володя за честь почитаетъ получить по выходе изъ Универ-
ситета руку Докторской дочки. Во всехъ [80] такого рода слу-
чаяхъ я всегда страдалъ гораздо больше за братьевъ, чемъ за
самаго себя. Часто приходила мне мысль, глядя на гордое, пре-
красное и всегда спокойное лицо Володи, что бы было, ежели бы
кто нибудь пришелъ и сказалъ бы ему въ глаза: «ты....1 на-

звалъ бы его такъ, какъ бранно называютъ незаконныхъ детей.
Дрожь всегда пробегаетъ по телу при этой мысли. Что бы было ?
Что бы онъ сталъ делать? Нетъ, этаго не можетъ быть. Впро-
чемъ, это уже другое чувство, это тоже чувство, что думаешь,
что, ежели взять, да броситься съ этого обрыва, или, какъ мн’Ь
всегда приходить на мысль, когда я вижу очень важное лицо:

1 Точки о подлиннике.
«что ежели кто нибудь подойдетъ и ударитъ изо всЪхъ силъ его
по носу кулакомъ. Что будетъ?»

Докторъ сталъ закусывать губы и покрасн'Ьлъ даже. «Да,
я съ вами согласенъ въ томъ, что, ежели человекъ твердо ув'Ь-
ренъ въ томъ, что можетъ быть опорою своего семейства...»

Я ув’Ьренъ, что Володя все зам’Ьтилъ не хуже моего, но онъ
остался также спокоенъ и продолжалъ съ улыбкой и такимъ
тономъ, который принимаютъ обыкновенно, чтобы кончить
разговоръ: «Пускай даже онъ обманется въ своихъ надеждахъ,
приведетъ въ бедность свое семейство, этаго я и знать не хочу,
вы будете смеяться, но я того мн'Ьнтя, что любовь, истинная
любовь извиняетъ все». Онъ помолчалъ немного, взглянулъ на
свои тетрадки и, сейчасъ же обратившись къ Доктору: «вы меня
извините, Докторъ, но я теперь работаю решительно безъ от-
дыха». Онъ указалъ на стены, на потолокъ, улыбнулся, всталъ
съ м^ста и взялъ въ руки тетради. Что значили все эти движе-
нья, трудно объяснить, но должно быть Докторъ ихъ очень
хорошо понялъ, потому что сейчасъ простился и просилъ зайдти
къ нему вечеромъ. Вследъ за нимъ взошелъ товарищъ нашъ по
[81] Университету, веселый, добрый и очень порядочный молодой
человекъ 3. Володя очень обрадовался ему, потому что былъ съ
нимъ большой прхятель, и какъ-то всегда они съ нимъ вместе
влюблялись и не ревновали другъ къ другу. Я очень обрадо-
вался ему, потому что онъ вывелъ насъ изъ непрхятнаго поло-
женхя. После такого разговора, который былъ съ Докторомъ,
и вообще после разговора, въ которомъ было что нибудь не-
прхятнаго, я не люблю оставаться съ глазу на глазъ съ чело-
векомъ, котораго я и который меня хорошо понимаетъ... Го-
ворить, вспоминать и разбирать то, чтб было непрхятнаго и
скрытаго въ разговоре, кажется тяжелымъ, и мне всегда не
хочется начинать, между темъ молчать о такой вещи, которую
мы очень хорошо оба поняли, тоже смешно и неуместно, оттого
что мы могли бы сообщить другъ другу интересныя вещи на
этотъ счетъ.

— Ну умо-ри-тельно, бтецъ.

— Что?

— Да милые Коры и надтыосъ на вашу любезность и всп>.

Надо заметить, что у нихъ былъ между собою условленный
языкъ. Напримеръ, все фамплш девушекъ, за которыми они
волочились, они переделывали и придавали окончания мно-
жественнаго числа. Надгьюсь на вашу любезность — значило
мать Коровиной, а Коры — сама Коровина (девушка.)

— Когда же ты ихъ виделъ? Да, я и забываю, что только я,
несчастный, работаю, какъ лошадь, а ты по пунктамъ разъ-
езжаешь. (Пунктами назывались предметы любви.)

— Нынче былъ у нихъ, бтецъ, ведь надгьюсь на вагиу любез-
ность именинница. Приезжаю я часовъ въ 12, ужъ народу
пропасть: все любители Коровъ, — лось, милашка Андреевъ
158
(технически* назваыя лиць), однимъ словомъ, вся компатя
Коровская, которую ты такъ ненавидишь, вс'Ь собрались и
трудятся ужасно ёсть пирогъ, любезничать и притомъ иметь
величавый видъ, что очень трудно, когда ротъ набить тестомъ,
въ одной руке шляпа, въ другой тарелка, и еще предлагаютъ
бокалъ. Ну я затмилъ ихъ совершенно; такъ приняли, [82] что
уже дЪло начинаетъ принимать серьезный характеръ и очень.
Какъ мы уселись съ милыми Корами, знаешь, на возвышены
надъ плющемъ, надкьюсь на вашу любезность куда то отправилась
и папаша тоже, и того и ждалъ, что для имянинъ они выдуть съ
образами. Да, до чего? Филипъ мой мн'Ь разсказывалъ. Только-
что я пргЬхалъ, изъ всего собранхя кучеровъ вызываютъ его
на крыльцо и для имянинъ надгьюсь на вашу любезность под-
носютъ ему стаканъ вина. По какому случаю? Неизвестно».

— Неужели, подхватилъ Володя, это очень мило, и Филипъ,
я воображаю, какъ доволенъ; теперь уже ты съ нимъ не сове-
туйся — П ев! соггошрц.1 Да ты самаго интереснаго не раз-
скажешь, что, Коры удовлетворительны ли были?

— Очень, т. е., какъ тебе сказать? Онъ приостановился и
сделалъ движете, которымъ, видно, хотелъ заменить недо-
статокъ точности выражений. Свежи были очень какъ лицомъ,
такъ и туалетомъ. Серенькое, тебе уже известное, платье, не
менее известная черная ленточка. Любезны были очень, но
что-то я ко всему этому былъ очень хладнокровенъ. Не знаю,
или это излишняя любезность милыхъ родителей, или то, что
просто этотъ пунктъ становится плохъ, или меня разстроило
то, что, какъ я взошелъ, они разсыпались въ любезностяхъ
съ этимъ дуракомъ, ну, какъ его, толстого этого.... Улини-

нымъ[?] и потомъ что-то шептались съ юными Корами. Не то
ужъ, окончилъ онъ съ грустнымъ лицомъ.

— Такъ и лучше бы, сказалъ Володя, заниматься бы экза-
менами, вотъ какъ я, тогда бы не охладелъ.

— Ахъ, да, объ тебе съ милой улыбкой очень разспраши-
вали, отчего тебя не видно, и заботились о томъ, что перейдешь
ли ты, какъ бы не помешалъ тебе Шмерцъ. Ужь откуда она
это знаетъ, удивительно, прибавилъ онъ, заметя, что Володя
конфузится.

— Верно этотъ дуракъ, нашъ покровитель, по всему городу
благовестить, прибавилъ Володя — ведь ему только и заня-
т!я, что о насъ говорить».

[83] — Что ты на него такъ сердить? Нетъ, онъ славный.
Однако послушай, нынче еще день можно еще жуировать. При
этомъ онъ взялъ со стола тетрадки Володи и отодвинулъ ихъ
подальше. «Поедемъ по пунктамъ, пожалуйста, и М. съ нами по-
едетъ», сказалъ онъ, обращаясь ко мне. —У него была такая
удивительная веселость, что хотелось всегда участвовать въ

1 [он развратился.]
хей, и притомъ онъ и самъ не понималъ веселости иначе, какъ
ауаТапсЬе.1 Кого бы онъ не встр-Ьтилъ, онъ всякаго звалъ и,
переменяя интонащи, говорилъ «пожалуйста, по'Ьдемъ» до
т’Ьхъ поръ, пока действительно находилъ настоящую и убЪж-
далъ. Но когда онъ обратился ко мне, я былъ въ самомъ дур-
номъ расположена духа. Слушая ихъ веселый, беззаботный
разговоръ, мне въ душе было имъ завидно, но я, сколько не
пробовалъ, не могъ и не умелъ такъ волочится, какъ они, и
поэтому въ эту минуту бесъ научалъ меня презирать ихъ весе-
лость, и что какъ они мною мало занимаются, такъ и мне надо
мало заниматься ими и идти въ свою комнату, но я не уходилъ.
Надо заметить еще, что я такъ же какъ и они, былъ влюбленъ
почти во все пункты, но не могъ действовать такъ же, какъ они,
потому что сталкивался бы везде съ братомъ, а братъ меня
такъ хорошо понималъ, и я его, что это столкновение было бы
намъ неприятно. Поэтому, когда онъ обратился ко мне, я скон-
фузился и отвечалъ, что «нетъ». Онъ былъ человекъ понимаю-
щей, поэтому не продолжалъ настаивать, сообразивъ, что это
предложение мне неприятно, но ежели бы у него спросить, по-
чему оно мне неприятно, онъ верно ошибся бы и сказалъ, что
я Филоссофъ и не люблю этихъ вещей.

— Удивительно, я не знаю у него ни однаго пункта, приба-
вилъ Володя, можетъ быть и есть таинственный какой нибудь,
но мне до сихъ поръ неизвестенъ.

Мне опять было больно, что сказалъ Володя, темъ более,
что я зналъ, что онъ не сказалъ[84] бы этаго, ежели бы мы были
съ нимъ съ глазу на глазъ. Я уверенъ былъ, что онъ, хотя темно,
но понималъ отчасти причину моей филоссофш. Отчего это, я не
разъ замечалъ, между людьми, которые другъ друга хорошо
понимаютъ, говорятся въ обществе тактя вещи, которыя на-
едине не скажутъ ни за что другъ другу? Поговоривъ еще и до-
вольно подробно о разныхъ пунктахъ, они сделали расписанье
порядка, по которому следовало нынче отправляться по пунк-
тамъ, следующее. Прежде ехать къ Корамъ, но зайдти нельзя,
потому что былъ утромъ; стало быть только постоять подъ окош-
комъ. Оттуда къ Бронамъ; смотря по обстоятельствамъ взойдти
или нетъ, но во всякомъ случае оставить знакъ своего присут-
ствья, потомъ къ 10,000,000 (такъ называлась одна девушка,
въ которую тоже былъ влюбленъ Володя и названье это полу-
чила отъ того, что, когда 3. уезжалъ на ваканцш, то просилъ
Володю писать къ нему и доносить о ней, но для того, чтобы
въ какомъ нибудь случае не открылось это дело, писать о ней
подъ названхемъ 10 милльоновъ. Я полагаю, что осторожность
эта была совершенно излишняя.) и т. д. и т. д.

— А где Васенька? спросилъ 3., не поедетъ ли онъ? Что онъ
нынче филоссофъ, артистъ, пп Ьоште 1ои1 а !аН сотте И

1 [лавина.]
{аиЪ1 11 или просто Васенька. Я его лучше всего люблю арти-
стомъ. Кажется, нынче мы ин Ъотте 1гёз сотте И !аи1, утромъ
были у Т. и обедали тамъ въ гимназическомъ сертукЪ англхй-
скаго покроя, и поэтому на него надежда плохая.

— Однако теперь еще рано, а я до 8 часовъ буду заниматься,
въ 8 ты приезжаешь, а теперь прощай.

— Ну хорошо, такъ я пойду къ покровителю; ты ведь обе-
щался прхйдти къ нему, такъ зайди за мной — это будетъ
5 пунктъ.

То, что сейчасъ такъ легко и просто сказано было о Васеньке,
съ некоторыми поясненхями дастъ вамъ ясное понятхе о его
характере въ это время. [85] Въ какое бы положение не поставила
судьба человека, она всегда даетъ ему способы быть довольнымъ
имъ. Чтобы быть довольнымъ въ томъ положении, въ которое
насъ поставила судьба, нужно иметь одну изъ трехъ качествъ:
или твердость характера и практическую способность къ жизни,
которой наделенъ въ высшей степени Володя, или уменхе
[1 неразобр.] всегда и во всемъ свое тщеславхе, уменхе, кото-
рымъ могу похвастаться, или какую нибудь одну блестящую
спецхяльную способность, которой былъ наделенъ Васенька.
Вы знаете, какой онъ былъ музыкантъ! Природа, какъ нарочно,
разделила эти качества между нами 3-мя. Известно, что, когда
ищешь одну вещь между многими, ту, которую нужно, нахо-
дишь последнюю. Это справедливо даже тогда, когда молодой
человекъ ищетъ себе дорогу. Васенька рожденъ, чтобы быть
артистомъ, но онъ не убежденъ въ томъ, что это его призванхе,
и вместе съ темъ онъ ищетъ какую нибудь спецхальность и
бросается то на филоссофхю, т. е. на такую дорогу, на которой
прогрессъ его не будетъ поверяться практической жизнью,
и вместе съ темъ изъ которой онъ можетъ почерпнуть убе-
жденхе о своемъ достоинстве, то на музыку, но къ несчастхю
не остается на этой дороге, но на §гапс! §епге,2 въ которомъ,
какъ въ вещи очень легкой, и къ которому онъ склоненъ, онъ
дошелъ до большего совершенства. Ни у кого я не видалъ та-
кихъ рукъ и ногтей, какъ у него, зато онъ не выпускаетъ изъ
рукъ железки. Онъ знаетъ все великосветскхе анекдоты, отно-
шенхя, привычки, онъ отлично умеетъ быть презрительнымъ,
ласковымъ и т. д. Но къ несчастхю не на чемъ разыграться
этому уменхю. Въ этомъ городе есть 3 или 4 точно порядочныхъ
дома, въ которыхъ Васенька свой человекъ и только. Онъ такъ
привыкъ метаться въ этихъ направленхяхъ, что уже отвыкъ
быть естественнымъ. Онъ поступаетъ наоборотъ. Обыкновенно
по влеченхю чувствъ становится въ известное положенхе и по-
томъ обсуживаетъ его, онъ же сначала обсуживаетъ и представ-
ляетъ себе известное положенхе и потомъ [86] старается стать

1 [вполне порядочный человек]

1 [светскость,]

11 Л. Н. Толстой, т. 1.

161
въ него. Иной день онъ только и говорить, что о болыпомъ
св'Ьт'Ь и съ презр'Ьньемъ смотритъ на все, что не большой свЪтъ,
другой день онъ сидитъ за какимъ нибудь Шилингомъ, кото-
раго не понимаетъ, и все пустяки кромЬ Филоссофьи. За му-
зыку же, за настоящую наклонность и способность, къ не-
счастью онъ рЪже всего принимается.—

Ахъ, какъ онъ славно игралъ! Въ наше время (а можетъ быть,
и всегда такъ было) развилось несметное количество музыкан-
товъ, которые не занимаются музыкой, ничего не умЪютъ играть,
и вмЬстЬ съ т'Ьмъ всегда и при всЪхъ им'Ьютъ дерзость играть
и судить и рядить о музык’Ь. Иногда у этихъ безграмотныхъ
Господь точно есть талантъ, но къ несчастью отъ л’Ьни или отъ
убежденья, что подчиниться труду и общепринятымъ правиламъ
значить подавить талантъ, взглядъ ихъ делается односторон-
нимъ, руки неспособными, и сами они делаются очень непрьят-
ными. Большей частью жертвою этихъ Господь делаются форте-
пьяно, на которомъ они екзекютируютъ свои фантазьи, состоящая
изъ ряду диссонансовъ и консонансовъ, хотя и правильно, не
им'Ьющихъ никакого смысла. — Эти Господа играютъ по слуху
все, что слышутъ, и изкажаютъ лучшья в'Ьщи. Обыкновенно
они удаляются отъ людей, основательно понимающихъ музыку,
и даже съ презрЪньемъ отзываются о нихъ, называя ихъ педан-
тами и Немцами, произведенья же своихъ талантовъ отдаютъ
на судъ людей, которые безразлично говорятъ «с’ез! сЪагпьапи1
про шутку Албицкаго и Мендельсона. Сужденья ихъ о музык’Ь
похожи на т'Ь сужденья, которыя я читалъ въ Французскихъ
романахъ (по Французски позволительно врать — ужъ къ
этому привыкли), напримЬръ: «Е11е ехёсиЪа шь сЬагпьапЪ роьп1
(Гог^ие» или «ипе ЪоисЬапЪе пьёТоЛе еы ЬётоЬ.1 2 3 Что же всего
хуже, это то, что эти имянно Господа даютъ приговоръ вс'Ьмъ
талантамъ, им'Ьютъ апломбъ, непостижимый, когда сообразишь
ихъ безграмотность. Мн’Ь случалось [87] видать ихъ сочиненья,
наполненный ошибками противъ контрапункта, ореографьи и
здраваго смысла; случалось видЪть своими глазами, какъ дири-
жируютъ они въ благородныхъ концертахъ, какъ безъ всякаго
основанья махаютъ неровно палочкой, быстро оборачиваются
то къ контрабасамъ, то къ флейтамъ, стараясь копировать
капельмейстеровъ, которыхъ видали. Меня удивляло всегда
въ такихъ случаяхъ, какъ цЪлая зала, наполненная народомъ,
не расхохочется, глядя на эти несообразный движенья. Сколько
разъ красн'Ьлъ я за этихъ Господь, слушая ихъ сужденья. Сня-
чала пробовалъ я самымъ учтивымъ образомъ доказать имъ,
что они не могутъ говорить о томъ, чего не знаютъ, но всегда
неуспешно, 1ез гьеигз ё!аьеп1 с1е 1еигз сб1ёз,8 поэтому я теперь

1 [это очаровательно]

2 [Она исполнила чудесную органную пьесу или трогательную бемоль-
ную мелодию.]

3 [ббльшая часть публики была на их стороне.]
только слушаю и продолжаю краснеть. Что люди всегда лю-
бятъ говорить о томъ, чего ие знаютъ, это слабость общая всЪмъ.
Что можно любить музыку и иметь талантъ, но не посвятить
себя ей, это тоже я понимаю, но почему ни о какой науке, ни
о какомъ художестве нельзя услыхать столько совершенно
безсмысленныхъ разсужденпг, какъ о музыке, и съ такою огром-
ною самоуверенностью, я не понимаю.

Васенька принадлежалъ къ числу безграмотныхъ и светскихъ
музыкантовъ, но съ тЪмъ только исключешемъ, что, несмотря
на его лень, онъ такъ хорошо чувствомъ понималъ и игралъ
всякую вещь по слуху, что въ отношении исполненхя нечего
было желать, но зато разсуждалъ онъ о музыке, какъ дитя, по
незнанию и, какъ Бахъ, по самоуверенности. Сколько разъ
меня, который съ 16-ти летъ началъ серьезно и не перестаю до
спхъ поръ заниматься наукой музыки, онъ ставилъ въ ничто
и заставлялъ молчать какимъ-нибудь до того безграмотнымъ
и высокопарнымъ аргументомъ, что я виделъ, что заставить его
согласиться со мною нельзя, иначе какъ объяснивъ ему всю
теорию музыки съ самаго начала, что было бы слишкомъ долго.
Я помню у насъ былъ разговоръ по тому случаю, что, не по-
мню, въ тесе, [88] Васенька имитащю въ басу назвалъ фугой.

— «Послушай, какъ хорошо я проделалъ фугу».

— Такъ это не фуга, а имитащя, говорю я.

— Вечно ты споришь, ну какъ же не фуга. Вотъ тебе гопйо
Бетховенской сонаты. Разве это не фуга. Ну и моя точно то же.
Ну имитащя, прибавилъ онъ, видя, что я не соглашаюсь,
только это разныя назвашя одному и тому же.

— Нетъ, не одно и то же, потому что у тебя мотивъ имеетъ
одно основаше тонику какъ въ теме, такъ и въ подражании,
а тамъ сначала мотивъ имеетъ основаниемъ тонику, а потомъ
доминанту.

— Ну началось — без 2гаП(18 то1з лббез бе зепз.1 Я ни
чего не понимаю, что ты толкуешь. Какое отношенте имеетъ
тутъ 1е 1оп бопппап!?1 2

— Ье 1оп бопппапЪ с’ез! 1е 1оп пппеиг.3

— Ну такъ что жъ?

Я замолчалъ, и Васенька былъ убежденъ, что я, а не онъ
говорилъ слова безъ смысла, и что я виноватъ, что онъ меня
не понимаетъ, и что я про доминанту сказалъ только, чтобы
пощеголять словцомъ.

Шарлатанство въ чемъ ужасно, что они некоторые музыкаль-
ные термины присвоили въ свой языкъ и понимаютъ ихъ со-
всемъ навыворотъ, напримеръ фуга у некоторыхъ значить
«ауес Гидие» 4 и т. д., однимъ словомъ, такъ же переврали,

1 [громкие слова без смысла.]

2 доминанта?]

3 доминанта это минорный тон.]

4 [с подъемом]
какъ изъ «пе^И^ё»1 вышло «негляже», изъ «рготепег»2— «про-
минать».

Разговоръ шелъ довольно вяло. Ежели бы другой человЬкъг
болЬе безпечнаго характера, былъ на моемъ мЬстЬ, онъ, вЬрног
умЬлъ бы оживить его, но меня не оставляла мысль, которую
выразилъ В., что они думаютъ: «зачЬмъ онъ къ намъ пргЬхалъ?»-
Допрашивали меня о томъ, въ какомъ я классЬ, [89] на что я
отвЬчалъ, что въ третьемъкурсЬ; спрашивали, что учатъ у насъ.
Я сказалъ, что математику. Спрашивали, не у насъ ли учитъ
Пр. Мит. Я отв’Ьчалъ утвердительно, что онъ читаетъ Дифферен-
циальное изчисленхе, а Ив. интегральное, а Эт. [?] Физику г
а Н. Астрономпо. «Но кто же математику то читаетъ?» спросила
хозяйка. По этому вопросу я заключилъ, что она весьма ученая
дама, но не нашелъ ответа. Притомъ же мнЬ казалось, что надо
бы дать разговору другой оборотъ, а то онъ похожъ сталъ на
книжку съ вопросами и ответами, и вЬрно по моей винЬ, думалъ
я. Но что спросить у людей, которыхъ въ первый разъ вижу?
Я попробовалъ говорить о городЬ и его удовольствхяхъ, но,
хотя и говорилъ, перемЬшивая разсказъ о жителяхъ довольно
остроумными замЬчашями, я замЬчалъ въ глазахъ слушате-
лей выражете учтиваго вниманхя. ВмЬстЬ съ т'Ьмъ, разъ
приЬхавши, я хот'Ьлъ оставить о себЬ хорошее мнЬнхе и въ мол-
чанш придумывалъ чЬмъ бы блеснуть, и, хотя много въ это
короткое время пробЬжало блестящихъ мыслей въ моей головЬ,
я упускалъ время сказать ихъ. МнЬ ужасно досадно было ви-
дЬть, что они чувствуютъ, что пора бы и Ьхать МН’Ь домой и что
я не очень приятный молодой человЬкъ, и досадно было, что
приличья не позволяютъ сказать имъ прямо: «вы не думайте, что
я всегда такой дуракъ, я, напротивъ, очень не глупъ и хоропйй
человЬкъ; это только я съ перваго раза не знаю, что говорить,,
а то я бываю любезенъ, очень любезенъ». ЗачЬмъ они говорятъ
со мною такъ, какъ съ мальчикомъ и жалкимъ мальчикомъ;
они вЬрно думаютъ, что я смущаюсь отъ мысли о моемъ положе-
нии. Эта мысль всегда мнЬ придавала энергш. «А, впрочемъ,
пускай ихъ думаютъ, что хотятъ, мнЬ что за дЬло», и я взялся
за шапку. Но въ это время въ комнату взошла Л. А. (она хо-
дила гулять съ сестрой), и за ними здЬшнхй молодой человЬкъ.
Л. А. съ дЬтскимъ удивленхемъ посмотрЬла на меня, когда ей
сказали, кто я, и сейчасъ, снимая шляпку, назвала меня «шоп
сош1п» и стала что-то разсказывать, какъ давно знакомому
человЬку. Доброта ли это или глупость, не знаю, но я ее полю-
билъ за это.

[90] Молодой человЬкъ, котораго я прежде встрЬчалъ и зналъ
за дурака, былъ недавно представленъ въ ихъ домъ, но, несмотря

1 [небрежный]

4 [гулять]
на это, взошелъ такъ развязно, о погоде и о обществе, о т-Ьхъ
же самыхъ предметахъ, о которыхъ и я принужденъ былъ го-
ворить, говорилъ съ такимъ жаромъ, что съ нимъ, какъ я замЪ-
чилъ, говорили безъ всякаго принуждения. Онъ спорилъ о по-
годе, доказывалъ что-то, приводилъ примеры изъ прошлаго
года, и такъ громко, что изъ другой комнаты непременно захо-
телось бы послушать этотъ занимательный разговоръ.

«Неужели, думалъ я, этимъ преимуществомъ передо мной онъ
•обязанъ своей глупости, тому, что у него въ голове ничего дру-
гаго нетъ, а что я не могу говорить о погоде и думать о ней;
•я въ это время обыкновенно думаю о другомъ, поэтому не говорю
•отъ души.»

Л. А. въ это время, разговаривая со мной о жизни въ этомъ
городе, дала мне заметить, что они знакомы почти со всемъ
здешнимъ обществомъ. Эта новость для меня была неприятна;
мне казалось сначала, что она никого не знаетъ, и что я буду
•ея ресурсомъ, но теперь я боялся, что она, какъ и мнойе дру-
гие предметы моей страсти, пропадетъ для меня въ этомъ свет-
•скомъ кругу, къ которому никогда не могъ привыкнуть. Я пред-
ставилъ уже себе ее на бале Губернатора рука объ руку съ пле-
мянницей [I неразобр.]* 1 противъ нихъ Исленева, который во
время отдыха между танцами ходилъ [ ?] задомъ. Надо сказать,
что тогда уже я никакъ не решился бы подойти къ ней. Эти два
лица были для меня хуже всякаго пугала. Я былъ представленъ
К., но потомъ какъ-то забылъ ей поклониться, въ другой разъ по-
клонился, не видала, и я совсемъ пересталъ кланяться, но зато
сталъ всегда обходить ее и бегать, что и взошло въ привычку.
Г-ну Исленеву я разъ поклонился, и, хотя онъ смотрелъ въ
мою сторону, не отдалъ мне поклона. Съ техъ поръ я не то,
чтобы возненавиделъ его, а мне неловко на него смотреть,
и я удаляюсь отъ него. — Чтобы удержать Л. А., которая мнё
очень понравилась, на сколько можно, я просилъ ее <1е пх’ас-
соЫег пне сопйгейапзе2 на первомъ [91] бале. Она не пред-
ставила никакихъ возражений, но только покраснела. Я по-
краснелъ еще больше и испугался своего поступка. Хотя и не
оправившись отъ смущенхя, я раскланялся и вышелъ довольно
удачно, но въ зале зацепилъ за полосушку и чуть не упалъ.
Это увеличило мое смущете, и я, уходя, до передней говорилъ
несвязный слова вслухъ. Надевая шинель, я услыхалъ голосъ
хозяйки и затемъ шаги хозяина (я догадался, что она заметила
•ему, что надо было меня проводить). Онъ догналъ меня въ пе-
редней и просилъ не забывать ихъ, но въ тоне его не было ра-
дуппя, къ которому онъ, судя по лицу, долженъ былъ быть спо-
собенъ. Какъ не глупа была мысль, что онъ не желаетъ меня
видеть, потому что я какъ будто намеревался волочиться за

1 Фамилия, начинающаяся: Кор

1 [согласиться протанцовать со мной кадриль]
его свояченицей, она мелькнула въ моей голов’Ъ. Эта мысль
довела мое смущеше до такой степени, что хозяину видно было
очень/тяжело говорить со мною, и что, над'Ьвъ шляпу какъ то
на бокъ, а шинель почти навыворотъ и споткнувшись еще, я
весь въ поту, съ слезами на глазахъ, совершенно неестественно
выскочилъ на улицу. Какъ ужасно и сильно я страдалъ въ по-
добный минуты, описать невозможно. Это на меня находило
днями, и это похожо на болезнь. Были такхя дни, въ которые
малейшая в’Ьщь могла меня довести до такого смущения, отъ
котораго я плакалъ.

Отчего бы это? Когда сконфуженъ, Богъ знаетъ, откуда бе-
рутся столы и полосушки, о которые спотыкаешься. Будь дома
я одинъ, я способенъ сделать 1000 самыхъ замысловатыхъ
прыжковъ посреди разставленныхъ кеглей, не защЬпивъ ни
одну и ни разу не споткнувшись.
ТГое.е^мгирайад. рукописи Ш редакции «етива».


II.

ВАРИАНТЫ ИЗ ВТОРОЙ И ТРЕТЬЕЙ РЕДАКЦИЙ
«ДЕТСТВА».

1 (II ред.).

Вся эта сторона называлась угломъ наказаний. Въ этотъ же
уголъ, около печки, ставили насъ на колени, и въ настоящую
минуту стоялъ Володя. Когда я взошелъ, онъ оглянулся на
Карла Ивановича, но тотъ не поднялъ глазъ; по этому случаю
Володя с'Ьлъ на свои пятки и, сд’Ьлавъ мн’Ь пресмешную гри-
масу, схватился за носъ, чтобы не расхохотаться, но не удер-
жался и фыркнулъ. «ДУо11еп зхе 81x11 з1еЬеп»,1 сказалъ Карлъ
Ивановичъ и вышелъ въ спальню одеваться.

♦	№ 2 (II ред.).

Последняя стена занята была 3-мя окошками. Въ середине
комнаты стоялъ столъ, покрытой оборванной черной клеенкой,
изъ-подъ которой виднелись изрезанные перочинными ножами
края. Кругомъ жесткие деревянные табуреты безъ спинокъ.
. Когда Карлъ Ивановичъ вышелъ, я подошелъ къ Володе и
сказалъ: «за что?» — «А, глупости», отвечалъ онъ мне, «за тог
что легъ на окошко Акима смотреть, (Акимъ дурачекъ садов-
никъ) да и не видалъ, что онъ тутъ разставилъ сушить свои
глупыя коробочки, я и раздавилъ одну — право нечаянно».—
«Какую?» спросилъ я. Онъ не успелъ ответить, потому что въ
это время взошелъ Карлъ Ивановичъ въ синемъ сертуке и зе-
леныхъ панталонахъ, но только показалъ мне своими черными,
веселыми глазами на уголъ за печкой и опять поднялъ плечи и
чуть не фыркнулъ. Я взглянулъ: лучшее произведенхе Карла
Ивановича: футляръ съ перегородочкой, которому не доставало
только коемокъ, чтобы быть поднесену татап, для котораго
Карлъ Ивановичъ нарочно заказывалъ болвана и надъ которымъ
трудился съ особенной любовью, лежалъ скомканный на полу
и въ самомъ жалкомъ положенхи. Я понялъ, что долженъ былъ

1 [Стойте смирно,]
перенести Карлъ Ивановичъ, чтобы дойти до этого, и пожалЪлъ
о немъ душевно, но я не см'Ьлъ ут'Ьшать его такъ же, какъ онъ
ут'Ъшалъ меня за х/4 часа тому назадъ. Я съ презр'Ьшемъ посмо-
тр'Ьлъ на Володю; мой взглядъ выражалъ: «и ты можешь
смеяться!» Карлъ Ивановичъ остановился передъ дверью и на
верхней притолк’Ъ сталъ писать цифры и буквы м'Ьломъ — онъ
велъ календарь надъ этой дверью, но, такъ какъ на верхнемъ
карнизЪ не выходилъ ц'Ьлый м'Ьсяцъ, то онъ въ известные дни
стиралъ и писалъ новые знаки.Въ это время я выглянулъ въ
окошко.

*	*№ 3 (III ред.).

Въ замочную дыру я увидалъ, что Николай сидитъ у окна
и, опустивъ глаза, шьетъ сапоги; а противъ него Карлъ Ива-
новичь и, держа табакерку въ рук-Ь, говорить съ жаромъ.

Карлъ Ивановичъ говорилъ по-н'Ьмецки довольно хорошо и
просто, но по-русски на каждомъ слов^ д'Ьлалъ кучу ошибокъ
и им'Ьлъ, кажется, претензхю на краснор’Ьчте; онъ такъ растя-
гивалъ слова и произносилъ ихъ съ такими жалобными инто-
нащями, что, хотя это могло показаться см'Ьшнымъ, для меня
р’Ьчь его всегда была особенно трогательна. Онъ говорилъ съ
т’Ьми же ударениями, съ которыми Профессоръ говорить съ ка-
федры или съ которыми читаются вслухъ чувствительные стихи;
это было что-то въ род'Ь пЬепя, печальнаго и однообразная.

*	*№ 4 (III ред.).

Изъ всего этаго я понялъ то, что онъ ненавид’Ьлъ Марью
Ивановну и считалъ ее виновницей вс’Ьхъ неприятностей, ко-
торыя съ нимъ случались, не любилъ папа, очень любилъ та-
тап и насъ и желалъ убедить Николая, а можетъ быть только
самого себя, что, какъ не грустно ему будетъ съ нами раз;
статься, онъ «будетъ умЪть» перенести этотъ ударь судьбы съ
достоинствомъ и спокойствгемъ.

♦*№ 5 (III ред.).

(Выпустить)

Глава 8-я. Что же и хорошаго въ псовой охот^Ь?

(За что охота съ собаками — это невинное, полезное для
здоровтя, изящное и завлекательное удовольствте — находится
въ презр'Ьнш у большинства какъ городскихъ, такъ и дере-
венскихъ жителей? «Собакъ гонять», говорятъ городскхе, «зай-
цевъ гонять», говорятъ деревенскте. Да что же тутъ дурнаго?
Кому это приносить вредъ ?Говорятъ: «раззоряются, убиваются».

Помещику гораздо дешевле стоить круглой годъ содержать
порядочную охоту, ч'Ъмъ прожить два ос'Ьннихъ месяца въ сто-
лиц’Ь, въ губернскомъ или у’Ьздномъ города, два месяца, ко-
торые онъ отъ скуки непременно бы прожилъ тамъ потому,
что эти два месяца помещику въ деревне делать совершенно
нечего. Убиваются только те, которые скачутъ какъ безумные;
а скачутъ, какъ безумные, на охоте только не охотники. Ска-
жутъ: «а что же и хорошаго-то въ псовой охоте? Вотъ что.

18.. года, 8 го ноября, въ день св. Михаила, въ восемь часовъ
утра, г-жа М, девица преклонныхъ летъ и почтенной наруж-
ности, уезжала въ крытомъ возочке изъ деревни брата своего
г-на Й. Она бы уехала еще вчера, но накануне, съ половины
дня, сделалась оттепель, и пошелъ сильной снегъ, который
нересталъ только за часъ передъ зарей.

Примечанхя охотниковъ насчетъ Михайлина дня оказались
верными—пороша была отличная. Г-нъ IV. былъ охотникъ; стре-
мянной подалъ ему лошадь, самъ селъ на свою, свиснулъ бор-
выхъ, которыя играли и валялись по молодому снежку, и онъ
выехалъ вследъ за возкомъ за околицу. Не проехалъ онъ два-
дцати сажень, какъ увидалъ направо отъ дороги маликъ (зайчхй
следъ), такъ отчетливо отпечатанный въпушистомъ снегу, что
видно было место каждаго пальца — маликъ пошелъ къ гумнамъ.
Г-нъ И. поехалъ по немъ. Вотъ сдвоилъ... сметка, еще разъ сдво-
илъ, еще сметка и напуталъ такихъ узловъ, что Г-нъ IV.), молча
переглянулся съ своимъ стремяннымъ; они оба были въ затруд-
нении, но стремянный, постоявъ съ минуту и поглядевъ по сто-
ронамъ, слегка свиснулъ и указалъ арапникомъ на малень-
кую точку въ снегу — это былъ прыжокъ, все четыре лапки
вместе, потомъ еще прыжокъ, но уже отпечатокъ былъ шире,
и опять пошелъ прямой следъ. Еще сдвойки, и вдругъ какъ
изъ земли выросъ, вскочилъ и покатилъ съ серебристой спин-
кой русакъ.

Собаки стали спеть, онъ покосилъ на дорогу, выбрался на
нее и покатилъ прямо къ возку, которой маленькой рысцой
ехалъ впереди. Г-жа IV, услыхавъ, что травятъ сзади, велела
остановиться и вышла изъ крытаго возочка, чтобы лучше ви-
деть охоту. Когда она вышла на дорогу, заяцъ былъ отъ нея
не более, какъ въ десяти шагахъ. Увидавъ, что заяцъ близко и
бежитъ прямо къ ней, г-жа IV, позабывъ все приличхя, взвиз-
гнула и, растопыривъ салопъ, села на самую середину дороги,
въ позе наседки на яйцахъ, предпологая, должно быть, закрыть
неопытнаго зайца сало по мъ, какъ только онъ подбежитъ къ
ней на довольно близкое разстоянхе. Но къ несчастию эта хи-
трость не удалась, потому что русакъ, увидавъ такое странное
положенхе г-жи IV, можетъ быть, предугадывая ея коварные за-
мыслы," захлопалъ ушами, отселъ отъ висевшихъ на немъ со-
€акъ и покатилъ полемъ. Г-жа IV, видя въ одно мгновенхе все
свои планы разрушенными, пронзительно завизжала: «ай-яяй,
держи, держи!», и, подобравъ салопъ, кинулась за нймъ. Но
подле дороги были сугробы, притомъ же лисхй салопъ былъ
тяжелъ, и белые мохнатые сапоги безпрестанно сползали съ
ногъ; она не могла бежать более и получила такую одышку и
такъ изнурилась, что тутъ же упала в снегу и только могла
выговорить эти слова: «Что же, братецъ, я бы и рада, но силъ
моихъ нетъ». Ее подняли, усадили въ крытый возочекъ; она
не могла говорить отъ усталости, но улыбалась.

Въ нашемъ губернскомъ городе жилъ купецъ Подемщиковъ;
онъ всегда велъ дела съ отцемъ, и отецъ любилъ его за чест-
ность и аккуратность, охоту же онъ не любилъ и отзывался объ
охотникахъ презрительно.

Уговорилъ его разъ отецъ ехать на охоту. Онъ взлезь въ
своемъ длиннополомъ купеческомъ кафтане на охотничью ло-
шадь и все поле ’Ьздилъ съ нами. Поле было неудачное, и презри-
тельная улыбка не сходила съ его лица. Пришлось, наконецъ,
подле самого его травить беляка. Я сл'Ьдилъ за нимъ во время
травли, желая знать, какое на него произведетъ впечатленье.

Онъ скакалъ, какъ сумашеднпй, и издавалъ изредка прон-
зительные звуки; но когда собаки окружили зайца и, выра-
жаясь по-охотничьи, стали кидать съ угонки на угонку, во-
сторгъ его дошелъ до посл'Ьднихъ пред’Ьловъ: онъ, продолжая
скакать и повалившись на луку, помиралъ со смеху.'

Травля какъ нарочно была славная. Окруженный со всЪхъ
сторонъ, б'Ьлякъ сделалъ за11о-шог1а1е, и одна собака поймала
его на воздухе.

Несмотря на то, что со всЪхъ сторонъ ему кричали: «собакъ
не раздавите, собакъ не раздавите», онъ подскакалъ къ самому
тому месту, где поймали зайца, не въ силахъ более держаться
на С’Ьдл’Ь, отъ смеху свалился прямо въ кучу собакъ и продол-
жалъ, лежа на земле, неистово, но уже беззвучно смеяться.
Насилу, насилу его успокоили. Объ чемъ онъ смеялся? Неиз-
вестно.

* № 6 (II ред.).

Какъ теперь вижу я, какъ онъ, въ своемъ кабинете, съ но*
гами заберется на кожаный диванъ, поставить подле себя какъ-
нибудь бокомъ столикъ, на которомъ стоять стаканъ чаю, гра-
финчикъ съ ромомъ, серебряная пепельница, лежать шотланд-
ская сигарочница, платокъ, и, прислонившись на шитую по-
душку, которую подкинетъ подъ спину, сидитъ и читаетъ. Поза
его и все эти предметы такъ изящно расположены, что чело-
веку, который не имеетъ этого дара — во всемъ быть изящ-
нымъ—нужно бы было много времени и хлопотъ, чтобы сделать
то же самое. Я замечалъ, что онъ за столомъ иногда передви-
галъ стоявшья вещи, какъ казалось, безъ всякой нуждй, и со-
вершенно безсознательно толконетъ солонку подальше, гра-
финь подвинетъ ближе, свечку вправо, и точно выдетъ какъ-то
лучше. Онъ имелъ привычку носить въ комнатё фуражки и
иногда накидывать верхнее платье, не надевая въ рукава — все
это очень шло къ нему. Онъ говорилъ плавно: не останавливаясь
и не поправляясь — смеялся очень редко; но часто улыбался г
и улыбка у него была весьма пр!ятная. По-Французски гово-
рилъ бегло и просто, но никогда не говорилъ только на одномъ
языке, а перемЪшивалъ Русский съ Французскимъ. Несмотря
на этотъ недостатокъ, разсказы его всегда были сильны, и речь
прхятна. Въ разговоре онъ употреблялъ иногда довольно гру-
бые слова и жесты. Онъ иногда ударялъ кулакомъ по столу и
употреблялъ слова въ роде1 «ерыга», «хватилъ» [?], «г.»,но

Эти грубости выходили у него какъ-то мило и придавали еще
больше завлекательности его разговору. Онъ не употреблялъ ни
пышныхъ фразъ, ни новыхъ необщеупотребительныхъ словъ —
речь его всегда имела одинаковый характеръ. Онъ часто въ
своихъ разсказахъ не только отклонялся отъ истины, но выда-
валъ за правду вещи, которыхъ никогда не было. Дёлалъ онъ
это только для краснаго словца, но не изъ выгоды. Онъ ви-
ду мывалъ и прибавлялъ, но не лгалъ.

**№ 7 (III' ред.).

Глава 4-ая. Что за человекъ былъ мой отецъ?

Большой, статный ростъ, странная, маленькими шажками
походка, привычка подергивать плечомъ, маленькие, всегда
улыбаюпцеся глазки, большой орлиной носъ, неправильный
губы, который какъ-то неловко, но пр!ятно складывались;
большая, почти во всю голову, лысина и недостатокъ въ произ-
ношенхи, пришепетывате, — вотъ наружность моего отца съ
т'Ьхъ поръ, какъ я его запомню, — наружность, съ которой
онъ ум'Ьлъ вс’Ьмъ нравиться, прослыть и действительно быть
человекомъ а Ьоппез 1ог1ипез.1 2 Что онъ нравился женщинамъ,
это я понимаю, потому что знаю, какъ онъ былъ предпршмчивъ
и сладострастенъ, но какой у него былъ корешокъ, чтобы нра-
виться людямъ всехъ возрастовъ, сословий и характеровъ: ста-
рикамъ, молодымъ, знатнымъ, простымъ, светскимъ, ученымъ
и въ особенности темъ, которымъ онъ хотёлъ нравиться?

Онъ умелъ взять верхъ въ отношенхяхъ со всякимъ. Не бывши
никогда человекомъ очень большого свтъта, онъ всегда водился
съ людьми этаго круга и такъ, что былъ уважаемъ. Онъ зналъ
ту крайнюю меру самонадеянности и гордости, которая воз-
вышала его въ мненхи света, не оскорбляя никого. Онъ былъ
въ иныхъ случаяхъ оригиналенъ, но не до крайности, а упо-
треблялъ оригинальность какъ средство, заменяющее для него
иногда светскость или богатство. Ничто на свете не могло воз-
будить въ немъ чувства удивленхя: въ какомъ бы онъ ни былъ
блестящемъ положенш, казалось, онъ для него былъ рожденъ.
Онъ умёлъ показывать одну блестящую сторону своей жизни,
и такъ хорошо умелъ скрывать ту мелочную, наполненную до-

1 Зачеркнуто: «пострелъ».

2 [удачливым.]
садами и огорченхями сторону жизни, которой подлежитъ вся-
кхй смертный, что нельзя было не завидовать ему. Онъ былъ
знатокъ всехъ вещей, доставляющихъ удобства и наслаждения,
и умелъ пользоваться ими.

Хотя онъ никогда ничего не говорилъ противъ религии и всегда
наружно былъ набоженъ, но я до сихъ поръ сомневаюсь въ томъ,
верилъ ли онъ во что-нибудь или нетъ? Его правила и взглядъ
на вещи всегда были такъ гибки, что решить этотъ вопросъ
очень трудно, и мне кажется, что онъ былъ набоженъ только
для другихъ.

Моральныхъ же убеждений, что, независимо отъ закона ре-
лигии, хорошо или дурно, и подавно у него не было; его жизнь
была такъ полна увлечениями всякаго рода, что онъ не успелъ,
да и не находилъ нужнымъ подумать объ этомъ и составить себе
какхя-нибудь правила. Къ старости у него однако составились
постоянный правила и взглядъ на вещи, но не на основании
моральномъ или религхозномъ, а на основании практическомъ,
т. е. те поступки и образъ жизни, которые доставляли ему сча-
стхе или удовольствхе, онъ считалъ хорошими и находилъ, что
такъ всегда и всемъ поступать должно. Говорилъ онъ очень
увлекательно, и эта способность, мне кажется, способствовала
гибкости его правилъ; онъ въ состоянхи былъ тотъ же посту-
покъ разсказать какъ самую невинную шалость и какъ низкую
подлость, а онъ всегда говорилъ съ убежденхемъ.

Какъ отецъ, онъ былъ снисходителенъ, любилъ блеснуть
своими детьми и неженъ, но только при другихъ, не потому,
чтобы онъ притворялся, но зрители возбуждали его — ему
нужна была публика, чтобы сделать что-нибудь хорошее.

Онъ былъ человекъ съ пылкими страстями; преобладающая
страсти были игра и женщины. Во всю свою жизнь онъ выигралъ
около двухъ миллхоновъ, и все прожилъ. Игралъ ли онъ чисто
или нетъ? не знаю; знаю только то, что у него была одна история
за карты, за которую онъ былъ сосланъ, но вместе съ темъ онъ
имелъ репутацхю хорошаго игрока и съ нимъ любили играть.
Какъ онъ умелъ объигрывать людей до последней копейки и
оставаться ихъ прхятелемъ, я решительно не понимаю, — онъ
какъ будто делалъ одолженхе темъ, которыхъ обиралъ.

Конекъ его былъ блестящхя связи, которыя онъ действительно
имелъ, частью по родству моей матери, частью по своимъ то-
варищамъ молодости, на которыхъ онъ въ душе сердился за
то, что они далеко ушли въ чинахъ, а онъ навсегда остался от-
ставнымъ поручикомъ гвардхи; но эту слабость никто не могъ
заметить въ немъ, исключая такого наблюдателя, какъ я, ко-
торый постоянно жилъ съ нимъ и старался угадывать его.

Онъ, какъ и все бывшхе военные, не умелъ хорошо одеваться;
въ модныхъ сюртукахъ и фракахъ онъ былъ немного какъ на-
ряженый, но зато домашнее платье онъ умелъ придумывать и
носить прекрасно. Впрочемъ, все шло къ его большому росту,
сильному сложенно, лысой голове и самоувЪреннымъ движе-
Н1ямъ. Притомъ онъ имгЪлъ особенный даръ и безсознательное
влечеше всегда и во всемъ быть изящнымъ. Онъ былъ очень
чувствителенъ и даже слезливъ. Часто, читая вслухъ, когда
онъ доходилъ до патетическаго места, голосъ его начиналь
дрожать, слезы показывались, и онъ оставлялъ книгу., или
даже на дурномъ театре онъ не могъ видеть чувствительной
сцены, чтобы у него не выступили слезы. Въ этихъ случаяхъ
онъ самъ на себя досадовалъ и старался скрыть и подавить
свою чувствительность.

' Онъ любилъ музыку и по слуху П'Ьлъ, акомпанируя себя,
романсы пр1ятеля своего А..а, Цыганская песни и некоторые

мотивы изъ оперъ. Онъ не любилъ ученую музыку и откровенно
говорилъ, не обращая внимантя на общее мнЪнхе, что сонаты
Бетховена нагоняютъ на него сонъ и скуку, и что онъ ничего не
знаетъ лучше, какъ «Не будите меня молоду», какъ ее певала
Семенова, и «Не одна», какъ певала Танюша.

Онъ былъ человекъ прошлаго Александр о вскаго века и им'Ьлъ-
общш молодежи того в'Ька неуловимый характеръ волокитства,
рыцарства, предпршмчивости, самоуверенности и разврата.
На людей нынешняго века онъ смотрелъ презрительно. Мо-
жетъ быть, этотъ взглядъ происходилъ не изъ гордости, а изъ
тайной досады, что въ наше время онъ уже не могъ иметь ни
того влтянхя, ни техъ успеховъ, которые имелъ въ свое...

Только тотъ, кто не живалъ хозяиномъ въ деревне, можетъ
не знать, сколько непрхятностей могутъ наделать ему соседи
своимъ сутяжничествомъ и ссорами, помещики однаго съ нимъ.
уезда — своими языками, и власти — прижимками и придир-
ками; можетъ не знать, сколько они ему испортятъ крови и
какъ отравятъ все счаст!е его жизни.

Чтобы избавиться отъ всехъ этихъ гонений, которымъ неиз-
бежно подвергается каждый помещикъ, есть три способа: пер-
вый состоитъ въ томъ, чтобы законно, въ отношенш всехъ, ис-
полнять обязанности и пользоваться правами помещика. Этотъ
способъ, хотя самый простой и первый, представляюпцйся раз-
судку, къ несчастию до сихъ поръ остается на степени умозре-
н1я, потому что невозможно действовать законно съ людьми,
употребляющими законъ, какъ средство безнаказаннаго без-
закония. Второй способъ состоитъ въ знакомстве и прхятельстве
не только съ лицами, представляющими власти уездныя и
Губернскхя, но и со всеми помещиками, съ которыми столкнетъ.
васъ судьба, или которые пожелаютъ вашего знакомства, и въ
мирномъ, полюбовномъ прекращена всехъ возникающихъ
столкновений. Этотъ способъ малоупотребителенъ, во-первыхъ,
потому, что дружеск1я связи со всемъ уездомъ сами по себе
уже представляютъ непрхятность не меньшую той, которой вы
хотели избегнуть, и, во-вторыхъ, потому, что слишкомъ трудно,
человеку непривычному уметь держаться, избегая клеветы
я злобы, между всеми непраязненностями, беззаконхями и ни-
зостями Губернской жизни, вы не должны забывать ничего, не
пренебрегать ник'Ьмъ: вы должны стараться, чтобы всЪ безъ
исключенхя были вами довольны. Горе вамъ, ежели вы нажили
хоть однаго врага, потому что каждый замарашка, который
нынче еще в смиренной позе стоялъ у притолки вашей двери,
завтра можетъ наделать вамъ кучу непраятностей.

Третей способъ состоитъ въ томъ, чтобы чуждаться отношенхй
со всеми и платить дань. Дань бываетъ двоякаго рода: дань по-
корная и дань снисходительная. Дань покорная платится людьми,
избравшими третей способъ, но не имеющими возможности из-*
бавиться отъ произвола властей въ наложенш дани. Дань снис-
ходительная платится людьми, имеющими связи съ высшими
Губернскими властями, но для большей безопасности и по за-
веденному обычаю не отказывающимися отъ дани.

Есть еще одинъ весьма употребительный способъ, но о кото-
ромъ по беззаконности его я упоминаю только, какъ объ исклю-
ченш. Онъ состоитъ въ томъ, чтобы прхобр'Ьсть по Губернхи или
уЬзду грозную репутащю отъявленнаго сутяги и кляузника.

Папа въ отношении властей и соседей употреблялъ третий
способъ, т. е. ни съ кЪмъ въ уезде не былъ знакомь и платилъ
снисходительную дань. Хотя онъ не любилъ часто ездить въ
губернский городъ, но умЪлъ устраивать такъ, что все губерн-
скае тузы: Губернатор*, Губернскдй Предводитель, Прокуроръ,
хотя разъ въ годъ пргЬзжали въ Петровское.

Яковъ Михайловъ, разумеется, при первой поездке въ го-
родъ шопотомъ разсказывалъ Исправнику и др., какъ его Пре-
восходительство изволили ночевать и какъ изволили говорить
то-то и то-то, поэтому ни Исправникъ, ни Становой не пока-
зывали носа въ Петровское и спокойно ожидали снисходитель-
ной дани.

Когда власти по какимъ-нибудь необходимо нужнымъ деламъ
и пр1езжали въ Петровское, то папа приказывалъ Якову" уго-
стить ихъ у себя; ежели же и принималъ кого-нибудь изъ нихъ,
то такъ холодно, что татап часто говорила ему:

— Какъ тебе не совестно, топ сЬег,1 ихъ такъ мальтрети-
ровать ?

Но папа отвечалъ:

— Ты не знаешь, мой другъ, что это за народъ: имъ дай вотъ
столько, — при этомъ онъ показывалъ мизинецъ, — они за-
хотят* вотъ столько, —и онъ показывалъ всю руку до плеча.

Съ соседями обращенхе его было то же самое — съ высоты
величая.

— Деревня только темъ и хороша, — говаривалъ онъ, —
что отдыхаешь, а эти господа и здесь хотятъ мне надоедать
своими глупыми визитами и претензиями.

1 [дорогой,]
Нельзя обвинять его за такое обращеше; въ его время, т.е.
л'Ьтъ пятнадцать тому назадъ, это было одно средство, чтобы
быть спокойнымъ въ деревнЬ. Теперь все переменилось и мно-
гое стало лучше. Одинъ помЬщикъ, у котораго я объ этомъ
спрашивалъ, отвЬчалъ мнЬ:

— И, батюшка, вы не знаете теперь нашихъ УЬздныхъ и Зем-
скихъ Судовъ. Како11 порядокъ, чистота, учтивость, политич-
ность! ПослЬднгй писарь фракъ у себя имЬетъ. А прхЬзжайте-
ка къ Исправнику — Исправничиха въ выписныхъ платьяхъ
и чепцахъ ходить, образованнЬйшая женщина, говорить по-
французски, по-Итальянски, по-Испански, что вы хотите? До-
чери музыкантши отличныя, шано-рояль, полъ-парке; да на
что ужъ лучше, вотъ у насъ въ уЬздгЬ два Становыхъ: одинъ
изъ Московскаго Университета, другой женатъ на КняжнЬ Ше-
дришпанской, ну, чистый Парижанинъ,—такъ вотъ-съ, ба-
тюшка, какова у насъ нынче земская полищя.

— Ну, а какъ теперь насчетъ взятокъ и кляузъ, — спросилъ
я, — вывелось ли это ?

ПомЬщикъ не отвЬчалъ мнЬ прямо, а продолжалъ хвалить
новый порядокъ вещей, политичность и образованге помЬщи-
ковъ, притомъ замЬтилъ, что другой Становой больше тысячи
рублей въ годъ проживаетъ и такихъ лошадей, такой столь и
квартиру имЬетъ, что другому степному помЬщику укажетъ,
какъ жить.

*№ 8 (II ред.).

(Глава 9-ая. Любочька. Музыка. Отступленхе.)

ПрхЬхавши домой, татап велЬла подать свЬчи, поставила
ноты и сЬла за рояль. Володя, Любочка и Катенька побЬжали
въ залу играть, я же съ ногами забрался въ вольтеровское
кресло, которое стояло въ гостиной, и расположился слушать.
Катенька пришла звать меня въ залу, но я былъ золь на нее
и попросилъ оставить меня въ покоЬ.

(Матап сдЬлала гамму и потомъ начала играть 2-й кон-
церта Фильда. Мими играла хорошо, и еще я слыхалъ хоро-
шихъ музыкантовъ, но ничья игра мнЬ такъ не нравилась, какъ
матушкина. ВпослЬдствхи, вспоминая и обсуживая этотъ пред-
мета, я нашелъ, что прхятность игры татап состояла въ про-
ототЬ. Она играла такъ, какъ было написано, ничего не пере-
мЬняя, не пропуская и не прибавляя, не употребляла ника-
кихъ аффектацхй (Я могъ бы выразиться по-Русски, но, говоря
о татап, мнЬ непрхятно употребить неблагозвучное слово
«натяжка») — ни въ игрЬ, ни въ позЬ. У дЬтей всегда чувство
прекраснаго очень вЬрно, поэтому я безсознательно любилъ
ея игру и не могъ и не могу слушать безъ отвращения музыкан-
товъ и музыкантшъ, которые, садясь за форте-пхано, делаютъ
дрелюдхи, состояния изъ 3 основныхъ аккордовъ. Когда барышня
садится за форте-шано и беретъ эти три фатальные аккорда
да еще агре^хо,1 я знаю уже, чего нужно ожидать. Барышня
эта, несмотря на перемену гармонхи, не будетъ снимать ноги съ
педали; вей аккорды, которые ей понравются, будетъ брать
агр姧хо 1 тамъ, где этого не нужно. АМапЪе2 будетъ играть,
задерживая тактъ, и прибавлять свои фхоритуры и вообще
изковеркаетъ мысль композитора. Притомъ во время игры она
будетъ кривляться, что тоже ни къ чему не ведетъ. Уездная
барышня, т.е. низшаго разряда, будетъ подкатывать зрачки
подъ лобъ, губернская будетъ закидывать голову, а столичная
будетъ руки подымать слишкомъ высоко и губы складывать не-
естественно. И это называется «играть съ чувствомъ», тогда
какъ на форте-шано собственно съ чувствомъ играть нельзя.
Можно играть правильно, щеголевато, но съ чувствомъ можно-
только играть на такомъ инструменте, продолжительность,
движенхе и сила звука котораго зависитъ отъ воли исполни-
теля).

Въ это время шашап встала с кругленького табурета, взяла
другую тетрадь нотъ, поставила ее на пюпитръ, пододвинула
свечи и опять уселась. По медленности, отчетливости ея дви-
женхй и по серьезному выражение лица видно было, что она
какъ будто приготавливается къ чему-то важному. Я опять за-
дремалъ, прижавъ голову въ уголъ кресла. Запахъ пыли,
которую я поднялъ поворачиваясь, щекотилъ мн’Ь въ ноздряхъ,
а давно знакомые мн’Ь звуки пьесы, которую заиграла шашап,
производили на меня чрезвычайно прхятное впечатл'Ьнхе. Она
играла патетическую Сонату Бетховена.

Изъ 10 человекъ, у которыхъ вы спросите: «какую музыку
вы любите?» 9 непременно вамъ ответить, что они любятъ
серьезную музыку, особенно Бетховена, (которого они пони-
маютъ (слово: понимать музыку для меня имеетъ весьма тем-
ное значенхе — откровенно говоря, — никакого значенхя. Я
понимаю, что одно музыкальное сочиненхе можетъ нравиться
больше другого; можно сочувствовать одному больше другого,
но понимать можно только мысль).) Из этихъ 9-и человекъ
8 говорятъ это не потому, что музыка Бетховена имъ нравится,
а потому, что они думаютъ блеснуть своимъ музыкальнымъ вку-
сомъ, выразивъ такое мненхе. — Почти во всехъ романахъ или
повестяхъ, особенно французскихъ, въ которыхъ музыка на
сцене, непременно на сцене и Бетховенъ, опять только по той
причине, что, такъ какъ съ недавняго времени большинство
обратилось къ старинной музыке, имя это первое попадается
подъ перо романиста. Никакой бы разницы не- было, ежели бы
онъ, вместо Бетховена, написалъ Доницети, (Гунгля), Бюрг-
мюлера или др. Все это я сказалъ вамъ для того, чтобы вы не

1 [Арпеджо — звуки аккорда, следующие один за другим.]

3 [Спокойно]
подумали, что. вспоминая о матушкй за фортеетано, я наудачу
сказалъ, что она играла Патетическую сонату. Нйтъ, она
именно играла ее, и я хочу, чтобы вы вспомнили эту сонату,
ежели слыхали ее. Для этого я опишу вамъ впечатлйете, кото-
рое она производила на меня.

(Въ одномъ Французскомъ романй, авторъ (имя котораго
очень извйстно), описывая впечатлйете, которое производить на
него одна соната Бетховена, говорить, что онъ видитъ ангеловь
съ лазурными крыльями, дворцы съ золотыми колоннами, мра-
морные фонтаны, блескъ и свйтъ, однимъ словомъ, напрягаетъ
вей силы своего французскаго воображеетя, чтобы нарисовать
фантастическую картину чего-то прекраенаго. Не знаю, какъ
другхе, но, читая это очень длинное описаете этого Француза,
я представлялъ себй только усил1я, которыя онъ употреблялъ,
чтобы вообразить и описать вей эти прелести. Мнй не только
это описаете не напомнило той сонаты, про которую онъ гово-
рилъ, но даже ангеловъ и дворцовъ я никакъ не могъ себе пред-
ставить. Это очень естественно, потому что никогда я не видаль
ни ангеловъ съ лазурными крыльями, ни дворцовъ съ золо-
тыми колоннами. Ежели бы даже, что очень трудно предполо-
жить, я бы видйлъ все это, картина эта не возбудила бы во
мнй воспоминания о сонатй. Такого рода описаетй очень много
вообще, и во Французской литературй въ особенности.1

У Французовъ есть странная наклонность передавать свои
впечатлйетя картинами. Чтобы описать прекрасное лицо —
«оно было похожо на такую-то статую», или природу — «она
напоминала такую-то картину», — группу — «она напоминала
сцену из балета или оперы». Даже чувства они стараются пере-
дать картиной. Прекрасное лицо, природа, живая группа все-
гда лучше вейхъ возможныхъ статуй, панорамъ, картинъ и
декор ащй.

Вмйсто того, чтобы напомнить читателю, настроить вообра-
жеете такъ, чтобы я понялъ идеалъ прекраенаго, они показы-
ваютъ ему попытки подражает#.1 2

Что еще страннйе, это то, что для того, чтобы описать что-
нибудь прекрасное, средствомъ самымъ употребительнымъ слу-
жить сравнеете описываемаго предмета съ драгоцйнными ве-
щами. Велиетй Ламартинъ, возвышенная душа котораго стала
извйстна всему свйту, со времени издаетя СопйЛепсев3 (этимъ
издаетемъ великхй геетй а 1агЬ (Рипе рхегге йеих соирз4 — всему

1 Зачеркнуто: Я вспомнилъ это описанхе, — оно находится въ романй
Бальзака «Сёзаг Впойеаи»; но сколько такихъ описанхй во Французской
литературй, то знаютъ тй, которые съ ней знакомы.

2 Зачеркнуто: Странно, что народъ столь образованный, столица
котораго называется 1а сарх1а1е <1и топде или 1а сархШе (1ез хдёез
[столица мира или столица идей], впалъ въ такое заблужденхе.

9 [Признания.]

4 [одним ударом убил двухъ зайцев]

12 Л. Н. Толстой, т. 1.

177
свЬту открылъ сокровеннЬйппя тайны своей великой души и
прхобрЬлъ имЬньице, которое такъ хотелось ему купить), ве-
лик1й Ламартинъ, описывая свои впечатлЬнхя на лодкЬ посреди
моря, когда одна доска отделяла его отъ смерти, говорить, что-
бы описать, какъ хороши были капли, падавппя съ веселъ въ
море— сотше йез рег!ез 1отЬап1з <1апз нп Ьаззхп (Гаг^епЬ.1
Прочтя эту фразу, воображение мое сейчасъ же перенеслось въ
дЬвичью, и я представилъ себЬ горничную съ засученными
рукавами, которая надъ серебрянымъ умывальникомъ моетъ
жемчужное ожерелье своей госпожи и нечаянно уронила ни-
сколько жемчуженокъ — йез рег1ез 1отЬап1з йапз ип Ьаззхп
(Гаг^епЪ, а о морЬ и о той картинЬ, которую съ помощью поэта
воображенхе рисовало мнЬ за минуту, я уже забылъ. Ежели
Ламартинъ, генхальный Ламартинъ, сказалъ мн'Ь, какого цвЬта
были эти капли., какъ онЬ падали и стекали по мокрому де-
реву весла, какхе маленькхе кружки производили онЬ, падая
въ воду, воображенхе мое осталось бы вЬрно ему, но намекъ на
серебряный тазъ заставилъ умъ [?] упорхнуть далеко. Срав-
нандд. к одно изт^еш&едведж&йших^
отедствъ^^^описанхя, но необходимо, чтобы: оно бшщ^ояень
върнсГ и умЬстно, йнач&" оцо	совершенно' тхритаву-"* 

’ЙШГбЙбйЪ.'—€<Еа Липе зиг ип сТосЬег сотше ип рохпЪ зиг ип
Ж*—тгбращикъ неумЬстности сравненхя, хотя принадлежитъ
тому же великому Ламартину.

Воображенхе — такая подвижная легкая [?] способность,
что съ ней надо обращаться очень осторожно. Одинъ неудач-
ный намекъ, непонятный образъ, и все очарованхе, произведен-
ное сотнею прекрасныхъ, вЬрныхъ описанхй, разрушено. Ав-
тору выгоднЬе выпустить 10 прекрасныхъ описанхй, чЬмъ оста-
вить одинъ такой намекъ въ своемъ сочиненхи. Хотя наклон-
ность сравненхя вообще и въ особенности съ драгоцЬнными ве-
щами преобладаетъ, какъ мн’Ь кажется, у Французовъ, эта на-
клонность существуетъ и у насъ, и у НЬмцевъ, но меньше [?]
всего у Англичанъ. Бирюзовые и брилхантовые глаза, золо-
тые и серебрянные волосы, кораловыя губы, золотое солнце,
серебряная луна, яхонтовое море, бирюзовое небо и т. д. встрЬ-
чаются часто [?]. Скажите по правдЬ, бываетъ ли что-нибудь
подобное? Капли воды при лунномъ свЬтЬ, падающхя въ море,
горятъ лучше жемчужинъ, падающихъ въ тазъ, и ни капли нс
похожи на жемчужины, ни тазъ — на море. Я не мЬшаю срав-
нивать съ драгоцЬнными камнями, но нужно, чтобы сравненхс
было вЬрно, цЬнность же предмета не заставить меня вообра-
: зить сравниваемой предметъ, ни лучше, ни яснЬе. Я никогда
; не видалъ губъ кораловаго цвЬта, но видалъ кирпичнаго; —
» глазъ бирюзоваго, но видалъ цвЬта распущенной синьки и

‘ [как жемчуг, падающий в серебряный таз.]

2 [Луна над колокольней, как точка над х]
писчей бумаги. Сравнение употребляется или чтобы, сравнивая
худшую вещь съ лучшей, показать, какъ хороша описываемая
вещь, или, сравнивая необыкновенную вещь съ обыкновенной,
чтобы дать о ней ясное понятхе).

Слушая патетическую сонату, которую я зналъ такъ, что ка-
ждый переходъ, каждая нотка возбуждала во мн’Ь ожиданхе,
я испытывалъ два различныя чувства. Иногда, и это случалось
тогда, когда я бывалъ ч’Ьмъ-нибудь разстроенъ, она возбуждала
во мн’Ь какое-то нетерп'Ьнхе, досаду и безпокойство; мн’Ь тя-
жело было знать все впередъ, хотёлось неожиданнаго и хоте-
лось бы не слыхать ее, но когда татап переставала играть,
мне делалось еще досаднее и хотелось бы, чтобы она все
играла, но что-нибудь другое. Иногда — и теперь я находился
въ этомъ расположенхи — соната эта имянно тёмъ, что въ ней
не было для меня ничего поразительнаго, что я зналъ все впе-
редъ, доставляла мне, какъ я уже сказалъ, тихое, чудесное на-
слаждение. Хотя я зналъ прекрасно все, что будетъ, я не могъ
заснуть отъ того чувства, что, ежели вдругъ будетъ не то, что
я ожидаю, и чудесные аккорды интродукцхи вдругъ разре-
шатся не такъ, какъ должны. Сдержанный мотивъ интродукцхи,
который точно просится куда-то, заставлялъ меня притаивать
дыханхе до техъ поръ, пока, наконецъ, все это не разрешится
въ аПе^го.1 Только [?] А11е§го никогда не нравилось мне, но то
место, когда начинаются вопросы и ответы, возбуждало опять
опасенхе, чтобы не вышло иначе, и желанхе, чтобы оно шло
тише и продолжалось долже. Что можетъ быть лучше этого
места, когда после простыхъ вопросовъ и ответовъ басъ го-
ворить такхя две фразы, къ которымъ ничего кажется нельзя
прибавить, и которыя рёшаютъ все, однако нетъ.... дискантъ
отвечаетъ еще и еще и еще лучше, еще сильнее, до техъ
поръ, пока, наконецъ, все сливается.

Матап въ месте этого разговора задерживала тактъ. —
Много людей, основательно знающих музыку, говорили мне,
что задерживать ни въ какомъ случае не должно, и что, испол-
няя Бетховена, нужно ни на волосъ не отклоняться отъ напи-
саннаго. Я слышалъ тоже эту же сонату, исполненную прекрас-
нымъ музыкантомъ — онъ игралъ это место такъ же скоро,
какъ и плоххе. Несмотря ни на какхе авторитеты, я убежденъ,
что должно задерживать тактъ въ этомъ мёсте. Нужно прину-
дить себя, чтобы играть его скоро: место это такъ хорошо, что
хочется дольше имъ насладиться. Последнхя ноты а11е§го1 2
пугаютъ и радуютъ.

Подъ звуки апйапЬе2 я дремалъ, дремалъ сладко — оно вы-
раженхе счастхя, добродетельнаго, спокойнаго счастхя, но фи-
наль гопс1о2 въ пЬ тхпеиг3 опять тянетъ за душу. Невольно ду-

1 [Аллегро — быстро.]

2 ГАИе^го, Апйап1е, Воп(1о в бо тхпеиг — части сонаты.]

8 Написано; и1 Ьепхо! тхпеиг.
маешь: что ему хочется? О чемъ онъ? Какъ бы его успокоить? И
все хочется, чтобы скорее, скорее-—и все кончилось, но, какъ
кончится, хочется еще.

Когда я слышу музыку, я не думаю — мысль совершенно уми-
раетъ, воображенхе тоже не рисуетъ мне никакихъ образовъ
и находится въ совершенномъ бездействья — со знанхе физи-
ческаго существовали уничтожается, но я чувствую, что я
живу, и живу полно и тревожно.

Чувство, которое испытываешь, похоже на воспоминайте, но
воспоминайте чего? Воспоминайте того, чего никогда не было,
и чего не помнишь.1

Сущность эстетическаго чувства, возбуждаемаго въ насъ
живописью — въ обширномъ смыслЪ — есть воспоминайте о
образахъ. Сущность эстетическаго чувства возбужденнаго му-
зыкой есть несознанное воспоминайте о чувствахъ и о пере-
ходахъ изъ одного чувства въ другое.	«

Чувство поэзти есть сознательное воспоминайте о жизни съ
ея образами и чувствами.

♦ № 9 (II ред.).

Въ это время шатап встала, взяла другую тетрадь нотъ,
пододвинула ближе свечи, подвинула табуретъ больше на се-
редину форте-пхано и начала играть другую пьесу, именно зо-
па1е раШеИдпе Бетховена.

Читатель! Заметили ли вы, какъ все любятъ сочинентя Бет-
ховена, какъ часто въ разговорахъ вы слышите, что сочинентя
этого композитора предпочитаютъ всемъ другимъ? Заметили
ли вы, что часто его хвалютъ и восхищаются имъ такъ, что со-
вестно за техъ, которые восхищаются. Въ романе или повести,
ежели кто нибудь играетъ, то непременно сонату Бетховена,
особенно въ Французскихъ романахъ. Верно вы часто слы-
хали о томъ, что трудно понимать Бетховена, и что чудо, какая
миленькая штучка его (^пазх ипа 1ап1азха или ЗерЪиог и т. д.
Не знаю, какъ вы, а для меня такого рода разговоры да и боль-
шая часть всякихъ разговоровъ о музыке — ножъ вострый.
Уже давно замечено, что говорить о томъ, чего не знаешь, об-
щая человеческая слабость, но отчего ни о чемъ такъ много не
говорятъ и съ такой уверенностью, не зная, какъ о музыке?
Знанхе музыки далеко еще не наука, знанхе это дошло только
до той степени, что видна возможность науки, но существуютъ
правила, условленный названхя, матерхалы для исторхи музыки,
сочиненхя, которыя составляютъ знанхе. Заметьте, что люди,
имеющхе это знанхе, нисколько не авторитетъ въ музыке и да-
же удерживаются отъ выраженхя своего мненхя. Отчего бы это ?

1 Зачеркнуто: Чувствуешь съ чрезвычайной ясностью, но когда хо“
чешь определить, объяснить, что чувствуешь, невольно удивляешься, что
н'Ьтъ средствъ выразить и 10-й доли того, что чувствуешь.
Музыка, какъ искуство производить звуки и действующее на
нашъ слухъ, доступно всякому. Большинство во всехъ отрас-
ляхъ человеческихъ знашй невежды, темъ более въ музыке
какъ въ знанш, съ одной стороны, доступномъ каждому и, съ
другой, находящемуся еще на первой ступени развитхя.

**№ 10 (III ред.).

Глава 10-ая.

(Матап играетъ.}—Музыка.

Матап сделала легко и бегло обеими руками гамму; потомъ
пододвинула ближе табуретъ и начала исполнять грацхозный
и игривый второй концертъ Фильда — своего учителя.

Она играла славно: не стучала по клавишамъ, какъ ученики
и ученицы новой школы, не держала педаль при перемене
гармонш, не делала агреддго и не задерживала такта тамъ,
где не нужно, такъ, какъ это делаютъ мнопе, полагая этимъ
дать выразительность своей игре, не прибавляла своих фхори-
туръ. Вообще играла и сидела за роялемъ просто, безъ афек-
тацш. Можетъ быть, отъ этого-то игра ея мне особенно нра-
вилась.

Противъ меня была дверь въ кабинетъ, и я виделъ, какъ туда
взошли Яковъ и какге-то люди съ бородами, въ кафтанахъ;
дверь тотчасъ же затворилась за ними.

«Ну, начались занятая!», подумалъ я.Мне казалось, что важ-
нее техъ делъ, которыя делались въ кабинете, ничего въ мхре
быть не могло; въ этой мысли подтверждало меня еще то,
что къ дверямъ кабинета все подходили на ципочкахъ и пере-
шептываясь; оттуда же слышны были громкте голоса и пахло
сигарой, запахъ которой всегда, не знаю почему, внушалъ мне
уважеше.

Я было задремалъ подъ простодушно-милые звуки второго
Филь даго концерта, какъ вдругъ услыхалъ очень знакомый
мне скрипъ сапоговъ въ офищянтской и открылъ глаза. Карлъ
Ивановичъ, хотя съ лицомъ, выражавшимъ решимость, но то-
же на ципочкахъ, съ какими-то записками въ руке, подошелъ
къ двери и слегка постучалъ въ нее. Его впустили и дверь опять
захлопнулась.

«Как бы не случилось какого-нибудь несчастгя, — подумалъ
я. — Карлъ Ивановичъ разсержёнъ, а онъ на все готовъ въ та-
К1я минуты».

Въ это время татап кончила концертъ Фильда, встала съ
кругленькаго табурета, взяла другую тетрадь нотъ, развер-
нула ее на пюпитре, пододвинула ближе свечи и, оправивъ
платье, опять села противъ рояля. По вниманхю, съ которымъ
она все это делала, и задумчиво-строгому выражетю лица,
казалось, она готовилась къ чему-то очень серьезному.
«Что-то будетъ?» подумалъ я и опять закрылъ глаза, прижавъ
голову въ уголъ кресла. Запахъ пыли, которую я поднялъ по-
ворачиваясь, щекотилъ МН’Ь въ ноздряхъ, а давно знакомые
звуки пьесы, которую заиграла татап, производили во мн*Ь
впечатлЬнхе сладкое и вм'Ьст'Ь съ т'Ьмъ тревожное. Она играла
Патетическую Сонату Бетховена. Хотя я такъ хорошо помнилъ
всю эту Сонату, что въ ней не было для меня ничего новаго, я
не могъ заснуть отъ безпокойства. Что, ежели вдругъ будетъ
не то, что я ожидаю? Сдержанный, величавый, но безпокойный
мотивъ интродукщи, который какъ будто боится высказаться,
заставлялъ меня притаивать дыханхе. Ч’Ьмъ прекраснее, сложнее
музыкальная фраза, т'Ьмъ сильнее делается чувство страха,
чтобы что-нибудь не нарушило этой красоты, и тЬмъ сильнее
чувство радости, когда фраза разрешается гармонически.

Я успокоился только тогда, когда мотивъ интродукщи вы-
сказалъ все и шумно разрешился въ аПедго. Начало а!1е§го
слишкомъ обыкновенно, поэтому я его не любилъ; слушая его,
отдыхаешь отъ сильныхъ ощущений первой страницы. Но что
можетъ быть лучше того места, когда начинаются вопросы и
ответы! Сначала разговоръ тихъ и нЬженъ, но вдругъ въ басу
кто-то говорить такхя две стропя, но исполненный страсти
фразы, на которыя, кажется, ничего нельзя ответить. Однако
нетъ, ему отвечаютъ и отвечаютъ еще и еще, еще лучше, еще
сильнее до т'Ьхъ поръ, пока наконецъ все сливается въ какой-то
неясный, тревожный ропотъ. Это место всегда удивляло меня,
п чувство удивления было такъ же сильно, какъ будто я слышалъ
его въ первый разъ. Потомъ въ шуму аМедго вдругъ слышенъ
отголосокъ интродукщи, потомъ разговоръ повторяется еще
разъ, еще отголосокъ, и вдругъ въ ту минуту, когда душа такъ
взволнована этими безпрестанными тревогами, что проситъ от-
дыха, все кончается, и кончается такъ неожиданно и пре-
красно...

Во время Ап&ап1е я задремалъ; на душе было спокойно, ра-
достно, хотелось улыбаться и снилось что-то легкое, белое,
прозрачное. Но Иоп&о въ и1 тгпеиг1 разбудилъ меня. О чемъ
онъ? Куда онъ просится? Чего ему хочется? И хотелось бы,
чтобы скорЬе, скорее, скорее и все кончилось; но когда онъ
пересталъ плакать и проситься, мне хотелось еще послушать
страстный выраженхя его страданий.

Музыка не действуетъ ни на умъ, ни на воображенхе. Въ то
время, какъ я слушаю музыку, я ни объ чемъ не думаю и ни-
чего не воображаю, но какое-то странное сладостное чувство до
такой степени наполняетъ мою душу, что я теряю сознанхе сво-
его существованхя, и это чувство—воспоминанхе. Но воспо-
минанхе чего? Хотя ощущенхе сильно, воспоминанхе неясно»
Кажется какъ будто вспоминаешь то, чего никогда не было.

1 Напитано: и! Ьето1 тгпеиг.
Основанхе того чувства, которое возбуждаетъ въ насъ всякое
искуство, не есть ли воспоминаше? Наслажденхе, которое намъ
доставляетъ живопись и ваянхе, не происходить ли изъ воспо-
минанхя образовъ? Чувство музыки не происходить ли изъ
воспоминанхя о чувствахъ и переходахъ отъ однаго чувства къ
другому? Чувство поэзхи не есть ли воспоминайте о образахъ,
чувствахъ и мысляхъ?

(Музыка еще у древнихъ Грековъ была подражательная, и
Платонъ въ своей «Республике» полагалъ непрем'Ьннымъ усло-
вхемъ, чтобы она выражала благородный чувства. Каждая му-
зыкальная фраза выражаетъ какое-нибудь чувство—гордость,
радость, печаль, отчаяше и т. д., или одно изъ безконечныхъ
сочетанхй этихъ чувствъ между собою. Музыкальный сочиненхя,
не выражающхя никакого чувства, составленный съ целью
или выказать ученость, или пртобр’Ьсть деньги, однимъ словомъ,
въ музыке, какъ и во всемъ, есть уроды, по которымъ судить
нельзя. ((Къ числу этихъ уродовъ принадлежать некоторый
попытки музыкой выразить образы и картины.)^ Ежели до-
пустить, что музыка есть воспоминайте о чувствахъ, то понятно
будетъ, почему она различно д'Ьйствуетъ на людей. Ч'Ьмъ чище
и счастливее было прошедшее человека, темъ более онъ любить
свои воспоминанхя и темъ сильнее чувствуетъ музыку; напро-
тивъ, чемъ тяжеле воспоминантя для человека, темъ менее
онъ ей сочувствуетъ, и отъ этаго есть люди, которые не могутъ
переносить музыку. Понятно будетъ тоже, почему одно нра-
вится одному, а другое другому. Для того, кто испыталъ чув-
ство, выраженное музыкой, оно есть воспоминайте, и онъ на-
ходить наслажденхе въ немъ, для другого-же оно не имеетъ
никакого значенхя.)

**№ 11 (III ред.).

Глава 11-ая. Любочка.

Матап перестала играть. Я проснулся, высунулъ голову изъ
за ручки креселъ и увидалъ, что она сидитъ на томъ-же месте,
но не играетъ, а прислушивается. Изъ залы слышны были ры-
дантя.

— Ахъ, Боже мой, — сказала татап,—непременно кто-
нибудь изъ детей ушибся, — встала съ табурета и почти бегомъ
пустилась въ залу.

Любочка сидела на полу между двухъ стульевъ; по лицу ея
текли кровь и слезы. Около нея стояли съ испуганными ли-
цами Володя и Катенька.

— Что такое? Где ты ушиблась? Скажи же, что съ тобой?
Душечка? Любочка, милочка, ангелъ мой?—говорила татап
въ сильномъ безпокойстве и сама готовая расплакаться. Когда
она отняла руку, которой Любочка держалась за носъ, видно
было, какъ она обрадовалась, увидавъ, что кровь идетъ носомъ
и н’Ьтъ ничего серьезнаго. Выраженте лица ея мгновенно пере-
менилось, и она строго спросила у Володи:

— Какъ это случилось?

Володя объяснилъ, что Любочка представляла зайца и со-
вершенно уже уходила отъ всехъ, какъ вдругъ спотыкнулась
и упала носомъ объ стулъ.

— То-то, — сказала татап, обращаясь къ Любочке и под-
нимая ее. —Тебе урокъ, чтобы ты не бегала, какъ сумашед-
шая. Иди въ гостиную, моя милая, будетъ тебе шалить.

Любочка пошла впередъ, сзади ея татап, а сзади татап —
мы трое.

Любочка продолжала рыдать, и рыданхя ея похожи были
на икоту. Изъ глазъ текли слезы, изъ носу кровь, изо рту слюни;
полагая, что она утирается платкомъ, она размазывала имъ
все эти жидкости по лицу. Ноги всегда у нея были гусемъ, но
теперь ея походочка съ развальцомъ была еще смешнее, такъ
что такой жалкой и уморительной фигурки я никогда не виды-
валъ; даже татап, оглянувшись на насъ, улыбнулась, указы-
вая на Любочку.

— Вы можете идти играть, — сказала она намъ, — но Во-
лодя отвечалъ, что безъ Любочки играть въ зайца совершенно
невозможно, и мы все пошли въ гостиную.

— Сядь, отдохни, — сказала татап Любочке, притирая ей
носъ водою съ уксусомъ, — за то, чтобы ты не шалила, ты до
техъ поръ не встанешь съ этого места, пока не докончишь
урока, который задастъ тебе Мими.

Мими подала продолжавшей плакать Любочке рагульку и
задала ей урокъ въ пять аршинъ.

Обыкновенно, когда кто-нибудь изъ насъ ушибался, насъ
всехъ наказывали темъ, что советовали посидтыпъ и отдохнуть,
но нынче татап позволила намъ идти играть, потому, я пред-
полагалъ, что нынче последней вечеръ мы были вместе, и она
не хотела насъ огорчить, какъ будто что-нибудь отъ нея могло
огорчить насъ.

Папа вышелъ изъ кабинета съ Карломъ Ивановичемъ.

Карлъ Ивановичъ пошелъ наверхъ, а папа съ очень веселымъ
лицомъ взошелъ въ гостиную, подошелъ къ татап и, положивъ
ей руку на плечо:

— Знаешь, что я решилъ сейчасъ?

— Что?

— Я беру Карла Ивановича съ детьми — место въ бричке
есть, они къ нему привыкли и онъ къ нимъ, кажется, тоже
привязанъ, а во семисотъ рублей въ годъ никакого счета не де-
лаютъ. Е1 ршз, аи 1оп(1, с’ез! ип Ьоп (НаЫе,1—прибавилъ онъ.

— Я очень рада, — сказала татап, — за детей и за него:
онъ славный старики.

1 [И потом он в сущности добрый малый]
— Ежели бы ты вид’Ьла, какъ онъ былъ тронутъ, когда я ему
сказалъ, чтобъ онъ оставилъ эти пятьсотъ рублей въ виде по-
дарка...— Это что? — сказалъ онъ, зам’Ьтивъ посинелый носъ
и заплаканные глаза Любочки. — Кажется, мы провинились?

Любочка совс’Ьмъ было успокоилась, но какъ только заме-
тила, что на нее обращено общее внимаше, опять расплакалась.

— Оставь ее, пюп сЪег,1—сказала татап,—ей надо урокъ
кончить.

Папа взялъ изъ рукъ Любочки рагульку и самъ сталъ вязать.

— Вдвоемъ мы скорее кончимъ, однако лучше попробуемъ
попросить прощенхя, — сказалъ онъ, взявъ ее за руку. — Пой-
демъ.

Любочка перестала плакать и, подойдя къ татап, повторяла
вслухъ слова, которыя ей шепталъ папа на ухо.

— Нынче последний вечеръ, мамаша, что мы... я съ папа...
буду... такъ... простите... насъ... а то... онъ не хочетъ... меня
любить... ежели я буду... плакать.

— Простите насъ, — прибавилъ папа, и разумеется ихъ
простили.

Незадолго передъ ужиномъ въ комнату взошелъ Гриша.

Съ самого того времени, какъ онъ пришелъ въ нашъ домъ,
онъ не переставалъ вздыхать и плакать, что, по мненхю техъ,
которые верили въ его способность предсказывать, предвещало
какую-нибудь беду.

Онъ сталъ прощаться и сказалъ, что завтра, рано утромъ,
пойдетъ дальше. Я подмигнулъ Володе и вышелъ въ дверь.

— Что?

— Пойдемте на мужской верхъ; Гриша спитъ во второй ком-
нате; въ чулане прекрасно можно сидеть, и мы всё увидимъ.

— Отлично. Подожди здесь, я позову девочекъ.

Девочки выбежали, и мы отправились наверхъ.

Тамъ, не безъ спору решивъ, кому первому взойдти въ тем-
ный чуланъ, наконецъ, уселись.

* № 12 (II ред.).

Бабушке было и казалось летъ подъ 70. Росту она должно
быть была средняго, но теперь отъ летъ казалась маленькаго;
зубъ не было, но она говорила хорошо; лицо было въ морщинахъ,
но кожа чрезвычайно нежна, глаза больппе, стропе, но зренге
слабое^ носъ большой и немного на бокъ; несмотря на это,
общее выраженхе лица внушало уважеше: руки были удивитель-
ной белизны, и отъ старости ли, или оттого, что она ихъ
безпрестанно мыла, на оконечностяхъ пальцевъ были морщины,
какъ будто только-что она ихъ вымыла горячей водой. На ней
былъ темно-синтй шелковый капотъ, черная мантилтя, и чеп-

1 [дорогой,]
чикъ съ узенькими, голубыми лентами, завязанными на коже,
которая вис’Ьла подъ подбородкомъ; изъ-подъ мантилш еид'Ьнъ
былъ белый платокъ, которымъ она всегда завязывала отъ про-
студы шею. Бабушка не отставала очень от модъ, а приказывала
переделывать модные чепчики, мантильи и т. п. по своему, по-
старушечьи. Бабушка была не очень богата — у нее было 400
душъ въ Тверской губернш и домъ, въ которомъ она жила въ
Москве. Какъ управленхе именхемъ, такъ и образъ ея жизни
ни въ чемъ ни малейше не изменился съ того времени, какъ
она овдовела. Лицо бабушки всегда было спокойно и величаво;
она никогда почти не улыбалась, но вместе любила смешить
и успевала въ этомъ удивительно. Вся гостиная помирала со
смеху отъ ея разсказовъ, а лицо ея удерживало то же важное
выражение — только глаза немного съуживались. Она плакала
только тогда, когда дело шло о шатав, которую она любила
страстно и больше всего въ мхре.

*№ 13 (II ред.).

Глава: О свете.

( Въ следующей главе выдуть на сцену Князья, Княгини.
Почитаю нужнымъ сказать впередъ, какхе будутъ мои Князья,
чемъ отличаются они отъ князей бдлыпей части романистовъ,
и въ какой кругъ я намеренъ ввести читателя.)

Читатель, делали ли вы то же замечанхе, какое я? Ежели
нетъ, то вспомните хорошенько повести и романы, такъ назы-
ваемые великосветскхе, которые вы читали. Вотъ что я заме-
тилъ въ этихъ романахъ и повестяхъ. Редко герой романа,
т. е. то лицо, которое любить авторъ, бываетъ изъ высшаго
круга, и еще реже, чтобы этотъ герой былъ хорошш человекъ;
большею же частью высшее общество выставляется только для
того, чтобы показать, какхе все дурные, подлые и злые люди
живутъ въ немъ; оно служить для того, чтобы нагляднее вы-
ступили добродетели героевъ — чиновниковъ, воспитанницъ,
мещанъ и1 т. д. Когда выступаетъ на сцену въ романе Князь,
я впередъ знаю, что онъ будетъ богатый, знатный, но гордый,
невежественный, злой, будетъ злодеемъ романа.

Въ моей повести, я долженъ сказать впередъ, что не будетъ
ни одного злодея, ни одного такого человека, который будетъ
наслаждаться страданхями другихъ. Что делать! Никогда въ
жизни я не только не сталкивался съ такими людьми, но даже
и не верю въ ихъ существованхе, хотя нетъ почти ни одного
романа безъ нихъ.

Не могу сказать, хотя и очень желалъ бы, что ни одинъ чело-
векъ не делалъ мне зла. Итакъ [?] я такъ же, какъ и другхе,
испыталъ дурную сторону сношенхй съ ближними, но все зло,

Зачеркнуто: мужиковъ.
которое я испытывалъ, происходило отъ невежества, слабости,
страстей людскихъ, но никогда — отъ желания делать зло.
Удивительно, зачЪмъ безпрестанно представляютъ намъ въ ро-
манахъ такихъ людей, которыхъ не бываетъ, и которыхъ суще-
ствованхе было бы очень грустное. — Я понимаю, что можно
увлекаться правдою въ прекрасномъ, но какой злой духъ увле-
каетъ фантазию романистовъ, людей, которые хотятъ рисовать
намъ нравы, до неестественности въ дурномъ и ужасномъ? Для
чего Князь или Графъ, Княгиня или Графиня всегда имянно —
тЪ необходимый лица въ романе, которыя разрушаютъ счастхе
и вредятъ добродетельнымъ героямъ? Почему знатность, богат-
ство всегда бываютъ атрибутами злодейства?— Можетъ быть,
этотъ контрастъ нуженъ для поразительное™, но онъ, по моему
мненхю, вредить естественности. Мне кажется, что между
людьми знатными и богатыми, напротивъ, меньше бываетъ зло-
деевъ, потому что имъ меньше искушенхй, и они больше въ со-
стоянии, чемъ низппе классы, получить настоящее образованхе,
и верно судить о вещахъ.

*№ 14 (II ред.).

Глава 15. Княгиня Корнакова.

Одинъ изъ двухъ лакеевъ, ездившихъ за каретой бабушки,
взошелъ и доложилъ: «Княгиня М-я А-а Корнакова». «Проси»,
сказала бабушка, усаживаясь глубже въ кресла. — Карлъ
Иванычъ всталъ и объяснилъ бабушке, что другъ его, порт-
ной ЗсЬбпЬеН, женатъ на Русской, и ее зовутъ Анной Иванов-
ной, и что онъ какъ съ мужемъ, такъ и съ женой давнишнхй
прхятель. Бабушка и мы слушали его съ большимъ удивле-
нхемъ: къ чему ведетъ эта речь! — «Такъ какъ нынче Св.
Анны», сказалъ онъ съ обыкновенными жалобными ударенхями
(Я буду подчеркивать слова, которыя онъ особенно растяги-
валъ и произносилъ плохо [?]), «то позвольте мне пойдти поздра-
вить М-е ЗсЬопЬех! и обедать, какъ другу дома, въ ихъ семей-
номъ кружкт. Бабушка, посмотревъ несколько времени на
него очень пристально, согласилась и сказала, что дети целый
день будутъ съ нею, и поэтому онъ можетъ совершенно распо-
логать своимъ днемъ, хотя ей было бы приятно видеть его въ
свои имянины у себя, но старые друзья по всей справедливости
должны были иметь преимущество передъ новыми. — «Вы мо-
жете идти, Карлъ Иванычъ», прибавилъ папа довольно сухо
улыбавшемуся и расшаркивавшемуся Карлу Иванычу, и,
когда тотъ вышелъ, папа по-Французски сказалъ бабушке:
«Я предвижу, что онъ здесь совсемъ испортится». Меня очень
поразили во всемъ этомъ две вещи: во-первыхъ, какъ смелъ
Карлъ Иванычъ предпочесть какую-то М-е ЗсЬбпЬегЬ бабуш-
ке? — «Должно быть эта дама еще более достойна уваженхя
и еще важнее, чемъ бабушка»,—думалъ я. И, во-вторыхъ:
что значило, что Карлъ Иванычъ здесь испортится? и какъ
онъ можетъ испортиться?» Папа верно бы объяснилъ это, по
тому что въ то самое время, какъ въ дверь гостиной входила
княгиня М-я А-а, бабушка, какъ будто не замечая ея, спро-
сила у папа: «Т. е. какъ испортится?» — «Избалуется», сказалъ
папа, приподнимаясь и кланяясь княгине. Бабушка обрати-
лась тоже къ двери. Какъ только Корнакова заметила, что на
нее все смотрятъ, она пошла гораздо скорее, ч-Ьмъ прежде, и
тотчасъже начала говорить; она говорила такъ скоро и связно,
что трудно было понять ее. Это обстоятельство заставило меня
заключить съ самой выгодной стороны о ея уме, и я сталъ вслу-
шиваться и наблюдать. Княгиня много говорила одна, съ са-
маго того места, где ее заметили; она, не переставая говорить,
подошла къ креслу бабушки, не умолкая, поцеловала у нея
руку и уселась подле.

* № 15 (II ред.).

Глава 16. Что я увидалъ въ зеркале, и секли ли
насъ въ детстве?

Я увидалъ въ зеркале белокураго мальчика въ каричневомъ
полуфрачке, съ беленькими воротничками, перекосившимися
на бокъ, съ припомаженными висками и съ торчащими вихрами
на макушке. Мальчикъ этотъ былъ красный, и на широкомъ лбу
и носу выступали капли пота. Онъ, видимо, старался иметь
видъ задумавшагося мальчика, но былъ просто очень сконфу-
женный мальчикъ. Видъ этого мальчика въ зеркале мне былъ
очень непрхятенъ, и я оглянулся на всехъ, не видалъ ли кто-
нибудь, что я смотрелъ въ зеркало, но большее были заняты
какимъ-то разговоромъ, а Володя смотрелъ на меня, но какъ
только я взглянулъ на него, сталъ смотреть въ другую сторону.
Онъ верно понялъ, что мнё должно быть непрхятно знать, что
я дуренъ, и притомъ знать, что онъ хорошъ и чувствуетъ свое
преимущество передо мной. Глядя на его худенькую, строй-
ную фигурку, румяныя щеки, черные, тоже, какъ и у папа,
всегда смёющхеся глазки, гладкхе, темные волосы и общее вы-
раженхе веселости и самодовольства, я завидовалъ. Названхе,
которое мне далъ папа — философа, я переводилъ: дурно-
сопый. И ежели философъ, значить мудрецъ, и я бы былъ муд-
рецъ, я бы ни минуты не поколебался отдать всю свою му-
дрость за хорошенькое личико.

Я помню, какъ разъ, въ деревне, за обедомъ, говорили про
мою наружность, и при мне татап, которая всёми средствами
старалась найдти что-нибудь хорошаго въ моемъ лице, должна
была сознаться, что я очень дуренъ. И потомъ, когда я подходилъ
благодарить за обедъ, она потрепала меня по щеке и сказала:
«Ты это знай, Николенька, что ты дуренъ, и за твое лицо тебя
никто не будетъ любить, а ты долженъ стараться быть умнымъ
и добрымъ, тогда тебя будутъ любить за твой умъ и доброту».
Мне было не больше 6-и летъ, когда она мне это сказала,
но это такъ врЬэалось въ моей памяти, что я помню ту мысль,
которая мн’Ь въ эту минуту пришла, имянно, что она отъ меня
скрываетъ всю правду, но что она уже увЬрена въ томъ, что я
уменъ и добръ. Съ той минуты я убЬдился навсегда въ 3-хъ
вегцахъ: что я дуренъ, уменъ и добръ. Къ послЬднимъ 2-мъ мы-
слямъ я такъ привыкъ, что никто и ничто не могло бы меня раз-
увЬрить (Какое-то, должно быть ложное, чувство мнЬ гово-
рило, что во всемъ есть возмездхе — «я не хорошъ, зато я
уменъ» —думалъ я), но къ первой мысли я никакъ не могъ при-
выкнуть и продолжалъ очень часто повЬрять свои сомнЬнтя на
этотъ счетъ не только зеркаламъ, но всЬмъ вЬщамъ, который
способны отражать довольно ясно. Такъ, часто я смотрЬлся въ
стаканъ, въ самоваръ, въ графины и т. д., но всЬ эти вЬщи от-
вЬчали мнЬ неумолимо то же самое, т. е. плохо. — На молитвЬ
очень часто я просилъ Бога, чтобы онъ сдЬлалъ меня красав-
цемъ. Отъ этихъ умозрЬнтй насчетъ преимущества красоты
передъ другими дарами природы я, вспомнивъ слова Княгини
и бабушки о розгахъ, перешелъ къ разсужденхямъ о томъ,
сЬкли ли насъ или нЬтъ ?

*№ 16 (II ред.).

СЬкли ли насъ или нЬтъ? Вотъ вопросъ, который я себЬ сдЬ-
лалъ и, вспоминая прошедшее, старался рЬшить.

Помню я, какъ разъ, въ самое вербное воскресенте, у насъ
въ деревнЬ служили всенощную. ПослЬ всенощной и ужина,
мы пришли въ спальню; и по какому-то случаю очень развесе-
лились. Я вспрыгнулъ на кровать къ ВолодЬ, перерылъ по-
стель — даже доска одна провалилась подъ нами — мы щеко-
тали, теребили другъ друга, визжали, помирали со смЬху —
однимъ словомъ, находились во всемъ разгарЬ дЬтской безсо-
знательной шумной веселости. Вдругъ въ комнату взошелъ
Карлъ Иванычъ. По лицу его замЬтно было, что онъ не вь
духЬ. Въ рукЬ онъ несъ только-что распустившуюся и освя-
щенную вербу съ тЬмъ, чтобы поставить ее за икону, которая
находилась въ нашей спальнЬ. «\Уаз 1з1 йаз?»1 крикнулъ онъ
грозно и кинулъ на насъ такой взглядъ, что мы замерли, и съ
самымъ ужаснымъ выраженхемъ потрёсъ вербою. Должно
быть дурное настроение духа, присутствте въ его рукЬ двухъ
гибкихъ и вЬтвистыхъ вЬтокъ вербы и мое полуобнаженное
тЬло внушило ему ужасную мысль. Онъ вытащилъ меня за
руку съ Володиной постЬли, схватилъ меня за голову и... НЬ-
сколько только-что распустившихся шишечекъ свалилось съ
освященной вербы. Я не думалъ ни о боли, ни о стыдЬ — одна
мысль поглощала все мое вниманте: такъ стало быть меня вы-
сЬкли?—высЬкли по-настоящему.

[Что это такое?]
Матап находила, что побои — наказ анхе унизительное; я
часто слыхалъ, что она отзывалась о с’Ьченхи съ ужасомъ и
отвращенхемъ, и Карлу Иванычу строго было приказано не
бить насъ.

Удивительно, что добрый Карлъ Иванычъ, пунктуально
исполняющей все приказанхя, не могъ воздержаться. Не разъ
случалось, что онъ билъ насъ линейкой, давалъ щелчекъ въ
лобъ своимъ огромнымъ ногтемъ, разъ даже ударилъ меня
своими помочами. Я не обращалъ вниманхя на эти случаи, но
верба... Стало быть напрасно я горжусь, что меня не секли.
Однако нетъ — сгьчъ должно быть значить совсЪмъ другое —
вёрно мальчика кладутъ на скамейку, держатъ, онъ кричитъ,
и его С'Ькутъ двое — вотъ это ужасно. — А верба что? Это такъ
Карлъ Иванычъ разгорячился; я помню, онъ самъ говорилъ,
что жалко, что мы не были сечены. Стало быть насъ не сёкли.

Часто со мною случалось и впоследствен, что я, составляя
себе впередъ понятие о какомъ-нибудь впечатлЪнш и потомъ
испытывая его, никакъ не могъ согласовать одно съ другимъ
и не в’Ьрилъ, что я действительно испыталъ то, о чемъ составилъ
себе такое неверное понятхе. Я решилъ, что насъ не секли.

*№ 17 (II ред.).

Глава 17-ая. Князь Иванъ Петровичь.

Княгиня М. А. уехала и обещала после обеда прислать сво-
его Этхена и другихъ детей познакомиться съ нами. Я очень
былъ радъ, потому что интересовался знать, какой видъ можетъ
иметь мальчикъ, котораго секутъ. После М. А. прхезжало еще
много гостей поздравлять бабульку — большей частью родные
и называли ее та ^ахйе.1 Иныхъ она принимала хорошо, дру-
гихъ дурно и говорила имъ моя милая., точно какъ будто она
говорила съ своей горничной. Я перезабылъ большую часть
этихъ гостей, но помню техъ, которымъ читали мои стихи.

Въ числе последнихъ былъ одинъ человекъ довольно высо-
каго роста, среднихъ летъ и въ военномъ мундире. Онъ былъ
тонокъ — особенно ноги,—но не строенъ; все тело его при
всякомъ движенхи перегибалось; руки были очень длинны.
Ежели бы онъ не имелъ большого апломба въ прхемахъ, наруж-
ность его напоминала бы обезьянью. Онъ былъ плешивъ; лобъ
былъ большой; носъ загибался къ губамъ; нижняя челюсть
выдавалась впередъ такъ, что это даже было неестественно.
Привыкнувъ къ мысли, что умъ есть всегдашнее возмездхе кра-
соты, видъ дурного лица всегда заставлялъ меня составлять
самое выгодное понятхе о уме. Кукурузовъ былъ дуренъ до не-
возможности, и, ежели бы не уверенность, съ которой онъ но-
силъ свою уродливость, онъ внушалъ бы отвращенхе. Нельзя

1 [тетушка.1
было не подумать, увидавъ его: вйрно этотъ человйкъ имйетъ
много достоинствъ, ежели съ такимъ некрасивымъ лицомъ до-
воленъ собою.

Онъ мн’Ь очень понравился.

АлишкЬева тоже была родственница бабушки. Она прхйхала
съ дочерью, и такъ какъ бабушка приняла ее хорошо, то
сидйла довольно долго. — Дочь ея была дйвушка л'Ьтъ 18,
тоненькая, стройненькая, свйженькая, прекрасно одЬтая, но
она не нравилась мн'Ь. Все въ ней было неестественно, и кра-
сота [?], и движенхя. Ежели бы меня спросили: «хороша ли 8а-
сЫпеИе?» я бы сказалъ, что хороша; но самъ бы я никогда не
сказалъ другому: «неправда ли, какъ хороша 8асЬхпеие?» При-
томъ же у ней былъ недостатокъ, который дЬтямъ очень бро-
сается въ глаза—неестественность. Она ко всему говорила про
Венецхю, въ которой жила съ матерью, смйялась тоже ко всему
и не отъ души; и когда насъ ей представили, замйтивъ должно
быть мою неловкость и смущенхе, непремйнно хотйла его уве-
личить и меня поцЬловать; я убйжалъ въ другую комнату отъ
стыда — она за мною. Въ это самое время входилъ Господинъ
Кукурозовъ. ЗасЫпеие оставила меня въ покой и пошла на-
задъ въ гостиную, слегка переваливаясь съ ноги на ногу, пред-
ставляя, будто бы она очень устала за мной бйгать (не знаю,
зачймъ она это дйлала). Кукурозовъ усйлся противъ бабушки
и повелъ какую-то сладкую, сладкую рйчь. Меня удивило, какъ
онъ не догадался уступить ЗасЬхпеИе кресло, на которомъ си-
дйлъ подлй бабушки. ЗасЬхпеИе постоявъ немного, сказала:
«Ахъ, какъ я устала, татап» (должно быть, чтобы Кукурозовъ
замйтилъ ея присутствие, но онъ только оглянулся на нее и
продолжалъ что-то съ нежностью говорить бабушкй). 8асЫ-
пеИе сйла на дальнемъ стулй подий насъ. Бабушка предста-
вила Кукурозова Алишкйевымъ, онъ приподнялся, и надобно
было видйть, какъ мгновенно выраженхе совершеннаго равно-
дуппя и невниманхя, съ которыми онъ до того смотрйлъ на Алиш-
кйевыхъ, смйнилось любезнййшей улыбкой, и съ какимъ искрен-
нимъ выраженхемъ онъ въ самыхъ отборныхъ Французскихъ сло-
вахъ сказалъ имъ, что давно желалъ имйть эту честь. Въ одно
и то же время, хотя Алишкйева и ЗасЫпеИе стояли въ противу-
положныхъ углахъ гостиной, онъ обращался и къ матери и къ до-
чери съ удивительной отчетливостью и ловкостью; потомъ онъ
отодвинулъ кресло, чтобы не сидйть спиной къ ЗасЬхпеИе, опять
сйлъ, поправилъ шляпу и саблю и заговорилъ о какомъ-то певцй,
разговоръ, въ которомъ приняли участхе вей, какъ будто ни
въ чемъ не бывало. «Вотъ это человйкъ!» — подумалъ я. Онъ
почти одинъ поддерживалъ разговоръ, и видно было, что дру-
гимъ совйстно было говорить при такомъ человйкй. Фразы его
были такъ круглы, полны; говорилъ онъ такъ отчетливо и упо-
треблялъ, для меня такхя непонятный, французскхя слова, что
я ему въ мысляхъ отдалъ преимущество надъ вейми — надъ
Княгиней и еще надъ одной барыней, которая мне тоже понра-
вилась. АлишкЪева была дама, отличавшаяся отъ всехъ дру-
гихъ, которыхъ я виделъ, какою-то особенной резкостью и
апломбомъ въ разговоре. Она говорила съ удивительной уве-
ренностью про вещи, которыя не посмела [?] бы затронуть въ
разговоре другая дама. Впоследствии я нашелъ, что этотъ духъ
принадлежать почти всемъ дамамъ Петер бур гскаго общества.
Она намекнула что-то объ Италш, — онъ сталъ говорить про
Италхю еще лучше и къ чему то сказалъ «1а райпе Лее роёйез». —
«Аргороз <1ез роёйез»,1 сказала бабушка: вы хороший судья въ
этомъ деле, мой любезный Кукурузовъ; надо вамъ показать
стихи, которые я получила нынче». И опять бабушка развер-
нула обличительный листъ [ ?] почтовой бумаги. — Ей ди! езй 1е
ЫепЬеигеих роёйе, М-е 1а сотйеззе, аидие! уопз пхзрхгея <1е а!
Ьеаих уегз?»1 2 спросилъ онъ съ снисходительной улыбкой, про-
бегая глазами мое стихотворенте. — «Это мой внукъ, Нико-
ленька», сказала бабушка, указывая на меня табакеркой, ко-
торую держала въ рукахъ. Кукурузовъ обратился ко мне и
полусерьезно, полунасмешливо сказалъ мне длинную фразу,
изъ которой я запомнилъ только: «]еипе Ьошше, спШуег 1ез
шизез».3 Это выраженте я запомнилъ, потому что оно мне очень
понравилось, хотя и не понималъ, что значить.

* № 18 (II ред.).

Мне не хотелось верить, (не тому, чтобы действительно папа
делалъ несчастливою шатав), но не хотелось верить и тому,
чтобы кто нибудь имелъ право судить его. Я отбрасывалъ эту
мысль, но она опять лезла мне въ голову. Папа встретился
мне въ зале; я посмотрелъ на него, но совсемъ другими гла-
зами, чемъ обыкновенно. Я уже не виделъ въ немъ, какъ прежде,
только отца, — а виделъ человека, который такъ же, какъ и
друйе, можетъ поступить нехорошо — однимъ словомъ я раз-
суждалъ о немъ. Одна завеса спала съ детскаго воображенхя.

* № 19 (II ред.).

Глава 18. Прогулка.

До обеда отецъ взялъ насъ съ собою гулять. Хотя со времени
приезда нашего въ Москву я уже разъ 20 имелъ случай про-
гуливаться по бульварамъ, но все не могъ привыкнуть къ стран-
ному Московскому народу, и его обхожденпо, въ особенности
же я никакъ не могъ понять, почему въ Москве все перестали
обращать на насъ внимание — никто не снималъ шапокъ, когда
мы проходили, некоторые даже недоброжелательно смотрели

1 [родина поэтов. Кстати о поэтах,]

2 [А кто, графиня, тот счастливый поэт, которого вы вдохновили на
такие прекрасные стихи?]

8 [молодой человек, культивируйте муз.]
на насъ, мнопе толкали и решительно обращались съ нами,
какъ будто мы перестали быть детьми П. А. Иртенева и владе-
телями села Петровскаго, Хабаровки и др. Я всячески старался
объяснить это общее къ намъ равнодушие (и даже какъ будто
презреше). — Сначала я предполагалъ, что верно мы дурно
одеты и похожи на дворовыхъ мальчиковъ, но, напротивъ,
бекеши у насъ были щегольская, и я не безъ основатя разсчи-
тывалъ, что они должны были внушать хотя некоторое уваже-
нхе, думалъ я тоже, что это верно потому, что насъ еще не зна-
ютъ, но прошло уже много дней, а на насъ все не обращали ни-
какого внимания; наконецъ, я пришелъ къ заключению, что
верно за что-нибудь на насъ сердятся, и я очень желалъ узнать
причину такой немилости. Мы вышли на Пречистинскнй буль-
варъ, отецъ шелъ тихо серединой, мы бегали взапуски за ого-
лившимися липками по засохшей траве. Передъ нами шла ка-
кая-то барыня, щегольски одетая, съ маленькой, летъ 7-ми,
девочкой, которая въ бархатной красной шубке и меховыхъ
сапожкахъ катила передъ собой серсо, но такъ тихо и вяло, что
я никакъ не могъ понять, для чего это она делаетъ. Скорее
можно было сказать, что ей велено докатить этотъ обручъ до
известнаго места, ч^мъ то, что она имъ играетъ. То ли дело
Любочка или Юзенька бывало летятъ по зале, такъ что все
тарелки въ буфете дрожатъ.

Догнавъ барыню съ девочкой, отецъ подозвалъ насъ и пред-
ставилъ ей. Мы поклонились и сняли фуражки. Я такъ былъ
озадаченъ, какъ говорилъ, темъ, что намъ никто не снималъ
шапокъ, но все оказывали равно дупле, что я впалъ въ противу-
положную крайность — я сталъ подобострастенъ и, снявъ фу-
ражку, стоялъ въ почтительной позе, не надевая ея. Володя
дернулъ меня за рукавъ бекеши и сказалъ: «что ты, какъ лакей,
безъ шапки стоишь?» О, какъ меня оскорбило это замечайте!
Я никогда не забуду, съ какой неловкостью и злобой я на-
делъ фуражку и перешелъ на другую сторону бульвара.

Это была кузина его Валахина. Она шла такъ же, какъ и
мы, на Тверской бульваръ, и мы пошли вместе. Какъ я заме-
тилъ, отецъ былъ съ нею друженъ и просилъ ее прислать нынче
вечеромъ старшую дочь къ намъ говоря, что можетъ быть бу-
дутъ танцы; она обещала. На Никитскомъ бульваре было до-
вольно народа, т. е. хорошо одетыхъ господь и барынь. Я за-
метилъ, что Валахина на Никитскомъ бульваре шла тише и
стала говорить по-Французски; когда же мы перешли площадь
и взошли на Тверской, она стала грассировать и называть
свою дочь не «Машенька», какъ она называла ее на Пречи-
стенскомъ, не Мапе, какъ она называла на Никитскомъ, а
«Маии». Это меня поразило. Заметивъ по этимъ ея поетупкамъ
всю важность Тверского бульвара, я старался тоже и поход-
кой, и осанкой быть похожимъ не на Николеньку, а на Никса,
или что нибудь въ этомъ роде.

13 Л. Н. Толстой, т. 1.

193
Вскоре после нашего приезда познакомились мы съ тремя
мальчиками нашихъ л'Ьтъ, Ивиными. Старшхй былъ нехорошъ
собой и мальчикъ мясистый, вялый, потный [ ?]; младппе же два
были совершенные красавчики. То ездили мы къ нимъ, то они
къ намъ, и въ обоихъ случаяхъ для меня это былъ совершенный
праздникъ. Я безъ памяти любилъ обоихъ меныпихъ и любилъ
такъ, что готовъ былъ для нихъ всгЬмъ пожертвовать, любилъ
не дружбою, а былъ влюбленъ, какъ бываютъ влюблены те, ко-
торые любятъ въ первый разъ — я мечталъ о нихъ и плакалъ.
Вотъ какъ я любилъ его. У него была дурная привычка, за
которую часто бранилъ его гувернеръ — моргать безпрестанно
глазами. Теперь, вспоминая его, я вижу, что действительно
это очень портило его, но тогда я находилъ это прелестнымъ,
мнЪ казалось, что именно въ этомъ главная причина его привле-
кательности, и я даже старался самъ моргать глазами такъ же,
какъ онъ. Когда мы соединялись, любимою игрою нашей были
солдаты, т. е. разыгриванте всякихъ сценъ изъ солдатской
жизни: маршированье, сраженте, отдыхи и даже наказанхя. 1

Что было весьма прхятно въ нашихъ отношешяхъ это, что мы
называли другъ друга не уменьшительно: Николенька, Пет-
руша, а Николай, Петръ. Бульваръ былъ полонъ народа, сол-
нышко ярко и весело играло на всемъ — на чистыхъ сапогахъ
прогуливавшихся господъ, на атласныхъ шляпкахъ барынь,
на эполетахъ военныхъ; даже одна пуговица оборваннаго сол-
дата, который прошелъ съ узломъ мимо насъ, блестела, какъ
золото. По расчищенному песку, на которомъ заметны были
полукруглые следы метлы, кое-где стеклушко или песчинка
блестели, какъ брильянты. Иные гуляли тихими шагами и
съ палками съ набалдашниками—руки назадъ; другхе, раз-
махивая руками, стороной, какъ будто спешили куда-нибудь,
но тоже ходили взадъ и впередъ. Съ перваго взгляда поражала
только пестрота и блескъ, но чемъ дальше подвигался впередъ,
изъ общей пестроты выдвигались шляпки, эполеты или длин-
ные сертуки. Все лица этой панорамы чрезвычайно хороши
были издали, но чемъ ближе подвигались, темъ меньше нрави-
лись. Или большой носъ изъ-подъ желтой шляпки, или равно-
душный взглядъ, брошенный на насъ сертукомъ, или глупый
несимпатическхй смехъ и говоръ остановившихся эполетъ и
сертуковъ сейчасъ разочарововалъ, и опять я напряженно смо-
трелъ впередъ въ сливающуюся пеструю толпу, какъ будто
ожидая и ища чего-то.

За 100 шаговъ изъ-за разнообразныхъ фигуръ толпившихся
по бульвару узналъ я Ивиныхъ съ гувернеромъ. «Посмотри,
папа», сказалъ я вне себя отъ радости и желая поделиться ею

1 Зачеркнуто: Я часто подвергался, не помню за что, фухтелямъ, и
странно, что, хотя свитые жгутами платки были не менЪе действительны,
чемъ настояпце фухтеля, я не могу сказать, чтобы боль, которую я чув-
ствовалъ, была мне непрхятна.
съ к’Ъмъ-нибудь: «вонъ Ивины». Папа принялъ это известье
очень хладнокровно, потому что въ это самое время, улыбаясь,
раскланивался съ какою-то барыней, Володя же спросилъ:
«где?»— «Вонъ, за этимъ полковникомъ съ дамой — видишь
трое съ бобровыми воротниками». — «Что ты тамъ видишь, —
тамъ пряничникъ». — «Ахъ, Боже мой», сказалъ я съ нетершЬ-
нхемъ, не понимая, какъ можетъ онъ не чувствовать, что они
идутъ: «направо отъ пряничника». Сомненье скоро стало не-
возможно, потому что мы были въ 20 шагахъ другъ от друга и
улыбались уже отъ взаимной радости, не позволяя себе однако
прибавить шагу, чтобы скорее сойдтись. Это удивительно, ка-
кой хорошенькой мальчикъ былъ Петруша, какъ шелъ къ нему
бобровый воротникъ коричневой бекеши! какъ красиво, немного
набокъ, держалась черная фуражичка на его русыхъ длинныхъ
волосахъ. А вся фигура и раскрасневшееся отъ свежаго воз-
духа, покрытое дфтскимъ пушкомъ, лицо, какъ были хороши!
Я решительно былъ нынче влюбленъ въ Петра.

(Какъ я уже сказалъ, я любилъ ихъ обоихъ, но никогда вме-
сте, а днями: несколько времени одного, потомъ другого.)
Отчего я не говорилъ ни Петруше, ни брату, никому, что я
такъ любилъ его? Не знаю. Должно быть меня не поняли бы;
ежели бы я и попробовалъ передать свое чувство, приняли бы
это за простую обыкновенную привязанность, но мне этаго не
хотелось, и, должно быть предчувствуя, что меня не поймутъ,
я глубоко таилъ это сладкое чувство. Впрочемъ, надо заметить,
что тогда я никакъ бы не сказалъ, что меня не понимаютъ, на-
противъ, мне казалось, что я не понимаю чувствъ Петруши, и
всячески старался постигнуть все его мысли. Отчего не могъ
я выговорить слова любви, когда сильно было во мне это чув-
ство, и отчего я после, когда уже пересталъ такъ сильно чув-
ствовать, пересталъ и стыдиться признаваться въ любви?

Недолго поговорили мы съ Ивиными и пошли дальше, но они
обещались быть вечеромъ. Пройдя Тверскую площадь, папа
повернулъ на Тверскую и зашелъ въ кондитерскую, чтобы
взять къ вечеру конфектъ и угостить насъ. Великолепье места,
въ которое мы взошли, крайне поразило меня, темъ более, что
не ожидалъ увидать ничего, кроме сладкихъ пирожковъ и кара-
мелекъ, а противъ чаянья моего, удивленнымъ взорамъ моимъ
представился целый мьръ роскоши. Въ середине комнаты стоялъ
стулъ не стулъ, столъ не столъ, шифоньерка не шифоньерка,
а что-то странное, круглое, покрытое совершенно пирожками
всехъ цветовъ, форматовъ. Но это зрелище не могло исклю-
чительно привлечь моего вниманья, потому что окошки изъ
цельныхъ стеколъ, шкапы съ стеклами, конторки съ стеклами,
кругомъ всей комнаты, которые все были уставлены уже не
только пирожками — что пирожки? — но конфектами, буты-
лочками, сюрпризами, корнетами, коробочками такихъ пре-
красныхъ цветовъ, что и ихъ хотелось отведать. Блескъ зо-
лотыхъ каемокъ, драпри, разноцветный бумаги со всехъ сто-
ронъ притягивали мои взоры. Около одного шкапа сидела хо-
рошенькая барыня, чудесно одетая, въ шелковомъ платье и съ
воротничками такими же точно, какъ у шатап, и читала Фран-
цузской романъ. Все это сильно поразило меня, я не зналъ, на
что смотреть, и можно ли мне ступать по ковру запыленными
сапогами, нужно ли благодарить эту барыню, ежели она хо-
зяйка, за то, что она это все такъ устроила и позволила намъ
взойдти.

Она встала, изъ-за прилавка, только что мы взошли, поло-
жила книгу и спросила папа по-Французски, что ему угодно.
«Такъ это просто торговка», подумалъ я: «а какъ одета, кагля
у нея белыя руки, и какъ она хорошо говоритъ по-Французски».
Мне было несколько непртятно видеть, что торговка можетъ
одеваться такъ же, какъи шатап, и читать Французская романы.
«Вотъ что значитъ Москва», и я отъ души жалелъ, что нетъ
здесь Натальи Савишны или охотника Турка, съ которыми я
могъ бы поделиться своимъ удивленхемъ, но я тутъ же решилъ
при первомъ свиданш все это подробно передать имъ. Папа
очень смело потребовалъ конфектъ, всякаго сорта по фунту,
и барышня, удивившая меня своей наружностью, съ большой
ловкостью и скоростью стала доставать горстями изъ каждаго
ящика и класть на медные блестящхе весы. Папа, облокоти-
вшись на конторку, что-то говорилъ ей полушопотомъ, и я за-
метилъ, что онъ чрезвычайно прхятно улыбался, и глаза у
него были подернуты чемъ-то маслянымъ. Кондитерша, продол-
жая заниматься своимъ деломъ, отрывисто отвечала круглыми
французскими фразами, съ прибавлентемъ Мопзтеиг и тоже за-
мысловато улыбалась. Папа взглянулъ на меня, мой взглядъ
выражалъ «я васъ наблюдаю», его взоръ выразилъ: «совсемъ
тебе не нужно наблюдать, и ты мне надоедаешь этимъ». Мы оба
въ взгляде мгновенно поняли другъ друга, поэтому долго но
смотрели другъ другу въ глаза, а смигнули и стали смотреть
въ другую сторону. «Что вы хотите, дети?» спросилъ онъ насъ.
Очень естественно, что, находясь въ убеждены, что здесь
всего, что только есть прекраенаго, можно спросить, я сталъ въ
тупикъ отъ такого вопроса, и не зналъ, чего пожелать, боясь
ошибиться и попросить не самаго лучшаго.—«Велите имъ дать
шеколаду». — «ЕгпезЬ, крикнула громкимъ голосомъ Францу-
женка. Выбежалъ въ фартуке довольно запачканный маль-
чикъ ЕгпезЪ и объявилъ, что шеколадъ сейчасъ будетъ поданъ
въ заднтя комнаты, куда мы тотчасъ же и отправились. Володя
смотрелся съ заметнымъ удовольствхемъ въ трюмо, я смотрелъ
на газеты въ рамкахъ и съ любопытствомъ пересматривалъ
столбцы темнаго для меня содержания — шеколаду все не было.
Я пошелъ тихими шагами къ двери и сталъ смотреть въ зер-
кало средней комнаты, въ которомъ отражались фигуры папа
и француженки. Она сидела опять на своемъ месте и держала
въ рукахъ книгу, но не читала, а говорила; папа, прищуривъ
смЬющхеся масляные глазки и сладко улыбаясь, стоялъ про-
тивъ нее и перегнувшись черезъ конторку; лицо его было отъ
нее ближе, чЬмъ того требовали приличхя; мн’Ь даже показа-
лось, что онъ ее тронулъ рукой, и что я очень хорошо видЬлъ,
это, что онъ, перегнувшись еще больше, вытянулъ мокрыя
губы и защурилъ глазки и должно быть хотЬлъ ее поцЬловать,
потому что головой сдЬлалъ быстрое движенхе впередъ, но от-
чего-то вдругъ остановился и, покраснЬвъ, сЬлъ на стуло. Въ
эту самую минуту зазвенЬлъ колокольчикъ на двери, и въ зер-
калЬ показалась фигура щегольски одЬтаго господина, съ шля-
пой на головЬ, и мнЬ слышно было, какъ онъ съ Французскимъ
ударенхемъ сказалъ: «Ьоп]’оиг, Мопзхеиг», и прошелъ. Это
должно быть былъ хозяинъ. Куда дЬвалась величавость, спо-
койствие и сознанхе своей власти, которыя всегда выражало
лицо папа, въ ту минуту, какъ онъ, какъ школьникъ, отско-
чнлъ, покраснЬлъ и съ беззаботнымъ видомъ сталъ смотрЬть
кругомъ себя. ЕгпезЪ явился съ шеколадомъ; мы съ большимъ
наслажденхемъ выпили по чашкЬ этаго напитка, я помню даже,
что обжегъ себЬ ротъ, выпачкалъ всгЬ губы и утиралъ ихъ
бисквитами. Мы вышли. Папа держалъ подъ мышкой конфеты
и продолжалъ говорить съ Француженкой, которая мнЬ очень
была противна. Главное, я никакъ не могъ понять отношенхй
папа съ нею, но предчувствовалъ, что тутъ что-то нехорошо.
Онъ, докончивши какой-то разговоръ, сказалъ ей: «Да, я ужъ
старикъ», причемъ погладилъ себя по лысинЬ. Опять, мнЬ ка-
жется, онъ замЬтилъ мои требующхе объясненхя, на него устре-
мленные, взоры и съ нЬкоторой досадой сказалъ: «пойдемте».
Сказать, что я не понималъ, что онъ волочился за этой Фран-
цуженкой, было бы неправда, но ясно выразить эту мысль тогда
я ни за что бы не рЬшился, да и не могъ.

*	№ 20 (II ред.).

Глава 19. ОбЬдъ.

Столъ былъ широко раздвинута — три доски были вложены.
По серединЬ стола, въ хрустальной чашЬ, красовались Крым-
скхе виноградъ и яблоки, съ боковъ, тоже въ хрустальныхъ
блюдечкахъ, съ колпаками, стояли варенья. Люди въ бЬлыхъ
галстукахъ и съ праздничными лицами оканчивали пригото-
вленхя. Изъ гостиной слышны были голоса, мужскхе и женскхе,
то громкхя, отрывистые, то плавные, то слышенъ былъ смЬхъ.
Можно было прямо съ отцемъ взойдти въ гостиную, но мнЬ по-
казалось страшно, не приготовившись, подвергнуться вдругъ
взглядамъ всего тамъ собраннаго общества, я побЬжалъ наверхъ,
но такъ какъ мнЬ тамъ нечего было дЬлать, притомъ же все
было убрано, и я одЬтъ, я только прошелся по комнатамъ и по-
шелъ опять внизъ. Я остановился въ залЬ. Лакеи посмотрЬли
на меня съ удивленхемъ, не понимая, должно быть, зач'Ьмъ я
остановился вдругъ около двери и сталъ прохаживаться, какъ
будто я и не думалъ идти въ гостиную. Я покрасн'Ьлъ. Хотя я
зналъ, что ч'Ьмъ больше я стараюсь быть незамЪченнымъ, тЪмъ
больше после обращу на себя общее вниманхе, какая-то непре-
одолимая преграда была для меня въ дверяхъ гостиной — я
подходилъ къ дверямъ, но не могъ переступить эту преграду.
Чтобы объяснить чЪмъ-нибудь мое присутствие въ зале и отъ
того чувства, которое заставляетъ насъ шевелиться и что ни-
будь делать въ припадкахъ застенчивости, я подошелъ къ столу
и хот’Ьлъ взять нисколько ягодокъ винограду, но дворецкхй,
усмотрЬвъ этотъ мой замыселъ разрушить порядокъ его устрой-
ства, остановилъ меня и сказавъ: «нЬтъ, ужъ позвольте», ото-
двинулъ отъ меня вазу и сталъ опять поправлять. Въ эту са-
мую минуту выходила изъ гостиной бабушка, которую велъ
Кукурузовъ, и за ними вс’Ь попарно. Я отступилъ почти за спину
дворецкаго и оттуда кланялся всЬмъ проходящимъ, такъ что
меня никто не замЬтилъ и не отвЬтилъ на мои поклоны, чЬмъ
я былъ доволенъ и тоже нисколько оскорбленъ. За обедомъ я
все время сид^лъ и думалъ о томъ, какъ прхятно жить въ де-
ревне и тяжело жить въ городе. Воображенхе мое рисовало мн’Ь
картины прошедшаго изъ деревенской жизни, я вспоминалъ
лугъ, на которомъ играли по вечерамъ въ бары и горелки,
вспоминалъ свЬжее сЬно и пахучхя копны въ саду, на которыхъ
мы прыгали и въ который зарывались, лучи заходящего солнца,
свежесть утра, прудъ въ ясный день и въ месячную ночь,
когда съ балкона видно было, какъ онъ освещалъ плотину и
отражался въ воде; вспоминалъ ту свободу, веселость, кото-
рую всегда тамъ чувствовалъ; татап, разумеется, всегда была
на первомъ плане этихъ картинъ и не мало служила къ ихъ
украшенхю. Теперь же я чувствовалъ, что что-то враждебное
и дурное закралось въ мою душу и что оно-то заставляло меня
краснеть и страдать безъ всякой внешней причины. Ежели
бы я тогда зналъ то, что теперь знаю, я сказалъ бы себе, что
это что-то враждебное есть тщеславхе, одинъ изъ пороковъ са-
мыхъ обыкновенныхъ и безвредныхъ, но зато ближе всехъ со-
единенныхъ съ наказанхемъ.

«Этотъ паштетъ такъ хорошъ, Н-я Н-а», сказалъ, пережевы-
вая, баринъ съ большими усами и съ золотымъ болыпимъ пер-
стнемъ на руке, который сиделъ подле папа: «что я никогда
ничего лучше не едалъ». «Очень рада», сказала бабушка.
«Знаете ли, А. М. [?], продолжалъ баринъ, паштетъ и цветная
капуста для меня — все. Вы можете меня разбудить ночью и
дать мне паштету или цветной капусты». — «Я уверенъ», по-
думалъ я, «что бабушка не воспользуется его позволенхемъ и
не станетъ его будить ночью и предлагать эти кушанхя». —
«Вотъ и Князь Иванъ тоже большой охотникъ до паштета»,
сказала бабушка, «жаль, что его нетъ, нынче точно Василхй
отличился». — «Можно бы послать Князю», робко и улыбаясь
заметила покровительствуемая бабушкой рябая родственница,
сидевшая на конце стола. (Она была московская старожилка.)—
«Что вы, моя милая», сказала бабушка: «на Мясницкую?...
А ргороз»,1 сказала она: «Кнезь Иванъ Иванычъ отдалъ мне
нынче ложу въ театръ («Аскольдову могилу», свези вече-
ромъ д'Ьтей, Рхегге». Папа сказалъ, что непременно восполь-
зуется ложей.) А рябая родственница сказала: «верхомъ бы въ
даискЪ еще тепленькхй довезли. Вотъ Княгиня И. В. всегда
посылаетъ верхомъ1 2 да еще къ Сухаревой башне». Все обра-
тили вниманхе на рябую родственницу. — «Полноте, М. И.»,
сказалъ, добродушно улыбаясь, папа.

*	* № 21 (III ред.).

Мне кажется, что Сережа былъ жестокъ по ложному рохп!
сГЪоппеиг,3 желая показать свое молодечество, а я потому,
что было бы свыше силъ моихъ не подражать ему. Главная же
причина, мне кажется, была вотъ въ чемъ.

Особенность детскаго характера состоитъ въ стремлении
генерализировать все понятхя, приводить ихъ къ одному об-
щему началу, — стремленхе, происходящее отъ недостатка раз-
вит1я умственныхъ способностей.

Дитя никакъ не можетъ себе представить, чтобы могла быть
вещь, хорошая съ одной стороны и дурная съ другой. То каче-
ство въ вещи, которое первое поразило его, онъ принимаетъ
общимъ качествомъ всей вещи. Въ отношении къ людямъ дитя
составляетъ себе понятхя о нихъ по первому наружному впеча-
тлению. Ежели лицо произвело на него впечатленхе смешное,
то онъ и не подумаетъ о хорошихъ качествахъ, которыя могутъ
быть соединены съ этой смешною стороною; но уже о всей со-
вокупности качествъ лица составляетъ самое дурное понятхе.
Это самое было со мною въ отношении беднаго Грапа. «Ежели
онъ такъ смешонъ, то онъ верно дурной мальчикъ, а ежели
онъ дурной мальчикъ, то не стоить и думать о томъ, хорошо ли
ему или дурно; и следовательно можно делать съ нимъ всякхя
гадости».

Ежели разсужденхе это не оправдываетъ меня, то пусть же
служить оно доказательствомъ тому, что, раскаиваясь въ своемъ
поступке, я теперь очень желалъ бы чемъ-нибудь оправдать
его.

*	№ 22 (II ред.).

Я на бульваре не обратилъ вниманхя на самую Валахину,
но теперь, хотя она была уже среднихъ летъ, лицо ея, не-

1 [Кстати,]

2 Написано: вихремъ.

* [чувство чести,]
сколько сморщенное, показалось мн’Ь очень красивымъ, должно
быть потому, что я нашелъ въ ней сходство съ ея дочерью. Она
имела то же выраженте грусти и доброты. Впосл’Ьдствш я узналъ,
что Валахина въ жизни своей перенесла много горя и слезъ.
Въ свое время она была известная красавица. Голубые огром-
ные глаза были прелестны, но въ то время, какъ я ее виделъ,
должно быть отъ слезъ глаза ея изъ темно-го лубыхъ сделались
какими-то мутными, свинцовыми.

«Познакомьтесь съ вашей кузиной» сказала она намъ, обра-
щаясь исключительно къ Володе. Я вспомнилъ глупость, кото-
рую я сдЬлалъ на бульваре, когда снялъ фуражку, и ужасная
мысль пробежала въ моей голове: «верно она разсказала объ
этомъ дочери, и мнЬ н'Ьтъ надежды ей понравиться».

*	* № 23 (III ред.).

Глава 21. Собираются гости.

(Вов Бхеп, сошЫеп е!1е ез! ]*о11е,

Е1 тох ]е зшз, ]е зшз 811а1й. Вегапдег).1

Ивины у’Ьхали домой для того, чтобы переодеться и въ 8 ча-
совъ хотели пргЬхать опять.

Люди въ бЬлыхъ галстукахъ и съ озабоченными физюномхями
сновали по всЪмъ комнатамъ. Въ буфете была заметна особен-
ная хлопотливость и перетиралось серебро и пыльный хрусталь,
уже очень давно не видавпйе света. Въ зале слышенъ былъ
сильной запахъ скопидара, и Филатъ, подвязавши фартукъ и
подстеливши ручникъ на стулъ, на которомъ стоялъ, зажигалъ
фитили лампъ, уменыпалъ и прибавлялъ огня и тщательно вы-
тиралъ и надевалъ разныхъ формъ колпачки. Большая стоячая
лампа, треножники, бра, въ которыхъ съ незапамятныхъ
времени были поставлены ни разу неначатые спермацетовыя
свечи, — все было зажжено въ зале и двухъ гостиныхъ.

Стены, потолокъ, паркетъ, карнизы, картины въ гостиной
были облиты яркимъ ламповымъ светомъ и имели видъ необы-
кновенный — все эти предметы казались мне совершенно но-
выми. Даже волтеровское кресло, платки, коробочки и сама
бабушка, которая хотя и была не въ духе за то, что на весь
домъ навоняли скапидаромъ, имели видъ праздничный.

Дверь изъ сеней разтворилась, пахнуло холодомъ, и взошли
как1е-то люди въ серыхъ шинеляхъ и съ какими-то странными
вещами подъ мышками. Они прошли за ширмы, которыя были
поставлены въ углу залы. Изъ-за ширмъ послышалось откаш-
ливате, плеванье, щелканье замковъ, отрывистые басистые го-
лоса: «пожалуйте свечей». «Это чья партитура?» «Канифоль».
«Ну, васъ къ Богу», потомъ несколько нотъ рхсстсаЪо на

1 [Боже мой, как она красива, а я, я так дурен. Беранже.]
скрипку и наконецъ вся ужасная для слуха не складица строю-
щаго[ся] оркестра. Квинты на струнныхъ инструментах!», глу-
пыя прелюдхи на флейтахъ и волторнахъ и т. д. Это былъ сюр-
призъ князя Ивана Ивановича.

* № 24 (II ред.).

Глава 21. Балъ.

«О, — да у васъ верно танцы будутъ», сказалъ Петръ, вы-
ходя изъ гостиной, въ которой, несмотря на свою прхятную на-
ружность, отдалъ общую дань застенчивости. «Надо перчатки
надевать», прибавилъ онъ, доставая изъ кармана новую пару
лайковыхъ перчатокъ. — «Ну вотъ вздоръ», сказалъ я, взявъ
его за локоть и направляя къ двери наверхъ: «еще успеемъ съи-
грать въ солдатовъ — пойдемъ наверхъ, я тебе покажу, какая у
насъ перемена». — «Пойдемте, пойдемте; есть у вашего немца
трубка?» прибавилъ ЕНеппе, неуклюже резвясь и тоже хватая
за руку Петра, эта вольность со стороны мальчика, который
только что познакомился съ моимъ возлюбленнымъ Ивинымъ,
мне показалась неуместною, и я, отстранивъ несноснаго Князя,
повелъ Петра на лестницу. Я заметилъ, что онъ тоже загля-
дывался на Соничку, и можетъ быть отъ этого такъ торопливо
велъ его на темный верхъ. — «Ой аПея уоиз, Рхегге?»,1 послы-
шался за нами сдержанный вежливостью голосъ гувернера:
«уопз уоуег, дп’оп йапзега. — НаЬеп зхе 1Ьге НапбзсЬпЬеп?»2

25 (II ред.).

Странное чувство испытывалъ я, глядя на Соничку и Петра,
когда они танцовали противъ меня. Они оба заняты были другъ
другомъ, говорили и смеялись безпрестанно. Я ревновалъ ихъ
обоихъ, однаго къ другому, и вместе съ темъ я ихъ такъ лю-
билъ, ЧТО мне тоже [ ?] прхятно было видеть, ЧТО ОНИ вместе и
что понравились другъ другу. Нельзя было не чувствовать
этого удовольствхя, глядя на нихъ, такъ они были милы и шли
одинъ къ другому. Я охотно пожертвовалъ бы собой для ихъ
счастхя. Такъ какъ я неотступно следилъ за ними глазами,
они тоже изредка взглядывали на меня. Меня мучила мысль,
что они говорятъ и смеются обо мне, хотя теперь я убежденъ,
что они нисколько обо мне не думали, а взглядывали на меня
по тому невольному чувству, которое заставляетъ оглянуться
на человека, который пристально на васъ смотритъ. — На ма-
зурку Соничку ангажировалъ братъ — я опоздалъ. Соничка
Валахина была царицей бала — все мальчики нашихъ летъ,
которые тутъ были, не спускали съ нея глазъ. Какъ и всегда,
некоторые действительно были влюблены — Петръ, И. Ивины,

1 [Куда вы, Пьер?]

1 [вы видите, что будут танцы. Перчатки с вами?]
Володя, я, Этьенъ; другхе приглашали ее танцевать и занима
лись ею потому только, что общее внимание было обращено на
нее. Петръ послЬ [ ?] кадрили взялъ меня за руку и таинственно
сказалъ: «Какая прелесть Валахина».

Заиграли мазурку; бабушка вышла изъ гостиной; прикатили
мягкое кресло, и бабушка уселась въ углу залы. Дамы у меня
не было, да и зачЬмъ мн'Ь была дама; я подошелъ къ бабушкЬ.
«Что весело ли тебЬ, мой милый поэтъ?» сказала бабушка,
взявъ меня за руку. Я ничего не могъ больше сказать отъ пол-
ноты чувствъ, какъ только: «Ахъ, какъ я вамъ благодаренъ,
бабушка», и нЬжно поцЬловалъ ея руку. — «Очень рада, шоп
сЬег»,1 сказала она, разбирая съ большою медленностью кон-
фекты, который держалъ на большомъ подносЬ передъ ней лакей.

*Л2 26 (II ред.).

Глава. ПослЬ мазурки.

Мазурка кончилась; Володя, братъ и Петръ Ивинъ подошли
ко мнЬ и очень деликатно старались утЬшить меня. Они не го-
ворили ни слова о моей деконфитурЬ (ежели бы я услыхалъ отъ
нихъ одно слово прямого сожалЬнхя, я бы разревЬлся), а стали
толковать о томъ, какъ Этьенъ хвастался своей силой и хотЬлъ
на пари бороться съ кЬмъ бы то ни было изъ насъ. Въ это время
онъ подошелъ къ намъ и подтвердилъ свой вызовъ. — «Пой-
демте сейчасъ, попробуемъ», сказалъ Петръ Ивинъ Этьену и,
взявъ меня за руку, потащилъ наверхъ. Хотя Корнаковъ былъ
довольно силенъ по лЬтамъ, но такъ какъ всЬ были противъ
него, ему во время борьбы досталось порядочно: кто-то ударилъ
его по головЬ лексикономъ Татищева такъ сильно, что у него
вскочила пресмЬшная красная [?] шишка. Борьба (или скорЬе
драка, потому что всегда переходило въ это), къ которой я
всегда имЬлъ большую склонность, проба силы, шумъ, крикъ
и бЬготня разгуляли меня и заставили почти забыть мою не-
удачу, тЬмъ болЬе, что въ упражненхяхъ этаго рода, несмотря
на то, что я былъ моложе всЬхъ, я былъ однимъ изъ первыхъ.
Насъ позвали ужинать, и я, оставивъ всЬ мизантропические
планы, побЬжалъ внизъ. За ужиномъ, когда дворецкхй сталъ
разливать изъ бутылки, завернутой салфеткой, шампанское,
мы встали и съ налитыми бокалами подошли къ бабушкЬ еще
разъ поздравить ее. Не успЬли мы этаго сдЬлать, какъ разда-
лись звуки гросфатера и зашумЬли отодвигаемые стулья. Я
думаю, что я не решился бы позвать Соничку на гросфатеръ,
ежели бы не замЬтилъ, что Этьенъ съ своей шишкой подходить
къ ней. Въ первой парЬ пошелъ папа съ какой-то дамой, и такъ
какъ не нужно было ни вспоминать старыя па, ни учиться но-

1 [дорогой,]
вымъ въ этомъ танце и притомъ я былъ разгоряченъ борьбой
и бокаломъ Шампанскаго, я не чувствовалъ никакой застен-
чивости и былъ веселъ до безумия.

* № 27 (II ред.).

спокойно идти прямо къ нашимъ постелямъ, но все лицо
двигалось, брови прыгали, щеки отдувались и опускались, а
ноги делали все навыворотъ. Николай шелъ около его и одну
руку держалъ около спины, а другую около свечки на всякхй
случай. Карлъ Иванычъ взошелъ въ пустое пространство ме-
жду нашими постелями, сначала грозно посмотрелъ на насъ;
отъ него пахло какой-то гарью съ уксусомъ и табакомъ; ничего
похожего не было съ обыкновеннымъ его запахомъ; потомъ,
убедившись, что мы спимъ, онъ оперся обеими руками о стену
даже и той рукой, въ которой была свечка — сало потекло по
стене, и свечка потухла; горячий фитиль остался въ его ладони
и должно быть обжегъ его ужасно, но онъ хладнокровно посмо-
трелъ на свою ладонь, потомъ опять на насъ, сталъ улыбаться
и выговорилъ съ милымъ сердечнымъ выраженхемъ: «ИеЬе К1п-
йег»,1 но въ это самое время я съ ужасомъ услыхалъ, какъ за-
бурчало у него въ животе, потомъ въ горле; онъ сталъ вытя-
гивать шею, подаваться впередъ и какъ будто хотелъ бодать
стену......Когда Николай съ Савелхемъ унесли его и вычистили

следы его присутствия, «такъ вотъ какъ Карлъ Иванычъ въ
Москве испортился», подумалъ я. «Ахъ, какой ужасъ», у меня
пробежалъ морозъ по коже, и я вздохнулъ съ отвращенхемъ,
когда вспомнилъ, что сделалось изъ всегда спокойнаго, вели-
чаваго, добраго старика, Карла Иваныча. Несмотря на этотъ
отвратительный эпизодъ, я заснулъ, мечтая о Соничке.

♦ № 28 (II ред.).

Второе известие о помещенш детей въ учебное заведете
огорчаетъ меня больше потому, что мне кажется тебе этаго
очень хочется, но я ни за что не соглашусь и буду просить тебя,
просить на коленяхъ разъ навсегда дать мне обещанхе воспи-
тывать детей всегда дома, буду ли я жива или нетъ. Я не спорю
объ всехъ выгодахъ для службы, для связей, но повторяю
опять то, что говорила тебе не одинъ разъ. Воспитание въ учеб-
номъ заведенш по моему мненью, можетъ быть я ошибаюсь, но
мне такъ кажется, должно действовать пагубно на нравъ де-
тей и на ихъ будущность. Чувствительность—эта способность
сочувствовать всему хорошему и доброму, и способность, кото-
рая развиваетъ религиозное чувство, должны быть убиты по-
среди детей, оставленныхъ на свой произволъ (потому что разве
можно назвать присмотромъ и попеченхемъ о нихъ то, что имъ
даютъ есть, кладутъ спать въ урочные часы, наказываютъ те~

1 [милые дети,]
лесно за проступки?), посреди д’Ьтей, составившись малень-
кую республику, на основанш своихъ ложныхъ понятий. Вся-
кое проявленхо чувствительности наказывается насмешками. И
какъ произвольна и деспотична всегда эта маленькая респу-
блика въ своихъ дЬйствхяхъ! Не говоря о любви къ Богу,
которую простительно имъ не понимать, любовь къ родите-
лямъ, къ роднымъ, сожаленхе къ печалямъ, страданхямъ дру-
гихъ, слезы — все лучшхя побужденхя, которыми такъ полна
бываетъ молодая душа, неиспорченная ложными правилами,
все эти побужденхя, безъ которыхъ нетъ счастхя, возбуждаютъ
только презрение и должны быть подавлены въ пользу какого-
то смешного (ежели бы это не имело такихъ дурныхъ послед-
ствхй) духа геройства. Развратъ въ тысячи различныхъ формъ
можетъ вкрасться въ эту, откровенно открытую для всего,
юную душу. Развратъ никогда не доставляетъ счастхя, но онъ
чемъ-то заманчивъ и можетъ быть прхятенъ для того, кто еще
не испыталъ печальной стороны его. Отъ этаго человекъ, испы-
тавшхй жизнь, всегда съумеетъ остановится, не дойдя до го-
речи чаши, но юная душа жаждетъ крайностей, добродетели
или порока, это зависитъ отъ направленья, которое дадутъ ей
окружающее. Я уверена, что погибло много молодыхъ людей,
т.е. морально погибло отъ того, что, увлекшись разъ совершенно
безвинно порокомъ и сделавъ поступокъ, оскорбившхй ихъ
внутреннее чувство, и за который совесть обвиняла ихъ, они
впали въ глубину разврата, чтобы заглушить этотъ голосъ.
Ежели же достало силы перенести угрызенхя совести, доста-
точно носить эту вечную неумолкающую улику въ своемъ
сердце, чтобы навсегда потерять спокойствхе въ жизни. Сколько
этихъ поступковъ, въ которые такъ легко впасть молодому че-
ловеку! И какхе ужасные поступки! Мне самой смешно, какъ
я разболталась, но ты знаешь — это мой Лаба,1 а главное, дело
идетъ о детяхъ. Нетъ, тысячу разъ нетъ, никогда, покуда я
жива, не соглашусь я отдать детей въ учебное заведенхе, и,
ежели ты хочешь сделать меня совершенно счастливой, то
скажи мне и дай честное слово, что этаго никогда не будетъ.

* № 29 (II ред.).

Продолженхе 23-ей главы.

(10 летъ после того дня, какъ было написано это письмо, я
имелъ его въ рукахъ. Много разъ перечелъ я его, много про-
велъ часовъ, размышляя о немъ и стараясь понять то, что чув-
ствовала татап въ то время, какъ она его писала, и много,
много пролилъ надъ нимъ слёзъ — слезъ печали и умиленхя.
Вотъ что значило это письмо: тяжелое, грустное предчувствхе
со дня нашего отъезда запало въ душу татап, но она такъ

1 [конек,]
привыкла не думать о себ'Ь, а жить только счаст1емъ другихъ,
что, предчувствуя несчасйе, она думала только о томъ, чтобы
скрыть это предчувствте отъ другихъ, и молила Бога о томъ,.
чтобы несчастте это постигло ее одну. Для нея одной не могло
быть несчастхя: она жила въ другихъ. Наталья Савишна, ко-
торая обожала ее, наблюдала за ея вс’Ьми поступками и движе-
ниями и понимала ихъ такъ, какъ наблюдаютъ и понимаютъ
только тЪ, которые страстно любятъ, говорила мн’Ь, что она
вскоре послЬ нашего отъЬзда заметила перемЬну въ татап.
Она была какъ будто веселей, безпрестанно занималась ч’Ьмь-
нибудь, не сиживала, какъ прежде, когда бывало папа уЬзжалъ,
въ его кабинет^ послЬ чаю, не грустила, а очень много читала,
играла и занималась девочками. Когда же занемогла, то, по
словамъ Натальи Савишны, только во время бреду безпрестанно
молилась и плакала, а какъ только приходила въ себя, то была
чрезвычайно спокойна и всЬмъ занималась: разспрашивала
обо всЪхъ подробностяхъ, касавшихся [?] до дЬвочекъ и даже
хозяйства.

Судя по разсказамъ Натальи Савишны и по первой части
письма, мн’Ь кажется, что ее ужасала мысль, что она будетъ
причиною горести для людей, которыхъ она такъ любила; вну-
тренней же голосъ предчувствтя не переставалъ говорить ей
объ ужасномъ будущемъ. Она старалась подавить этотъ голосъ
постоянной деятельностью, старалась не вЬрить ему, однако
вЬрила, потому что старалась скрывать. Люди добродЬтельные-
не ум^ютъ скрывать своихъ чувствъ; ежели они хотятъ лице-
мерить, то дЬлаютъ слишкомъ неестественно. Въ первой поло-
винЬ письма видно желание показать совершенное душевное
спокойствхе, когда она говорить о МаксимЬ, объ Ье11е Иатапйе1
ит. д., но зато въ иныхъ мЬстахъ, гдЬ она говорить о примЬ-
чанш Натальи Савишны, просить отца обещаться никогда не
отдавать насъ въ казенное заведение и говорить о веснЬ, ужас-
ная мысль, которая не оставляла ее, проявляется и д'Ълаетъ.
странный контрастъ сь подробностями и шутками о приданомъ
Любочки и съ словами о веснЬ. Матап увлекалась въ противу-
положную крайность: желая скрыть и подавить свое предчув-
ствие, она забывала, какое для нея могло быть горе не видаться
съ отцомъ и съ нами. У татап были странный понятая о воспи-
танш въ учебныхъ заведешяхъ. Она почитала ихъ вертепами
разврата и жестокости, но можетъ быть потому, что я привыкъ
чтить ея слова и верить имъ, они мн'Ь кажутся справедливыми.
Мысль о томъ, что д’Ьти переносить побои отъ наставниковъ въ
такихъ заведентяхъ, въ особенности ужасала ее. Изъ моихъ
дядей (братьевъ татап) одинъ воспитывался въ учебномъ за-
веденш, другой дома. 1-й умеръ человЪкомъ хилымъ, раз-
вратнымъ; другой самымъ добродЪтельнымъ. Должно быть

1 [красавице фламандке]
этотъ примерь въ своемъ семействе былъ причиною этого от-
вращения. Впрочемъ были и другая основашя, изъ которыхъ
она большую часть изложила въ своемъ письме Л

*	№ 30 (II ред.).

Матап была очень религиозна, но въ двухъ случаяхъ чув-
ство ея не сходилось съ учентемъ веры, и эти иесогластя всегда
были для нея упрекомъ. Она не могла верить, что со смертью
душа перестаетъ любить техъ, кого любила, и не верила въ
вЪчныя мученья ада. «В'Ъчныя мученья, говорила она, упирая
на слово «в’Ьчныя» и растягивая его съ ужасомъ и горемъ: этого
не можетъ быть». Одно изъ этихъ сомн’Ьнхй она выразила въ
письме своемъ. Предчувствуя смерть, она разрешила его и
убедилась въ томъ, что не умираютъ чувства. Другое сомн'Ънхе,
ежели было можно, я думаю, простится ей.

Что вторая часть письма была написана по-Французски, мо-
жетъ показаться страннымъ, но надо вспомнить воспитайте,
которое давали д’Ьвушкамъ въ начале нын’Ъшняго в'Ька. При-
томъ у всякаго, который говорить одинаково хорошо на 2-хъ
или н’Ьсколькихъ языкахъ, есть привычка въ изв’Ьстномъ духе
и некоторый вещи говорить и даже думать на одномъ языке,
а другая на другомъ.

*	№ 31 (II ред.).

Глава25-я.1 Некоторый подробности.

Матап уже не было, а жизнь наша шла т'Ьмъ же чередомъ —
ложились мы спать въ т$ же часы и въ т-бхъ же комнатахъ; въ
те же часы вставали; утреннгй, вечернтй чай, об'Ьдъ, ужинъ —
все было въ обыкновенное время, все стояло на т’Ьхъ же м-Ьстахъ,
только ея не было. Я думалъ, что после такого несчастгя, все
должно перемениться, и обыкновенная наша жизнь казалась
мне оскорбленхемъ ея памяти. Первыя дни я старался пере-
менить свой образъ жизни; я говорилъ, что не хочу обедать, и
потомъ наедался въ буфете не въ урочный часъ. Когда пили
чай, я уносилъ чашку въ офитцянтскую комнату, въ которой
никогда не пили чаю. Спать въ старыхъ нашихъ комнатахъ,
наверху, мне тоже было ужасно грустно, я почти не спалъ
и, наконецъ, попросилъ позволенья перейти внизъ.

Я боялся и удалялся всего, что могло мне слишкомъ ясно
напомнить ее. Теперь же я люблю и зову эти воспоминантя —
они возвышаютъ мою душу.

*	№ 32 (II ред.).

Нетъ уже больше такихъ слугъ какъ Наталья Ся виттита ; про-
пало то семя, изъ котораго они рождались. Да и перевелись

1 Зачеркнуто: Что было после.
дворяне, которые ихъ формировали. Зато теперь есть щеголи
слуги и служанки, которыхъ не узнаешь отъ господъ, которымъ
не знаешь, говорить ли «вы» или «ты», которые танцуютъ польку,
носятъ золотые часы и браслеты, курятъ папиросы, но сотни
такихъ съ часами и браслетами не стоять и однаго ногтя На-
тальи Савишны. Миръ ея праху!

* № 33 (II ред.).

Къ читателямъ. Глава (34-я.) 1.

Я отдаю дань общей всёмъ авторамъ слабости — обращаться
къ читателю.

Обращенхя эти большей частью делаются съ целью съискать

благорасположенхе и снисходительность читателя. Мне хочется
тоже сказать нисколько словъ, вамъ, читатель, но съ какою
цЪлью? Я право не знаю — судите сами.

Всяк1й авторъ — въ самомъ обширномъ смысле этаго слова—
цогЖ'ЧЗйшётъ' что бы то ни было, непременно представляетъ
себе, какимъ образомъ подействуетъ написанное. Чтобы со-
ставить себе понятте о впечатленш, которое произведетъ мое

сочиненге, я долженъ иметь въ виду одинъ известный родъ чи-
тателей. Какимъ образомъ могу я знать, понравится ли.л.цли
нетъ моб^^^Женх^ГХО 'й^е^^ъ'виду извёстный типъ чита-
теля?^*Пдно мёсто можетъ нравиться одному, другое — дру-
гому Тираже то~, которое н^вится одаому, не^нравится другому.
ВёякаЛ иткривеШйУ'^ыраженная^ мысль, какъ бы'бна "нйм"бШга
ложна, всякая ясно переданная фантазтя, какъ бы она ни была
нелепа, не могутъ не найдти сочувствхя въ какой нибудь душе.

Ежели оне могли родиться въ чей-нибудь голове, то найдется
непременно такая, которая отзовется ей. Поэтому всякое со-
чинение должно нравиться, но не всякое сочинеше нравится
все и одному человеку.

Когда все сочиненге нравится одному человеку, дю
чиненге^щГ мбет^ьШейз^	емъ роде. Что бы

достигнуть этаго* Совершенства, а всякхй авторъ надеется на
совершенство, я нахожу только одно средство: составить себе
ясное, определенное понятие о уме, качествахъ и направлёнш

предполагаема^) читателя.

’ Поэтому я начну съ того мое обращеше къ вамъ, читатель,
что опишу васъ. Ежели еы найдете, что вы не похожи на того
читателя, котораго я описываю, то не читайте лучше моей по-
вести— вы найдете по своему характеру другая повести. Но

ежели вы точно такой, какимъ я васъ предполагаю, то я твердо
убёжденъ’^^тб"вы прочтете меня съ удовольствтемъ, тёмъ бо-
лее, ..что при каждомъ хорошемъ месте мысль, что вы вдохно-
вляли мейялн'удерживали отъ глупостей, которыя я могъ бы
“написать, будетъ вамъ прхятна.
Чтобы быть приняту въ число моихъ избранныхъ читателей,
я требую очень немногаго: чтобы вы были чувствительны, т. е.
могли бы иногда пожал’Ьть отъ души и даже пролить нисколько
слезъ объ вымышленномъ лиц'Ь, котораго вы полюбили, и отъ
сердца порадоваться за него, и не стыдились бы этаго; чтобы
вы любили свои воспоминания; чтобы вы были человЪкъ рели-
гиозный; чтобы вы, читая мою повесть, искали такихъ м'Ьстъ,
который зад’Ьнутъ васъ за сердцо, а не такихъ, который заста-
вютъ васъ смеяться; чтобы вы изъ зависти не презирали хоро-
шего круга, ежели вы даже не принадлежите къ нему, но смо-
трите на него спокойно и безпристрастно — я принимаю васъ
въ число избранныхъ. И главное^ чтобы вы были челов’Ькомъ
понимающим^.., однимъ ивъ-^Ехт» людей, съ которымъ, когда
познакомишься, видишь, что не нужно толковать свои чув-
ства и свое направленхе, а видишь, что онъ понимаетъ меня,
что всякхй звукъ въ моей дупгЬ отзовется въ его. — Трудно и
даже мн'Ь кажется невозможнымъ разделять людей на умныхъ,
глулыхъ, добрыхъ, злыхъ, но понимающей и непонимающш
это — для меня такая рЬзкая черта, которую я невольно про-
вожу между всЬми людьми, которыхъ знаю. Главный признакъ
понимающихъ людей это прхятность въ отношенхяхъ—имъ не
нужно ничего уяснять, толковать, а можно съ полною увЬ-
ренностью передавать мысли самыя не ясныя по выражешямъ.
Есть такхя тонкхя, неуловимый отношешя чувства, для которыхъ
нЬтъ ясныхъ выражений, но который понимаются очень ясно.
Объ этихъ-то чувствахъ и отношенхяхъ можно смЬло намеками,
условленными словами говорить съ ними. Итакъ, главное
требование мое — понимание. Теперь я обращаюсь уже къ вамъ,
опредЬленный читатель, съ извиненхемъ за грубость и неплав-
ность въ иныхъ мЬстахъ моего слога — я впередъ увЬренъ,
что, когда я объясню вамъ причину этаго, вы не взыщите.
Можно пЬть двояко: горломъ и грудью. Не правда ли, что гор-
ловой голосъ гораздо гибче груднаго, но зато онъ не дЬйствуетъ
на душу? Напротивъ, грудной голосъ, хотя и грубъ, беретъ за
живое. Что до меня касается, то, ежели я, даже въ самой пустой
мелодй, услышу ноту, взятую полной грудью, у меня слезы
невольно навертываются на глаза. То же самое и въ литера-
турЬ: можно писать изъ головы и изъ сердца. Когда пишешь
изъ головы, слова послушно и складно ложатся на бумагу.
Когда же пишешь изъ сердца, мыслей въ головЬ набирается
такъ много, въ воображенш столько образовъ, въ сердц’Ь
столько воспоминаний, что выраженхя — неполны, недоста-
точны, неплавны и грубы.

Можетъ быть, я ошибался, на я останавливалъ себя всегда,
когда начиналъ писать изъ головы, и старался писать только
изъ сердца.

Еще я долженъ вамъ признаться въ одномъ странномъ преду-
беждении. По моему мнЬнпо, личность автора, писателя (со-
чинителя) — личность анти-поэтическая, а такъ какъ я писалъ
въ формЪ автобиографии и желалъ какъ можно болЬе заинте-
ресовать васъ своимъ героемъ, я желалъ, чтобы на немъ не было
отпечатка авторства, и поэтому изб'Ьгалъ вс'Ьхъ авторскихъ
прхемовъ — ученыхъ выраженхй и перходовъ.

* № 34 (II ред.).

Глава. Къ т*Ьмъ Господамъ критикамъ, которые
захотятъ принять ее на свой счетъ.

Обращенхе къ читателямъ: какого я себЬ воображаю чита-
теля, и почему нужно воображать себЬ читателя. Я пишу изъ
сердца — извините грубый слогъ. Я пишу автобиографию, из-
вините, что н’Ьтъ авторскихъ прхемовъ.

Милостивые Государи!

Я выступаю на литературное поприще съ великой неохотой
и отвращенхемъ. Чувство, которое я испытываю, похоже на то,
съ которымъ я обыкновенно вхожу въ публичный м'Ьста, куда
пускается всякхй народъ, и гдЪ я могу безъ всякой причины
получить отъ пьянаго или безумнаго оскорбленхе. Почему?
Потому что вы, Милостивые Государи, для меня тЪ, отъ кото-
рыхъ на литературномъ поприщЪ я боюсь получить оскорбле-
ше. Слово оскорбленхе я говорю здЬсь совсЬмъ не въ пере-
носномъ смыслЪ, но въ прямомъ: т.-е. я не назову оскорбле-
нхемъ, ежели вы заденете мое авторское самолюбие, но я го-
ворю о личномъ оскорблены, котораго я вправЪ бояться съ
вашей стороны. Когда вы пишете критику на какое нибудь со-
чинение въ журнал^, вы безъ сомн'Ьнхя имеете въ виду то, что
авторъ того сочиненхя прочтетъ вашу критику. (И даже, ежели
вы захотите признаться откровенно, разсчитывая впечатление,
которое произведетъ на читателей ваша критика, вы изъ вс'Ьхъ
читателей имеете бол'Ье всего въ виду автора, а иногда его
однаго.)

Писать или говорить такхя в’Ьщи про какое-нибудь лицо,
которыя вы не скажете ему въ глаза и не напишете ему, зна-
чить говорить оскорбительный вещи.

Говорить эти вещи въ глаза или писать къ нему, значить
оскорблять то лицо.

Писать эти вещи въ журналахъ — то же, что говорить въ
глаза или писать къ нему письмомъ, потому что, когда вы пи-
шете критику, вы имЬете въ виду личность автора.

Писать къ лицу оскорбительный вещи и не подписывать, на-
зывается пасквиль. Следовательно, критикуя ММ, ежели вы
говорите про него такхя в’Ьщи, которыя не скажите ему въ глаза,
значить, что вы пишете пасквиль.

Про сочиненхе, которое вы критикуете, вы все скажете въ
глаза автору, не стесняясь ни чемъ — вы скажите, что книга

14 Л. Н. Толстой, т. 1.

209
дурна, что мысль несправедлива, что ссылки неверны, что языкъ
неправиленъ, что правила ореографхи не соблюдены, но вы
не скажете автору: «ваша книга глупа», потому что глупую
книгу можетъ написать только глупый человекъ, между тЪмъ
какъ дурную можетъ написать хороши! человекъ; вы не ска-
жете, что безсмысленно, что писалъ ее неучь. Однимъ словомъ,
вы будете говорить о книги, а не о личности автора, иначе это
будетъ оскорбленхе. Почему вы въ критикахъ делаете эти
оскорбленхя и еще въ виде пасквили, которую вы подписы-
ваете общепринятой формулой «мы». Кто эти «мы», скажите,
ради Бога?

Все ли это сотрудники журнала, или одно множественное
лицо? «Мы сов’ЬтуемъГ-ну № то-то и то-то», «мы жал’Ьемъ», «мы
желали бы», «это просто смешно» и т. д. Господа тЪ [?] «мы»,
теперь я къ вамъ обращаюсь, такъ какъ яубЪжденъ, что, хотя
у васъ странное имя, но все-таки вы какое-нибудь лицо. Скажите
пожалуйста, ежели вы встретите меня где-нибудь, ну, поло-
жимъ, въ концерте, и заметите, что я не бритъ, вы не подой-
дете ко мн’Ь и не скажете: «мы советовали бы вамъ сначала
обриться, а потомъ идти слушать музыку», или — «очень жа-
леемъ, что вы не надели фрака», или — «мы желаемъ, чтобы
вы тутъ стояли, а не здесь», или — «просто смешно, какой у
васъ носъ». Вы бы не сделали этаго, а то бы могли нажить исто-
рхю, потому что я не поверилъ бы, что вы фикцхя «мы», а, кри-
тикуя мою книгу, вы мне сказали точно такхя же дерзости,
хотя я тоже зналъ, что «мы» кто-нибудь да есть, а не фикцхя.
Вы советовали сначала прочесть то-то, желали бы больше по-
следовательности, жалеете о томъ, что я не знаю того [то], и
не находите, что это просто смешно, что я говорю. — Вспо-
мните библ[хографическхя] кр[итики] на книги о [1 неразобр.], на
стихотворенхя неизвестныхъ авторовъ, на практическхя книги.
Поэтому разве не справедливо то, что я говорю о сходстве
литературнаго поприща съ публичными местами?

Вы скажете, что такимъ литераторамъ, которые, не зная
дела, суются писать, нужны уроки. Разве вы ихъ этимъ испра-
вите. (Уже не говорю о томъ, что все-таки это пасквиль, и что
вы не имеете на то никакого права.) Вы скажете въ литера-
турныхъ выраженхяхъ, что дуракъ, и онъ скажетъ въ не
менее литературныхъ выраженхяхъ, что «мы» такого-то жур-
нала— дуракъ; по крайней мере, онъ имеетъ полное право
это сделать. Что жъ тутъ веселаго?

Еще больнее читать критику на сочиненхя хорошхя. Хоте-
лось бы знать, кто разбираетъ сочиненхя Дружинина, Григо-
ровича, Тургенева, Гоголя, Гончарова, советуетъ имъ, жалеетъ
о нихъ и желаетъ имъ? Все этотъ роковой «мы». Онъ не выдетъ
изъ своего инкогнито, потому что, ежели бы изъ величествен-
наго «мы» вдругъ вышелъ какой нибудь XIV, который когда-то
въ 30 годахъ написалъ дурную повесть и судитъ теперь о
210
первостепенныхъ писателяхъ, всъ бы сказали, что это просто
смешно, и подле самой фамилш его поставили вопросительный
знакъ въ скобкахъ.

Хотя выходящая на литературное поприще, какъ и на сцену,
подвержены суду всехъ, но свистать не позволено, такъ и не
должно быть позволено говорить личности и д'Ьлать пасквили.
Что есть личность и пасквиль, я опред’Ьлилъ выше.

Итакъ, я требую 2 важныхъ перемЪнъ. 1-е, чтобъ не говорили
такихъ вещей про XX, разбирая его сочиненхе, которыя нельзя
сказать ему въ глаза, и следовательно говорить, что сочинение
безсмысленно, что желаемъ то-то въ сочиненш, жалЪемъ или
советуемъ Госпсдамъ XX. — все это не должно существовать.

Можетъ быть, скажутъ, что это совершенно условно, что мож-
но сказать въ глаза —какому литератору? и какой критикъ?
и въ какихъ они отношенхяхъ? Ежели вы не хотите допустить,
отвечу я, чувства приличхя, которое должно быть у каждаго
человека, то разсматривайте всякое сочинеше безъ всякаго от-
ношенхя къ его автору. И уничтожили бы форму «мы». Мне ка-
жется, что форма эта есть нарочно выдуманная и утвержденная
обычаемъ личина,1 подъ которой удобнее пишутся пасквили.
Еще желалъ бы я, чтобы уничтожили въ скобкахъ вопроситель-
ные и восклицательные знаки. Они ровно ничего не значатъ
безъ объясненхя, а ежели есть объясненхе, то ихъ ненужно.—
Вотъ перемены, которыхъ требуютъ приличия. О смешномъ,
какъ-то: напыщенности и фигурности выражешй и о философ-
скихъ терминахъ, которые вклеиваютъ въ критику, желая объ-
яснить мысль и, напротивъ, показывая неясность на этотъ
счетъ мысли критика, я не буду говорить.1 2 Теперь поговорю о
томъ, какихъ измененхй требуетъ справедливость въ критике.

(Я никакъ не полагалъ, чтобы целью критики было изложе-
нхе свойствъ и недостатковъ самого автора и чувствъ, подъ
влтяшемъ которыхъ онъ писалъ.) Согласитесь со мной, Мило-
стивые Государи, что критика — двоякая, ироническая и
серьезная. Это разделеше, взявъ первый журналъ, въ отделе
библиографической хроники сделаетъ всякхй; даже въ одной
и той же статье можно указать места, где кончается серьезная
и начинается ироническая. — По расположен^ самого кри-
тика, согласитесь тоже, что критику можно также легко раз-
делить на пристрастную «за» и пристрастную «противъ». Сле-
довательно, мы можемъ соединить оба разделения, и логика
указываетъ намъ, что должно существовать:

1 По написанному, поперек страницы, начинающейся словами: М'Ьр’Ь онъ
им'Ьетъ право это сделать., и кончающейся словами: нарочно выдуманная
и утвержденная обычаемъ личина, рукою Толстого написано: И чтобы
самъ критикъ не разсказы[валъ], какхя онъ курить сигары и въ какой
комнатЬ сидитъ.

2 Зачеркнуто: Все сказанное относится преимущественно къ Библто-
графическимъ критикамъ.
1)	Ироническая — пристрастная за

2)	Ироническая — пристрастная противъ

3)	Серьезная — ' тоже	за

4)	Серьезная— тоже	противъ.

Но первое соединен!© не можетъ существовать. Остаются
3 рода, имянно: ироническая — противъ, серьезная — за и
серьезная — противъ. Ироническая, следовательно, можетъ
быть только пристрастна противъ, и поэтому не удовлетворяетъ
цели критики — дать ясное и по возможности верное понятие
о предмете — не есть критика, а правильнее можно назвать
насмешкой надъ сочи[нителемъ]. Но такъ какъ известно, что
нетъ вещи, не подверженной насмешки, то на ея сужденхе
нельзя полагаться.

(Остаются два последите рода, хотя не совершенные, выку-
пающхе свои недостатки темъ, что сужденхя ихъ не могутъ быть
безразсудны и противоречащий

Сенковскхй ввелъ обычай смеяться надъ книгами въ отделе
Библхографической Хроники, и этотъ отделъ былъ действи-
тельно очень забавный, но нисколько не удовлетворялъ своему
назначению — дать понятхе о ходе литературному о значенхи и
достоинстве новыхъ книгъ.

Теперь этотъ обычай такъ укоренился, что все остроумхе со-
трудника Журнала устремлено преимущественно на этотъ от-
делъ, тогда какъ въ критике, ежели логика не обманываетъ
меня, должна быть исключена всякая шутка и забавная выходка,
какъ пристрастная противъ. Критика есть вещь очень серьез-
ная. Ежели скажутъ: «никто не будетъ читать критику и Би-
блиографическую Хронику, что за бёда — по крайней мере не
будутъ читать несправедливостей, а ежели такъ много остро-
ум!я у сотрудниковъ, что некуда девать, пусть составятъ осо-
бый отделъ подъ названхемъ1 Б. И. или пусть пишутъ анек-
доты. Итакъ, я требую уничтоженхя личностей, формулы «мы»,
скорописныхъ буквъ и всехъ насмешекъ.

Что же будетъ тогда критика? скажутъ мне. Будетъ критика,
а не анекдоты. Чтобы показать, какъ по моему мнёнхю не
нужно писать и какъ нужно, я возьму изъ своей повести главу,
хоть «Разлуку» и буду ее критиковать трояко: пристрастно за,
пристрастно противъ и иронически. Я этимъ хочу показать
отношенхя между этими родами. Несмотря на большой или
меныпхй талантъ, пропорцхя останется та же.

1 Зачеркнуто: насм'Ъшки надъ Лит.


•те омшей» №

*в «^^мгм^ »м •₽*>*< ^<жже«т«» <^«<^

Ж* гждапч'!-» 1*Ц>»М !ЖЙ г

О-ЙЙ
ЮНОШЕСКИЕ ОПЫТЫ.

[ДЕТСКИЕ УПРАЖНЕНИЯ.]

I.

[ИЗ УЧЕНИЧЕСКОЙ ТЕТРАДИ 1835 г.]
Г Ль: Ни: То.

1 Орелъ

Орелъ, царь птиць. Говорятъ о немъ, что одинъ малчикъ
сталъ дразнить, но онъ рассердился на него и заклевалъ его.

2.	Соколъ

Соколъ есть очень полезная птица она ловитъ газелей. Га-
зель есть животное которое бегаетъ очень скоро, что собаки не
могутъ его поймать, то соколъ спускаеться и убиваетъ.
♦ II.

[ПОЗДРАВИТЕЛЬНЫЕ СТИХИ.]

1840-года 12 Генваря

Милой Тетиньк'Ь

Пришелъ желанный день счастливый,
И я могу вамъ доказать
Что не дитя я молчаливый
Когда меня ласкала мать. —

Теперь я ясно понимаю

Все что вы сделали я знаю
Для насъ пожертвовали собой
И добрымъ сердцемъ и душой. —

Теперь я счастте понимаю

Которымъ день сей подарилъ
Отъ всего сердца вамъ желаю
Чтобъ Богъ за вс’Ь труды благословилъ. —

Теперь еще разъ можетъ быть

Фортуна къ намъ опять заглянетъ
Веселье прежнихъ дней настанетъ
И мы счастливо будемъ жить.

Я какъ залогъ счастливыхъ дней

Съ восторгомъ день сей принимаю
Потокъ жизни вамъ желаю

Чтобъ былъ прозрачней и свЪтлЪй. —

Левъ Толстой.
* III.

А та сЬёге Тап!е.

АМ011В. БЕ ЬА РАТК1Е.

1Яош деуопз !ош ахшег поТге ра!пе; саг нош у ауопз ге$и
1а ухе, Тё. пош ауопз уи роиг 1а ргегтёге 1охз 1е ]оиг, с’ез!
ашзх дие пош ауопз геди 1е ргетхег Ъахзег де по!ге теге е!
с:ез! 11 дие зе зоп! ёсоиТёз 1ез ргетхёгез аппёз де по!ге епТапсе.

Ьа ра!гхе !гоиуега !ои]оигз дез агдеп!з дёГешеигз дш роиг 1а
заиуег зегоп! ргёЬз а ехрозег 1еиг ргорге ухе еп 1а дёГепдап!.
Е! сей атоиг роиг 1а ра!гхе пе реи! ]атахз ё!ге ё!ехп! дапз поз
соеигз. — рие д’ехетрТез пош ауопз уи, дие дез ТаЬоигеигз аи
сгх итуегзе! ди заТи! де 1а ра!гхе ЫззепЬ 1еигз сЬатрз а детх
сиНхуёз е! зе дёрёсЬеп! де тоигхг ои де 1а заиуег, дие де
рёгез Тхугеп! 1еигз еп!ап!з а 1а Ргоухдепсе е! дие д'ёроих зе
зёрагеп! роиг 1е Ыеп де 1еиг ра!гхе. — Кош еп уоуопз ип Ье1
ехетр!е дапз Ьёотдаз дих ей! 1е соига^е де з’орровег ауес 1гохз
сеп!з Ьгауез соп!ге дшпге тхТТе Ьоттез е! И зе дёГепдх! зх
Ьгауетеп! ди’хТ пе гез!а ди’ип Ьотте дш рихззе ауег!хг 1ез
8раг!1а!ез'де 1еиг тог!. —

Аиззх по!ге захп!е КиззТе !ои]оигз е! дапз !ои!ез 1ез ёродиез де
таТЬеиг ауах! дез дёГепзеигз сотте Мтхпе, Ро!с1хагзкхх, 8ои-
уогоуг е! Сои!оизо\у. Вапз 1е !етз дие 1а Киззхе зоирхгах! зоиз
1е ]‘ои§ дез Ро1оппахз Мтхпе ип зхтр1е ЬоисЪег апхта !ош 1ез
сИоуепз де КИскпх Ыолу^огод раг зоп ехетр1е еп уепдап! ип
реи де Ыеп ди’П роззёдах! роиг 1е засгШег а за ра!гхе. — Ош,
дхзах!-х1 а !оиз Тез тагсЬапдз де №!сЬпх Косогод: дихИопз
поз Ыттез, поз епГап!з е! уепдош Те дегтег Ыеп дие пош
роззёдопз, ёИадопз зеиТетеп! раг по!ге вап§ Та 1асЬе дие Тез
РоТоппахз оп! Гах! а Та Кшзхе. —

Ьёоп ТоТзТок
Перевод.

[ЛЮБОВЬ К ОТЕЧЕСТВУ.

Мы все должны любить свое отечество, потому что здесь мы
получили жизнь, впервые увидали свет, здесь получили
первый материнский поцелуй и здесь протекли первые годы
нашего детства. Отечество всегда найдет горячих защитни-
ков, готовых для его спасения, защищая его, отдать свою
жизнь. Эта любовь к отечеству не может никогда угаснуть
в наших сердцах. Сколько видели мы тому примеров,
сколько земледельцев при единодушном крике о спасении
отечества бросают полуобработанными свои поля и спешат
умереть или спасти родину, сколько отцов оставляют своих
детей на волю Провидения, сколько супругов разлучается
для блага отечества. — Прекрасный пример видим мы в
Леониде, который имел мужество с тремя стами храбрецов
противустать 15 тысячам человек и так храбро защищался,
что уцелел лишь один человек, чтобы известить Спартанцев
о гибели всех остальных.

Так и наша святая Россия всегда, во все бедственные вре-
мена имела таких защитников, как Минин, Пожарский, Суво-
ров и Кутузов. В то время, когда она вздыхала под игом
Поляков, простой мясник Минин воодушевил всех граждан
Нижнего Новгорода своим примером, продавши на жертву
отечеству все свое небольшое имущество. — Да, говорил он
Нижегородским купцам: оставим жен и детей и продадим
последнее, что имеем, но изгладим нашей кровью пятно, нало-
женное на Россию Поляками.

Лев Толстой.]
♦IV.

[ЬЕ РКЕ8ЕКГ, ЬЕ РА88Е ЕТ ЬЕ ПИТТЕ.]

Ье раззё ез1 се ди! Ги1, 1е Ги1иг ез! се дш вега е11е ргёзеп! езЪ
се дш п’ез! раз. — С’езЬ роиг се!а дне 1а у!е Не Гкотте пе
сопз1з1е дне <1апз 1е Ги1иг е1 1е раззё е€ с’ез1роиг1а тёте га1зоп
дие 1е ЬопЬеиг дне поиз уоиТопз роззёЛег п’ез! ди’ипе сЫтёге
<1е тёте дие 1е ргёзепЬ

Ьёоп То1з1о1.

Перевод.

[НАСТОЯЩЕЕ, ПРОШЕДШЕЕ И БУДУЩЕЕ.

Прошедшее это то, что было, будущее — то, что будет, а
настоящее—то, что не существует. — Поэтому жизнь челове-
ческая состоит лишь в будущем и в прошедшем, и счастие,
которым мы хотим обладать, есть только призрак, как и
настоящее.

Лев Толстой.]
♦V.

М0ТЕ8 811К. ЬЕ ВЕСОМО СНАР1ТВЕ ОЕ8 «САКАСТЕКЕ8»
ОЕ ЬА ВГШТЕВЕ. —

ЪаЬгиуёге йН: «(^ш езЪ се дш еп тоигапЬ е! еп ШззапЬ аргёз
1ш ип топйе дш пе зе зеп! раз йе за рег!е е! ой 1ап1 йе §епз зе
1гоиуеп1 роиг 1е гетр1асег, пе зега раз сопуатси йе зоп 1пиН-
И€ёл СеНе хйёе ез! ипе рагаЬоТе. ЕПе езй еха^ёгёе ей тёте
*’озе (Нге ди’еПе п’езй раз ]‘изйе.— СЬадие Ьотте запз тёте соп-
зеуохг зоп иШНё запз 1е йёзхг сРёЪге иШе — Гез1 пёаптотз.
Ма1з 51 ип Ьотте геззепй 1а пёсеззНё й’ёйге иШе ей з’П йепй
уегз се Ьий Н гёиззхй йои]оигз ей сопйпЬие пёсеззатетепй аи
птеп-ёйге риЬИс. 8апз йоийе ГЬотте еп тоигапй йохй геззепйхг
1а реНййеззе тёте 1а пиШйё йи Ыеп ди’П а 1а1й У1з-а-У1з [йе]
йоийе 1а таззе йе Ыеп дш а ёйё Гахйе. Ое Ыеп йе §епз П п’у а дие
1е пот дш уаШе дие1дие сЬозе.........................

Сеййе 1йёе евЬ 1оиЪ а ГаН ]’изйе. — Еп еГГеЪ сп Изапй Гсиуга^е
й’ип Ьотте дш п’а дие йе 1’езрпй ей йи зйу1е поиз поиз Шзопз
ипе 1йёе йе сей Ьотте хпНттепй аи йеззиз йе се ди’Н уаий ей
поиз пе 1ш зиррозопз раз 1ез йёйаийз ди’11 а. ЬаЬгиуёге йН
диЧ1 а еххзйё ей диЧ1 еххзйега йоиригз йез §ёп1ез дш пе зе ЫгопЪ
ро1п1 йе гепоттёе. 1е пе зшз раз йе зоп аухз, реиЬ-ё1ге се11е
йШёгепсе й’орхтопз у1еп1-е11е йе се дие ]е сопдогз 1е §ёте
аи1гетеп1 дие 1ез аЫгез. ,Гарре11е §ёте 1а гёишоп йез 1го1я
ргтЫраих ё1ётеп1з йе Гёте 1оиз аи р1из ЬаиЬ йе§гё йе 1а Тогсе
е1 йи йеуе1оретеЫ, с’ез! а йтге, ип §гапй езргИ еЪ Ьеаисоир йе
зепНтеЫз ауес ипе 1егте уо1оп1е. 1е пе зшз раз й’аухз й’аррекг
дётсз 1ез §ётез йез аНз; ]*е 1ез арреПе 1а1еп1з. Атзх йопс 81 поиз
ргепопз 1е §ёЫе сотте ]е 1е сотргепйз, зоп езргН 1ш кга сопсе-
уо1г за зирепогНё, зез зепНтепЬз 1ш ГегопЪ уоиЫг йи Ыеп аих
аи1гез е€ за уо1оп1ё 1е !ега гёиззхг йапз зез р1апз.

1 Целая строка точек в рукописи повидимому означает место для мысли
Лябрюйера, разбираемой дальше, но оставшейся неописанной.
— Раг сопзёдиепй И зе Тега ипе гепоттёе.

«Ь’атоиг-ргорге пе поиз 1ахззе раз айтхгег 1ез регГесйхопз
(Тип аийге». Се11е хйёе езй йоий а (ахй ]’из1е.»

«Ба тойезйхе ез1 аи тёпйе се дие 1ез отЬгез зопй аих Гх§игез
(Тип йаЫеаи: е!1е 1их йоппе йе 1а 1огсе ей йи геИеГл Еп еНей
пеп пе Гахй йапй арргёсхег 1е тёгхйе дие 1а тойезйхе. СЬадие
Ьотте а р1из ои тохпз йе Гезргхй й’огх§таНйё ои йе сопйга-
йхсйхоп ей диапй оп уоиз уохй атотйгхг уойге тёгхйе оп а
епухе йе Га§гапйхг аих уеих й’аийгих. —

Без Ьоттез дих зе сгоуепй йи тёгхйе еп уои1апй хтхйег 1а
зхтрИсхйё зопй зетЫаЫез й йез Ьоттез йе йахПе тейхосге дш
зе Ьахззепй аих рогйез ...

Ьез Ьоттез ИЬгез (сёИЬайахгез) опй р1из йе йасШйё ё з’ё1еуег
дие 1ез Ьоттез тагхёз. Сез йегпхегз гезйепй 1е р!ия зоиуепй йапз
1а розхйхоп йапз 1адие11е Из опй ёйё. Ршзди’огйхпахгетепй ип
Ьотте тагхё езй ге^агйё сотте ауапй раззё 1а рппсхра1е рагй
йе за ухе. —

Перевод.

[ЗАМЕЧАНИЯ НА ВТОРУЮ ГЛАВУ «ХАРАКТЕРОВ»
ЛЯБРЮЙЕРА.

Лябрюйер говорит: «Кто, умирая и оставляя мир, где его
утрата не почувствуется и где найдется столько людей, чтобы
его заменить, не будет поражен сознанием своей ненужности».
Эта мысль неясна. Она страдает преувеличением и даже, смею
сказать, неверна. Всякий человек, даже не сознающий своей
полезности и не имея желания быть полезным, тем не менее
приносит пользу. Но если он чувствует потребность быть по-
лезным и стремится к этой цели, он непременно достигнет ее-
и будет существенно содействовать общему благу. Без сомне-
ния человек, умирая, должен ощущать незначительность,,
даже ничтожность сделанного им добра сравнительно с общей
суммой блага. У многих людей только одно имя представляет
некоторую ценность.......................................

Эта мысль совершенно справедливая. В самом деле, читая про-
изведение какого-нибудь писателя, обладающего лишь умом и
слогом, мы составляем себе о нем понятие, бесконечно пре-
вышающее его действительную цену и не предполагаем, что
у него были свои недостатки. Лябрюйер говорит, что были
и всегда будут гениальные люди, которые не могут приобрести
славы. Я с этим не согласен, может быть потому, что я под
гением понимаю не то, что другие. Я называю гениальностью
соединение трех основных свойств души, на высшей степени
силы и развития каждое, а именно: великий ум и богатство
чувства вместе с твердой волей. Я не склонен называть ге-
ниями великих художников, я называю их талантами. Таким
•образом, если понимать гений так, как я его понимаю, то его
ум даст ему сознание превосходства, чувство побудит его стре-
миться к благу других, а воля обеспечит успех его намере-
ний. — Следовательно, он достигнет славы.

«Самолюбие мешает нам удивляться чужим совершенствам».
Мысль вполне верная.

«Скромность для достоинства то же, что тени дляфигур
картины: она даёт им-силу и выпуклость». Дёйствйтёльно, ни-
это не заставляет так ценить достоинства, как скромность.
Всякий человекъ более или менее склонен к оригинальности
или противоречию и, когда люди видят, что вы умаляете свои
достоинства, они расположены увеличивать их перед другими.

Люди, которые ставят себе в заслугу подражание простоте,
похожи на человека среднего роста, который наклоняет го-
лову, проходя через двери...

— Людям свободным (холостякам) легче возвыситься, чем
женатым. Последние бдльшею частью остаются при том поло-
жении, которого достигли. Ведь на женатого смотрят как на
человека, уже прожившего главную часть своей жизни.]
[РАЗЛИЧНЫЕ ОТРЫВКИ 1847 —1852 гг.]

* VI.

ФИЛОССОФИЧЕСК1Я ЗАМЪЧАШЯ НА РЪЧИ
Ж. Ж. РУССО.

РЪЧЬ 1-ая.

Способствовало ли къ очищешю нравовъ возстановленте наукъ
и художествъ? —

Известно, что Руссо доказывалъ вредное влгянте наукъ на
нравы. —

Первое возражение, которое я сделаю Руссо, будетъ состоять
въ вопросе — согласенъ ли онъ, что ч’Ьлов'Ькъ, пользующейся
свободою, въ состоянии сделать бол'Ье добра и зла, ч'Ьмъ чело-
векъ, лишенной оной, и что люди вообще, разорвавъ связы-
ваюпця ихъ узы невежества, въ состоянш сделать более добра
и зла, чемъ люди, невежество которыхъ ограничиваешь ихъ
свободу? Я уверенъ, что всякой разсудительной человекъ со-
гласится, что чемъ менее развиты способности человека, темь
более ограниченна его свобода и на оборотъ. Следовательно,,
чтобы решить этотъ вопросъ, надо сперва решить вопросы,
которые при этомъ разсужденш сами собою представляются
нашему разсудку. Имеетъ ли человекъ наклонности врожден-
ный? И ежели онъ имеетъ оныя, то равносильны ли наклон-
ности къ добру и злу или одна изъ нихъ нервенствуетъ ? —

Ясно, что для того, чтобы решить прямо, изъ основныхъ на-
чалъ разума вопросъ, заданный Руссо, надо решить сначала эти
три вопроса.1 Ежели врожденныхъ наклонностей человекъ не
имеетъ, то ясно, что добро и зло зависятъ отъ воспиташя.
Ежели же добро и зло зависятъ отъ воспиташя, то ясно, что
наука вообще и филоссофхя въ особенности, на которую такъ
нападаетъ Руссо, не только не безполезны, но даже необхо-
димы, и не для однпхъ Сократовъ, но для всехъ. — Ежели

1 Которое изъ этихъ предположений справедливо, я постараюсь решить
въ другомъ месте.
же наклонности къ добру и злу "равно сильны въ душе человека,
то ч’Ьмъ мен’Ье будетъ свобода человека, тЪмъ менее будетъ
его доброе и злое влгяте и на оборотъ; следовательно, ежели
предположить это вернымъ, науки и художества не могутъ
произвести никакой разницы гъ отношенш между добромъ и
зломъ. — Ежели начало добра первенствуетъ въ душЪ человека,
то съ развитхемъ искуствъ и художествъ будетъ развиваться
и начало добра и на оборотъ. Ежели же начало зла первен-
ствуетъ въ душе человека, то только въ этомъ случае мысль
Руссо будетъ справедлива. И я уверенъ, что со всемъ своимъ
красноречхемъ, со всемъ своимъ искуствомъ убеждать вели-
кий гражданинъ Женевы не решился бы доказывать так[ую]
утотю, всю нелепость которой надеюсь я доказать после. —
Здесь мне приходить мысль о томъ, что все филоссофсюе во-
просы, надъ решешемъ которыхъ трудились столько и писалось
столько книгъ (безполезныхъ), все, говорю я, можно привести
къ очень простымъначаламъ.... Насъ забавляютъ более листочки
дерева, чемъ корни; одна изъ главныхъ ошибокъ, делаемыхъ
большей частью думателей, есть та, что сознавъ свою неспо-
собность для решетя Ъажныхъ вопросовъ изъ началъ разума,
они хотятъ решить филоссофсюе вопросы исторически, забывая
то, что Исторхя есть одна изъ самыхъ отсталыхъ наукъ и есть
наука, потерявшая свое назначеше. — Самые жарте парти-
заны ея не найдутъ никогда ей приличной цели. — Исторхя
есть наука побочная. — Это можно сказать, не доказывая.
Ошибка состоитъ именно въ томъ, что ее изучаютъ, какъ науку
самостоятельную; ее не изучаютъ для филоссофш, для которой
ея изученхе только и нужно, но ее изучаютъ для самой себя.—
Поэтому Исторхя не откроетъ намъ, какое и когда было отно-
шение между науками и художествами и добрыми нравами,
между добромъ и зломъ, религхею и гражданственностью, но
она скажетъ намъ, и то неверно, откуда пришли Гунны, где
они обитали и кто былъ основателемъ ихъ могущества и т. д.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ.

Руссо, разсуждая о первоначальномъ вл1Яши наукъ и худо-
жествъ, говорить: И люди начали чувствовать главную выгоду
вльянья музъ, дгьлавшаго ихъ болтъе способными къ общежитью,
внушая имъ желанье нравиться другъ другу произведеньями,
достойными ихъ взаимнаго одобренья. — Все, что мы делаемъ,
то делаемъ единственно для себя; но когда мы находимся въ
обществе людей, то все, что мы ни делаемъ для себя, выгодно
для насъ только тогда, когда наши деятя нравятся другимъ
или мы получаемъ ихъ одобрение, следовательно, каждый че-
ловекъ, стремясь отдельно къ своей индивидуальной пользе,
способствовалъ къ общежитию. И такъ какъ не все люди нахо-
дили свою индивидуальную пользу въ произведешяхъ наукъ
222
и искуствъ, то и нельзя предположить, чтобы способность къ
общежитхю проистекала изъ однихъ произведен!!! наукъ и ис-
куствъ. Тут же: Между тгьмъ, какъ правительство и законы
заботятся о неприкосновенности и благосостояньи людей, науки
и художества, не столь деспотическая, но болтъе могуществен-
ным, можетъ быть, покрываютъ гирляндами цвгътоеъ желгьз-
ныя цгьпи, которыми они обременены, и подавляютъ чувство
свободы, заставляютъ ихъ любить рабство и дтьлаютъ изъ нихъ
то, что называютъ образованные народы, —

Здесь мы найдемъ явное противор'Ьчхе въ словахъ самого
писателя съ мыслхю, которую онъ защищаетъ. Необходимость
произвела единодержавье, а науки и художества упрочили оное.
Изъ этихъ словъ ясно, что самъ авторъ соглаеенъ по крайней
м'Ьр'Ь въ томъ, что науки и художества поддерж[али] единодер-
жавхе и ежели бы они не поддержали его, то оно бы рушилось
и сколько бы рушилось съ нимъ добродетелей! въ сколько
невольных пороковъ впало бы человечество I — Нельзя не со-
знаться, что науки имели и свое дурное влхянхе на нравы,
нельзя тоже и не сознаться, что они избавили родъ человече-
ский отъ большихъ золъ. — Далее Руссо говорить, что нравы
были чище прежде, потому что, хотя природа человека не была
лучше, но люди находили свою безопасность въ легкости прони-
кать другъ друга, и эта выгода, цгьну которой мы чувствуемъ
теперь, избавила ихъ отъ большого числа пороковъ. Такъ какъ
мне кажется, что я уже доказалъ, что скрытность, царствую-
щая между нами, не происходить отъ влхянхя однихъ наукъ
и искуст[въ], то и не почитаю нужнымъ опровергать этой совер-
шенно верной мысли, отделенной отъ первой части разсуж-
денхя. —

Большая часть опонистовъ этой речи нападали на это раз-
сужденхе, говоря, что ежели бы зло было не скрытно, то оно было
бы более прилипчиво. Я же скажу, что, правда, подъ покро-
вом скрытности зло не прилипчиво, но и добро тоже; между
темъ какъ, ежели бы добро и зло действовали открыто, вся-
кой согласится, что добро нашло бы больше подражателей. —
Далее начинаются историческхе доказательства.

Я у[жъ] сказалъ свое мненхе о доказательствахъ этаго и
возраженхя СаиИйег и Короля Польскаго подтверждаютъ
мое мненхе, «что Исторхя въ настоящемъ значенхи слишко'мъ
мало намъ известна, чтобы, решая филоссофскхе вопросы, мы
бы могли опираться на оную». — Они оба весьма основа-
тельно опровергаютъ исторически историческхя доказательства
Руссо. —

Я укажу только те места, где авторъ явно себе противоре-
чить. — Въ числе и одно изъ главныхъ золъ, которое при-
несли науки, есть разстройство военной дисциплины, изне-
женность и воэобще отсутствхе всехъ военныхъ качествъ. Но
для чего людямъ добродетельнымъ воинскхя качества? спрошу
я.— Мн’Ь отвгЬтятъ: для защиты своего отечества. Но сама
Исторхя, на которую та[къ] твердо опирается авторъ, показы-
ваешь, что народы защищались, когда науки и художества
были известны, и что они завое[вы]вали тогда, когда они не
знали ихъ.—

ВТОРАЯ ЧАСТЬ.

Полна доказательствами историческими, который ничего не
доказывають.

Обращаясь къ ученымъ, онъ говоритъ: Отвечайте мнгъ вы,
которые внушили намъ столько великихъ познанъй: ежели бы
вы насъ ничему этому не научили, были ли [бы] мы ментье много-
численны, хуже управляемы, менхье опасны, мешъе цвгыпущи
или болгье порочны? —

Изъ этихъ словъ видно, что авторъ благосостояние частныхъ
лицъ и рода человЬческаго принимаетъ тождественнымъ; между
т’Ьмъ какъ большею частью благосостояше частныхъ лицъ
бываетъ въ обратномъ отношенш съ благосостоянхемъ Госу-
дарствъ. — Дал'Ье говоритъ авторъ о вредномъ влхянш рос-
коши. — Съ деньгами можно имгыпь все, кромгь гражданъ и
хорогиихъ нравовъ. — (Мысль вполн’Ь верная и превосходно
выраженная.) — ЗдЬсь я разсмотрю, что есть роскошь? Откуда
она беретъ свое начало и какхя ея слЪдствтя? — Слово роскошь
совершенно условно; когда вс’Ь люди ходили безъ одежды,
первый, который надЬлъ шкуру какого нибудь зв’Ьря, былъ
человЪкъ роскошный, въ наше же время челов’Ькъ, который
заставляетъ трудиться нисколько л’Ьтъ тысячи челов’Ькъ для
своего спокойствия, почитается только исполняющимъ потреб-
ности жизни. —

Источникъ гордости есть удовлетвореше потребностей. —•
Время увеличивало потребности. Съ увеличешемъ потребностей
увеличивалась трудность каждому человеку удовлетворять
вс’Ь свои потребности, съ увеличешемъ этой трудности явилась
мысль о разд’Ьлеши трудовъ. — Одни занимались удовлетво-
рентемъ потребности бол’Ье, друйе — мен-Ье важной. — Это
есть одна изъ причинъ неравенства людей. — Одни, которые
занимались удовлетворешемъ не главной потребности людей,
стали чувствовать себя въ зависимости отъ другихъ, эта то
зависимость, употребленная во зло, и произвела роскошь —
роскошнымъ называю я того человЬка, который пользуется
болыпимъ благомъ, чЬмъ то, которое самъ приносить обще-
ству. — СлЬдств1е[мъ] же роскоши ясно, что будутъ гордость
сильныхъ и зависть слабыхъ, имянно тЪ два порока, которые
служатъ источниками большей части золъ. — И такъ, ежели
роскошь — одно изъ величайшихъ золъ, изъ этаго однако не
слЬдуетъ, чтобы науки породили ее; ибо одна только наука
правлешя составляетъ одну изъ главныхъ потребностей чело-
века; ежели науки и художества, какъ говоритъ Руссо, под-
224
держиваютъ власть, то они способствовали къ развитию рос-
коши, но не породили ея. —

Нельзя еще не заметить ошибки, которую дЬлаетъ авторъ,
говоря о влиянии однаго пола на другой. Онъ говорить, что
преимущественное влхянйе [женщинъ] хорошо и что все зло,
которое происходить отъ этого влияния, завысить только отъ
неправильнаго воспитания женщинъ. — Хорошо для человека
въ обществ^ только то, что хорошо и въ естественно[мъ] его
состоянии. Но чЬмъ ближе видимъ мы человека къ естествен-
ному быту, т’Ьмъ менЬе зам’Ьчаемъ мы это пагубное влияние
женщинъ, источникъ котораго есть роскошь и праздность. —
Природа по слабости способностей женщинъ поставила ихъ
въ зависимость отъ мужчинъ въ удовлетворенны потребностей
жизни, въ исполнении своего назначения (рождения и воспи-
тания дЬтей), первыя совершенно зависятъ отъ посл’Ьднихъ.—
Неминуемымъ слЬдствиемь роскоши была праздность, неми-
нуемымъ слЬдствпемъ праздности были пороки, ибо вм'Ьст'Ь со
всЬми стремлениями души человека находится стремление къ
выражению во внешность вс'Ьхъ этихъ побуждений. —

35 Л. Н. Толстой, т. 1.

231»
*УП.

[ОТРЫВОК БЕЗ ЗАГЛАВИЯ.]

[ВАРИАНТ ПЕРВЫЙ.1

Съ тЪхъ поръ, какъ я помню свою жизнь, я всегда находилъ
въ себе какую то силу истины, какое то стремленхе, которое
не удовлетворялось; везде одни противоречия, одна ничтож-
ность.

Чемъ больше я жилъ, темъ несноснее становилась она
для меня.

[1 неразобр.'] нельзя было перестать. Я началъ составлять
себе правила на некоторые предметы, находилъ въ нихъ
пользу, но скоро оказывалась неудовлетворительность ихъ.
Я составлялъ друпя, — тоже самое. — Наконецъ, разсма-
тривая правила, я находилъ въ нихъ соотношения и понималъ,
что все могутъ [быть] подведены подъ одно начало или вы-
ведены изъ одного начала. Но какъ найдти это начало? Не-
ужели изъ частныхъ случаевъ можно найдти его? Я пробовалъ,
но напрасно.1

Не подвинувшись далее этой дорогой, я взялъ другую: я
началъ разсматривать предметы, на которые я составлялъ пра-
вила, т. е. вообще все. Я нашелъ въ себе деятельность, причи-
ною которой есть я и не я.1 2 Я познавалъ [въ] себе причины;
юдн[у] неясно, сознашемъ, другую ясно, чувствами. Теперь я
началъ разсматривать [2 неразобр.] без пользы. Остается одинъ
последней способъ — разсматривать обе причины.

Я не ограниченъ въ соединешя[хъ] съ не я, но ограниченъ
самимъ соединенхемъ. — Соединенье я сознательнаго съ чув-
ственнымъ (чувственное постигнуть).

Я изъ двухъ частей.

Я одно только духовное.

1 Здесь на полях: Я начинаю исторхю моего познанхя съ того момента,
до котораго я шелъ одинаково съ другими. —

Я бросилъ съ самаго начала все предразсудки, не найдя въ нихъ ничего
удовле[творяющаго].

2 Скептицизмъ — есть я.
[ВАРИАНТ ВТОРОЙ.]

Съ т'Ьхъ поръ, какъ я себя помню, я всегда находилъ въ
себе какое то стремленхе, которое не удовлетворялось, но
удовлетвореше котораго я понималъ, хотя неясно.

Я сознавалъ, что я ограниченъ во всемъ — и между т'Ьмъ
понималъ неограниченность, даже находилъ ее въ себе.—

Чтобы согласовать это противорЬчхе, я составлялъ правила,
которыми определялось проявленхе неограниченнаго въ огра-
ниченномъ; но при составленхи этихъ правилъ я долженъ
былъ испытать сначала зло, чтобы знать, какъ его избежать.
Не найдя этимъ способомъ удовлетворенхя, я понялъ, что
стремленхе, которое я находилъ въ себе, происходило отъ
соединенхя ограниченнаго съ неограниченнымъ — и такъ какъ
я есмь неограниченное, то надо было знать, какимъ образомъ
я—(неограниченное) долженъ согласоваться съ ограниченнымъ
и чтобы знать это, надо было знать, что есть неограниченное
и что ограниченное.1

Я отвергнулъ все, т. е. все понятхя, которыя я прежде при-
нималъ за верный, и началъ искать такое начало, которое
бы было ясно для меня непосредственно, т. е. которое бы не
проистекало изъ другого понятхя. — Стало быть, чемъ посред-
ственнее было понятхе, темъ темнее оно было для меня, н. п.
понятхе дерево темнее для меня, чемъ понятхе ощущенхя за-
паха или вида этаго дерева.

Я имелъ два понятхя, не требующхя никакихъ доказательствъ
и которые не могутъ быть замененыничемъ другимъ, столь же
безусловнымъ. Понятхя эти я выразилъ такъ: я ограниченъ
и я деятеленъ; имея эти положительный понятхя въ различ-
ныхъ степеняхъ, я могу себе представить безконечно малую
степень обоихъ этихъ понятхй, которую мы называемъ отрица-
тельным^ т. е. неограниченность] и не деятельность].

1 На полях к тексту этого отрывка автор дал нечто вроде его конспекта,
в таком виде:

Я излагаю исторхю своего познавая съ тЬхъ поръ, до которыхъ ходъ
этотъ былъ слишкомъ простъ и одинаковъ у всехъ.

Стремление, которое я находилъ въ себе, было стремленхе къ благо-
состояшю или къ счастью, которы[я] я не понималъ иначе, какъ въ про-
явлены!; въ проявлены! же оно не удовлетворял^].

Ограниченность не есть понятие, но сознанхе: понимаю ограниченность
и неограниченность, но я есть ограниченность и неограниченность.—

Не найдя удовлетворительными многхя изъ правилъ существующихъ,
я отвергнулъ ихъ всецело и принималъ только тогда правильнымъ, когда
самъ составлялъ его съ теми.[?] —

Деятельность не есть понятхе, но сознанхе. —

Причина этого есть деятельность есть противуречхе, потому что ежели
бы не было одного изъ этихъ двухъ началъ, я не могу себе представить
и деятельности. —

Изъ этого заключенхя выходить, что ежели бы не было ограниченности,
то не было бы и деятельности, след[овательно] первое сознанхе есть
сознанхе ограниченности.
Соединяя эти понятхя, я получу 4 составный понятхя 1) огра-
ниченную] деятельность, — деятельность весьма понятную и
которую я нахожу въ себе, — 2) деятельность] неограни-
ченную]; это понятхе не можетъ быть, ибо одно противуположно
другому: деятельность] не можетъ быть неограниченной,
3) ограниченную] не‘деятель[ность] — понятхе, которое не мо-
жетъ быть, т. е. есть ничего, 4) неогранич[енную] недеятель-
ность. —
* VIII.

О ЦЪЛИ ФИЛ0СС0Ф1И.

а)

Челов’Ькъ стремится, т. е. человЬкъ дЬятеленъ. — Куда на-
правлена эта дЬятельность? Какимъ образомъ сдЬлать эту
дЬятельно[сть] свободною? — есть цЬль филоссофхи въ истин -
номъ значенхи. Другими словами, филоссофхя есть наука жизни.

Чтобы точнЬе опредЬлить самую науку, опредЬлит[ь] надо
стремленхе, которое дает на[мъ] понятие о ней. —

Стремленхе, которое находится во всемъ существующемъ и въ
человЬкЬ, есть сознанхе жизни и стремление къ сохраненхю и
усиленно ея.*—

Подъ усиленхемъ жизни я понимаю стремленхе человЬк[а]
имЬть больше впечатлЬнхй или что называемъ счастхемъ, бла-
госостоянхемъ. — Чтобы удовлетворить этому стремленхю къ
счастхю человЬкъ не долженъ стараться искать счастхе въ
внЬшнемъ мхрЬ, т. е. искать его въ случайныхъ прхятныхъ впе-
чатлЬнхяхъ внЬшняго мхра, но въ образованхи себя, такъ
чтобы всякое впечатлЬнхе действовало на меня такъ, какъ я
хочу. — Въ противномъ случаЬ человЬкъ будетъ похожъ на
безумнаго, которых! хочетъ надвинуть на себя домъ, вмЬст[о]
того [чтобы] взойти въ него. — И такъ цЬль филоссофхи есть
показать, какимъ образомъ человЬкъ долженъ образовать
себя —Но человЬкъ не одинъ; онъ живетъ въ обществЬ, слЬ-
дователь[но] филоссофхя должна опредЬлить отношенхя чело-
вЬка къ другимъ людямъ. — Ежели бы каждый стремился къ
своему благу, ища его внЬ себя, интересы частныхъ лицъ могли
бы встрЬчаться и отсюда безпорядокъ. Но ежели каждый
человЬкъ будетъ стремиться къ своему собственному усовер-
шенствованхю, то порядокъ никакъ не можетъ нарушаться,
ибо всякой будетъ дЬлать для другаго то, что онъ желаетъ,
чтобы другой дЬлалъ для него.—

Для познанхя филоссофхи, т. е. знанхя, какимъ образомъ на-
правлять естественное стремленхе къ благосостоянхю, вложен-
ное въ каждаго человЬка, надобно образовать и постигнуть
ту способность, которой человекъ можетъ ограничивать стрем-
ленхе естественное, т. е. волю, потомъ все способности чело-
века къ достижению блага. — (Психологхя.)

Метода же для познашя спекулативной филоссофш состоитъ
въ изучены психологш и законовъ природы, въ развиты ум-
ственныхъ способностей (Математ.), въ упражнешяхъ для лег-
кости выражения мыслей, имянно [?] въ определешяхъ.—

Метода же къ изучению практической филоссофш состоитъ въ
анализе всехъ вопросовъ, встречающихся въ частной жизни,
въ точномъ исполнены правилъ морали, въ последованш за-
коновъ природы. —

Ь)	Определяйте определенхя.

Определенхе понятая есть: заменеше определенней) понятая
простейптими понятхями, изъ которыхъ оно состоитъ. дей-
ствие это называется анализомъ. — Посредствомъ анализа ка-
кого бы то ни было понятая можно дойти отъ самаго сложнаго
до самаго отвлеченнаго, т. е. до такого, которое определено
быть не можетъ. — Этаго рода понятае называется сознашемъ.
Что же есть сознаше? сознаше есть понятае самого себя —
другими словами — я.

с)	. О разсуждентяхъ касательно будущей жизни.

Все, что существуете не можетъ перестать существовать
безъ достаточной для этаго причины и все, что не существо-
вало, не можетъ начать существовать] безъ причины. Душа
существуетъ, следовательно перестать существовать] она не
можетъ безъ причины, но что же составляетъ существо души?

Сознаше Я,.. — Что есть сознаше? Представление Я суще-
ствующимъ въ различныхъ степеняхъ деятельности или дви-
же[шя].

Какая же способность представляетъ Я сущ[ествующимъ] въ
разл[ичныхъ] степ[еняхъ] движ[ешя]? Память. Мы видимъ,
что память зависитъ совершенно отъ тела, такъ что поврежде-
ше въ одной части человека уничтожаетъ эту способность,
следовательно смерть должна совершенно ее уничтожить. И
такъ [остается] только одно сознаше я, [съ] которымъ яв-
ляется человекъ на этотъ [светъ]. Что же касается до Гипотезъ
на счетъ ближайшего опреде[лешя] будущей жизни, эти ги-
потезы всегда останутся бредомъ. —

(1) Метода.

Цель филоссофш говорить, что единственное стремленхе че-
ловека должно быть къ образованно самаго себя. — Для того
250
же чтобы образовать себя, нужно во первыхъ знать, что есть
л,—и какое образование настоящее, для этого нужно иметь
методу, имянно: 1) телесный потребности всЪ подчинять воле,
2) способность воспроизведенья подчинять воле и развивать
по слйдующимъ правиламъ: помнить всякую мысль, которую
находишь хорошею целую неделю и потомъ записывать ее,
и каждый вечерь все мысл[и] повторять. —Упражненья: изу-
чать Математику. — 3) разсудокъ или способность заключе-
ния подчинять вол’Ь и развивать послЪдующимъ правиламъ.
1) Определять всякое понятье, т. е. на мёсто одного тЬснаго<
понятья вставлять два обширнЬйшихъ и означающихъ тоже,
потомъ определять эти оба понятья, наконецъ доходить до
понятьй такихъ, который не могутъ имЬть определеньй, но ко-
торый мы сознаемъ, потому что они суть не что иное, какъ
необходимее] признаки самаго я. — 2) Какимъ образомъ ни
прьобретать новыя мысли, всегда следить за ходомъ мыслей
и замечать, сколько и какье есть способы мышленья. —Упра-
жненья— Математика и споръ.

При всемъ томъ не выпускать изъ виду истинной цели фи-
лоссофьи и заниматься познаньемъ только техъ истинъ, кото-
рый для этой цели необходимы, не пропуская ни одной мысли,
въ истине кот[орой] убежденъ, такъ что можешь передать ее
словами. 4) способность воли; развитье будетъ состоять въ при-
вычке властвов[ать] надо всёми способностями и въ деятель-
ности]. —

Подъ понятьемъ методы филоссофьи вообще должно подразу-
мевать тоже и способъ выраженья мыслей. Правила для этаго
будутъ следующья. 1) до техъ поръ не писать на бумагу пред-
ложенья, пока не найдешь его вполне въ самомъ себе въ отно-
шенья предыдущего и последующего.

Упражненья: определенья и стихи.

е)

Найдя две основныя части или начала въ чемъ нибудь, я
закльочаю, что во всемъ есть два основныя начала, который
я понимаю потому, что они совершенно противоположны, но
ежели бы они соединились, то следствьемъ былъ бы ноль.
Понятье отрицанья же происходить отъ того, что каждое из
этихъ началъ безконечно различно действуетъ, — т. е. имеетъ
безконеч[ное] колич[ество] степеней, следоват[ельно] я могу
представить безкон[ечно] малую степень движенья, которое и
есть отрицанье; въ сущности же безконечно малое движенье
обеихъ началъ можетъ быть только въ соединенья (неограни-
ченная недеятельн[ость])<
Не найдя еще рационально истин[ы], мы можемъ ее пред-
чувствовать, поэтому я п хочу определить правила жизни.—
Они разделены могутъ быть на две части: на телесныя и ум-
•ствен[ныя], двигателемъ же обоихъ есть воля. — 1) есть, пить,
спать,1—только что надобно не выпускать изъ виду цели
при всякомъ деяны, не отклоняться отъ правилъ общепри-
нятыхъ, избегая случая делать зло. —

1 Следует слово в три буквы.
* IX.

[ОТРЫВОК БЕЗ ЗАГЛАВИЯ.]

1)	Ежели бы человекъ не желалъ, то и не было бы чело-
века. Причина всякой деятельности есть желайте. Желайте есть
сила деятельности, но такъ какъ причина деятельности бы-
ваетъ двояка, имянно или происходить отъ желанхя или отъ
самой деятельности, то и желайте двояко: посредственно и не-
посредственно. Деятельность есть следствте и причина же-
л[анхя]. Когда она есть причина, [то] что есть причина дея-
тельности? Причина деятельности есть мхръ внептнтй.

Я желаю знать правду, желаю знать, что [такое] я, почему
я ощущаю впечатлентя? Но, можетъ быть, нетъ правды, нетъ
меня, нетъ впечатлентй? Можетъ быть, это все обманъ? Но для
чего я разсуждаю? Для того, что я хочу знать правду, для того,
что я желаю не обманываться. Итакъ я все могу опровергнуть,
все исключая того: я желаю: ибо ежели бы я не желалъ, я бы
не опровергалъ, следовательно, одно только верно, что я же-
лаю; и следов[ательно] нуженъ [?]. Что есть причина желанхя?
(Ежели желание существуетъ, то существуетъ и его причина).
Причина желанхя есть деятельность, причина деятельности
есть стремленхе къ независимости, къ удовлетворенно], есть все
то, что имеетъ на меня влхянхе, или все то, что существуетъ,
и само желанхе. Следовательно, причина того, что я желаю,
есть существованхе всего (такъ что ежели бы не было всего, то
и не было бы моего желанхя и меня), и мое желанхе. Итакъ же-
ланхе есть причина и следствхе. Изъ этого видно, что желанхе
действуете различно: само себя определяете и действуете не-
посредственно, или действуете по впечатленхямъ, такъ что дея-
тельность ихъ совершенно противуположна.

Акцъома. Что не имеетъ причины, то независимо.

Акцъома. 1) Все, что существуетъ, имеетъ причину тоже
существенную, ежели только причина не будетъ следствхемъ
и следствхе не будетъ причиною.

Разсматривая причину способности] желанхя, я нахожу:
а) желанхе есть внутренняя деятельность, причиною которой
есть ничто иное, какъ впечатленхя, причиною же впечатленхй
есть все существующее. Изъ этаго разсуждентя я вижу, что
желайте‘имеетъ причину и что желайте не имеетъ эту причину
въ себе самомъ, но въ мтрЪ внешнемъ, который существуете по-
тому,'что есть причина существующего. Надо заметить, что
совместно съ дййствтемъ впечатлйнтй на меня действуете и
желайте.

Изъ всего этаго я заключаю, что все внешнее, равно и мое
тЪло, существуете и что причиной моего существовантя, т. е.
желантя, есть мтръ внешнтй. Такъ что, ежели бы не существо-
вало мтра внешняго, часть котораго составляете мое тело, не
существовало бы и меня въ духовномъ смысле, т. е. желантя.
Но такъ какъ желайте есть одно только духовное, что во мне
существуетъ, то духъ умираете вместе съ теломъ.

2)	Но, разсматривая далее причины желантя, я нахожу,
что причиною его есть тоже и само желайте; следовательно,
желайте не имеетъ причины и сверхъ того само имеетъ въ себе
то, къ чему оно стремится, т. е. независимость. И такъ какъ
желайте то независимо ни отъ тела, ни отъ времени, следова-
тельно, желайте независимо, безконечно, само себя определяю-
щее, само себя удовлетворяющее и безсмертно.

Итакъ человекъ состоитъ изъ двухъ различныхъ деятельно-
стей или способностей] желантя, одно изъ которыхъ ограничено
и зависимо и приходить отъ тела и составляетъ все то, что мы
называемъ потребностями человека, 2-я деятельность есть
способность] желантя или воля неограниченная, самоопреде-
ляющаяся и сама себя удовлетворяющая.

Теперь разсмотримъ отношенье этихъ двухъ началъ въ ихъ
сущности и въ ихъ проявлентяхъ. Эти способности или должны
быть равносильны, или одна изъ нихъ должна преобладать.
Равносильны они не могутъ быть, потому что одна изъ нихъ
не можетъ быть отдельн[о], а есть необходимое следствте чего
нибудь, прежде существующаго, другая же есть сама причина
и следствте своего существовантя и несмотря на различные
виды своихъ проявлентй не переменяете своей сущности. Эта
последняя должна [быть] вечно преобладающею. 2) Въ дей-
ствительности (я уже доказалъ действ.) не только часто, но и
большей частью потребности преобладаютъ надъ волею, и верхъ
совершенства, котораго можетъ достигнуть человекъ, есть
совершенное преобладайте воли, чего никогда нельзя достиг-
нуть и что есть цель постояннаго достижентя.

Итакъ человекъ состоитъ изъ двухъ противуположныхъ
деятельностей. Разсмотримъ первую, т. е. деятельность необ-
ходимую. Начало и причина оной находится, какъ мы уже
видели, во всемъ существующемъ, ближайшее же начало на-
ходится въ самомъ человеке. Человекъ посредствомъ телес-
ныхъ чувствъ ощущаете предметы (ощущеше не есть деятель-
ность, но есть страдайте); ощущенья сами собой переходите въ
деятельность телесную; эта деятельность — самая низшая и
находится во всехъ животныхъ и [въ] большей даже части
растешй, 2) ощущенхя переходятъ тоже и въ способность вос-
приимчивости (которую мы называемъ памятью и воображе-
ш[емъ]. Я же не отличаю этихъ двухъ способностей, ибо не по-
нимаю способности воспроизвождешя безъ способности удержи-
ванхя, наоборотъ, способность воспроизв[ожденхя] д’Ьйствуетъ
на низшую способность, и это есть деятельность второстепен-
ная, которую имеетъ часть животныхъ.

Все то, что называютъ чувствами или страстями, принадле-
житъ къ этой деятельности. Способность] воспр[оизвожденхя]>
переходить въ способность заключения, которая действуете на
обе низшхя способности и необходимо принимаетъ действие
на нее способности] воспр[оизвожденхя]. Эта деятельность
есть высшая изъ необходимыхъ деятельностей человека; она
есть имянно то, что мы называемъ умомъ, и находится у боль-
шей части животныхъ.

Итакъ1 деятельность телесную, чувственную и умственную,,
которыя одна отъ другой зависятъ и действуютъ другъ на
друга; стало быть, стремленхе человека къ независимости не
удовлетворяется], ибо вся эта деятельность] есть страдатель-
ная.

Теперь разсмотримъ деятельность свободную.

Воля не ограниченна, сама себе удовлетворяете; она выра-
жается след[ующимъ] обр[азомъ]: я желаю желать. Но почему
же она выражается такъ, а не иначе? Сущность воли незави-
сима, но выраженхе, направленхе или форма должны отъ чего
нибудь зависеть, а именно, она зависитъ отъ другого жела-
нхя, отъ потребности, т. е. отъ тела, след[овательно] хотя не-
ограниченна, но выражается въ известной форме. Воля не
можетъ действовать на ощущенхя, ибо причина ихъ находится
вне ея сферы, т. е. вне человека. Действуете же она на вос-
прхимчивость такимъ образомъ, что она воспроизводить те пред-
меты, которые хочете, а не те, которые проявляются: эта же
способность действуете на способность заключенхя, которая
при действхи на нее воли заключаетъ то, что она хочетъ, и де-
лается разумомъ.1 2 Направленхе же воле даетъ высшая необхо-
димая деятельность.

Теперь предстоите вопросъ, какимъ образомъ происходитъ-
при посредстве воли переходъ 3 отъ состоянхя необходимаго
къ свободному. Воля принимаетъ заключите] высшей необ-
ходимой способности и сообразно съ этимъ заключен[хемъ];
действуете на тело. Свободный ощущенхя, переходя въ способ-
ность воспрхимчивости, переносятъ туда больше предметовъ.
и, яснее, способность восприимчивости] перех[одитъ] в спос[об-

1 Здесь пропущен глагол вроде напр.: мы различаема

2 В последнем предложении местоимения которая, нее и она в рук*»
писи стоят непонятным образом в мужском роде.

3 В рукописи описка: переходить.
ность] заключ[етя]. Это послед[нее] будетъ выше перваго
заключения, но и это не можетъ удовлетворить] вол[ю], при-
нимаетъ воля и, действуя на воображение, т. е. заставляя его
принимать т’Ь, а не другхя,1 принимать 3-е заключеше, [оно]
•будетъ выше 2-го и 1-го. 3-е заключеше, не удовлетворяя?]
дЪйствуетъ на волю, которая дейст[вуетъ] на самое заключенхе,
именно заставляя его заключить то, а не другое. Происходить
4-я степень заключенхя, заключенхя свободнаго или иначе,
воли разумной, которая одна только себя опред'Ьляетъ и на-
ходить въ себе то самое, что я принялъ какъ акщому въ на-
чале, имянно: я желаю.

Теперь разсмотримъ: что же будутъ эти врожденным понятая
человтъка, интуицъя, какъ не понятхе пространства, линхи,
точки, размера, количества? Существо всего человека соста-
вляетъ только его неограниченная воля и причина ея, находя-
щаяся] въ ней же, все же остальное, не имея въ себ'Ь своего
начала, им’Ьетъ оное въ постороннемъ, а именно, не въ духов-
номъ, ибо им’Ьетъ причины физ[ическхя], а въ физич[ескомъ].
Что же мы называемъ интуицхей, есть ничто иное, как необ-
ходимое заключенхе, причина которыхъ находится] въ ощу-
щенхяхъ, причина которымъ находится въ мхр’Ь, а такъ какъ
причины мхра мы не видимъ, следовательно, ея н’Ьтъ.

Въ начале я сказалъ, что нахожу во МН’Ь началомъ всего две
деятельности; но что же есть Я1... Я есть соединенхе двухъ
деятельностей; деятельность же есть неудовлетворенное стрем-
ленхе или борьба. Первую нельзя назвать деятельностью, но
движенхемъ, ибо деятельность предполагаетъ стремленхе, но
здесь мы не видимъ стремленхя, а только движенхе или часть
деятельности, но безконечной. Второе начало я понимаю какъ
неограниченное, но какъ деятельность не могу представи[ть]
себе его иначе, какъ проявляющееся известнымъ [образомъ],
но не удовлетворенное въ своемъ проявленхи, т. е. борющееся.1 2 3

1 Пропуск, который не легко восполнить. Все предложение, от слов:

принимаетъ воля носит не вполне сложившийся характер.

3 В последнем предложении автор вместо: начало сперва употребил
слово силу, и, поправив, забыл согласовать с новым сугцествительным все
относящиеся к нему определения, которые так и остались в женском роде.
Л ля ясности мы должны были сделать это за него.
*х.

[ОТРЫВОК ОБ УГОЛОВНОМ ПРАВЕ.]

витхе никакъ по нашимъ нын'Ьшнимъ понятхямъ не можетъ-
быть отнесено къ частному праву; ибо черезъ это правильная
точка воззрения, съ которой должна быть разсматриваема вся.
система права, совершенно потеряется. — При этомъ не надо
забывать того, что уголовное право въ Римской системе права
большей частью, и въ древнемъ Германскомъ праве съ неко-
торыми исключенхями, принадлежитъ совершенно къ частному
праву и что нынешнее помещение права есть произведенхе
нашей исторш и нашихъ отношений, но не просто и при всехъ
условхяхъ необходимое. Хотя частное право отделяется отъ»
уголовнаго, однако оба соприкасаются въ томъ отношении,
что обиженной, независимо отъ уголовнаго права, которое
правительство определяетъ, имеетъ право требовать возста-
новленхя нанесеннаго ему вреда, что и решаютъ суды, которыхъ»
обязанность есть собственно наложенхе наказанхя. Въ тесной
связи съ уголовнымъ правомъ находятся: уголовное судопро-
изводство, уголовная политика и уголовная полищя. Первая
изъ этихъ наукъ обнимаетъ нормы, по которымъ определяется
применеше положений о наказанхяхъ, и образъ действхй,.
который нужно при томъ заметить [?], и по этому самому
должна быть отличаема отъ агрегатовъ этихъ положений о
наказанхяхъ, хотя она съ этими последними стоить ближе,
чемъ съ гражданскимъ судопроизводствомъ.—Уголовная поли-
тика, которая только въ новейшая времена получила особенное
название и самостоятельное место въ ряду юридических наукъ,.
сделалась совершенно необходимою, когда начали думать о
сочинении новыхъ въ отношенхи содержанхя уголовныхъ закон-
ныхъ книгъ. — Она занимается темъ, чтобы выказать полити-
ческую сторону уголовнаго права и задача ея есть следующая:
показать, какимъ образомъ польза г[осударст]ва и потребности
справедливости могутъ быть соединены въ положительном^
праве какого нибудь г[осударст]ва. Уголовная полищя есть,
наконецъ, та часть полищи, которая даетъ намъ наиудобнейпиа
-способы предупреждать преступления. Во всеобщемъ изложе-
Н1и уголовнаго права связаны все отрасли этой науки между
собою. Кроме того новЪйнпе писатели сделали изобретенхе
новой науки — уголовнаго законодательства. Ежели бы эта
наука не совпадала съ уголовной политикой и уголовн[ымъ]
правомъ, то она была бы ученхемъ о ц'Ьлесообразн’Ьйшемъ изло-
женхи и о лучшихъ, понятн’Ьйшихъ и кратчайших^ выраже-
нхяхъ уголовныхъ законовъ, такъ какъ эти суть необходимый
условхя всякаго улучшенхя равно при изданхи новыхъ, какъ и
при пересмотр'Ьнхи старыхъ уголовныхъ законовъ.

Разд’Ьленхе уголовнаго права.

Одно изъ важн'Ьйшихъ и богат’Ьйшихъ сл'Ьдствхй разделенья
.этой науки есть раздЪленхе на положительное и филоссофское
(всеобщее, тоже естественное). — Это раздЪленхе принято почти
всеми и некоторыми такъ резко, что даже они обозначаютъ
каждую изъ этихъ частей особеннымъ именемъ, а именно:
такъ называемое уголовное естественное право они называютъ
ЗЪгаЬесЫз УУхззепесЬаИ, а положительное — 81га!§езе12 Кшхбе.
Мы не станемъ спорить о содержанхи естественнаго уголовнаго
права при несказанномъ множестве значенхй этаго слова и
при большой разности мненхй техъ, которые оное принимаютъ;
да и вопросъ о существованхи или не существованхи онаго
совпадаетъ съ изследованхями о высшихъ филоссофскихъ нача-
лахъ уголовнаго права. Но по причине многихъ ошибокъ,
' которыя нераздельны съ этимъ разделенхемъ, нужно здесь
заметить следующее. Филоссофхя не можетъ быть рассматри-
ваема, какъ источникъ, которымъ можетъ пользоваться судья
въ практическомъ уголовномъ праве, еще менее возможно изъ
одного разсудка, абстрактно отъ всехъ положительныхъ и
историческихъ данныхъ, и выводами изъ а ргхогх найденнаго
основнаго положенхя составить систему практическаго законо-
.дательства. — Чрезвычайная важная и опасная ошибка, кото-
рая повела къ самымъ губительнымъ следствхямъ, есть: эти
чисто субъективный системы или просто вносить въ положитель-
ное законодательство и стараться дать имъ видъ источника,
или делать притязанхя на положительное право, применяя
оное по этимъ такъ называемымъ филоссофскимъ (между собою
столь различнымъ) системамъ уголовнаго права. Въ новейшее
время поэтому укоренилось понятхе, что таковое положитель-
ному противуположное право, изъ разума выведенное или, какъ
его называли, а рпоп найденное наукообразно, совершенно не
есть действительность и только въ томъ отношенхи имеетъ
значенхе, что это есть ошибка, причина которой находится
въ тогдашнемъ времени. Филоссофхя права имеетъ задачею
узнавать и постигать разумное въ своемъ проявления, т. е.
субъективный разумъ человека соединить съ объективно ра-
зумнымъ; и поэтому филоссофтя права не только не можетъ
отделиться отъ историческихъ началъ, но напротивъ они то и
составляюсь ея необходимой субстратъ и матерпо, которой она
должна заниматься и филоссофски расположить. — И такъ,
ежели филоссофскхя занятхя, особенно уголовнымъ правомъ,
хотятъ называть филоссофское уголовное право, то противъ
названия столько же можно сказать, сколько и противъ самой
вещи. Только должно бы было уничтожить совершенно много-
значущее и такъ часто дурно понятое выражеше естественнаго
права, ибо историческое право въ извЬстномъ значенхи есть
тоже естественное. Другое, происшедшее отъ источниковъ уго-
ловная права, раздЬленхе есть на общее Германское и осо-
бенное (отдЬльныхъ Германскихъ государствъ) уголовное право.
При этомъ намъ представляется вопросы существуетъ ли еще
общее Германское уголовное право послЬ раздробленхя (1806)
Германского] государства и послЬ того, какъ въ большей части
новыхъ Германскихъ государствъ образовались отдельный
уголовный законодательства, обнимаюшдя все уголовное право
или части онаго. На этотъ вопросъ вЬрнЬе всего можно отве-
тить, различивъ различный значенхя названия общего права.
Ибо, когда государственная власть прекратилась, не могутъ
существовать тоже никакхе связывающее государственные за-
коны. Но ежели эти законы дЬйствуютъ въ отд'Ьльныхъ госу-
дарствахъ, въ которыхъ удержались древнее источники, то
эти последнее могутъ, продолжая действовать, быть разсматри-
ваемы, какъ общее право. —

Но такъ какъ при настоящемъ положенеи уголовнаго зако-
нодательства въ Германеи каждое отдельное государство съ
некоторыми исключенеями имеетъ свое собственное уголовное
законодательство или въ скоромъ времени его получить, то
общее право существуетъ только въ томъ отношении, когда
подъ этимъ понимаютъ общее историческое основанее и недавно
прошедшее древнее положенхе, изъ котораго образовались
частныя законодательства, которыя во многомъ сходятся и
всеобпця основный положешя большей частью повторяютъ.
РаздЬленхе права на писанное и исписанное зависитъ тоже отъ
источниковъ и отъ прежде бывшая раздЬленхя уголовнаго права
на ]пз роепа!е, риЬНсшп е! рпуайгт1 (смотря по тому, отно-
силось ли оно къ преступленхямъ непосредственныхъ Импер-
скихъ чиновниковъ, или нЬтъ) нынЬ не употребительно, ибо
не существуетъ уголовнаго права Германскаго союза надъ
своими сочленами. Что касается до распредЬленхя къ области
права принадлежащей матерш, то нынЬ въ учебныхъ и закон-
ныхъ книгахъ обыкновенно распредЬляется такъ, что уголов-
ное судопроизводство отдЬляется отъ уголовнаго права; по-
слЬднее раздЬляется на всеобщую и особенную часть. Первая

1 [право уголовное, общественное и частное]
отнюдь не есть только филоссофское уголовное право, но она
содержитъ и положительное, вообще ко всемъ преступленхямъ
и наказанхямъ относящееся ученхе; последняя же обнимаетъ
ученхе о[бъ] отдельных* преступлешяхъ, т. е. о ихъ содержа-
нт, наказании и прочихъ особенностяхъ.

Эти разд'Ъленхя равно неизвестны какъ Римскимъ источни-
камъ права, такъ и С. С. С.1 но они встречаются въ новыхъ
уложенхяхъ. Мы будемъ держаться тоже этого разделенхя при
настоящемъ изложены уголовнаго права; заметимъ однаког
что при представлены общаго ученхя должно быть старательно
устранено генерализированхе или растягиванхе всеобщихъ пра-
вилъ на все отдельный преступленхя.

1 Может быть, надо читать: С. I. С. т. е. СопзШШюп СпгшпаИз Са-
гоИпа [Корпус законов гражданского права.]
хт.

[ТРИ ОТРЫВКА О МУЗЫКЕ.]

[*ОТРЫВОК I.]

ВРЕМЕННАЯ МЕТОДА ДЛЯ ИЗУЧЕНЫ МУЗЫКИ.

Музыка есть выраженхе отношенхя звуковъ между собою по
пространству и времени и силе; следовательно познаше музыки
состоитъ въ познанхи способа выражешя звуковъ по простран-
ству и времени, т. е. познанхе выраж[енхя] интерваловъ между
звуками по пространству и по времени и по силе. — Для этаго
нужно больше читать ноты хорошихъ сочинителей, съ вели-
ч[айшимъ] вниманхемъ стараясь сейчасъ же ихъ запомнить и вос-
произвести и слушать, стараясь написать ихъ. — Но для того,
чтобы воспроизвести на какомъ то ни было инструменте извест-
ные звуки, надо иметь известную привычку въ пельцахъ,
которая прхобретается не инымъ чемъ, какъ частымъ повторе-
нхемъ того места, которое кажется труднымъ. Для того же
чтобы выражать, надо иметь известный познанхя въ отноше-
нии музыкальной что называется композицхи, состоящей въ
последованш звуковъ въ отношении времени, пространства
и силы. — Музыка выражается для насът ремя способами,
имянно: на бумаге, на инструменте и для нашего уха; сле-
довательно, чтобы знать музыку, надо знать эти все три спо-
соба выраженхя и уметь выраженное однимъ способомъ пере-
давать другимъ, не выпуская изъ виду пространства, времени
и силы, имянно.

1)	Съ письма передавать на инструментъ. Для этаго нужна
особенная привычка и ловкость въ рукахъ, приобретаемая
частымъ повторенхемъ этаго способа упражненхя и въ особен-
ности трудностей. 2) Съ письма слышать. Это знанхе приобре-
тается чтенхемъ нотъ безъ инструмента и потомъ поверкою. —
3) Съигры писать. Это знанхе прхобретается привычкою отли-
чать интервалы и скоро писать ноты съ уха. — 4) Съ игры
слушать. Это всякой можетъ. 5) Съ уха играть. Это прхобре-

Л. Н. Толстой, т. 1.

16
тается терпЪливымъ отыскиванхемъ изв'Ьстныхъ мотивовъ на
инструменте: сыгравъ1 раза два неизвестный ноты, стараться
сыграть наизусть. 6) Съ уха писать. Для этого нужно делать
тоже самое, что и для 5), только вместо игры писать. —

[♦ОТРЫВОК II.]

Знанхе музыки — субъективное и объективное. Объективное
есть знанхе теорхи музыки, т. е. основныхъ началъ. Субъек-
тивное разделяется на знанхе правилъ музыки и на знанхе вос-
произведенхя музыки. Начало музыки есть способность выра-
зить какую нибудь музыкальную мысль. —

Музыкальная мысль есть соедин[енхе] звуковъ, составляющее
одно целое, имеющее начало и конецъ. —

Мысли эти выражаются на какомъ нибудь инструменте. Для
облегченхя изобретено выраженхе музыкал[ьныхъ] мыслей на бу-
маге, не составляющее собственно] музыки, но посредствую-
щее] выраженхе оной.

Способность составлять музыкальную] мысль называется
фантазхей, способность понимать эту мысль заключается въ пра-
вильномъ устройстве] уха и въ присутствхи что называемся]
музыкальнаго чувства.

Музыкал[ьнымъ] чувствомъ называется способность воспри-
нимать муз[ыкальную] м[ысль] такъ, чтобы не разстроивать
въ душе единство оной. —

Способность передавать музыкальную] мысль зависитъ 1) отъ
муз[ыкальной] памяти, 2) отъ упражненхя или изученхя му-
зыки, т. е. смотря отъ того, передается ли мысль прямо въ му-
зыке или въ письме.

И такъ субъективное] изученхе музыки [состоитъ] 1) въ раз-
виты способности фантазхи, 2) въ развиты музык[альнаго]
ума и чувства, 3) въ развиты: а) музыкальной памяти и Ь) въ
способности играть на какомъ либо инструменте, петь или
писать музык[у].

3-е Отделенхе.

1-я часть

Развитхе музыкальной памяти.

2-я часть

1-е. Выраженхе мысли на инструменте
(Школы всехъ инструментовъ и пенхя)
Школа фортепхано.

2.	Выраж[енхе] мыс[лей] въ письме.

(Генералъ Васъ)

1 Написано: сыграть.
3.	Развитхе способности передавать какъ на инструмент^4
такъ и въ письм-Ь изъ головы, т. е. изъ памяти музыки и памяти
письма. ---

И съ письма на инструмент^ и обратно.

4)	Упражненхя.----

Отношенхе звуковъ въ отношенхи силы.— •

Отношенхе это можетъ быть безконечно. При каждомъ ввукЬ
употребляется различная степень силы. - - •

Разделить можно на пять степеней: ровно, кртьпко, очень
кртьпко, слабо, очень слабо, Такъ [же] какъ для опред’Ьленхя
прост[ой] [высоты звука употребляется] камертонъ, для вре-
мени метр ономъ, для силы особый инструмента, ударяющхй
по клавишамъ ровно,---------

Щучеше м^ьиш

Изученхе сочиненхя — на [ ?] три. - - - -

1)	Правила общхя касательно отноше[нхя] по пространству
и соедине[нхя] звук[овъ]. —Генералъ бась,

2)	Правила общхя карательно] отнош[енхя] по времени
Ритмъ.

3)	правила общхя касательно отнош[енхя] по сил*Ь. Аксен-
туацъя.---------------

Отношенхй вс'Ьхъ родовъ можетъ бы[ть] безчисленное мно-
жество, принято же по пространству 7, по времени [7 неразобр.\
по сил^ 5.—

По времени вообще (движенхе быстрое и тихое) и особенное,
т. е. каждая нота относительно] другой можетъ дробиться до
безконечно[сти], принято же до 1/б4. — Для разсчета принято
д’Ьленхе на такты, т. е. равный части по времени.

Для оэначенхя въ письм'Ь собственГно] звуковъ наилу чше
принять буквы, для времени — цифры, ставя подъ каждой
нотой, какъ д'Ьлеше:

3 I д1118 2 I 1 1 I
Т | ~8~ 4 | 4 4 |

Для означетя силы надъ или подъ каждой нотой или ни-
скольким^] ставить одну черт[у] для 1 степени], 2 — для
второй и такъ далее, если больше ровного — одна черта на
верху или две, мен’Ье, — внизу.

[♦♦ОТРЫВОК III.]

ОСНОВНЫЯ НАЧАЛА МУЗЫКИ И ПРАВИЛА
КЪ ИЗУЧЕН1Ю ОНОЙ.

1850 [г.] 14 1юня.

Опред’Ьленхе музыки.

Музыка есть совокупность звуковъ въ двоякомъ отношенииг
1) въ отношении [къ] пространству, 2)въ отношены [къ] времени.
Пространствомъ между двумя или нисколькими звуками я на-
зываю степень быстроты колебанхя воздуха отъ какой либо
причины разс'Ъчешя онаго. Причина понятхя о пространстве,
есть движете, движете же необходимо требуетъ понятхя
о какихъ либо пунктахъ или моментахъ. Въ пространстве
музыкальномъ эти два момента суть верхтя и нижтя ноты,,
октавы и пр. — отъ до до до и отъ ре до ре. Пространство мо-
жетъ представить себе всякш человекъ неограниченное; по-
этому человекъ можетъ себе представить неограниченное число
октавъ. Въ действительности же пространство это ограничи-
вается различно: частью самымъ устройствомъ человгЬческаго
уха, частью устройствомъинструмента; такъ наприм^ръ, флейта,
имеетъ пять октавъ; скрипка и вхолончель отъ 6 до 9; форто-
шано, смотря по времени устройства, отъ 4-хъ до -7.

Временемъ между двумя или несколькими звуками я называю
меру протяжетя оныхъ......Равно какъ поняые пространства

требуетъ понятая о движенш отъ одного момента къ другому, так
и понятхе времени требуетъ понятхя объ этихъ двухъ моментахъ..

Въ музыкальномъ отношены эти два момента будутъ началомъ
и концомъ какой либо музыкальной мысли. Такъ, какъ и про-
странство, человекъ можетъ себе представить время неограни-
ченнымъ. Въ действительности же ограничивается частью
свойствомъ фантазш и устройствомъ инструмента. Такъ напр.:
на инструментахъ, изъ которыхъ извлекается звукъ посред-
ствомъ смычка, и па инструментахъ, духовыхъ протяженхе
звука зависитъ отъ играющаго. На инструментахъ же, изъ
которыхъ извлекается звукъ черезъ прикосновете къ струнамъ
пальцемъ или другийъ какимъ орудхемъ. какъ то фортошапо,.
гусли, цымб’ала й т. д., звукъ зависитъ не отъ играющаго, а
отъ доброты инструмента.
ОпредЬленхе музыки.

Музыка есть совокупность звуковъ, поражающихъ нашу
'способность слуха въ троякомъ отношенш: 1) въ отношенш
пространства, 2) въ отношенш времени, 3) въ отношенш силы.

17 Декабря. Слово музыка имЬетъ троякое значеше: 1) оно
означаетъ фактъ и въ этомъ случай опред'Ьлеше оной преды-
дущее, 2) музыка есть наука п въ этомъ случаЬ это есть знанхе
законовъ, по которымъ соединяются звуки въ троякомъ отно-
шенш, 3) музыка есть искуство, посредствомъ котораго соеди-
няются звуки въ сихъ трехъ отношешяхъ. Есть четвертое зна-
чеше музыки — значеше поэтическое. Музыка въ этомъ смысл’Ь
есть средство возбуждать черезъ звукъ извЬстныя чувства
или передавать оныя.

Музыкальной Анализъ.

Для настоящаго изучешя музыки я нахожу необходимымъ для
учащагося послЬ изучешя первыхъ правилъ музыки, т. е. нотъ
и интерваловъ, темпа и аксентуацш, анализировать музыку, т. е.
смотря по тому, какую часть музыки кто прошелъ, разсматри-
вать музыкальное сочиненхе въ отношении] правилъ науки; для
того же, кто прошелъ полный курсъ науки музыки, анализиро-
вать музыку слЬдующимъ образомъ:1 1) въ отношенш простран-
ства]— отдельно всякхй звукъ, т. е. какой интервалъ состав-
ляетъ одинъ звукъ съ тоникой, 2) въ отношенш времени —
отдельно всякхй звукъ въ отношенш къ всему такту, т. е. ка-
кую составляетъ звукъ часть всего такта, 3) въ отношен, силы,
какую степень каждый звукъ им’Ьетъ въ отнош[енш] означенной
общей [для] всей пьесы степени силы. Это будетъ составлять,
такъ сказать, смыс[лъ] граматической — низппй.

Высшая степень анализа: 1) въ отн[ошенш] пространства]
разсматривается ходъ соединения звуковъ, т. е. аккорд[овъ],
соблюдая правила и раздЬлешя, принятыя при аккордЬ.

Въ отн[ошенш] време[ни] разсматривает[ся] отношение зву-
ковъ во времени между собою. Правилъ не существуетъ.

Въ отноше[нш] силы разсматрив[ается] отношение] звуковъ
по силЬ между собою. Правилъ не существуетъ.

3) Степень разбора высшая есть та, гдЬ разсматриваются
всЬ переходы отъ одной тоники къ другой, отъ одного темпа
къ другому, отъ одной аксентуацш къ другой. Для каждаго
рода Анализа я изобрЬлъ выраженхе не словесное, но знаками,
которое для упражняющихся будетъ переводъ, такъ что, чтобы
перевести, нужно будетъ понимать, что переводить. —

; 1 При этомъ анализЬ нужно только разсматривать мотивъ и ежели
соединены нисколько мотивовъ, то каждый порознь.
*хп.

\у ДЛЯ ЧЕГО ПИШУТЪ люди.

1) Для чего пишутъ люди? Для того чтобы прюбр'Ьсть, кто
денегъ, а кто славы, а кто и то и другое; некоторые же гово-
рятъ, что для того, чтобы учить добродетели людей. Для чего
читаютъ люди, для чего они даютъ деньги и славу за книги?
Люди хотятъ быть счастливы; вотъ общая причина всехъ дЪя-
нхй. Единственный способъ, чтобы быть счастливымъ, есть
добродетель, следовательно благоразумно только читать и да-
вать славу и деньги1 те книги, которыя учатъ добродетели.
Какхя же эти книги? Догматическхя, основанный на началахъ
разума, и умозрительный, — другихъ здравый разсудокъ не
допускаетъ.

Но разве не полезны книги, которыя, изображая изящно
добродетель, действуютъ примеромъ? Почти все согласны
подъ добродетелью разуметь подчинение страстей разсудку*
Поэты же и романисты, историки и естественники, вместо того
чтобы развит!емъ разсудка склонять людей къ разсудительнымъ
поступкамъ, развиттемъ страстей склоняютъ его къ деятямъ
безразсуднымъ. Скажутъ, что естественный науки необходимы
для удобствъ частной жизни. Но разве удобства частной жизни
способствуют къ развитхю добродетели? Ни мало; напротивъ
они еще более подчиняютъ насъ страстямъ. —

Конечно, все имеетъ свою пользу. Доказано, что для чело-
века полезно существованте блохи, которая его кусаетъ, но
есть польза объективная, которую лучше назвать необходи-
мымъ вл[1ян1емъ?], и польза субъективная. Про нее то я и
говорилъ. —*

1 Слова: и давать славу и деньги вписаны после сверху и нарушили строй
фразы.
*хш.
о молитвъ.

Только люди пожилые, семейные и не им’Ьюпце постоян-
ныхъ отношешй съ светской молодежью нынЪшняго века,
могутъ не знать, что большая часть этой молодёжи ни во что
не верить, и удивиться, что я разделяю ее на разряды; но
исключая этихъ почтенныхъ особъ, все согласятся со мной,
что нев'Ьрхе глубоко пустило свои корни въ современное моло-
дое покол'Ьше высшаго круга и такъ распространилось, что
страшно подумать о участи, которая предстоитъ нашему оте-
честву; ежели справедливо — что въ ходе образовали высппй
классъ ведетъ за собою низппе. —

Есть три основанхя нев'Ьртя: умствоваше, тщеславхе и сла-
бость; согласно съ этимъ разд'Ьленхемъ существуетъ и три раз-
ряда нев’Ьрующихъ — умствователи, тщеславные и слабые. —
Къ первому разряду принадлежать люди, одаренные сильнымъ
умомъ и большою энергаею. Они чувствуютъ такую непреодо-
лимую потребность подводить все подъ неумолимые законы
разсудка, что не могутъ не опровергнуть законовъ релипи,
основанныхъ на вере и откровении. — Зач'Ъмъ дана имъ воз-
можность мыслтю опровергать эти законы? Зач*Ьмъ должны
они пройдти черезъ мучительное состоянге сомнЗяпя и неиз-
вестности? Это — вопросы, на которые не дано отвечать чело-
веку. — Все, что можетъ онъ сказать, это то, что они менее
виновны, чемъ несчастны —• они невольно, более чемъ не-
вольно — съ ужасомъ видятъ, какъ разрушается то, что было
ихъ опорой; но неведомая, непреодолимая сила влечетъ ихъ
къ разрушентю. — Этаго разряда неверуюпце существовали
всегда и везде; и, большей частью подъ старость, когда съ
годами уменьшается энёрпя и потребность къ размышлензю,
они съ раскаянхемъ возвращаются къ религш. — Къ третьему
разряду принадлежать все те, которые по слабости ума и воли
и изъ подражанхя покорствую[тъ] передъ мненхемъ большин-
ства, перестаютъ исполнять догматы Христхянской релипи и
наконецъ совершенно верить въ нее. — Число неверующихъ
вс’Ьхъ разрядовъ такъ велико, [что] они составляютъ большин-
ство въ кругу молодёжи.—Где устоять молодому мальчику
противъ общественнаго мн'Ьшя — онъ боится въ душе, чув-
ствуетъ, что д'Ьлаетъ дурно — онъ и радъ бы перекреститься,
но на него смотрятъ, ему угрожаетъ ближайшая опасность —
опасность, которая сильнее всего д'Ьйствуетъ на молодую
душу—насмешка, дурное мнЬнте людей, которыхъ онъ вы-
бралъ своими образцами, съ которыми онъ не можетъ не быть
въ безпрестанныхъ сношентяхъ. —

Вся вина этихъ людей состоитъ въ молодости, слабости и
тщеславш. — Брось ихъ судьба въ кругъ людей добродЪтель-
ныхъ, они были бы добродетельны — они попали въ кругъ
невЪрующихъ и стали такими же. —

Ко второму разряду принадлежать те, которые, завлечен-
ные умствованхями и философскими теорхями (которыя романы
сделали доступными для всехъ) променяли Христхянсктя ве-
рованхя, внушенный имъ съ детства, на пантеистическхя идеи,
замысловатыя предположения остроумныхъ писателей или соб-
ственнаго изобрЬтешя. — Каждый изъ нихъ составляетъ свою
особую религию, не имеющую ни последовательности, ни
основангя, но сообразную съ своими страстями и слабостями.
Они верятъ тому, что имъ нравится, отвергаютъ то, что тяжело
для нихъ, жертвуютъ прежними верованхями, для того чтобы
потешить свое мелочное самолюбие, — блеснуть передъ дру-
гими и передъ собой поэтической или остроумной выдумкой
и на развалинахъ религш построить храмъ своему тщеславию
и слабостямъ. — Смотря по большей или меньшей гибкости
и способ ....
{ОПЫТЫ ХУДОЖЕСТВЕННОГО ХАРАКТЕР А.]

*Х1У.

«САНТИМЕНТАЛЬНОЕ ПУТЕШЕСТВ1Е ЧЕРЕЗЪ
ФРАНЦ1Ю И ИТАЛИЮ». 1

[Перевод Стерна.]

«Это дело», сказалъ я, «лучше решили бы во Францш». —
— «А вы были во Францш?» сказалъ мой собесЪдникъ, обра-
тившись ко МН’Ь съ видомъ самаго учтиваго торжества. —
«Странно», подумалъ я, разбирая это дело съ самимъ собою,
«что плаванхе на пространстве двадцати одной мили, потому что,
положительно, больше не будетъ отъ Дувра до Кале, можетъ
дать человеку такхя права. — Я ихъ разсмотрю» ... Итакъ,
оставивъ споръ, я прямо пошелъ на мою квартиру, сложилъ
полдюжины рубашекъ и пару черныхъ шолковыхъ штановъ.
«Фракъ, который на мне», сказалъ я, посмотр’Ьвъ на рукава,
«сойдетъ»... и взялъ место въ Дуврскомъ дилижансе. И такъ
какъ корабль отправлялся въ девять часовъ следующего утра,
въ три я сид^лъ за моимъ обедомъ, изъ цыплячьяго фрикасе,
такъ неоспоримо во Францш, что ежели бы я въ ту же ночь
умеръ отъ разстройства въ желудке, целый светъ не могъ бы
остановить действхя йгойз сГаиЬаше:1 2 мои рубашки, черная
нара шолковыхъ штановъ, чемоданъ и все пошло бы къ королю
Францш, — даже этотъ маленькой портретъ, который я такъ
долго носилъ и такъ часто говорилъ тебе, Элиза, что я унесу
-съ собою въ могилу, сорвали бы съ моей шеи! Невеликодушно!

Отбирать вещи неосторожнаго путешественника, котораго
ваши же подданные заманили на свою сторону. — Ей Богу,
Государь, это нехорошо! Темъ более нехорошо и темъ более
верно мое замечание, что вы владетель народа столь образо-

1 Путешествхе это не окончено и простирается не дальше посещенхя
его ЗПона.

2 Путешествие это было предпринято въ 1762 году. Франция находилась
въ войн-Ь съ Англхею. [дгоИз (ГаиЬахпе — закон, по которому имущество
иностранца, умершего во Франщи, составляло собственность короля.]
ваннаго, столь учтиваго и столь известного нежностью своихъ
чувствъ и прекрасными наклонностями. —

И только что я поставилъ ногу на ваши владенхя»........

Кале.

Когда я кончилъ свой обедъ и выпилъ за здоровье Француз-
ского короля, чтобы успокоить себя въ томъ отношенхи, что
я не чувствую противъ него злобы, а напротивъ — высокое
уваженхе за его человеколюбивый характеръ, я всталъ на
палецъ выше отъ этого примиренхя. —

«Нетъ»,— сказалъ я—«родъ Бурбоновъ ни въ какомъ слу-
чае нельзя назвать жестокимъ родомъ: они могутъ быть
обманываемы, какъ и все; но есть какая то нежность въ ихъ
крови». Убедившись въ этомъ, я почувствовалъ особеннаго
рода теплоту на моей щеке, приятнее и нежнее, чемъ то могла
произвести бутылка бургонскаго, которую я выпилъ и которая
стоила по крайней мере два ливра. «Боже веемо гущхй!» ска-
залъ я, оттолкнувъ въ сторону мой чемоданъ: «что же такого
есть въ благахъ сего м!ра, что разжигаетъ наши умы и заста-
вляетъ столько добросердечныхъ братьевъ ссориться между
собою такъ жестоко, какъ мы это делаемъ?»

Когда человекъ въ мире съ другими людьми, самый тяжелый
металлъ кажется легче пера въ его руке! Онъ вынимаетъ свой
кошелекъ, держитъ его открытымъ и не завязаннымъ, какъ
будто ищетъ предмета, съ которымъ бы разделить его. Сделавъ
это, я почувствовалъ расширение каждой жилы въ моемъ теле—
артерхи все бились такъ прхятно — въ одно время, и все силы,
которыя поддерживаютъ нашу жизнь, исполняли свою обязан-
ность такъ незаметно, что самая начитанная ргёсхепзе1 во
Францхи со всемъ ея матерьялизмомъ не могла бы назвать
меня машиной. —

«Я убежденъ», сказалъ я самъ себе: «я опровергнулъ бы ея
сгейо».1 2 Прибавленхе этой мысли въ это время возвело мою
натуру на высочайшую ступень — я былъ уже примиренъ со
всемъ светомъ; а это побудило меня заключить окончатель-
ный миръ и съ самимъ собою. —

«Теперь, будь я король Францхи», воскликнулъ я: «какая
удобная минута для сироты просить у меня чемоданъ своего
батюшки!»

Кале. ,
Монахъ.

Не успелъ я произнести этихъ словъ, какъ бедный монахъ
ордена св. Франциска взошелъ въ комнату просить что нибудь
для своего монастыря. —

1 [жеманница]

2 [веру-]
Никто не хочетъ, чтобы его добродетели были игрою слу-
чая — 8е<1 поп дпоас! Ьапс — какъ бы то ни было —; но такъ
какъ нетъ правильнаго разсуждешя о приливахъ и отливахъ
хороша го и дурного расположешя нашего духа, можно пред-
положить, что они зависятъ отъ техъ же самыхъ причинъ,
какъ и приливы и отливы моря — право намъ не обидно бы
было допустить это; по крайней мере что до меня касается, я
уверенъ, я бы былъ более доволенъ, ежели бы про меня ска-
зали, что я имелъ дело съ луною, въ которомъ не было ни
стыда ни гр^ха, чемъ говорили бы про мой собственный сво-
бодный поступокъ, въ которомъ было бы то и другое. —

Но какъ бы то ни было, только что я взглянулъ на него я по-
чувствовалъ, что мне предопределено не дать ему ни копейки;
сообразно съ этимъ, я положилъ кошелекъ въ карманъ — засте-
гнулся, оперся болёе на центръ своей тяжести и важно подошелъ
къ нему: я боюсь вспомнить, но мне кажется, было что то отталки-
вающего въ моемъ взгляде: его лицо еще теперь передъ моими гла-
зами, я думаю, въ немъ было что то заслуживающее лучшего. —

Монаху, сколько я могъ судить по его плешивой голове и
редкимъ седымъ волосамъ на вискахъ, было около семидесяти;
но судя по глазамъ и тому роду огня, который былъ въ нихъ,
и который, казалось, былъ умеренъ более учтивостью, чемъ го-
дами, ему было не более шестидесяти. Истина была между обо-
ими предположениями. Ему верно было шестьдесятъ пять. —

Вообще его видъ и поза, не смотря на то, что морщины по-
крыли его лицо, какъ казалось, прежде времени, подтверждали
это предположенте.

Это была одна изъ техъ головъ, которыя такъ часто писалъ
Гвидо — нежная, бледная, проницательная — безъ обыкно-
веннаго такого рода людямъ выражения грубаго и самодоволь-
ная невежества; онъ не смотрелъ въ землю; напротивъ, взоръ
его былъ устремленъ впередъ и, казалось, онъ смотрелъ на что
то, находящееся вне этого мхра. Какимъ образомъ бросило
Небо эту голову на плечи монаху его ордена, знаетъ лишь оно
само; но она лучше бы пристала брамину, и ежели бы я встре-
тилъ ее въ долинахъ Индостана, я бы почтилъ ее. —

Остальной видъ его наружности можетъ быть переданъ въ
несколькихъ чертахъ. Легко можно было обозначить его; по-
тому что въ немъ не было ничего ни привлекательнаго, нн
другого, исключая того, чтд выражеше делало такимъ: онъ
былъ худъ, щедушенъ, ростомъ немного выше обыкновеннаго;
фигура его не теряла общаго выражентя достоинства отъ
складки впереди; но это было положен!е просителя; какъ те-
перь представляется онъ моему воображению, онъ этимъ более
выигрывалъ, чемъ проигрывалъ. —

Сдёлавъ въ комнате три шага, онъ остановился и положилъ
левую руку на грудь (въ правой онъ держалъ большой белый
посохъ, съ которымъ онъ странствовалъ). Когда я вплоть
подошелъ къ нему, онъ ввелъ себя маленькимъ разсказомъ о
нуждахъ своего монастыря и бедности своего ордена, — онъ
сд'Ьлалъ это такъ просто, такъ мило и такая скромность видна
была въ его лпц’Ь и взглядахъ, что надо было мнЬ быть закол-
довану, чтобы не быть тронуту этимъ. —

с. Н’Ьтъ, была лучше причина: мнЬ было предопределено не
дать ему ни коп’Ьйки. —

Монахъ.

Кале.

«Да7 это правда», сказалъ я, отвЬчая на его поднятие глазъ
кверху, которымъ онъ заключилъ свою просьбу. — «Да, это
правда, помогай Богъ т’Ьмъ, которые не им^ютъ другой по-
мощи, какъ милосердие людей; но я боюсь, что милосердхе да-
леко недостаточно для столькихъ безпрестанныхъ и большихъ
требованхй, которыми утруждаютъ его». Когда я произнесъ
слова: «большихъ требованхй», взглядъ его упалъ на рукавъ
своей рясы — я почувствовалъ всю силу этого довода. — «Я
признаю это», сказалъ я — «грубое платье, и то одно въ три
года, скудная пища—вещь не важная; но дЬло въ томъ —
жалко, что и это добывается вашимъ орденомъ съ такими ма-
лыми усилхями, пользуясь частью, составляющей собствен-
ность хромыхъ, сл’Ьпыхъ, старыхъ и убогихъ. Узникъ, который
ложится на жалкую постель свою, ежедневно считая и пере-
считывая дни своего несчастхя, изнываетъ по этой-же части,
которую вы отнимаете у него. Ежели бы вы были ордена йе 1а
тегсх, вмЬсто того чтобы быть ордена св. Франциска, какъ
я ни б’Ьденъ, — продолжалъ я, указывая на свой чемоданъ,
«съ радостью былъ бы онъ открыть вамъ: для выкупа несчаст-
ныхъ». Монахъ поклонился МН’Ь. — «Но передъ всЬми другими»,
заключилъ я, «несчастные нашего отечества имЬютъ преиму-
щество; и я оставилъ тысячи, таковыхъ на нашемъ берегу».
Монахъ сд’Ьлалъ движенхе головой, которое ясно выражало
его сердечную мысль: «безъ сомн’Ьнхя не въ одномъ нашемъ
монастыр'Ь есть бЬдность, ее довольно во вс'Ьхъ углахъ этого
св’Ьта». — «Но мы различаемъ», сказалъ я, положивъ руку на
рукавъ его рясы въ отвЬтъ на его возраженхе: «мы различаемъ,1
добрый отецъ, т-Ьхъ, которые ’Ьдятъ хл'Ьбъ своихъ трудовъ, и
т'Ьхъ, которые ’Ьдятъ хлЬбъ, прхобрЬтенный трудами другихъ,
имЬя совс’Ьмъ особый планъ жизни: жить въ безд'Ьйствхи и
нев'Ьжеств'Ь изъ любви къ Богу».

БЬдный Францисканецъ не сдгЬлалъ никакого возраженхя;
краска одну минуту покрыла его лицо, но не осталась. Каза-
лось, натура совершенно уничтожила въ немъ начало непрхяз-
ненности. Онъ МН’Ь не показалъ ея. Но выпустивъ изъ руки
посохъ, который упалъ на его плечо, и прижавъ съ выраженхемъ
покорности об-Ь руки къ груди, онъ удалился. —
Монахъ,
Кале.

У меня что то защемило въ сердцЬ въ ту самую минуту, какъ
онъ затворилъ за собою дверь. Пфа! сказалъ я три раза сряду,
стараясь принять видъ беззаботности; но я не могъ этого сдЬ«
лать; каждый неприятный слогъ, произнесенный мною, пред-
ставлялся опять моему воображенхю.

Теперь я разсуждалъ, что я не им'Ьлъ никакого права на
б'Ьднаго Францисканца; я могъ отказать ему, но одинъ отказъ
долженъ былъ быть достаточно непрхятенъ безъ прибавления
неучтггаго разговора. Я воображалъ себЬ его с'Ьдые волосы,
прхятное лицо его, казалось, было опять передо мною и учтиво
спрашивало меня: какую сд'Ьлалъ я вамъ обиду? и за что вы
со мною такъ обошлись?» Я двадцать ливровъ далъ бы за адво-
ката. — «Я очень дурно поступилъ», сказалъ я самъ себ'Ь,
«но я только что начинаю свое путешествхе — впродолженш
его я постараюсь выучиться хорошему обхождешю». —

Ьа бёзоЬИ^еапЪе.

(Неодолжительная.)

Кале.

Состоянхе человека, недовольнаго самимъ собой, им'Ьетъ
выгоду въ томъ отношенш, что ставить въ наилучшую настроен-
ность духа для совершенхя покупки; и такъ какъ теперь нельзя
путешествовать черезъ Францхю и Италхю, не им-Ья своего
экипажа, а природа всегда побуждаетъ къ избранию удобн'Ьй-
шаго средства, я вышелъ на каретный дворъ, что бы нанять
или купить что нибудь въ этомъ родЪ для моего употребления:
старая бёзоЬП^еапЬе въ самомъ дальнемъ углу двора съ перваго
взгляда привлекла мое внимаше; я тотчасъ же взошелъ въ нее
и найдя ее совершенно удовлетворительной, я вел'Ьлъ сторожу
послать ко мнЬ Мопз. Веззепх, хозяина отеля. Но Мопз. Беззехп
былъ у вечерни. И чтобы не сойдтись лицомъ къ лицу съ Фран-
цисканцемъ, котораго я вид'Ьлъ на другомъ конц’Ь двора въ
разговор'Ь съ какою то барыней, которая только что пргЬхала
въ гостинницу, я задернулъ тафтяную стору между нами и,
решившись писать мое путешествхе, вынулъ перо и черниль-
ницу и сталъ писать предисловхе въ бёзоЬИ^еап^е.

Предисловие въ бёзоЬИ^еап-Ье,

Должно быть, уже было замечено многими перипатетиче-
скими философами, что природа своей неоспоримою властью
положила известные пределы, которыми ограничила м'Ьру не-
прхятностей для человека* — Она исполнила это удобнейшимъ
и покойнейшим* образомъ, положивъ ему между многими дру-
гими неотстранимыми обязанностями—работать для своего
удобства и переносить страданхя — дома. Тамъ только она снаб-
дила его всеми нужными предметами, для того чтобы делить
радость и уметь легче переносить часть той тяжести, которая
всегда и везде была слишкомъ тяжела для одной пары чело-
веческих* плечъ. Правда, мы одарены некоторою, несовер-
шенною способностью иногда распространять свою радость изъ
ея границ*, но св’Ьтъ такъ устроенъ, что отъ неспособности
изъясняться на другомъ языке, отъ недостатка связей и зна-
комствъ и отъ различхя воспитанхя, обычаевъ и привычек*,
мы столько встречаем* препятствхй въ сообщенхи нашихъ впе-
чатл'Ьнз.й вн'Ь нашей сферы, что даже эти препятствхя часто
равняются совершенной невозможности. — Изъ этаго следует*,
что перевес* сантиментальной торговли всегда противъ вы-
-Ьхавшаго изъ отечества искателя приключенш: онъ долженъ
покупать то, что ему почти совсем* не нужно, за ту цену, за
которую предлагаютъ; при обмене разговоровъ онъ долженъ
отдавать свой за первой попавшейся; и то его разговоръ никогда
не возьмутъ за свой безъ болыпаго для него убытка, безпре-
станно нужно ему менять кореспондентовъ и искать более
верных*. Не нужно много проницательности, чтобы угадать
его участь. — Это разсужденхе прямо и естественно приводить
меня къ моему предмету, и (ежели колебанхе этой йёзоЫх^еап^е
позволить мн’Ь) къ изложенхю началъ и основныхъ причинъ
путешествхй. —

Люди праздные покидают* свою родную сторону и отпра-
вляются путешествовать, подъ какимъ бы то ни было предло-
гомъ или предлогами, всегда по одной изъ этихъ главныхъ
причинъ: убогость тела, разстройство разсудка, неизбежная
необходимость. —

Первые два разряда включаютъ въ себя всех* путешествую-
щихъ по суше и по морю, и трудящихся изъ гордости, любо-
пытства, тщеславхя или сплина, съ безконечными подразде-
ленхями и сочетанхями. — Третхй классъ включаетъ въ себя
все легхоны странствующихъ мучениковъ; въ особенности къ
этому разряду принадлежать : путешественники,отправляющхеся
по преимуществу духовенства,1 преступники, путешествуюпце
подъ присмотромъ губернаторовъ по уголовнымъ деламъ, моло-
дые баричи, высланные жестокостью родителей и опекуновъ
и путешествуюпце подъ предводительствомъ наставниковъ, ре-
комендованныхъ Оксфортомъ, Аберденомъ или Глазгофомъ.

Есть еще четвертый классъ путешественниковъ, но число ихъ
такъ незначительно, что они не стоили бы особаго отдела,

1 «ВепеШ; о! 111е с1ег$у» означает* исключительное право, существо-
вавшее еще въ прошлом* в'Ьк'Ь, духовенства быть судимым* только своими
духовными, а не местными судами.
ежели бы не требовалось соблюдать величайшую точность и
ясность въ сочиненхи такого рода для изб'Ьжаюя запутанно-
сти въ характерахъ.— Люди, про которыхъ я хочу говорить,
суть те, которые по разнымъ причинамъ и подъ разными пред-
логами переЪзжаютъ моря и проживаютъ въ иностранныхъ
земляхъ, съ целью сбить копейку; но такъ какъ они могли
бы избавить и себя и другихъ отъ большой части ненужныхъ
хлопотъ, собирая деньги дома, и такъ какъ причины, заста-
вляются ихъ путешествовать, гораздо разнороднее причинъ
другихъ путешественникевъ — я обозначу этихъ господъ подъ
общимъ назвашемъ—простыхъ путешественниковъ. Итакъ весь
кругъ путешественниковъ можетъ быть приведенъ къ сл4дую-
щимъ главамъ:

Праздные путешественники,
Любопытные путешественники,
Лгуны путешественники,
Гордые путешественники,
Тщеславные путешественники,
Одержимые сплиномъ путешественники;

Потомъ сл’Ьдуютъ путешественники по необходимости:
Преступные и вероломные путешественники,
Несчастные и невинные путешественники,
Простые путешественники;

И наконецъ, ежели позволите:

Сантиментальные путешественники;

я подразумеваю самого себя, который то же путешество-
валъ, и про котораго я сей часъ уведомлю, столько же по не-
обходимости и по желанхю путешествовать, какъ каждый изъ
какого бы то ни было разряда. Я въ полномъ ^бЬжденхи, что
мои путешествхя будутъ совершенно отличнаго рода отъ путеше-
ствий моихъ предшественниковъ, и потому я могъ бы требовать
совершенно особое местечко для себя одного; но это было бы
завладенхемъ правами тщеславнаго путешественника; желая
обратить на себя особое вниманхе, я это сделаю только тогда,
когда буду иметь на это другхя права кроме оригинальности
моего экипажа. Для моего читателя достаточно (ежели онъ былъ
путешественникомъ) очень мало изученхя и размышлёнхя, что-
бы найдти себе приличное место и положенхе въ моемъ ката-
логе — это будетъ шагъ къ познанхю самаго себя; и хотя въ
настоящее время въ немъ можетъ быть большая перемена; но
онъ не могъ не удержать оттенка или сходства съ темъ, что
онъ прхобрелъ и чемъ напитался въ своихъ путешествхяхъ.—

Тотъ, который первый вздумалъ пересадить бургундскую
лозу на мысъ Доброй Надежды (заметьте, это былъ Голлан-
децъ), и не мечталъ ’о томъ, чтобы пить на мысе тоже самое
вино, которое производила таже самая лоза на французскихъ
горахъ—онъ былъ слишкомъ флегматиченъ для этаго; но
верно онъ не могъ не надеяться пить по крайней м'ЬрЪ какой
нибудь родъ винной жидкости; но хорошей ли, дурной или по-
средственной, онъ понималъ очень хорошо, что это не зависитъ
отъ его выбора, но что-то, что называютъ судьба, должно было
решить его усп’Ьхъ; однако онъ надеялся на лучшее: въ этой
надежде и въ неумеренной уверенности на силу своей головы
и глубину своего благоразумхя, Мехи Нет1 могъ потерять то
и другое отъ своего виноградника и при открытия его наготы
сделаться посмешищемъ народа. Не тоже ли и случается съ
беднымъ путешественникомъ, плавающимъ по морямъ и разъ-
езжающимъ по почтовымъ дорогамъ всехъ просвещеннейшихъ
Государствъ земнаго шара, отыскивая познашя и открытхя?

Можно прхобрЪсть сведшая о наукахъ и открытхяхъ, путе-
шествуя по суше и по морю съ этою целью; но прюбресть
действительно полезный познашя — чисто случай. И ежели
даже искатель приключений, положимъ, успеетъ въ этомъ,
всетаки приобретенный запасъ надо употреблять съ осторож-
ностью и умеренностью, чтобы обратить его въ свою пользу.
Но такъ какъ судьба редко способствуетъ какъ прюбрете-
шямъ, такъ и приложению ихъ, то я того мнешя, что человекъ
ежели можетъ взять на себя жить довольнымъ, не отыскивая
заграницею сведешй и познашй, особенно ежели онъ живетъ
въ Государстве, которое не бедно ими, поступилъ бы весьма
благоразумно. Сколько разъ болело у меня сердце, следя за
безчисленнымъ множествомъ шаговъ, которые делаетъ любо-
пытной путешественникъ, отыскивая виды и открьгыя таюя,
который, какъ говоритъ справедливо Санхо Пансо Донкихоту,
прекрасно могъ бы видеть и дома. Теперь такое просвещенное
время, что нетъ ни одного угла въ Европе, куда бы не доста-
вали лучи просвещешя и где бы не обменивались они.

Просвещеше во всехъ отрасляхъ можно сравнить съ музы-
кой во всехъ Итальянскихъ улицахъ—имъ можно пользо-
ваться безплатно. — «Нетъ Государства подъ луною», — и Богъ
мне судья (потому что рано или поздно я дамъ ответь Ему
за эти слова), что я говорю это не изъ тщеславтя, — нетъ Госу-
дарства подъ луною, изобилующаго такимъ разнообразхемъ по-
знашй, и въ которомъ бы такъ ценили науки и дорожили ими,
страны, тДе бы можно было ихъ легче приобрести, где бы
искусства такъ поощрялись и такъ скоро доходили до совер-
шенства, народа, которому природа так мало способствовала
бы въ этомъ и наконецъ разсудокъ котораго находилъ бы более
пищи въ разнообразия характеровъ.

— Куда же вы идете, мои любезные соотечественники?». —
— «Мы только смотримъ на эту карету», отвечали они.

1 [Не вполне выдержанная голландская форма, означающая милости-
вый государь; надо: ппп Ьег.]
«Вашъ покорнейший слуга», сказалъ я, выскочивъ изъ нея,
и приподнявъ мою шляпу. — «Мы удивлялись», сказалъ одинъ
изъ нихъ, который, какъ я нашелъ, былъ любопытный путе-
шественникъ, «что производило колебанхе этой кареты?»—«Оно,
отв’Ьчалъ я холодно, —происходило отъ безпокойства человека,
пишущаго предисловхе».— «Я никогда не слыхивалъ», сказалъ
другой, который былъ просто путешественникъ: «о предисло-
вхи, писанномъ въ йёзоЫхдеап^е».—«Да, — сказалъ я, — оно
лучше бы ВЫШЛО ВЪ УХЗ & УХ8». 1

Но такъ какъ Англичанинъ путешествуетъ не для того,
чтобы видеть Англичанъ, я удалился въ свою комнату. —

Кале.

Я зам’Ьтилъ, что что то затемняло коридоръ бол’Ье, чемъ то
могла произвести моя особа, подходя къ своей комнате; это
действительно былъ Мопз. Веззехп, хозяинъ отеля; онъ только
что пришелъ отъ вечерни, и съ шляпой подъ мышкой слЪдовалъ
за мною, напоминая мне, что я его требовалъ. — Писанное
предисловие въ (1ёзоЫ1§еап1е совершенно разочаровало меня
отъ нее; и Мопз. Веззехп, говоря про нее, пожалъ плечами такъ,
что ясно было: этотъ экипажъ ни въ какомъ случае не могъ
мне годиться; я тотчасъ вообразилъ, что онъ принадлежитъ
какому нибудь невинному путешественнику, который, возвра-
тившись домой, положился на честь Мопз. Веззехп, поручивъ
ему взять за него что можно. — Четыре месяца эта карета
стояла уже въ углу двора Мопз. Веззехп, сделавъ кругъ Ев-
ропы. — Выехавъ съ того же места и сильно пострадавъ на
горе Цениса, она ничего не выиграла въ этихъ приключенхяхъ,
и темъ менее выиграла стоянхемъ столькихъ месяцевъ въ жал-
комъ положении въ углу каретнаго двора Мопз. Веззехп. —

Но что много про это говорить; однако можно сказать не-
сколько словъ — когда несколько словъ могутъ облегчить
тяжесть горя, я ненавижу человека, который скупъ на нихъ. —

«Будь я теперь хозяиномъ этого отеля», сказалъ я, положивъ
указательный палецъ на грудь Мопз. Веззехп: «я бы всячески
старался сбыть эту (1ёзоЫх§еап1е — она безпрестанно делаетъ
вамъ упреки, когда вы проходите мимо ея». — «Мои Вхен!»1 2 —
сказалъ Мопз. Веззехп: «мне нетъ никакого разсчета»...

«Исключая того [сказалъ я],—который людей съ известнымъ
направленхемъ заставляетъ дорожить своими ощущенхями», и я
уверенъ, что человекъ, который чувствуетъ за другихъ также,
какъ и за себя, — какъ вы ни скрывайте, всякая дождливая
ночь должна производить на васъ тягостное впечатленхе—вы
страдаете, Мопз. Веззехп, не менее самой кареты».—

1 [экипаж для двоих.]

2 [Боже мой!]

17 Л. Н. Толстой, т. 1.

257
Я зам'Ьтилъ, что когда въ комплименте есть столько же
кислаго, сколько и сладкаго, англичанинъ приходить въ за-
трудненхе, принять ли или нЪтъ его: французъ же никогда.
Мопз. Беззехп поклонился мн’Ь. —

— С’езЬ Ыеп угах,1 сказалъ онъ: «но въ этомъ случай для
меня только переменится родъ безпокойства. и съ невыгодою;
представьте себе, милостивый государь, отдавъ вамъ эту ка-
рету, которая распадется на куски прежде, чемъ вы про-
едете половину дороги до Парижа, — представьте себе, какъ
я буду мучиться темъ, что далъ о себе дурное впечатленхе
человеку благородному и отдалъ себя на осужденхе человека
умнаго». — Доза лести аккуратно была отмерена по моему
собственному рецепту; я не могъ не принять ее — и, возвра-
тивъ Мопз. Ьеззехп его поклонъ, безъ дальнейшихъ околично-
стей мы отправились вместе смотреть его каретный магазинъ.—

На улице.

Кале.

Нашъ светъ долженъ быть очень задорный светъ, когда
покушцикъ (даже жалкой кареты) не можетъ выдти съ про-
давцемъ оной кончить дело между собою на улицу, чтобы
мгновенно не впасть въ тоже самое расположенхе духа и не
смотреть на него такими же глазами, как будто идетъ съ нимъ
въ Нус!е Рагк — драться на дуэле. — Что до меня касается,
то такъ какъ я плохой боецъ и чувствовалъ, что не могу быть
соперникомъ Мопз. Беззехп, я чувствовалъ въ душе своей те
же милые порывы, которые бываютъ при этомъ обстоятельстве.
Я насквозь хотелъ разсмотреть Мопз. Беззехп; смотрелъ на
него, когда онъ шелъ, въ профиль, потомъ еп 1асе, мне казалось,
что онъ то Жидъ, то Турокъ, мне не нравился его парикъ, я
вызывалъ проклятхя на его голову, посылалъ его къ чорту. —

И все это запало мне въ сердце за жалкой начетъ трехъ или
четырехъ Ьошз (Гог,1 2 которые я могъ переплатить? — «Низская
страсть!» сказалъ я, повернувшись, какъ то делаетъ человекъ,
чувство котораго мгновенно переменилось: — «низская, грубая
страсть! Твоя рука всегда противъ другаго человека, а рука
другаго человека всегда противъ тебя».

«Избави Богъ», сказала она, поднявъ руку къ своему лбу;
потому что я, повернувшись, очутился лицо съ лицомъ съ
барыней, которую я виделъ въ разговоре съ монахомъ — она
шла за нами, такъ что мы ее не заметили. —

«Разумеется, избави Богъ», сказалъ я, предлагая ей свою
руку; на ней были надеты перчатки, открытые на болыпихъ

1 [Это совершенно верно,]

2 [Луидор — золотая монета.]
и указательныхъ пальцахъ, она приняла мое иредложенте и
я повелъ ее къ двери каретнаго сарая. —

Мопз. Беззехп пятьдесятъ разъ послалъ ключъ къ чорту,
прежде ч’Ьмъ зам’Ьтилъ, что тотъ, съ которымъ онъ пришелъ,
не былъ настоящей; мы, также какъ и онъ, съ нетерп'Ьшемъ
ожидали, чтобы онъ отперъ; и такъ были внимательны ко вс-Ьмъ
препятствтямъ, что я продолжалъ держать ее руку, самъ не
замечая этого, такъ что Мопз. Беззехп оставилъ насъ вместе —
ее рука въ моей и [съ] лицами обращенными къ дверямъ карет-
наго сарая,—сказавъ, что онъ вернется черезъ пять минуть. —

Разговоръ пятиминутной въ такомъ положенш стоить много
другихъ разговоровъ; ежели бы лица наши были обращены
на улицу, въ этомъ посл'Ьднемъ случай разговоръ завис'Ьлъ бы
отъ наружныхъ предметовъ и обстоятельствъ; но съ взорами,
устремленными на одну неподвижную точку, разговоръ зави-
сЬлъ отъ насъ самихъ. — Минутное молчание после того, какъ
Мопз. Беззет оставилъ насъ, могло быть пагубно для этаго
положенхя —она бы непременно отвернулась; итакъ я сейчасъ
же началъ разговоръ. —

Как1я были искушенхя (такъ какъ я пишу не для того чтобы
изв хнять слабости моего сердца) въ этомъ путешествш, будетъ
описано съ тою же простотою, съ какою я ихъ чувствовалъ. —

Дверь каретнаго сарая.

Кале.

' Когда я сказалъ читателю, что я не вышелъизъ <1ёзоЫ1§еап1е,
потому что видалъ монаха въ разговоре съ барыней, только что
пргёхавшей въ гостинницу, я сказалъ правду — но не всю
правду; потому что я былъ удержанъ отъ этаго столько же и
лицомъ самой барыни. По дозрейте пробежало въ моей голове;
и я сказалъ [себе]: онъ разсказывалъ ей, что случилось; что то
во мне говорило это, я желалъ, чтобы монахъ былъ въ своемъ
монастыре. —

Когда сердце летитъ впередъ разсуждензя, оно спасаетъ
разсудокъ отъ цЬлаго мтра страданий. Я былъ убежденъ, что
юна изъ лучшаго разряда существъ, и больше о ней не думалъ
и писалъ свое предисловте. —

Это впечатленте возвратилось опять после встречи моей съ
ней на улице; сдержанная свобода въ обращении, съ которой
юна подала мне руку, показывала въ ней, какъ я полагалъ,
хорошее воспитайте и здравый смыслъ; и когда я велъ ее, я
чувствовалъ какую то пртятную нежность около ея, которая
успокоила мою душу. —

Боже милостивой! ежели бы могъ человекъ провести такое
создайте вокругъ света!

Я еще не видалъ ея лица, но этаго и нужно не было, потому
что прежде, чёмъ мы подошли къ двери каретнаго сарая, во-
©браженхе окончательно нарисовало мн’Ь ея голову, и заба-
влялось представлять мн’Ь ее какъ богиню, которую я самъ
вытащилъ изъ Тибра. Ахъ ты, соблазненная и соблазнительная
плутовка, хотя семь разъ въ день обманываешь насъ своими
образами и картинами, но ты делаешь это такъ прелестно и
покрываешь свои картины такими пленительными краскамиу
что стыдно ссориться съ тобою. —

Когда мы подошли къ двери каретнаго сарая, она отняла
руку отъ лба и я могъ видеть оригиналъ: по лицу ей была
около двадцати шести; она была брюнетка съ белымъ и про-^
зрачнымъ цветомъ лица, одета была просто, безъ румянъ и
пудры; она не была, критически разбирая, прекрасна, но въ
ней было что то, что въ состоянии ума, въ которомъ я нахо-
дился, привязывало меня къ ней более — она была интересна.
Я воображалъ, что она во взгляде носитъ вдовствующее выра-
женхе и что она находится въ томъ положении, когда прошли
уже два пароксизма горести и она начинаетъ мириться съ своей
потерей; но тысячи другаго рода несчастхй могли провести те.
же черты; я желалъ знать, какъ это было, и готовъ былъ спро-
сить, ежели бы Ьоп Ъоп1 разговора, какъ въ дни Эздры, поз-
волилъ бы это: «Что тебя безпокоитъ? И что тревожить? И
почему разстроены твои мысли?» Однимъ словомъ, я чувство-
валъ къ ней расположенхе, решился волочиться за ней и даже
предложить ей свои услуги. Таковы были мои искушенхя, и
въ расположении следовать имъ я былъ оставленъ одинъ съ
этой барыней, ея рука въ моей и [съ] лицами обращенными
къ двери каретнаго сарая более, чемъ то было положительна
необходимо. —

Дверь каретнаго сарая.

Кале.

Ве11е баше,2 сказалъ я, поднявъ ея руку несколько выше,
чемъ прежде: «конечно это одно изъ очень причудливыхъ дей-
ствий фортуны: взять двухъ совершенно постороннихъ людей,
свести ихъ рука съ рукой, можетъ быть, изъ противуположныхъ
угловъ света и въ одно мгновенхе поставить ихъ въ такое поло-
жение, въ которомъ самая дружба, ежели бы ей .вздумалось
это сделать за месяцъ тому назадъ, едва ли успела [бы] ихъ
поставить. —

— И ваше замечайте показываетъ, Мопзхепг, въ какое за-
трудненхе привело васъ это приключенхе. Какое бы ни было
положенхе, ничего нЬтъ неуместнЬе, какъ разсматривать
обстоятельства, которыя сделали его такимъ; вы благодарили
судьбу и делали прекрасно — сердце само знало это и было
довольно; и только Англицкой философъ можетъ анализировать

1 [хороший тон]

8 [Прекрасная дама,]
такое положенхе и запутаться въ равсужденхяхъ о немъ». Ска-
завъ это, она высвободила руку съ такимъ взглядомъ, кото-
рый казался мне достаточными коментархемъ къ тексту. —

Я дамъ дурное понятхе о своей слабости, сказавъ, что сердце
мое при этомъ страдало более, ч'Ьмъ при случаяхъ, действи-
тельно заслуживающихъ этого. — Я былъ сильно оскорбленъ
потерею ея руки и то, какимъ образомъ это случилось, не облег-
чало рану.—

О, никогда въ жизни я не чувствовалъ больше страданхй отъ
сознанхя своего униженхя! Но торжество истинно женскаго
•сердца после такого рода неудачъ бываетъ не продолжительно.—
Черезъ пять секундъ она положила свою руку на рукавъ моего
фрака, какъ будто желая продолжать свой ответь, и, Богъ
знаетъ, какимъ образомъ, но я сталъ опять въ прежнее поло-
женхе. —

Ей нечего было прибавлять.

Я началъ прхискивать другаго рода разговоръ, судя по тому,
который я съ ней имелъ, что я обманулся въ ея характере, но,
повернувшись лицомъкомне, выраженхе, которое одушевляло
ея ответь, уже исчезло. Мускулы лица опустились и я нашелъ
выраженхе того же безпрхютного горя, которое и прежде заин-
тересовало меня. — Какъ грустно видеть такое нежное суще-
ство добычею печали! Я отъ души соболезновалъ ей. Можетъ
быть, это покажется довольно смешнымъ жесткому сердцу, но
я бы принялъ ее въ свои объятхя и, не краснея крепко, при-
жалъ бы къ сердцу, хотя это было на улице. —

Бхенхе пульса въ моихъ пальцахъ уведомило ее о томъ, что
во мне происходило; она посмотрела въ землю, и несколько
минуть мы молчали. —

Боюсь вспомнить, но, кажется, я делалъ легкхя усилхя, чтобы
сжать крепче ея руку, потому что по тонкому ощущенхю я
заметилъ въ ладони своей руки не то чтобы стремленхе вы-
рвать свою руку, но какъ будто ей это приходило на мысль. И я
верно потерялъ бы ее въ другой разъ, ежели бы, более ин-
стинктъ чемъ разсудокъ, не указалъ мне на последнее средство
въ такого родаопасностяхъ — держать ее такъ легко и свободно,
какъ будто я готовь былъ выпустить всякую минуту и по соб-
ственному псбужденхю; итакъ она оставила ее до техъ поръ,
пока Мопз. Веззехп воротился съ ключемъ; и въ то же время я
сталъ разсуждать, какимъ образомъ преодолеть дурное обо мне
мненхе, которое могъ возбудить въ ней разсказъ монаха, ежели
онъ передалъ ей все. —

Табакерка.

Кале.

Когда эта мысль пробежала въ моей голове, бедный старикъ
монахъ былъ отъ меня шагахъ въ шести и хпелъ по направленхю
къ намъ, какъ видно было, съ нерешительностью, подойти ли
къ намъ г ли нетъ?

Подойдя къ намъ съ видомъ добродушной откровенности,
онъ остановился и подалъ мнЪ открытую роговую табакерку,
которая была въ его руке. — «Попробуйте моего», сказалъ я,
вынимая свою и подавая ему (у меня была маленькая черепа-
ховая). «Превосходный табакъ», сказалъ монахъ. — Сделайте
мне одолжение, — отвечалъ я: «примите эту табакерку съ та-
бакомъ и, когда будете нюхать изъ нея, вспоминайте иногда,
что это былъ знакъ примирентя человека, который поступилъ
дурно съ вами, но не по влечению сердца».

Бедный монахъ покраснелъ, побагровелъ. — «Моп Бхеи»,
сказалъ онъ соединивъ руки: «вы со мною никогда дурно не
поступали».

— Я тоже такъ думаю, сказала барыня. Теперь былъ мой
чередъ покраснеть, но что заставило меня краснеть, пусть
разберутъ те, которые любятъ анализировать.

«Извините меня, сударыня», отвечалъ я: «я обошелся съ нимъ
очень дурно; и безъ всякой причины». — «Это не можетъ быть»,
сказала барыня. — «Боже мой!» вскричалъ монахъ съ жаромъ
подтверждения, котораго я не подозревалъ въ немъ: «я былъ
виноватъ своимд» неуместнымъ усердгемъ». Барыня опровергала
это, а я подтверждалъ, что невозможно, чтобы такой правиль-
ный умъ какъ его, могъ оскорбить кого бы то ни было. Я до
техъ поръ, пока непочувствовалъ, не подозревалъ, чтобы споръ
могъ такъ приятно действовать на нервы и успокаивать ихъ. —
Мы молчали, но не испытывали того безсмысленнаго страдантя,
которое испытываешь въ обществе, ежели въ продолжены
десяти минутъ смотрятъ другъ другу въ глаза, не говоря ни
слова. — Во время этаго молчашя монахъ тёръ свою таба-
керку рукавомъ своей рясы; и какъ скоро посредствомъ тремя
она приобрела видъ более светлый, сделалъ мне низсктйпоклонъ
и сказалъ, что поздно разсуждать о томъ, что ввело насъ въ
противоречхе: доброта или слабость нашихъ сердецъ;но, какъ
бы то ни было, онъ просилъ, чтобы мы поменялись табакер-
ками; говоря это, одной рукой онъ подалъ мне свою, другой
взялъ мою; и, поцеловавъ ее, съ удивительно добрымъ взгля-
де мъ, положилъ ее за пазуху и удалился. —

Я сохраняю эту табакерку, она помогаетъ религти возвы-
шать мою душу и устремлять желантя ея на лучшее. — Въ
самомъ деле, я редко выхожу безъ нее; она мне часто и во
многихъ случаяхъ напомингла о томъ, кто такъ былъ добръ
и умеренъ, и направляла мою душу къ добру въ трудныхъ
случаяхъ жизни. Онъ много встречалъ ихъ, какъ я после
узналъ изъ его исторш; почти до сорока пяти-летняго воз-
раста онъ несъ военную службу, за которую былъ дурно возна-
гражденъ, и, встретивъ въ то же время неудачи въ нежнейшей
изъ страстей, онъ покинулъ вместе мечъ и женщинъ и сделалъ
себЬ убежище не столько изъ монастыря, какъ изъ самаго
себя. —

Мн'Ь грустно становится, прибавляя, что въ послЬдшй мой
проЬздъ черезъ Кале на вопросы мои о отцЬ ЛавренттЬ, мн’Ь
отвЬтили, что онъ умеръ тому назадъ около трехъ мЬсяцевъ
и похороненъ не въ своемъ монастырь, а, сообразно съ его
желан!емъ, на маленькомъ кладбищЬ, принадлежащемъ къ
монастырю, въ двухъ верстахъ отъ него. Я имЬлъ сильное
желаняе видЬть, гдЬ его положили, и когда я вынулъ на его
могилЬ его табакерку и вырвалъ одну или двЬ крапивы, кото-
рый Богъ знаетъ зачЬмъ тутъ росли, все это такъ разчувство-
вало меня, что я залился слезами; но я нЬженъ какъ жен-
щина; прошу свЬтъ не осмЬять, а пожалЬть меня. —

Дверь каретнаго сарая.

Кале.

Я все это время не выпускалъ руки барыни; я уже держалъ
ее такъ долго, что было бы неприлично выпустить ее, не при-
жавъ прежде къ губамъ: въ то время, какъ я это сдЬлалъ,
краска, которая, казалось, пропала съ ея лица, возвратилась
опять. —

Два путешественника, которые говорили со мною на карет-
номъ дворЬ, проходя въ эту критическую минуту мимо, вооб-
разили себЬ, что мы, го крайней мЬрЬ, мужъ съ женою; и
такъ, остановившись у двери каретнаго сарая, одинъ изъ нихъ,
который былъ любопытной путешественнику спросилъ насъ,
Ьдемъ ли мы въ Парижъ слЬдующее утро.

«Я могу только отвЬчать за себя», сказалъ я; а барыня отвЬ-
чала, что она Ьдетъ въ Амхенъ.

— Мы тамъ обЬдали вчера, — сказалъ простой путеше-
ственникъ.

— «Вы проЬдете черезъ городъ по дорогЬ въ Парижъ», при-
бавилъ другой. — Я готовъ уже былъ принести ему всю при-
знательность за наставленге, что Амтенъ по дорогЬ къ Парижу,
но, вынувъ маленькую роговую табакерку бЬднаго монаха,
чтобы понюхать, я имъ спокойно поклонился, пожелавъ хоро-
шаго переЬзда въ Дувръ. Они насъ оставили однихъ.

— «Что за бЬда», сказалъ я самъ себЬ: «ежели я попрошу
эту несчастную барыню принять мЬсто въ моей каретЬ. И
какое можетъ воспослЬдовать отъ этого несчастге?»

ВсЬ подлыя страсти и дурныя наклонности подняли тревогу,
когда я выразилъ это предложен!©: — «Это заставить васъ
имЬть третью лошадь», сказала скупость, «значить, изъ кар-
мана двадцать ливровъ». — «Вы не знаете, кто она такая»,
сказала недоверчивость. «И мало ли какая могутъ изъ этаго
дЬла выдти неприятности», сказала подлость. — «Вы можете
быть увЬрены, Иорикъ», сказала предусмотрительность:
«скажутъ, чт’О вы едете съ любовницей, съ которой нарочно
съехались въ Кале». — «После этого вамъ нельзя будетъ лица
на св’Ътъ показать», сказало лицемгъръе; «и вы никогда не воз-
выситесь въ церковныхъ степеняхъ», говорило малодушъе;
«а останетесь навсегда ничтожнымъ пасторомъ», говорила гор-
дость. —

«Это дЪло учтивости», говорилъ я; но такъ какъ я действую
всегда по первому впечатл'Ьнпо и редко слушаю все эти толки,
которые только служатъ къ тому, чтобы портить сердце и де-
лать его черствымъ, я тотчасъ повернулся къ барыне. —

Но она незаметно удалилась отъ меня и сделала уже десять
или двенадцать шаговъ по улице въ то время, какъ разбира-
лось ея дело и какъ я решался; и такъ я пошелъ скоро за нею,
чтобы сделать ей предложение наилучшимъ образомъ, но, за-
метивъ, что она ходила, приложивъ ладонь къ щеке, тихими
и коротко-мерными шагами задумчивости, опустивъ притомъ
глаза внизъ, я предположил^ что она обдумывала тотъ же са-
мый предметъ. — «Боже, помоги ей», сказалъ я: «верно у ней
есть свекровь или какая нибудь тетушка-тартюфъ, или какая
нибудь набожная старушка, съ которой она хочетъ посовето-
ваться въ этомъ случае столько же, сколько и со мною»; не
желая прерывать этотъ процессъ и полагая, что будетъ учтивее
приступить къ этому делу съ умеренностью, чемъ съ поспеш-
ностью, я обернулся и сделалъ несколько шаговъ передъ
дверью сарая, въ то время, какъ она ходила, разсуждая съ
своей стороны. —

Н.а улице

Кале.

При первомъ взгляде на эту барыню решивъ въ своемъ
воображении, что она была одно изъ превосходнейшихъ существъ
въ этомъ мхре, и потомъ выведя вторую акстому, столько же
неоспоримую, какъ и первую, что она была вдова и носила на
себе отпечатокъ печали, я не пошелъ далее, а остановился
на томъ предположении, которое мне нравилось; и ежели бы
она пробыла со мною до полночи, я бы остался веренъ своей
системе и продолжалъ бы смотреть на нее сообразно съ этой
общей идеей. —

Но только что она отошла шаговъ на двадцать отъ меня, мне
почему то стало желательно узнать о ней подробнее — я пред-
ставилъ себе долгую разлуку — можетъ случиться, что я боль-
ше не увижу ее — сердце старается удержать, что можетъ; и
я искалъ средства найдти ее, ежели бы потерялъ. Однимъ
словомъ, я желалъ узнать: ея имя, фамилию и положение въ
свете; и такъ какъ я зналъ, куда она едетъ, я желалъ знать,
откуда она; но не было средствъ дойдти до этихъ сведений;
тысяча мелкихъ деликатностей препятствовали этому. Я со-
264
ставлялъ двадцать различныхъ плановъ, но не было возможно
спросить у нее прямо — этаго нельзя было сделать. —

Маленькой Французской довольно благовидный капитанъ,
который припрыгивая шелъ по улицЬ, доказалъ мн'Ь, что сдЬ-
лать это было очень легко. Находясь между нами именно въ
то время, какъ барыня возвращалась назадъ къ двери сарая,
онъ отрекомендовался мнЬ и прежде чЬмъ даже это хорошенько
сдЬлалъ, попросилъ меня, чтобы я сдЬлалъ ему честь пред-
ставить его этой барынЬ.

«Я самъ еще не былъ представлены».

Тотчасъ же, повернувшись также ловко къ ней, онъ спросилъ
у нея, не изъ Парижа ли она Ьдетъ?

«НЬтъ, но я Ьду по этой дорогЬ», отвЬчала она*

«Уоиз п’ё1ез раз йе Ьопйгез?»1

Она отвЬчала, что нЬтъ.

«Стало быть, вы Ьдете изъ Фландрш. Аррагетеп! уоиз ё1ез
Иатапйе»,1 2 сказалъ французскхй капитаны Барыня отвЬ-
чала, что это дЬйствительно такъ. «Реи1-ё1ге йе ЫНез?»3 при-
бавилъ онъ. Она отвЬчала, что она не изъ Лилля.

«И не изъ Арраса? И не изъ Камбри? И не изъ Гента? И не
изъ Брюсселя?» Она отвЬчала, что она была изъ Брюсселя.—

Онъ сказалъ, что въ послЬдню[ю] войну онъ имЬлъ честь
быть при бомбардировкЬ этого города и что этотъ городъ пре-
красно расположенъ роит се!а,4 и онъ былъ наполненъ дворя-
нами, когда империалисты были выгнаны оттуда Французами
(барыня слегка наклонила голову); и давъ подробный отчетъ
ей объ этомъ дЬлЬ и объ участхи, которое онъ принималъ въ
немъ, онъ просилъ ее сдЬлать ему честь сказать свое имя — и
поклонился. Е1 тайапхе а зоп тап?5 сказалъ онъ огляды-
ваясь, пройдя уже два шага — и не дожидаясь отвЬта, про-
до лжалъ припрыгивать по улицЬ. —

Ежели бы я семь лЬтъ учился искуству свЬтскаго обращения,
я бы никогда такъ не умЬлъ поступить. —

Каретный сарай.

Кале.

Когда маленькой французской капитанъ оставилъ насъ,
Мопз. Беззехп воротился съ ключемъ и ввелъ насъ въ свой
каретный магазинъ. —

Первый предметъ, который бросился мнЬ въ глаза, когда
Мопз. Беззехп отворилъ дверь сарая, была другая старая йёзо-
ЬН^еапЬе; и хотя она была какъ двЬ капли воды похожа на

1 [Вы не из Лондона?]

2 Очевидно, вы фламандка,]

’ Может быть из Лилля?]

* ‘для этого,]

6 [А госпожа замужемй»?]
ту, которая мне такъ понравилась на каретномъ дворе часъ
тому назадъ, видъ ея теперь возбудилъ во мн’Ь непрхятное впе-
чатл'Ьнхе, иядумалъ: какой долженъ былъ быть грубый и не-
общежительный челов'Ькъ тотъ, который первый придумалъ
состроить такую машину; я нисколько не лучше думалъ и о
техъ, которые решались употреблять ее. —

Я зам’Ьтилъ, что барыне она нравилась также мало, какъ и
мн’Ь, итакъ Мопз. Беззет повелъ насъ къ паре другихъ каретъ,
которыя стояли около; онъ разсказывалъ намъ, рекомендуя
ихъ, что они были заказаны лордами А. и В. для §гаш! 1оиг, 1
но не Ездили дальше Парижа и поэтому во вс’Ьхъ отношенхяхъ
сколько новы, столько и хороши. — «Они слишкомъ хороши».
И я перешелъ къ третьей, которая стояла сзади, и спросилъ
о ц’Ьн’Ь. — «Но въ ней не могутъ поместиться двое», сказалъ
я, отворивъ дверцу и взойдя въ нее. — «Будьте столь добры,
сударыня», сказалъ Мопз. Ьеззетп, предлагая ей руку. Барыня
полсекунды была въ нерешительности и взошла въ карету;
но такъ какъ въ это самое время сторожъ вызывалъ Мопз.
БеззеЫ, желая говорить о чемъ-то съ нимъ, онъ затворилъ
за нами дверцу кареты и оставилъ насъ. —

Каретный сарай.

Кале.

«С’е81 Ыеп соппдпе, это очень смешно», сказала, улыбаясь,
барыня отъ замечантя, что во второй разъ по самому простому
случаю мы были оставлены вместе. — С’ез1 Ыеп соппдие,
сказала она. — «Больше ничего не нужно», сказалъ я: «чтобы
сделать это положеше совершенно смешнымъ, какъ обычай
волокитства Французовъ — говорить о любви въ первую ми-
нуту и предлагать свою особу во вторую». — С’ез1 1епг 1огЬ *
отвечала барыня.

— «По крайней мере такъ предполагают^ нокакимъ обра-
зомъ это мнензе утвердилось, я не понимаю; однако они прт-
обрели репутащю народа, понимающаго лучше любовь и лю-
бящего больше всехъ другихъ народовъ. Что до меня ка-
сается, то я полагаю Французовъ не ловкими въ этомъ деле
и худшими стрелками, которые когда либо испытывали тер-
пение Купидона. Какъ можно поверить, что они умеютъ лю-
бить? Скорее я поверю, что можно сделать приличное платье
изъ оставшихся лоскутовъ. Вдругъ, съ перваго взгляда, от-
крывался въ любви и предлагая свои услуги и свою особу,
они темъ самымъ отдаются на разсмотрен!е еще не разгоря-
ченному уму». —

Барыня слушала меня, какъ будто ожидая чего то еще. — 1 2

1 [большого путешествия,]

2 [В этом они сильны]
«Обратите внимаше, сударыня», сказалъ я ей, положивъ
свою руку на ея: «Люди важные ненавидятъ любовь за ея имя;
самолюбивые люди ненавидятъ любовь потому, что любятъ
сами себя больше всего на св'Ьт'Ь; лицемеры какъ будто пред-
почитаютъ любви земной любовь къ Богу. Но, по правде
сказать, мы все отъ стара до мала больше напуганы, чЪмъ
оскорблены этой страстью. Какъ бы человекъ ни былъ бе день
познанхями въ этой отрасли обращения, всетаки съ устъ его
сорвется слово любви только после часу или двухъ молчанхя,
впродолженхи котораго молчанхе это сделалось для него муче-
нхемъ. Последовательность легкихъ и спокойныхъ вниматель-
но стей, такъ направленныхъ, чтобы они не встревожили, не
такъ неопределенныхъ, чтобы они не были поняты, съ нЪжнымъ
взглядомъ, время отъ времени и редко, или никогда не говоря
о этомъ предмете, оставятъ вашей любовнице свободу дей-
ствовать сообразно съ природными влеченхями; и природа сама
настроить ее душу».

— «Итакъ, я торжественно объявляю», сказала покрасневъ
барыня: «что вы все это время не переставали волочиться за
мною». —

Каретный сарай.

Кале.

Мопз. Веззехп возвратился, выпустивъ насъ изъ кареты и объ-
явилъ [даме], что Графъ Л., ея брать, только что прхехалъ въ
гостинницу. Хотя я былъ безконечно доброжелателенъ къ этой
[даме], но не могу сказать, чтобы случаю этому порадова-
лось мое сердце, и я не могъ удержаться, чтобы не сказать ей
этаго; «потому что это обстоятельство пагубно, сударыня»,
сказалъ я: «одному предложенью, которое я намеренъ былъ
вамъ сделать». — «Совсемъ не нужно разсказывать мне, какое
было это предложение», сказала она, положивъ одну руку въ
мою и прерывая меня: «Когда мужчина имеетъ въ виду сде-
лать какое нибудь любезное предложенхе женщине, редко бы-
ваетъ, чтобы женщина несколько минуть прежде не имела
предчувствхя о немъ». —

— «Природа вооружила женщину этимъ предчувствхемз»,.
сказалъ я: «какъ средствомъ предо хранительнымъ».— «Но
я думаю», сказала она, посмотревъ мне въ лицо: «мне нельзя
было ожидать ничего дурнаго и, сказать вамъ правду, я реши-
лась принять ваше предложенхе. Ежели бы это было (она оста-
новилась одну минуту), я полагаю, ваше расположен!© заста-
вило бы меня разсказать вамъ исторхю о себе, которая возбу-
дила бы лишь одно опасное чувство въ васъ во время путе-
шествхя — состраданхе». — Сказавъ это, она позволила мне
поцеловать ея руку два раза и съ взглядомъ, въ которомъ
выражалось столько чувствительности, сколько и нежндстиг
она вышла изъ кареты, и сказала а Леи. —
На улице.

Кале.

Я никогда въ жизни не кончалъ такъ скоро двенадцати
гвинейнаго торга; время казалось мне тяжело после разлуки
юъ барыней, и каждая минута казалась мне за две; это про-
должалось до техъ поръ, пока я не привелъ себя въ движете —
я заказалъ сейчасъ же почтовыхъ лошадей и пошелъ въ отель.—

«Боже!» сказалъ я, услыхавъ, какъ городскхе часы били
четыре, [и] вспоминая, что я былъ только немного больше часу
въ Кале. «Целый томъ приключентй можетъ вывести изъ этаго
маленькаго времени жизни человекъ, сердце котораго сочув-
ствуетъ каждой вещи, и который имеетъ глаза, чтобы видеть
те вещи, которыя судьба безпрестанно разставляетъ на его
пути, и который не пропускаете къ тому случаевъ. Пишу ли я
съ пользою—или то сделаете лучше другой—что за дело —
это опыте надъ человеческой природой; я работаю для себя,
и довольно: удовольствхе, которое я чувствую при этомъ, воз-
буждаете мои способности, лучшую часть моей крови, и усы-
пляете большую худшую часть. Я жалею о томъ человеке,
который, путешествуя отъ Дана до Бершебы, можетъ воскли-
цать: все пусто! — и действительно оно такъ. Весь свете таковъ
для того, который не обрабатываетъ плоды, которые онъ пред-
ставляете». — «Я объявляю», сказалъ я, нежно соединивъ
руки: «что я въ пустыне нашелъ бы предметы, которые вызвали
бы мою чувствительность; ежели бы я не нашелъ лучше, я бы
устремилъ ее на какую нибудь нежную мирту, отыскалъ бы
грустный кипрусъ, чтобы соединиться съ нимъ — я бы благо-
словлялъ ихъ тень и нежно благо дари лъ бы ихъ за ихъ покро-
вительство — я бы вырезалъ свое имя на нихъ; и клялся бы,
что они — любезнейшая деревья всей пустыни; я вместе съ
ними грустилъ бы, когда они теряли бы свою зелень, и когда
они станутъ радоваться, я буду радоваться вместе съ ними.
Ученый Смельфунгусъ 1 путешествовалъ отъ Болонш до Па-
рижа— отъ Парижа до Рима и т. д., но онъ вьгЬхалъ съ спли-
номъ и разлитою желчью, и всякой предметъ казался ему без-
цвЪтнымъ и безобразнымъ; онъ написалъ отчетъ своего путеш^-
ствхя, но это не былъ отчетъ его путешествтя, а отчетъ о его
несчастныхъ и дурныхъ чувствахъ. Я встретилъ Смельфунгуса
въ болыпомъ РогНсо’ Пантеона, онъ только что выходилъ изъ
него. «Это больше ничего, какъ удобное место для петутттинаго
боя», сказалъ онъ. — «Я желалъ бы», сказалъ я: «чтобы вы
ничего хуже не сказали про Венеру Медицискую», потому

1 Смельфунгусъ: 8шо11е1, авторъ Исторш Англии и нЪсколькихь песенъ.
Во время своего путешеств1я его здоров!е находилось въ^такохмъ дурномъ
положенш, что ничто не могло доставлять ему удовольствия. —
что, проезжая черезъ Флоренцхю, я слышалъ, что онъ напалъ
на эту Богиню и обошелся съ нею, какъ съ самою непотребною
женщиною, безъ мал'Ьйшей къ тому причины, — Я опять
нечаянно встр’Ьтилъ Смельфунгуса около Турина, когда онъ
возвращался изъ своихъ дальнихъ странствований. У него
была цЪлая куча печальныхъ приключений, которыя онъ раз-
сказывалъ; онъ въ нихъ говорилъ о приключенъяхъ на моргъ и на.
сушть — о канибалахъ, которые другъ друга сыъдаютъ — антро-
пофагахъ1 — онъ былъ живой обдираемъ и его мучили и съ
нимъ поступали хуже, ч'Ьмъ съ Св. Варфоломеемъ, во всякой
гостинницЪ, въ которой останавливался. —

«Я объявлю это всему свЬту», вскричалъ Смельфунгусъ. —
«Лучше бы вамъ объявить это своему доктору», сказалъ я. —

Мундунгусъ2 съ огромнымъ состояшемъ сдЪлалъ весь кругъ,
путешествуя изъ Рима въ Неаполь, изъ Неаполя въ Венецпо,
изъ Венеции въ ВЬну, въ Дрезденъ, въ Берлинъ, не почерпнулъ
ни одного великодушнаго разсказа или веселаго анекдота, но
онъ путешествовалъ прямо, не смотря ни направо, ни на-
лево, чтобы любовь или сострадайте не заставили его свернуть
съ пути.

Но миръ имъ, ежели они его достойны. Само небо, ежели бы
можно было проникнуть въ него, не доставило бы имъ пред-
метовъ ут’Ьшентя. — Каждый добрый духъ прилеталъ бы на
крыльяхъ любви радоваться ихъ пргЬзду, души Смельфунгуса
и Мондунгуса ничего бы не слыхали, кром'Ь свЪжихъ гимновъ
радости, св’Ьжихъ и восхитительныхъ п’Ьсенъ любви, и св’Ьжихъ
хвалентй общаго блаженства. Я душевно жал'Ью о этихъ лю-
дяхъ: они не им’Ьютъ способности наслаждаться; и ежели
лучшая доля блаженства на неб-Ь досталась бы Смельфунгусу
и Мондунгусу, они бы были такъ далеки отъ счастья, что-
продолжали бы и тамъ жаловаться и роптать въ продолжений
цЬлой в'Ьчности. —

Монтрёль.8

Разъ чемоданъ мой отвязался сзади кареты и упалъ, другой
разъ я въ дождикъ принужденъ былъ выл’Ьзать и по кол’Ьно
въ грязи помогать ямщику привязывать его; и все я не могъ
догадаться, чего у меня не доставало. — Но когда я прт’Ьхалъ.
въ Монтрёль, и хозяинъ гостинницы спросилъ у меня, не нужно
ли мнЪ слугу, только тогда я догадался, что именно его-то мн’Ь
и не доставало. —

«Слугу? Это я сд’Ьлаю», сказалъ я.

«Потому что, Мопатент», сказалъ хозяинъ, «зд'Ьсь есть одинъ

* Часть р’Ьчи Отелло къ сенату, въ одной изъ трагедий Шекспира.

1 Известный въ то время хирургъ Шарпъ, предпринявши свое путе
шествте въ весьма преклонныхъ л’Ьтахъ.

* Здесь прекращается копия и начинается автограф.
расторопный и молодой малый, который бы гордился честью
быть въ услуженш у англичанина».

«Почему у англичанина скорее, чЪмъ у другаго?»

, «Потому что они очень великодушны», сказалъ хозяинъ.

«В’ЬрнЪе смерти, что это мне будетъ стоить лишнхй Итге1
въ эту ночь», сказалъ я самъ себе.

«Но они имЪютъ средства быть такими», прибавилъ онъ.

«На это еще нужно накинуть Цуге», подумалъ я.

— Только прошлую ночь, сказалъ хозяинъ: ип ту1о?<1
Ап§1а18 ргёзепЪай ип ёси а 1а Ш1е (1е сЬатЬге.

— Тап1 рхз роиг МайетохзеИе 1еаппе1оп,1 2 сказалъ я. —

Такъ какъ ^аппеЪоп была хозяйская дочка и хозяинъ пола-
галъ, что я недавно во Францш, то онъ позволилъ себ'Ь воль-
ность объяснить МН’Ь, что мне не надо было сказать: 1ап1 рхз,
а 1ап1 ппеих. «Тап1 ппеих, 1ои]оигз, Мопзхеиг»,3 сказалъ онъ:
«когда есть что нибудь хорошаго; и 1ап1 ргз, когда н'Ьтъ ничего
хорошаго». — «Оно такъ и приходится», сказалъ я. — «Раг-
<1оппег тог»,4 сказалъ хозяинъ.

Я не могу найдти более удобнаго случая, чтобы заметить
разъ навсегда, что такъ какъ: 1ап1 рхз и 1ап1 ппеих суть дв-Ь
изъ главныхъ пружинъ французскаго разговора, то не худо
бы было каждому иностранцу, прежде ч'Ьмъ ехать въ Парижъ,
привыкнуть правильно употреблять ихъ. —

Одинъ бойкой французской Маркизъ, за об'Ьдомъ у англхй-
скаго посланника, спросилъ у МхзЪег Нише 5 онъ ли — поэтъ
Ните? — «Н'Ьтъ», отвЬчалъ скромно Ните. — ТапЬ рхз, воз-
разилъ Маркизъ.

«Это Ните—историкъ» сказалъ кто-то. «Тап1 ппеих», ска-
залъ Маркизъ. Такъ [какъ] М1з1ег Ните человекъ съ очень
добрымъ сердцемъ, то онъ поблагодарилъ какъ за то, такъ и
за другое. —

Хозяинъ, растолковавъ МН’Ь это д’Ьло, позвалъ Ьа Пеиг’а —
такъ звали молодого человека, про котораго онъ мн-Ь гово-
рилъ, и сказалъ мне впередъ, что про его таланты онъ ничего
-сказать не можетъ: «Мопзхеиг», прибавилъ онъ: «самъ увидитъ,
для чего можно будетъ употребить его». — Что же касается до
верности Ьа Пеиг, то онъ отв’Ьчалъ всЬмъ на свЬт’Ь. —

Хозяинъ это сказалъ такъ убедительно, что я тотчасъ же
приступилъ къ д^лу; и Ьа Неиг, которой стоялъ, дожидаясь
за дверью въ безпокойномъ ожиданш, которое иедыталъ каж
дый смертный въ своей жизни, взоше[лъ].

1 [Ливр — старое название франка.]

8 [английский лорд подарил горничной три франка. Тем хуже для
Жанеты,]

8 [тем хуже, тем лучше. Тем лучше, всегда, господин,]

4 [Простите,]

• Имя историка Нише, поэта Ноте.
Монтрёль.

Я имЬю способность получить пристрастхе съ перваго взгляда
на человека; особенно же, когда какой нибудь бЬдняга прихо-
дить предлагать свои услуги такому бЬднягЬ, какъ я самъ;
такъ какъ я знаю эту слабость, то я въ такомъ случай всегда
стараюсь разсужденхемъ умЬрять это пристрастхе — болЬе или
менЬе смотря по тому расположенхю духа, въ которомъ я на-
хожусь, я долженъ прибавить, что это зависитъ также отъ
полу лица, съ которымъ я имЬю дЬло.* 1 —

Когда Ьа Е1епг взошелъ въ комнату, несмотря на разсужде-
нхе, которое я сд’Ьлалъ, его просто душное лицо и взглядъ тот-
часъ же расположили меня въ его пользу; итакъ я нанялъ его
прежде, а потомъ сталъ спрашивать, что онъ умЬетъ дЬлать.
«Но я открою его таланты, когда они мнЬ понадобятся — не
надо. Французъ способенъ на все», сказалъ я. — Но бЬдный
Ьа Пеиг ничего не умЬлъ д’Ьлать, исключая какъ бить барабанъ
и съиграть маршъ или два на флейтЬ. — Однако я рЬшился
употребить его таланты, и могу сказать, что никогда мое бла-
горазумхе такъ горько не смЬялось надъ моей слабостью. —

Ьа Е1еиг началъ жить рано и также доблестно, какъ и всЬ
французы — онъ служилъ нисколько л’Ьтъ. Наконецъ, удо-
влетворивъ этому чувству и найдя, что кромЬ чести бить бара-
банъ, которой онъ вполнЬ достигнулъ, не могъ выиграть ничего
больше, и не имЬя надежды прославиться, онъ удалился а вез
1еггез2 и жилъ сохшие х! р1ахзах1 а Ьхеи3 —т. е. ничЬмъ. —

«Итакъ», сказало благоразумге: «вы наняли барабанщика,
что[бы] сопутствовать вамъ въ вашемъ путешествхи черезъ
Францхю и Италхю». «Фа!» сказалъ я: «а развЬ половина лю-
дей нашего средняго сословхя не дЬлали того-же круга, им’Ья
глупцовъ и крикуновъ компанхонами и еще сверхъ того при-
нуждены были платить за это удовольствхе?» 4

Недурно, когда человЬкъ можетъ выпутаться изъ такого
непрхятнаго положенхя экивокой. — «Но вы и еще что нибудь
умЬете дЬлать, Ьа Г1еиг?» спросилъ я. — О ди’оих!5 Онъ
умЬлъ дЬлать щеблеты и играть немного на скрипкЬ. — «Бра-
во», сказало благоразумхе. — Я самъ игралъ на вхолончелЬ.

«Ну вы можете убрать и причесать немного парикъ, Ьа
Г1епг?» — Онъ имЬлъ къ этому ревностное желанхе. «Этаго
довольно для Бога», сказалъ я, прерывая его: «довольно бу-

1 Въ подлинник^ непереводимая игра словъ въ выражении «ассог<Пп$
1оЧЬе тоо(1 I ат».— «Моо<1», значить расположение духа и способъ упо-
треблетя измЬненхй глагола. —

1 [на свою родину]

1 [как угодно было богу]

< Въ подлинник^ экивока, которую передать нельзя. — Нит-дгиш
значить глупецъ и громкхй барабанъ, р!рег флейщикъ и крикунъ. Бить
барабанъ и играть на флейтЬ были два искусства Ьа Неиг’а.

Г[0, да!]
детъ и для меня». — Когда мнЬ принесли ужинъ и съ одной
стороны моего стула лежала рЬзвая эпаньолка, а съ другой
стороны стоялъ Французскхй слуга съ самымъ веселымъ вы-
ражешемъ лица, я былъ отъ всей души доволенъ своимъ вла-
дЬнтемъ, и ежели бы Монархи знали, чего они желаютъ, они
бы были также довольны, какъ и я. —

Монтрёль.

Такъ какъ Ьа Иеиг сдЬлалъ со мною весь кругъ черезъ
Франщю и Италию и часто будетъ на сценЬ, то я, чтобы ближе
познакомить читателя съ его личностью, скажу, что я никогда
не имЬлъ случая раскаиваться въ необдуманныхъ влечешяхъг
которыя располагаютъ мною, и еще менЬе въ отношенш этаго
малаго. — Онъ былъ вЬренъ, привязанъ, простодушенъ и во
всемъ шелъ по слЬдамъ филоссофовъ. — И несмотря на его
таланты — очень достойные сами по себЬ — но которые не
могли быть для меня полезны, я всечасно былъ вознаграждаемъ
постоянной веселостью его характера, — а это вознаграждаетъ
всЬ недостатки. — Во всЬхъ трудностяхъ и несчастхяхъ моей
жизни я находилъ опоры во взглядахъ Ьа Иепг’а.—Ьа Р1еиг
былъ исключенхемъ изъ общаго правила, потому что, несмотря
ни на голодъ, жажду, холодъ, наготу, недостатки, несмотря ни
на какте удары судьбы, не было никакого признака неудо-
вольствия на его лицЬ— онъ вгЬчно былъ одинаковъ; ежели я
принадлежу къ числу филоссофовъ—что часто мнЬ старается
внушить лукавый—то, разсуждая о томъ, сколько разъ я былъ
обязанъ практической филоссофш этого бЬднаго малаго, я уже
не такъ горжусь своей. ВмЬстЬ съ этимъ Ьа Р1епг былъ немного
хватъ — но съ перваго взгляда казался болЬе хватомъ отъ
природы, чЬмъ отъ образования, и на третхй день послЬ нашего
пргЬзда онъ уже вовсе пересталъ быть хватомъ. —

Монтрёль.

На следующее утро, для вступления Ьа Иепг’а въ свою
должность, я вручилъ ему ключь отъ моего чемодана съ реест-
ромъ полдюжины рубашекъ и пары черныхъ шелковыхъ пан-
талонъ, — и приказалъ ему привязать все это на чемоданъ,
приготовить лошадей и попросить ко мн'Ь хозяина съ счетомъ.—

С’еаЬ пн $аг$оп <1е Ьоппе ЬэгЪипе,1 сказалъ хозяинъ, указывая
черезъ окошко на кружокъ дЬвокъ, которыя самымъ нЬжнымъ
образомъ прощались съ Лафлёромъ, въ то время какъ ямщикъ
выводилъ лошадей. — Лафлёръ у каждой два раза поцЬловалъ
руки, три раза утерь глаза и три раза обЬщался имъ всЬмъ
привезти отпущете гргьхоеъ изъ Рима. —

1 [Счастливый волокита,]
«Все въ городе его любятъ», сказалъ хозяинъ: «и н'Ьтъ ни
одного уголка въ Монтрёл’Ъ, въ которомъ бы объ немъ не по-
жалели; у него только одна есть слабость, продолжалъ онъ:
«онъ вечно влюбленъ».

— «Я напротивъ этому очень радъ», сказалъ я: «это изба-
вить меня отъ труда класть себе на ночь панталоны подъ го-
лова».1 Говоря это, я хвалилъ более самаго себя, чемъ Ла-
флёра; потому что такъ какъ я всю свою жизнь былъ влюблен-
нымъ то въ одну принцессу, то въ другую, (и надеюсь, что
до самой смерти останусь такимъ же), я твердо убежденъ, что
ежели я сделалъ какое нибудь дурное дело, то непременно въ
промежутокъ отъ одной страсти до другой: покуда продол-
жается это междуцарствхе, сердце мое бываетъ заперто — я
не чувствую въ себе въ это время даже довольно доброты,
чтобы подать нищему шесть пенсовъ, поэтому я стараюсь какъ
можно скорее выдти изъ этого положенхя; и какъ скоро я опять
воспламеняюсь, я делаюсь снова добръ и великодушенъ и ежели
я желаю сделать вещь или съ кемъ нибудь или для кого нибудь,
которая2 удовлетворяетъ меня, я не вижу въ этомъ никакого
греха.

Говоря это, я осуждаю только страсть, но не себя.

Отрывокъ.

Городъ Абдера, несмотря на то, что въ немъ жилъ Демокритъ
и употреблялъ все силы иронхи для исправления жителей его,
былъ самый порочный и развратный городъ во всей Эракхи.—
Сколько было тамъ отравленхй, заговоровъ, убхйствъ, паскви-
лей, буйствъ каждый день;—ночью было еще хуже.—

Въ то время какъ дела были въ худшемъ положенхи, случи-
лось такъ, что въ Абдере было дано представленхе Андромеды
Эврипида, но изъ всехъ месть, которыя восхитили публику,
сильнее всехъ подействовала на воображенхя речь Персеуса,
въ которой поэтъ описалъ нежныя черты природы: «О Купи-
донъ! Царь Боговъ и людей и т. д.». —

На другой день все жители Абдеры говорился] чистыми
ямбами и только и было разговора, что про патетическое воз-
званхе Персеуса: «О Купидонъ! Царь боговъ и людей!» Въ
каждой улице, въ каждомъ доме*. «О Купидонъ, Купидонъ»,
въ устахъ каждаго безсознательно вырывающхеся нежные
звуки были только: «Купидонъ! Купидонъ! Царь людей и
боговъ». Огонь взялся — и весь городъ, какъ сердце одного
человека, открылся для любви. —

Ни одинъ аптекарь не могъ более продавать яду, ни [у]
однаго оружейника не доставало духу сдёлать смертоносный
инструментъ. — Дружба и Добродетель встречались и цело-

1 Обыкновеше путешественниковъ для изб'Ьжанхя воровства.

8 Зачеркнуто: доставляетъ мне удовольствие.

18 Л. Н. Толстой, т. 1.

273
вали другъ друга на улице, золотой вЪкъ возвратился и продол-
жался въ АбдерЪ.—Каждый Абдеритянинъ, взявъ свою соломен-
ную трубку, и каждая Абдеритянка, оставивъ свое пурпуровое
тканье, вышли на дворъ и скромно сидели, слушая пЪше. —

Въ отрывке сказано, что сделать это могъ только Богъ,
власть котораго простирается отъ неба до земли и пучинъ мор-
скихъ.—

Монтрёль.

Когда все готово и каждая статья обсужена и заплочена
въ гостинниц’Ь, вамъ остается окончить еще одно дело, которое
можетъ показаться] нисколько непрхятнымъ; прежде чЪмъ
вы сядете въ карету, вы должны прежде этаго разделаться съ
сыновьями и дочерьми бедности, которые окружаютъ васъ.
Не надо говорить: «убирайтесь къ чорту». Это очень непртятное
путешествхе для несчастныхъ, которые кроме этаго перенесли
много страданий. — Я полагаю гораздо лучшимъ взять не-
сколько копеекъ въ руку и советовалъ бы поступить такъ
всякому путешественнику. Зачемъ стараться определять при-
чины, по которымъ даешь имъ — это все будетъ определено
въ другомъ месте. —

Что до меня касается, то, я полагаю, нетъ человека, который
бы меньше давалъ, чемъ я, это оттого, что я знаю мало людей,
которые бы имели для этаго меньше средствъ; но такъ какъ
это было первое проявление моего милосердья во Францш,
то я и обратилъ на него наибольшее вниманхе. —

«Чего еще желать! у меня только и есть, что восемь копеекъ»,
сказалъ я, показывая ихъ рукою: «и ровно столько-же здесь
есть бедныхъ мущинъ и женщинъ, которымъ можно дать
ихъ».--

Бедный оборванный нищш, почти безъ рубашки на теле,
вышелъ шага на два изъ круга1 и, сделавъ неописанный
поклонъ всему обществу, первый началъ просить.1 2 Ежели бы
целый партеръ въ одинъ голосъ закричалъ: «Р1асе аих йатез»3
все это въ половину не передало-бы того чувства уваженхя къ
женскому полу, которое выражало это движенхе. —

— О Великхй Боже 1 воскликнулъ я — для чего повелелъ ты,
чтобы нищета и учтивость, которыя обыкновенно такъ противу-
положны одна другой у другихъ народовъ, соединялись бы
вместе у Французовъ? —

Я подалъ этому бедняку лишнюю копейку за его учтивость.—

Маленькой живой карла, который стоялъ въ кругу напротивъ
меня, положивъ подъ мышку что-то, бывшее прежде шляпой,
досталъ табакерку изъ кармана и великодушно предлагалъ
понюхать всемъ стоявшимъ около него: это было предложена

1 Подъ словомъ с1гс1е въ подлиннике разумеются придворные.

2 Въ подлиннике смыслъ обратный: уступилъ свое место.

8 [Место женщинам.]
довольно значительное; потому мнопе отказывались отъ него;
но маленькой бЬдняга съ добродушнымъ поклономъ просилъ
ихъ: Ргепег-еп, ргепех1 говорилъ онъ, посматривая въ другую
сторону, и каждой взялъ по щепотке. —

— Твоя сострадательная табакерка скоро опуст’Ьетъ, — по*
думалъ я и, положивъ две копейки въ нее, взялъ щепоточку
табаку, чтобы придать имъ цену. Онъ почувствовалъ ц’Ьну
второго одолжентя бол'Ье, ч'Ьмъ перваго — я доставилъ ему
честь этимъ, первымъ-же только милостыню; и онъ поклонился
мн’Ь почти до земли. —

«Вотъ!» сказалъ я старому солдату, потерявшему руку на
службе — вотъ и тебе дв'Ь копейки — У1уе 1е гоИ1 2 — закри-
чалъ старый солдатъ. —

Итакъ у меня оставалось только дв'Ь копейки, я далъ одну
ропг Гатопг йе Бхеи,3 такъ просила у меня бедная женщина,
у которой было вывихнутое бедро, и поэтому, никакъ не могло
быть, чтобы я далъ ее по какой нибудь другой причине. —

«Мои скег е11гёз скагИаЫе Мопвхепг».4 * — «Чтожъ? я не стану
противоречить этому», сказалъ я. — «Му1огй Ап§1а1з»г>—этотъ
одинъ звукъ стоилъ денегъ и я отдалъ за него последнюю
копейку. — Но я такъ завлекся раздаванхемъ милостыни, что
просмотрели стыд лив аг о нищаго, который теперь уже не могъ
получить отъ меня ни одной копейки, и который, я полагаю,
скорее решился бы погибнуть, чемъ попросить ее у меня;
онъ стоялъ около кареты, немного вне круга, и отиралъ слезу,
показавшуюся на его лице — лице, выражавшемъ, что онъ
видалъ и лучшхе дни.

«Милосердный Боже!» сказалъ я: «и у меня не осталось ни
одной копейки, чтобы дать ему. «Но у васъ ихъ есть тысячи!»
вскричали вдругъ все силы природы, зашевелившись внутри
меня; итакъ я далъ ему — но сколько? — теперь мне совестно
сказать: какъ много! а тогда мне было совестно подумать:
какъ мало! Ежели читатель можетъ составить себе понятхе
о моемъ расположен^, онъ можетъ заключить съ верностью
о сумме, которую я далъ — между однимъ ливромъ и двумя.—

Я ничего не" могъ больше дать другимъ, [кроме] — «Бгеи
уоиз Ьёшззе.

Е1 1е Ьоп Бтеи уопз Ьёшззе епсоге!6 сказали: солдатъ, кар-
лики и др. — Стыдливой нищъй ничего не могъ сказать; онъ
досталъ маленькой платокъ и утиралъ лицо, въ то время какъ
я поворотился. И я подумалъ, что онъ благодарить меня лучше
всехъ. —

1 [Берите, берите]

1 ‘Да здравствует король!]

• [Ради бога,]

4 “Дорогой, милосердный господин.]

6 Милорд английский.]

8 Благослови вас бог. — И вас бог да благословит!]
ВЫе!.1

Окончивъ эти дЬлишки, я взошелъ въ карету въ такомъ
тцйятномъ расположены, какъ никогда въ жизни; а Лафлёръ,
положивъ огромный ботфортъ съ одной стороны маленькаго
Ы(1е1, а другой ботфортъ съ другой (потому что я не видалъ
его ногъ), скакалъ передо мной и былъ счастливъ и перпенди-
куляр енъ какъ принцъ. —

Но что счастье! что величхе въ здЬшнемъ мхрЬ печалей? Не
проехали мы однаго Неи,1 2 какъ мертвый оселъ мгновенно
остановилъ Лафлёра на всемъ его бЬгу. — Его ЫйеЪ не хот'Ьлъ
пройдти мимо — возникло недоразумЬше между ними и съ
первого козелка бЬдняга былъ вышибенъ изъ своихъ ботфор-
товъ.—

Лафлёръ перенёсъ эту неудачу, какъ слЬдуетъ Французу и
Христ1янину, онъ сказалъ ни болЬе ни менЬе, какъ «<11аЬ1е!»

Онъ слЬзъ, потомъ опять сЬлъ верхомъ и принялся колотить
бЬдную лошадку такъ, какъ въ старину онъ бивалъ свой ба-
рабанъ.

В1(1е1 носился съ одной стороны дороги на другую, то на-
задъ, то вправо, то влЬво, только не къ ослу. — Лафлёръ
настаивалъ, и наконецъ ЬЫеЬ сшибъ его. —

«Что это сдЬлалось съ твоимъ Ыс1е1?» сказалъ я Лафлёру.—

«Мопзтеиг», сказалъ онъ: «с’езй 1е сЬеуа! 1е р!из ортпигЬге (1и
топбе».3

«Ужъ ежели она норовиста, то пойдетъ только туда, куда
захочетъ», отвЬчалъ я. —•

Когда Лафлёръ выпустилъ Ы(1е1 и хлестнулъ его хорошенько
кнутомъ сзади, онъ повернулся назадъ и поскакалъ по дорогЬ
въ Монтрёль. Рез1е!4 сказалъ Лафлёръ.—

Не та! а ргороз5 будетъ замЬтить, что хотя Лафлёръ употре-
билъ въ этомъ случаЬ только два восклицания — имянно
В1аЫе! и Рез1е!,— во французскомъ языкЬ таковыхъ воскли-
цаний, соотвЬтствующихъ тремъ степенямъ — положительной,
сравнительной и превосходной, — имеется три, который и
служатъ для опредЬленхя неожиданныхъ дЬйствхй случая въ
жизни. —

ВхаЫе, какъ первая, положительная степень, употребляется
обыкновенно при самыхъ простыхъ душевныхъ ощущетяхъ,
въ которыхъ незначительный вещи разстраиваютъ ваши на-
дежды; такъ напримЬръ, когда въ игрЬ въ кости два раза
выходятъ тЬже очки, когда Лафлёръ былъ сбитъ съ лошади

1 Почтовая лошадь, по объяснение Стерна. В1(1е1 — маленькая ло-
шадка.

2 Г лье — старая франц, мера длины, около 4 верст.]

3 ‘эта лошадь — упрямейшее создание.]

4 чума!]

5 [некстати.]
и т. д. — Поэтому тоже, когда супругъ узнаетъ о своихъ ро-
гахъ, то всегда употребляется — ВхаЫе!

Но когда въ приключенш есть что нибудь раздражающего,
какъ въ томъ, что ЫскЬ убЬжалъ и оставилъ Лафлёра въ бот-
фортахъ однаго на дорогЬ, то употребляется вторая сте
пень — Рез1е 1

Чтоже касается третьей.......

Сердце мое наполняется скорбью и состраданхемъ, когда я
разсуждаю о томъ, сколько долженъ былъ перенести страда-
ний и горькихъ мучешй такой утонченный народъ, для того,
чтобы быть принуждену употребить это третье восклицанхе. —

О, силы, даюпця краснорЬчте въ минуты отчаяшя! Какой бы
ни былъ со мной случай, дайте мн'Ь приличныхъ словъ, чтобы
выражать мои чувства, и я не стану удерживать мою природу.—

Но такъ какъ я не могъ получить такого дара во Францш,
я рЬшился безъ восклицаний переносить всякое зло, до тЬхъ
самыхъ поръ, покуда оно меня оставить. —

Лафлёръ не сдЬлалъ такого условия съ самимъ собою — онъ
слЬдилъ глазами за Ыйе1 до тЬхъ поръ, покуда его не стало
видно; и тогда, вы можете себЬ представить, ежели хотите,
какимъ словомъ онъ заключилъ все дгЬло. —

Такъ какъ въ ботфортахъ не было средствъ догнать испу-
ганной лошади, оставалось только посадить Лафлёра за карету,
или въ карету. — Я выбралъ послЬднее, и черезъ полчаса мы
подъЬхали къ почтовому двору въ НампонтЬ. —

Нампонтъ.

Мертвый оселъ.

— «И это», говорилъ онъ, укладывая остатокъ корки въ
свою суму: «и это я отдалъ бы тебЬ, ежели бы ты былъ живъ,
чтобы подЬлиться со мною».

По выраженхю, съ которымъ это было сказано, я думалъ,
что это говорилось къ дитЬ, но это говорилось къ ослу, и къ
тому самому, котораго трупъ мы видЬли на дорогЬ, и который
причинилъ неудачу Лафлёра. — Казалось, что человЬкъ этотъ
очень сожалЬлъ о немъ, и я тотчасъ же вспомнилъ сожалЬнхя
Санхо Пансо о своемъ ослЬ, но этотъ человЬкъ выражалъ свою
горесть гораздо естественнЬе. —

БЬднякъ сидЬлъ на каменной скамейкЬ около двери; съ одной
стороны его лежало сЬдло съ осла и уздечка, которую онъ из-
рЬдка подымалъ, потомъ опять клалъ и глядя на нее покачи-
валъ головой. Потомъ онъ опять досталъ изъ сумы корку
хлЬба, подержалъ ее въ рукЬ, какъ будто хотЬлъ Ьсть, поло-
жил^ ее на удила ослиной узды, внимательно посмотрЬлъ на
маленькое устройство, которое сдЬлалъ, и вздохнулъ. —

Простота его горести заинтересовала многихъ; около него
«обрался кружокъ, въ которомъ находился и Лафлёръ, въ то
время какъ закладывали лошадей. — Я продолжалъ сидЬть
и мнЪ можно было все видЬть и слышать черезъ головы дру-
гихъ. — Онъ говорилъ, что пришелъ недавно изъ Испаши,
а туда пошелъ съ дальнЬйшихъ береговъ Франконш, и что
теперь,, возвращаясь домой, пройдя уже такъ много, его оселъ
умеръ. — Казалось, всЬ желали знать, что могло заставить
такого старика предпринять такое дальнее путешествхе.

— Небу угодно было, сказалъ онъ, благословить его тремя
сыновьями, первыми молодцами во всей Гермаши; но потерявъ
въ одну недЬлю двухъ старшихъ отъ оспы, и когда младппй
заболЬлъ тою-же болезнью, онъ такъ испугался потерять ихъ
вс'Ьхъ, что сдЬлалъ обЬтъ, что ежели будетъ угодно небу оста-
вить ему младшаго сына, онъ пойдетъ въ благодарность къ
Св. 1аго въ Испанпо. —

Когда разсказщикъ дошелъ до этаго мЬста, онъ остановился
п отдалъ долгъ природЬ — онъ заплакалъ горько. — Онъ ска-
залъ, что такъ какъ провидЬшю было угодно принять эти усло-
вхя, онъ вышелъ изъ своей деревни съ бЬднымъ животнымъ,
котораго лишился, и которое было терпЬливымъ товарищемъ
во все время путешествхя — Ьло съ нимъ одинъ хлЬбъ во все
время дороги и во всЬхъ отношетяхъ было для него другомъ.

ВсЬ окружаюпце слушали съ участ!емъ бЬдняка. Лафлёръ
предложилъ ему денегъ; но онъ не взялъ и отвЬчалъ, что жа-
лЬетъ не о цЬнЬ, а о потерЬ осла. —

Онъ былъ увЬренъ, что оселъ любилъ его, и по этому случаю
разсказалъ длинную исторпо о томъ, какъ при переходЬ черезъ
Пиринеи несчастный случай разлучилъ ихъ на три дня; и впро-
долженш этаго времени онъ искалъ осла столько же, сколько
и оселъ его, и они не пили и не Ьли, до тЬхъ поръ покуда опять
не встрЬтились.

— «ТебЬ всетаки должно быть приятно, другъ», сказалъ я
ему: «знать, что ты всегда былъ для него хорошимъ хозяиномъ».

«Увы!» отвЬчалъ онъ: «я думалъ такъ, покуда онъ былъ живъ,
но теперь думаю иначе. МнЬ кажется, что для него слишкомъ
тяжело было носить меня со всЬми моими печалями, и что это-
то сократило дни несчастнаго животнаго .. Я боюсь, что мнЬ
придется отвЬчать за это».

— «Стыдъ всему свЬту!» сказалъ я самъ себЬ: «ежели бы
мы любили другъ друга такъ, какъ этотъ бЬднякъ любилъ
своего осла, это было бы недурно.
**ХУ.

ИСТ0Р1Я ВЧЕРАШНЯГО ДНЯ.

Нишу я исторпо вчерашняго дня, не потому, чтобы вчераш-
ней день былъ чёмъ нибудь замЪчателенъ, скорее могъ назваться
зам'Ьчательнымъ, а потому, что давно хотелось мн’Ь разсказать
задушевную сторону жизни однаго дня. — Богъ одинъ знаетъ,
сколько разнообразныхъ, занимательныхъ впечатлений и мыс-
лей, который возбуждаютъ эти впечатления, хотя темныхъ,
неясныхъ, но [не] мешЬе того понятныхъ дупгЬ нашей, про-
ходить въ одинъ день. ]ржели бы можн_о„было нааскааать.-мхй
такъ^чтобы самъ бы легко^^т^ъ^е^я и^друтщ могли читать
меняг какъ й: я’самъ*'^ыщла бы очень поучительная и занима-
тельная:чвйй?й,'”и такая, что не достало бы чернилъ на св’Ьт^
ййписа^ь ее и типографчиковъ напечатать. ‘ (С какопастороньГ
ИЙ""посмотришь на душу человеческую, везде увидишь без-
предельность и начнутся спекулацш, которымъ конца нетъ,
изъ которыхъ ничего не выходить и которыхъ я боюсь.) —
Къ делу. —

Всталъ я вчера поздно, въ 10 часовъ безъ четверти, а все
отъ того, что легъ позже 12. (Я даль себе давно правило не ло-
житься позже 12 и всетаки въ неделю раза 3 это со мною слу-
чается); впрочемъ есть такхя обстоятельства, въ которыхъ
я ставлю это не въ преступленхе, а въ вину; обстоятельства
эти различны; вчера было вотъ какого рода.

Здесь прошу извинить, что я скажу, что было третьяго дня;
ведь пишутъ романисты целыя исторш о предыдущей генерации
своихъ героевъ.

Я игралъ въ карты; но нисколько не по страсти къ игре, какъ
бы это могло казаться; столько же по страсти къ игре, сколько
тотъ, кто танцуетъ польской по страсти къ прогулке. Ж. Ж.
Руссо въ числе техъ вещей, которыя онъ предлагалъ и кото-
рыхъ никто не принялъ, предлагалъ въ обществе играть въ
бильбоке, для того, чтобы руки были заняты; но этаго мало,
нужно, чтобы въ обществе и голова была занята или по край-
ней мере имела такое занятое, про которое можно бы было
говорить или молчать. — Такое занятое у насъ и придумано —
карты. — Люди стараго вЬка жалуются, что «нынче разговора
вовсе н'Ьтъ». Не знаю, какхе были люди въ старомъ вЬкЬ (мнгЬ
кажется, что всегда были такте же), но разговору и быть ни-
когда не можетъ. Разговоръ, какъ занятое — это самая глупая
выдумка. — Не отъ недостатка ума нЬтъ разговора, а отъ эго-
изма. Всякой хочетъ говорить о себЬ или о томъ, что его за-
нимаетъ; ежели же одинъ говорить, другой слушаетъ, то это
не разговоръ, а преподавайте. Ежели же два челов-Ька и сой-
дутся, занятые однимъ и тЬмъ же, то довольно одного третьяго
лица, чтобы все дЬло испортить: онъ вмешается, нужно поста-
раться дать участхе и ему, вотъ и разговоръ къ чорту. —

Бываютъ тоже разговоры между людьми, которые заняты
однимъ и никто имъ не мЬшаетъ, но тутъ еще хуже; каждый
говорить о томъ же по своей точкЬ зрЬнхя, перенося все на
свою точку, мЬряя по своей мЬркЬ, и чЬмъ болЬе продолжается
разговоръ, тЬмъ болЬе отдаляется одинъ отъ другого, до тЬхъ
поръ пока каждый увидитъ, что онъ уже не разговариваетъ,
а проповЬдуетъ съ недоступной никому кромЬ него вольно-
стью], выставляя себя примЬромъ, а другой его не слушаетъ
и дЬлаетъ тоже. Катали ли вы яйца на Святой недЬлЬ? Пу-
стите два яйца одинакхя по одному лубку, но у каждаго носокъ
въ свою сторону. И покатются они сначала по одному напра-
вленхю, а потомъ каждое въ ту сторону, въ которую носочекъ.
Есть въ разговорЬ, какъ и въ катаньи яицъ, шлюпики, которые
катются съ шумомъ и не далеко, есть востроносый, которыя
Богъ вЬсть куда занесутся; но нЬтъ двухъ яицъ, исключая
шлюпиковъ, которыя бы покотились въ одну сторону. У каж-
даго свой носокъ.

Я не говорю о тЬхъ разговорахъ, которые говорятся отъ
того, что неприлично было бы не говорить, какъ неприлично
было бы быть безъ галстука. Одна сторона думаетъ: вЬдь вы
знаете, что мнЬ никакого дЬла нЬтъ до того, о чемъ я говорю,
но нужно; а другая: говори, говори, бЬдняжка — я знаю,
что необходимо.

Это уже не разговоръ, а тоже, что черный фракъ, карточки,
перчатки — дЬло приличия. —

Вотъ почему я и говорю, что карты хорошая выдумка. Во
время игры можно поговорить тоже и потЬшить самолюбхе,
сказать крас[н]енькое словц[о], не бывъ обязаны[мъ] продол-
жать на тотъ же ладъ, какъ въ томъ обществЬ, гдЬ только раз-
говоръ.

Надо приберегать послЬднхй зарядъ ума на послЬднхй кругъ,
въ то время, какъ берешься за шляпу: вотъ время разразиться
всЬмъ запасомъ. Какъ лошадь на призъ. Иначе покажешься
блЬденъ и бЬденъ; и я замЬчалъ, что люди не только умные,
но которые могутъ блеснуть въ свЬтЬ, теряли отъ недостатка
въ постепенности. Ежели сгоряча, пока не надоЬло, говоришь,
280
а потомъ отъ скуки не хочется и отвечать, такъ и уйдешь; по-
следнее впечатление останется и скажутъ: какъ онъ тяжелъ .. .
Когда же въ карты играютъ, этаго нетъ. Можно молчать не
предосудительно. —

Притомъ же женщины (молодыя) играютъ, стало быть чего
лучше желать, чтобы 2 — 3 часа быть подле той женщины. —
А ведь ежели есть та женщина, этаго за глаза довольно. —

Такъ вотъ, я игралъ въ карты, садился справа, слева, на-
противъ, и везде было хорошо.

Такого рода занятхе продолжалось до 12 часовъ безъ четверти.
3 роберта кончились. Отчего эта женщина любитъ меня (какъ
бы мне хотелось здесь поставить точку!) приводить въ заме-
шательство? И безъ того я уже не свой при ней; то мне ка-
жется, что у меня руки очень нечисты, то сижу я нехорошо,
то мучаетъ меня прыщикъ на щеке имянно съ ея стороны.

Впрочемъ, кажется, она ни въ чемъ не виновата, а я самъ
вс[е]гда не въ своей тарелке съ людьми, которыхъ я или не
люблю или очень люблю. Отчего бы это? Отъ того, что однимъ
хочешь показать, что не любишь, а другимъ, что любишь,
а показать то, что хочешь, очень трудно. У меня всегда выхо-
дить навыворотъ; хочешь быть холоденъ, но потомъ кажется
это уже слишкомъ, и сделаешься слишкомъ приветливъ; съ
людьми, которыхъ любишь и любишь хорошо, но мысль, что
они могутъ думать, что любишь скверно,—сбиваетъ и де-
лаешься сухъ и резокъ.

Она для меня женщина, потому что она имеетъ те милыя
качества, которыя ихъ заставляютъ любить > или, лучше, ее
любить, потому что я ее люблю; но не потому, чтобы она могла
принадлежать мущине. Это мне въ голову не приходить.
У нея дурная привычка ворковаться съ мужемъ при другихъ,
но мне и дела до этаго нетъ; мне все равно, что она цело-
вала [бы?] печку или столь, — она играетъ съ мужемъ, какъ ла-
сточка съ пушкомъ, потому что душа хорошая и отъ этаго ве-
селая. —

Она кокетка; нетъ, не кокетка, а любитъ нравиться, даже
кружить голову; я не говорю кокетка, потому что или это
слово нехорошо, или понятхе, съ нимъ связанное. Называть
кокетствомъ показывать голое тело, обманывать въ любви —
это не кокетство, а это наглость и подлость. — Нетъ, а желать
нравить[ся] и кружить головы, это прекрасно,1 никому вреда
не делаетъ, потому что Вертеровъ нету, и доставляетъ себе
и другимъ невинное удовольствхе. Вотъ я, напримеръ, совер-
шенно до во лень, что она мне нравится, и ничего больше не
желаю. Потомъ, есть умное и глупое кокетство: умное — такое,

1 Здесь над строкой вписано другими чернилами: Случай съ бар. (Ко-
нец слова и следующее слово не разобраны.) В виду неясности этой ремарки
мы вывели ее из контекста.
которое незаметно и не поймаешь преступника на деле; глу-
пое— напротивъ: ничего не скрыто. И вотъ какъ оно говорить:
«Я собой не очень хороша, но за то какхя у меня ноги! По-
смотрите: видите? что, хороши?»—Ноги у васъ, можетъ быть,
хороши, но я не замЪтнлъ, потому что вы показывали. —
Умное говорить: «Мн’Ь совершенно все равно, смотрите вы или
нЪтъ; мн'Ь жарко, я сняла шляпу». — Все вижу. — «А мн'Ь
что за д'Ьло». — У нее и невинное, и умное. —

Я посмотр'Ьлъ на часы и всталъ. Удивительно: исключая
какъ когда я съ ней говорю, я никогда не видалъ на себ'Ь ее
взгляда и вм'Ьст['Ь] съ тЬмъ она видитъ вс'Ь мои движенхя. —
«Ахъ, каше у него розовые часы!» — Меня очень оскорбило,
что находятъ мои брегетовскхе часы розовыми, мн'Ь такъ же
обидно показалось [бы], ежели бы мн’Ь сказали, что у меня
розовый жилетъ. Должно быть, я примЬтно смутился, потому
что когда я сказалъ, что это напротивъ прекрасные часы, она
въ свою очередь смутилась. — Должно быть, ей было жалко,
что она сказала в'Ьщь, которая меня поставила въ неловкое
положенхе. Мы оба поняли, что см'Ьшно, и улыбнулись. Очень
мн'Ь было прхятно вм'Ьст'Ь смутиться и вм’Ьст'Ь улыбнуться.
Хотя глупость, но вмЬст'Ь. — Я люблю эти таинственные
отношенхя, выражающхяся незаметной улыбкой и глазами, и
которыхъ объяснить нельзя. Не то, чтобы одинъ другого по-
ня[лъ], но каждый понимаетъ, что друг[ой] понимаетъ, что
онъ его понимаетъ и т. д.

Хотелось ли ей кончить этотъ милый для меня разговоръ,
или посмотреть, какъ я откажусь, и знать, откажусь ли я,
или просто еще играть, [но] она посмотрела на цифры, напи-
санныя на столе, провела мелкомъ по столу, нарисов[ала]
какую то, не определенную ни математи[кой], ни живописью
фигуру, посмотрела на мужа, потомъ между имъ и мной.1
«Давайте еще играть 3 роберта». Я такъ былъ погруженъ въ
разсматриванхс не этихъ движений, но всего, что называютъ
сЬагпхе,1 2 который описать нельзя, что мое воображенхе было
очень далеко и [1 неразобр,] не поспело, чтобы облечь слова
мои въ форму удачную; я просто сказалъ: «нетъ, не могу». Не
усшЬлъ я сказать этаго, какъ уже сталъ раскаиваться, — т. е.
не весь я, а одна какая то частица меня. — Нетъ ни однаго по-
ступка, который бы не осудила какая нибудь частица души;
за то найдется такая, которая скажетъ и въ пользу: что за
беда, что ты ляжешь после 12, а знаешь ли ты, что будетъ
у тебя другой такой удачный вечеръ? — Должно быть, эта ча-
стица говорила очень красноречиво и убедительно (хотя я не
умею передать), потому что я испугался и сталъ искать дово-
довъ. — Во первыхъ, удовольствхя большого нетъ, сказалъ

1 Тут при переделке фразы остались зачеркнутыми слова: и сказала:

2 [очарование, прелесть.]
я [себе]: тебе она вовсе не нравится и ты въ неловкомъ поло-
жении; потомъ ты уже сказалъ, что не можешь, и ты потерялъ
во мнёнти...

Сотте П езЬ аппаЫе, се ]еппе Ьотте.1

Эта фраза, кот[орая] последовала сейчасъ за моей, прервала
мои размышлешя. — Я сталъ извиняться, что не могу, но такъ
[как] для этаго не нужно думать, я продолжалъ разсуж[дать]
самъ съ собой: Какъ я люблю, что она называетъ меня въ
3-мъ лице. По немецки это грубость, но я бы любилъ и по не-
мецки. Отчего она1 2 не находить мне приличнаго наввашя? За-
метно], какъ ей неловко звать меня по имени, по фамилш и
по титулу. Неужели это отъ того, что я.— «Останься ужи-

нать», сказалъ мужъ. — Такъ какъ я былъ занять разсужде-
нхемъ о формулахъ 3-го лица, я не заметилъ, какъ тело мое,
извинившись очень прилично, что не можетъ оставаться, поло-
жило опять шляпу и село преспокойно на кресло. Видно было,
что умственная сторона моя не участвовала въ этой нелепости.
Мне очень стало досадно и [я] начиналъ было порядкомъ журить
самого себя, когда меня развлекло весьма прхятное обстоятель-
ство. Она съ большимъ внимашемъ нарисовала что то, чего я
не видалъ, подняла мелокъ немного выше, чемъ бы было
нужно, положила его на столь, потомъ, упершись руками на
диванъ, на которомъ сидела, и передвигаясь со стороны на
другую, придвинулась къ самой спинке и подняла головку —
головку съ тонкимъ и кругловатымъ очеркомъ лица, черными,
полузакрытыми, но энергическими глазами, съ узенькимъ и
острымъ, острымъ носикомъ и съ такимъ ртомъ, который
съ глазами составлялъ одно и всегда выражалъ что нибудь
новое. Въ эту минуту, какъ сказать, что онъ выражалъ? Была
и задумчивость, и насмешка, и болезненность, и желайте
удержаться отъ смеха, и важность, и капризъ, и умъ, и глу-
пость, и страсть, и апатхя, и еще мало ли что онъ выражалъ. —
Немного погодя мужъ вышелъ, должно быть, приказать ужинъ.

Когда меня оставляютъ однаго съ ней, мне всегда делается
страшно и тяжело. Когда я провожаю глазами техъ, которые
уходятъ, мне также больно, какъ въ 5-й фигуре:3 я вижу,
какъ дама моя переходить на другую сторону и я долженъ
оставаться одинъ. Я уверенъ, что Наполеону не такъ больно
было видеть, какъ Саксон[цы] при Ватерлоо перешли къ не-
прхятелю, какъ мне въ первой юности было больно смотреть
на эту жестокую эволющю. Средство, которое я употребляю
въ кадрили, употребляю я и при этомъ случае.- я делаю [видь?],
какъ будто не замечаю, что я одинъ. И даже теперь разговоръ,
который б[ылъ] начать до его ухода, кончился; я повторилъ

1 [Как он любезен, этот юноша!]

2 Зачеркнуто: меня не называетъ ни Графъ,ни Левъ Николаевичъ? она

8 Подразумевается: кадрили.
послЬднхя слова, сказанный мною, прибавивъ только: «такъ
стало быть», она повторила свои, прибавивъ: «да». Но вмЬстЬ
съ тЬмъ тутъ же завязался другой, неслышный разговоръ.

Она. Я знаю, зачЬмъ вы повторяете то, что уже сказали:
вамъ неловко б[ыть] одному и вы видите, что мнЬ неловко, —
такъ чтобы казаться намъ занятыми вы заговорили. За это
вниманхе васъ очень благодарю, но можно бы сказать что ни-
будь поумнЬе». — Я. Это правда, ваше замЬчанхе вЬрно, но я
не знаю, отчего вамъ неловко; неужели вы думаете, что ежели
вы однЬ, то я стану вамъ говорить такхя вещи, который будутъ
вамъ непрхятны? И чтобы доказать вамъ, какъ я готовь жертвой
вать своими удовольствхями для васъ, что1 какъ мнЬ ни прх-
ятенъ* 2 нашъ теперешнхй разговоръ, я стану говорить громко.
Или вы начинайте. — Она. Ну, давайте!

Я только что приводилъ ротъ въ порядокъ, чтобы сказать
какую нибудь такую вЬщь, при которой можно бы было
думать объ одномъ, а разговаривать о другомъ, какъ она
начала разговоръ громкхй, который повидимому могъ бы
продолжаться долго; но въ такомъ положенхи самые замеча-
тельные вопросы падаютъ, потому что продолжается тотпъ
разговоръ. Сказавши по фразЬ, мы замолчали, попробовали
еще говорить, опять замолчали. Тотъ разговоръ. Я. — НЬтъ,.
никакъ нельзя говорить. Такъ какъ вамъ, я вижу, неловко,
лучше бы, еслибъ воротился вашъ мужъ.— Она (громко).
«ЧеловЬкъ, гдЬ Иванъ Ивановичъ? Попроси ихъ сюда». Ежели
бы кто не вЬрилъ, что есть такхе тайные разговоры, то вотъ
доказательство.

«Я очень радъ, что мы теперь одни», продолжалъ я тЬмъ же
способомъ разговаривать: «я вамъ замЬти[лъ] уже, что вы меня
часто оскорбляете своимъ недовЬрхемъ. Ежели я нечаянно
дотронусь до вашей ножки своей ногой, вы сейчасъ спЬшите
извиняться и не даете мнЬ времени сдЬлать того же, когда
я только что, разобравъ, что это дЬйствительно ваша нога,
хотЬлъ извиниться. Я за вами не могу поспЬть, а вы думаете,
что я неделикатенъ».

Мужъ пришелъ. Мы посидЬли, поужинали, поговорили и я
поЬхалъ домой въ половинЬ перваго.

Въ саняхъ.

Теперь весна, 25-е Марта. Ночь тихая, ясная; молодой мЬсяцъ
виднЬлся напротивъ изъ за красной крыши большого бЬлаго
дома; снЬгу уже мало.

«Подавай, IV!...

Сюзы в этой фразе перепутаны} вероятно, это что должно было
зам ем отъ собою стоящее выше какъ [я готов...].

2 Виоригинале стоит: непрхятенъ в противоречие смыслу.
Одни мои ночныя санки были у подъезда, да и Дмитрхй очень
хорошо и безъ возгласа лакея слышалъ, что я выхожу, по-
тому что слышно было его чмоканье, какъ будто онъ ц-Ьловалъ
кого нибудь въ темноте, и которое по моимъ предположешямь
имело целью заставить маленькую лошадку сдвинуть сани
съ камней мостовой, по которой неприятно скрипели и виз-
жали подреза. Наконецъ санки подъехали. Услужливой лакей
взялъ меня подъ локоть и повелъ сажать; ежели бы онъ не дер-
жалъ меня, я бы прямо прыгнулъ въ сани, теперь же, чтобы
не оскорбить его, я пошелъ тихо и продавилъ ледочекъ подер-
нувшейся лужи и замочилъ ноги. — «Благодарствуй, братъ». —
Дмитрий, морозить? — Какъ же можно-съ; теперь все по ночамъ
заморозки пойдутъ-съ. —

— Какъ глупо! Зач'Ьмъ я спрашиваю? — Не правда, ничего
глупаго н'Ьтъ: тебЬ хочется говорить, быть въ сношен[1яхъ]
съ людьми, потому что ты веселъ. Отчего же я веселъ? За пол-
часа ежели бы я сЬлъ въ сани, я бы не сталъ разговаривать.
А оттого, что ты довольно хорошо говорилъ передъ отъ-
ездомъ, оттого, что ея мужъ тебя вышелъ провожать и сказалъ:
«Когда жъ мы опять увидимся?» Оттого, что какъ только лакей
тебя увидалъ, онъ сейчасъ встрепенулся и не смотря на то,
что пахло отъ него петрушкой, онъ съ удовольствтемъ тебе
услужилъ. Я ему какъ то далъ полтинникъ. Во вс'Ьхъ нашихъ
воспоминанхяхъ середина выпадаетъ, а остается первое и по-
следнее впечатление, особенно последнее. Поэтому прекрасный
обычай хозяину дома провожать гостя до двери, у которой,
обыкновенно устроивъ ноги винтомъ, нельзя хозяину не ска-
зать чего нибудь любезнаго гостю; не смотря ни на какую
короткость отношений, этимъ правиломъ пренебрегать не надо.
Т[акъ] н[апримЬръ], «когда мы опять увидимся» ничего не
значить, но невольно [изъ] самолюбия гость переведетъ такъ:
когда1 значить: пожалуйста поскорее, мы значить: я и жена,
к[оторой] тоже очень прхятно тебя видеть; опять значить: мы
нынче провели вечерь вместе, но съ тобой нельзя соскучиться;
увидимся значить: еще разъ намъ сделай удовольствте. И гостю,
остается прхятное впечатление. Также необходимо, особенно
въ домахъ не хорошо устроенныхъ, где не все лакеи, особенно
швейцаръ (это самое важное лицо, потому что первое и послед-
нее впечатление), учтивы, давать денегъ людямъ. Они васъ
встречаютъ и провожаютъ, какъ человека домашняго, и услуж-
ливость ихъ, источникъ коей полтинникъ, переводишь такъ:
васъ здесь все любятъ и уважаютъ, поэтому мы стараемся,
угождая господамъ, угодить вамъ. Можетъ быть, только и
любитъ и уважаетъ лакей, но все таки прхятно. Что за беда,
что ошибаешься? ежели бы не было ошибокъ, то не было бы......

«Аль белены объелся!.. Чоортъ!..»

Курсив во всей этой фразе поставлен редактором для ясности<
Мы съ Дмитрхемъ тихохонько и скромнехонько ехали какимъ
то бульваромъ и держимся ледочкомъ правой стороной, какъ
вдругъ какой то «л’Ьппй» (Дмитрхй такъ назвалъ после его)
въ карете парой столкнулся съ нами. Разъехались, и только
отъехавши шаговъ 10, Дмитрхй сказалъ: «вишь, лЪшхй, правой
руки не знаетъ!»

Не думайте, чтобы Дмитрхй былъ робкхй человекъ или не
окоръ на ответь. Нетъ, онъ, напротивъ, хотя былъ неболь-
шого роста, съ бритой бородой (но съ усами), онъ глубоко
сознавалъ собственное достоинство и строго исполнялъ долгъ
свой, но причиной въ этомъ случае его слабости были два
обстоятельства. 1) Дмитрхй привыкъ ездить на экипажахъ,
внушающихъ уваженхе, теперь же мы ехали на пошевенькахъ,
запряженныхъ очень маленькой лошадкой въ весьма длин-
ныхъ оглобляхъ, такъ что даже кнутомъ съ трудомъ можно
было достать ее, и лошадка эта заплетала жалко задними
ногами, что въ зрителяхъ постороннихъ могло возбудить на-
смешку, поэтому темъ более обстоятельство это было тя-
жело для Дмитрхя и могло уничтожить чувство [1 неразобр.]
2) Должно быть вопросъ мой: морозить ли? напомнилъ ему
такого же рода вопросы осенью въ отъезде. Онъ охотникъ;
•охотнику есть о чемъ замечтаться — и забыть ругнуть впопадъ
кучера, который не держитъ правую руку. У кучеровъ, какъ
и у всехъ, тотъ правь, кто съ большей уверенностью и прежде
крикнетъ на другого. Есть исключенхя; напримеръ Ванька
никакъ не можетъ крикнуть на карету, одиночка, даже щеголь-
ская, съ трудомъ можетъ крикнуть на четверню; впрочемъ все
зависитъ отъ характера, отъ обстоятельствъ времени, а глав-
ное, отъ личности кучера, отъ направлен!#, въ которомъ едутъ.
Я одинъ разъ виделъ въ Туле разительный примерь влхянхя,
которое можетъ иметь одинъ человекъ на другихъ дерзостью.

Было катанье на маслянице; сани парами, четвернями,
кареты, рысаки, шелковые салопы — все тянулись цепью
по Кхевской, — пешеходовъ кучи. Вдругъ крикъ съ попереч-
ной улицы: «держи, эй, держи лошадь то! Пади, эй!» самб-
увереннымъ голосо[мъ]. Невольно пешеходы посторонились,
пары и четверни придержали. Чтожъ вы думаете? Оборванный
извощикъ, стоючи на избитыхъ санишкахъ, размахивая надъ
головой концами возжей, на скверно!! кляче съ крикомъ
продралъ на другую сторону, покуда никто не опомнился.
Даже буточники и то расхохотались.

Дмитрхй хотя человекъ азартный и ругнуть любитъ, но
сердце имеетъ доброе, скотину жалеетъ. Кнутъ онъ употре-
«бляетъ не какъ средство побужден!#, но исправлен!#, т. е. онъ
не погоннетъ кнутомъ: это несообразно съ достоинствомъ город-
ского кучера, но ежели рысакъ не стоить у подъезда, онъ ему
дастъ «раза». Я это сейчасъ имелъ случай заметить: переезжая
изъ одной улицы на другую, лошадка наша насилу вытащила
$86
насъ и я зам'Ьтилъ по отчаяннымъ движенхямъ его спины и рукъ
и [по] чмоканью, что онъ б[ылъ] въ непрхятномъ положенш.
Ударить кнутомъ? онъ къ этому не привыкъ. Ну, а что, ежели
бы лошадь остановилась? Онъ не перенесъ бы этаго, хотя
тутъ нельзя было бояться шутника, который бы сказалъ: «Аль
кормить?» Вотъ доказательство, что Дмитрий действуете более
по сознанию долга, чемъ изъ тщеславхя.

Я много еще думалъ объ многораз[лич]ныхъ отношентяхъ
кучеровъ между собою, объ ихъ уме, находчивости и гор-
дости. Должно быть, при большихъ съ'Ьздахъ они узнаютъ
другъ друга, съ кЪмъ сталкивались, и переходятъ изъ враж-
дебн[ыхъ] въ миролюбныя отношения. Все интересн[ы] на
св-Ьт'Ь, особенно отношенхя тЪхъ классовъ, къ к[оторымъ] мы
не принадлежимъ.

Ежели 'Ьдутъ экипажи по одному направлешю, то распря
бываетъ продолжительнее: тотъ, кто обид^лъ, старае[тся]
угнать или отстать, другой же иногда успеваетъ доказать ему
неправоту поступка и беретъ верхъ; впрочемъ, когда едутъ
въ одну сторону, то перевесь на стороне того, чьи лошади
резвее.

Все эти отношен1я очень удобно прикладываются къ отно-
шен1ямъ вообще въ жизни. Интересно[ы?] тоже для меня отно-
шения господь между собою и кучерами при такого рода стол-
кновентяхъ.— «Эка дрянь, куда прешь?» — Когда это обра-
щается ко всему экипажу, невольно седокъ старается принять
видъ серьезной или веселой или беззаботной — однимъ словомъ
такой, который онъ прежде не имелъ; заметно, что ему приятно
бы было, ежели бы было на оборотъ; заметилъ я, что г[оспо]да
съ усами въ особенности сочувствуютъ обидамъ, нанесеннымъ
ихъ экипажу. —

— «Кто едетъ?»

Это прокричалъ буточникъ, который нынче утромъ при мне
очень былъ оскорбленъ тоже кучеромъ. У подъезда противъ
этой самой будки стоя[ла] карета; славный съ рыжей бородой
кучеръ, уложивъ подъ себя возжи и опершись локтя[ми] на
колени, грелъ спину на солнце, какъ было видно, съ болыпимъ
удовольствхемъ, потому что даже почти совсемъ зажмурился.
Напротивъ него буточникъ похаживалъ на площадке передъ
будкой и концомъ алебарды поправлялъ доску надъ лужей
передъ своимъ балкономъ. — Вдругъ ему не понравилось, или
что карета тутъ стоить, или завидно стало, что кучеру такъ
прхятно греться, или хотелъ разговориться — онъ прошелъ
по своему балкончику, заглянулъ въ переулокъ, потомъ, стук-
нулъ алебардой по доске: «Эй ты, куда сталъ? дорогу заго-
родилъ». Кучеръ немного отщурилъ левый глазъ, посмотрелъ
на буточника и опять закрылъ. — «Съезжай! тебе что ли гово-
рятъ!» Никакого вниманхя. — «Аль не слышишь! сворачивай,
говорятъ!» Буточникъ, видя, что нетъ ответа, прошелъ по
балкончику, еще заглянулъ въ переулокъ и видно собирался
сказать что нибудь разительное. Въ это время кучеръ припод-
нялся, поправилъ подъ собой возжи и, повернувшись съ заспан-
ными глазами къ буточнику: — «Что зеваешь? Тебе, дураку
то и ружья въ руки не давали, а туда же кричитъ!»

— Подавай!

Кучеръ проснулся и подалъ.

Я посмотр'Ьлъ на буточника; онъ что то пробормоталъ и сер-
дито посмотр’Ьлъ на меня; ему, видно, неприятно было, что
я слышалъ и смотрю на не[го]. Я знаю, что нич'Ьмъ больше
нельзя оскорбить человека въ глубине, какъ тЪмъ, чтобы
дать понять ему, что зам'Ьтилъ, но говорить про это не хо-
чешь; поэтому я сконфузился, пожалЪлъ буточн[ика] и по-
шелъ прочь.

Люблю я въ Дмитрхи тоже способность разомъ назвать чело-
века; меня это забавляетъ. «Пади, шапка, — служба, борода,
пади, салазки, пади, прачка, пади, коновалъ—пади, фигура,
пади, Мусье». Удивительно ум^етъ русскш челов’Ькъ найти
обидное слово другому, котораго онъ въ первый разъ ви-
дитъ, не только человеку, сословпо: м-Ьщанинъ—«кошатникъ»,
будто бы мещане кошекъ обдираютъ; лакей — «лакало, лизо-
блюдъ»; мужикъ — «Рюрикъ» — отчего, не знаю; кучеръ —
«гужеедъ» и т. д. — всехъ не перечтешь. Повздорь Ру[сскзй]
человекъ съ человекомъ, котораго первый разъ видитъ, онъ
сейчасъ окрестить его такимъ именемъ, которымъ задёнетъ
за живую струну: кривой носъ, косой чертъ, толстогубая бе-
ст1я, курнос[ый]. Надо испытать, чтобы знать, какъ верно и
метко всегда попадаютъ прямо въ больное место. Я никогда
не забуду обиды, которую заочно получилъ. Одинъ Р[усск1й]
чел[овекъ] говори[лъ] про меня: «Ахъ, онъ редкозубый!» —
Надо знать, что у меня зубы чрезвычайно дурны, испорчены
и редки. —

Дома.

Я пртехалъ домой. Дмитрхй заторопился слезать, чтобы
отворить ворота, я тоже, чтобы пройти въ калитку прежде
его; это всякхй разъ такъ бываетъ: я тороплюсь войти, потому
что привыкъ уже, онъ торопится подвезти меня къ крыльцу,
потому что онъ такъ привыкъ. — Я долго не могъ дозвониться;
свечка сальная очень нагорела и Провъ, мой лакей старичокъ,
спалъ. Покуда я звонилъ, вотъ о чемъ я думалъ: Отчего мне
противно входить домой, где и какъ бы я ни жилъ? противно
видеть того же Прова на томъ же месте, ту же свечку, теже
пятна на обояхъ, теже картины, такъ что даже грустно де-
лается?—

Особенно надоедаютъ мне обои и картины, потому что они
имеютъ претензхю на разнообразхе, а стоить посмотреть на нихъ
два дня, они хуже белой стены. Это непрхятное чувство, входя
288
домой, должно быть, отъ того, что не рожденъ человЬкъ, чтобы
въ 22 года жить холостякомъ. То ли [бы] было, ежели бы можно
было спросить Прова, который вскочилъ и, стуча сапогами,
(вЬрно чтобы показать, что онъ давно слышитъ и исправенъ)
отворяетъ дверь: «Барыня почиваетъ?»—Никакъ нЬтъ, въ
книжку читаютъ.— То ли бы дЬло:— взялъ бы я обеими
руками за головку, подержалъ бы передъ собой, посмотрЬлъ
бы, по цЬ ловалъ бы и опять посмотр’Ьлъ и опять поцЬлуй; и не
скучно бы было ворочаться домой. Теперь одинъ вопросъ,
который я могу сдЬлать Прову, чтобы показать ему, что я
замЬтилъ, что онъ никогда не спитъ, когда меня дома нЬтъ,
это: «Былъ кто нибудь?» — Никого. — Всякхй разъ, когда
бываетъ такого рода вопросъ, ответь Провъ дЬлаетъ жалкимъ
голосомъ и всякхй разъ мн’Ь хочется ему сказать: «ЗачЬмъ же
ты говоришь жалкимъ голосомъ? Я очень радъ, что никто
не былъ». Но я удерживаюсь: Провъ могъ бы оскорби[ться], а
онъ челов’Ькъ почтенный. —

Я обыкновенно вечеромъ пишу дневникъ, франклиновскхй
журналъ и ежедневные счеты.

НынЬшнхй [день] я ничего не издержалъ, потому что ни гроша
н’Ьту, такъ нечего писать въ счетную книгу. —

Дневникъ и журналъ — другое дЬло: нужно бы было писать,
но поздно, отложу до завтра. —

Мн’Ь часто случалось слышать слова: «пустой челов’Ькъ,
живетъ безъ цЬли»; и самъ даже я это часто говорилъ и говорю,
не отъ того чтобы я повторялъ чужхя слова, но я чувствую въ
дупгЬ, что это нехорошо и что нужно имЬть въ жизни цгълъ.

Но какъ же это сдЬлать, чтобы быть «полнымъ человЬкомъ
и жить съ цЬлью»?—Задать себЬ цЬль никакъ нельзя. — Это
я пробовалъ, сколько разъ, и не выходило. Надо не выдумы-
вать ее, но найти такую, которая бы была сообразна съ на-
клонностями человЬка, которая бы и прежде существовала,
но которую я только бы созналъ. Такого рода цЬль я, мнЬ
кажется, нашелъ: всестороннее образование и развитхе всЬхъ
способностей. Какъ одно изъ главныхъ сознанныхъ средствъ
къ достижение — дневникъ и франклиновской журналъ. — Въ
дневникЬ я каждый день исповЬдуюсь во всемъ, что я
сдЬлалъ дурно. Въ журналЬ у меня по графамъ расписаны
слабости—лЬнь, ложь, обжорство, нерЬшительность, желайте
себя выказать, сладострастхе, мало йегЪё1 и т. д. все вотъ такхя
мЬлкхя страстишки: въ этотъ журналъ я изъ дневника выношу
свои преступленхя крестиками по графамъ.

Я сталъ раздЬваться и думалъ: «ГдЬ же тутъ всестороннее
образованхе и развитхе способностей, добродЬтели, а развЬ
этимъ путемъ дойдешь ты до добродЬтели? куда поведетъ тебя
это[тъ] журналъ, который служить тебЬ только указателемъ

1 [достоинства]

19 Л. Н. Толстой, т. 1.	389
слабости, которым» конца нетъ, который всякхй день при-
бавляются и которыми, ежели бы ты даже уничтожилъ ихъ,
не достигнулъ бы добродетели? — Ты только обманываешь себя
и играешь этимъ какъ дитя игрушкой. — Разве достаточно
какому нибудь художнику знать те вещи, которыхъ не нужно
делать, чтобы быть художникемъ? Разве можно отрицательно,
удерживаясь только отъ вредного, достигнуть чего нибудь по-
лезного? Земледельцу] не достоточно выполоть поле, надо
вспахать и посеять его. Сделай себе правила добродетели и
следуй имъ. — Это говорила частица ума, которая занимается
критикой.

Я задумался. Разве достаточно уничтожить причину зла,
чтобы было добро? Добро положительно, а не отрицательно.
Оттого имянно и достаточно, что добро положительно, а зло
отрицательно; зло можно уничтожить, а добро нетъ. Добро
всегда въ душе нашей и душа добро; а зло привитое. Не будь
зла, добро разовьется. Сравненхе съ земледельцемъ не годится;
ему надо посеять и пахать, а въ душе же добро уже посеяно.
Художнику нужно упражняться и онъ достигнетъ искуства,
ежели онъ не будетъ сообразоваться съ правилами отрицатель-
ными, но ему нужно [1 неразобр.] отъ произвола. Для упра-
жненхя въ добродетели не нужно упражненхй— упражненхя:
жизнь.

Холодъ — отсутствхе тепла. Тьма — отсутствхе света, зло —
отсутствхе добра. — Отчего человекъ любитъ тепло, светъ,
добро? Оттого, что они естественны. — Есть причина тепла,
света и добра — солнце, Богъ; но нетъ солнца холоднаго и
темнаго, нетъ злаго Бога. Мы видимъ светъ и лучи света,
ищемъ причину и говоримъ, что есть солнце: намъ доказываетъ
это и светъ, и тепло, зак[онъ] тягот[енхя]. Это въ мхре физи-
ческомъ. Въ моральномъ мхре видимъ добро, видимъ лучи его,
видимъ, что такой же зак[онъ] тяготенхя добра къ чему то выс-
шему и что источникъ — Богъ. —

Сними грубую кору съ брилханта, въ немъ будетъ блескъ;
откинь оболочку слабостей, будетъ добродетель. Но неужели
только одни те мелочи, слабости, которыя ты пишешь въ жур-
нале, мешаютъ тебе б[ыть] доб[рымъ]? нетъ ли болыпихъ
страстей? И потомъ, откуда такое множество каждый день
прибавляется: то обманъ себя, то трусость и т. д., прочно[го]
же нетъ исправленхя, во многомъ никакого хода впередъ. Это
заметила опять частица, занимающаяся критикой. Правда все
слабости, которыя я написалъ, можно привести къ 3 разря-
дамъ, но такъ какъ каждая имеетъ много степеней, то кон-
бинац[хй] можетъ быть безъ числа. 1) гордость, 2) слабость
воли, 3) недостат[окъ] ума. — Но нельзя все слабости отно-
сить отдельно къ каждой, ибо оне происходить отъ соедине-
нхя. Первые два рода уменьшил[ись], последняя, какъ неза-
висимая, можетъ подвинутся только со временемъ. Напри-
мЬръ нынче я солгалъ, ка[къ] приметно было, безъ причины:
меня звали обедать, я отказ[ался], потомъ сказалъ, что не
могу отъ того, что у меня урокъ. — Какой? — Англ[хйскхй]
яз[ыкъ], когда у меня была гимнастика. Причины: 1) мало
ума, что вдругъ не замЪтилъ, что глупо солгать, 2) мало твер-
дости, что не сказалъ, поч[ему], 3) гордость глупая, полагая,
что агл[ицкхй] яз[ыкъ] скорее можетъ быть пред[логомъ],
ч'Ьмъ гимнастика. —

Разве добродетель состоитъ въ томъ, чтобы исправляться
отъ слабостей, которыя тебе въ жизни вредя[тъ]? кажется,
добродетель есть самоотвержение. — Неправда. Добродетель]
даетъ счастье потому, что счастье даетъ добродетель]. —
Всякхй разъ, когда я пишу дневникъ откровенно, я не испы-
тываю никакой досады на себя за слабости; мне кажется,
что ежели я въ нихъ признался, то ихъ уже нетъ.

Приятно. Я помолился и легъ спать. Вечеромъ я лучше
молюсь, чемъ утромъ. Скорее понимаю, что говорю и даже
чувствую; вечеромъ я не боюсь себя, утромъ боюсь — много
впереди. Прекрасная вещь сонъ во всехъ фазахъ: приготовле-
ние, засыпайте и самый сонъ. — Только что я легъ, я думалъ:
какое наслажденхе увернуться потеплее и сейчасъ забыться;
но только что я сталъ засыпать, я вспомнилъ, что прхятно засы-
пать, и очнулся. Все наслаждения тела уничтожаются созна-
нхемъ. Не надо сознавать; но я созналъ, что сознаю, и пошло,
и пошло, и заснуть не могу. Фу, досада какая! Для чего далъ
намъ Богъ сознанхе, когда оно только мешаетъ жизни? Для
того, что напротивъ моральный наслажденхя глубже чувству-
ются, когда они сознаны. Разсуждая такъ, я повернулся на
другую сторону и раскрылся. Какое непрхятное чувство въ
темноте раскрытся. Все кажется: вотъ схватить меня кто то
или что то или тронетъ холоднымъ или горячимъ раскрытую
ногу. Я поскоре[е] закрылся, подвернулъ подъ себя со всехъ
сторонъ одеяло, спряталъ голову и сталъ засыпать, разсуждая
вотъ какъ.1

(«Морфей, прими меня въ свои объятхя». Это Божество,
котораго я охотно бы сделался жрецомъ. А помнишь, какъ
обиделась барыня, когда ей сказали: «риаш! ]е зихз разве сЬег
уоиз, уопз ёНег епсоге йапз 1ез Ьгаз Йе МогрЬёе. 1 2 Она думала,
что Морфей — Андрей, Малафей. Какое смешное имя!.............

А славное выраженхе: йапз 1ез Ьгаз; я себе такъ ясно и изящно
предста[вляю] положенхе <1апз 1ез Ьгаз, — особенно же ясно
самыя Ьгаз — до плечъ голыя руки съ ямочками, складочками
и белую, открытую нескромную рубашку.— Какъ хороши руки
вообще, особенно ямочка одна есть! Я потянулся. Помнишь,
8ахп1 ТЬотаз не велелъ вытягиваться. Онъ похожъ на Дид-

1 Дальше около двух страниц зачеркнуто, но мы даем их в ломаных
скобках.

2 [Когда я пришел к вам, вы были еще в объятиях Морфея.]
рих[са]. Верхомъ съ нимъ Ездили. Славная была травля, какъ
подлЬ станового Гельке атукнулъ и Налетъ ловилъ изъ за
вс'Ьхъ, да еще по к6лот[и?]. Какъ Сережа злился. — Онъ у
сестры. — Что за прелесть Маша — вотъ бы такую жену!
Морфей на охотЬ хорошъ [?] бы былъ, только нужно голому
Ьздить, [а?] то можно найти и жену. — Пфу, какъ катитъ
8ахпЬ ТЬотаз — и за всЬхъ на угонкахъ уже барыня пошла;
напрасно только вытягивается, а впрочемъ это хорошо <1ап&
1ез Ъгаз. Тутъ должно быть я совсЬмъ заснулъ. — ВидЬлъ я,
какъ хотЬлъ я догонять барыню, вдругъ — гора, я ее руками
толкалъ, толкалъ, — свалилась; (подушку сбросилъ) и прх-
Ьхалъ домой обЬдать. Не готово; отчего? — Василхй куражится
(это за перегородкой хозяйка спрашиваетъ,' что за шу[мъ],
и ей отвЬча[етъ] горнич[ная] дЬвка, я это слушалъ, потому
и это приснилось). Василхй пришелъ, только что хотЬли всЬ
у него спросить, отчего не готово? видятъ — Василхй въ кам-
золЬ и лента черезъ плечо; я испугался, сталъ на колЬни,
плакалъ и цЬловалъ у него руки; мнЬ было такъ же прхятно,
ежели бы я цЬловалъ руки у нее, — еще больше. Василхй не
обращалъ на меня внимания и спросилъ: Заряжено? Конди-
теръ Тульскхй Дидрихсъ говорить: готово! — Ну, стрЬляй!—
Дали залпъ. (Ставня стукнула) — и пошли Польской, я съ
Василхемъ, который уже не Василхй, а она. Вдругъ о ужасъ!
я замЬчаю, что у меня панталоны такъ коротки, что видны
голыя колЬни. Нельзя описать, какъ я страдалъ (раскрылись
гол[ыя] [колЬни?]; я ихъ во снЬ долго не могъ закрыть, на-
конецъ закрылъ). Но тЬмъ не кончилось; идемъ мы Польской
и — Королева Виртем[бергская] тутъ; вдругъ я пляшу казачка.
ЗачЬмъ? Не могу удержаться. Наконецъ принесли мнЬ шинель,
сапоги; еще хуже: панталонъ вовсе нЬтъ. Не можетъ быть,
чтобы это было на яву; вЬрно я сплю. Проснулся. — Я засы-
палъ — думалъ, потомъ не могъ болЬе, сталъ воображать, но
воображалъ связно, картинно, потомъ воображенхе заснуло,
остались темныя представленхя; потомъ и тЬло заснуло. Сонъ
составляется изъ первого и послЬдняго впечатлЬнхя.)

МнЬ казалось, что теперь подъ этимъ одЬяломъ никто и
ничто меня достать не можетъ. — Сонъ есть такое положенхе
человЬка, въ которомъ онъ совершенно теряетъ сознанхе; но
такъ [какъ] засыпаетъ человЬкъ постепенно, то теряетъ онъ
сознанхе тоже постепенно. — Сознанхе есть то, что называется
душою; но душою называютъ что то единое, между тЬмъ какъ
сознанхй столько же, сколько отдЬльныхъ частей, изъ которыхъ
слагается человЬкъ; мнЬ кажется, что этихъ частей 3. 1) умъ,
2) чувство — 3) тЬло. — 1) есть высшее и это сознанхе есть
принадлежность только людей развитыхъ, животн[ыя] и живот-
ноподобные люди не имЬютъ его; оно первое засыпаетъ, 2) со-
знанхе чувства, принадлежность тоже однихъ людей, засыпаетъ
послЬ. 3) сознанхе тЬла засыпаетъ послЬднее и рЬдко совер-
шенно.—У животныхъ этой постепенности нётъ; также и
у людей, когда они въ такомъ положены, что теряютъ сознайте,
послё сильныхъ впечатлёнш или пьяные. Сознанхе сна будить
сейчасъ. —

Воспоминание о времени, которое мы проводимъ во снё,
не происходитъ изъ того же источника, изъ котораго проис-
ходить] воспом[инанхя] о действительной жизни,—изъ па-
мяти, какъ способности воспроизводить впечатления наши,
но изъ способности групировать впечатлёнхя. Въ минуту
пробужденхя мы все те впечатлёшя, которыя имели во время
засыпанхя и во время сна (почти никогда человекъ не спитъ
совершенно), мы приводимъ къ единству подъ влхянхемъ того
впечат[лён!я], которое содействовало пробуждение, которое
происходитъ также, какъ засыпанхе: постепенно, начиная съ
низшей способности до высшей. — Эта операция происходитъ
такъ быстро, что сознать ее слишкомъ трудно, и привыкши къ
последовательности и къ форме времени, въ которой прояв-
ляется жизнь, мы принимаемъ эту совокупность впечатлёшй
за воспоминанге проведеннаго времени во сне. —Какимъ
образомъ объяснит^ то, что вы видите длинный сонъ, который
кон^^СЯ^Ймъ обстоятельствоШ, которое васъ разбудило: •
вы видите, что идёте на охоту, заряжаете ружье, подымаете
дачь, п^	к[оторый] вы приняли

за выстрёлъ, это графинъ, который вы уронили на полъ во
сне. Или: вы прхёвжаете къ вашему прхятелю ждете его Л
нак”[онецъ] приходить человёкъ и докладываетъ: Ы прхёхалъ;]
это на яву вамъ говоритъ вашъ человекъ чтобы васъ разбу^
дить. Чтобы поверить справедливость этаго, избави Богъ ве-
рить снамъ, которые вамъ разсказываютъ те, которые всегда
что нибудь видели и видели что нибудь значущее и интересное.

Эти люди отъ привычки выводить эаключенхя изъ сновъ, на
основаны гадателей, дали себе форму известную, къ которой
они приводить все; добавляютъ изъ воображенхя недостающее
и выкидываютъ все то, что не подходить подъ эту форму. На-
примёръ вамъ будетъ разсказывать мать, что она видел[а],
какъ ее дочь улетела на небо и сказала: <<прощай[те], Ма-
минька», я за васъ буду молиться»! А она просто видела,
что дочь ее лезла на крышу и ничего не говорила, и что эта
дочь, когда влезла наверхъ, сделалась вдругъ поваромъ Ива-
номъ и сказала: «а вы не влезете».

А можетъ быть, въ воображены ихъ по силе привычки
[полно?] слагается то, что они разсказываютъ, и тогда это
служить еще доказательствомъ моей теорш о снё. . .

Ежели хотите повёрить, то на себе испытайте: вспомните
лапти мысли, представления во время эасыпанхя и просыпантя
и ежели кто нибудь видёлъ, какъ вы спали, и можетъ разска-
зать вамъ всё обстоятельства, которыя могли по действовать
на васъ, то вы поймете, отчего вы видёли то, а не другое. Об-
стоятельствъ этихъ такъ много, зависящихъ отъ сложенхя,
отъ желудка, отъ физическихъ причинъ, что вс'Ьхъ не переч-
тешь. Но говорятъ, что когда мы видимъ во сне, что мы летаемъ
или плаваемъ, это значить: мы ростемъ. Заметьте, отчего
одинъ день вы плаваете, — другой — летаете; вспомните все,
и очень легко объясните.

Ежели бы пришлось видеть мой сонъ кому нибудь изъ т'Ьхъ,
которые, какъ я говорилъ, привыкли толковать сны, вотъ
какъ бы разсказанъ былъ мой сонъ. — «Видела я, что 81.
ТЬошаз б’Ьгаетъ, очень долго б’Ьгаетъ, и я будто говорю ему:
«Отчего вы бегаете?» и онъ говорить мн'Ь: я ищу невесту. —
Ну вотъ посмотри, что онъ или женится или будетъ отъ него
письмо------

Заметьте тоже, что постепенности во времени воспс мшанхямъ
н'Ьтъ. Ежели вы вспоминаете сонъ, то вы знаете, что вы ви-
д'Ьли прежде.1

Во время ночи нисколько разъ (почти всегда) просыпаешься,
но пробуждаются только два низппя сознанхя души: т'Ьло и
чувство. После этого опять засыпаетъ чувство и т’Ьло — вне-
чатл*Ьн1я же, которыя были во время этого пробуждения,
присоединяются къ общему впечатл'Ьнгю сна, и безъ всякаго
порядка и последовательности. — Ежели проснулось и 3-е,
высшее сознанхе понятхя и после опять засыпаешь, то сонъ
уже разделяется на две половины. —

3 1юпя.

Еще день. (На Волге.)

Вздумалъ я изъ Саратова Ьхать до Астрахани по Волге.

Во первыхъ, думалъ я, лучше же, ежели время будетъ не
благопрхятное, проехать долже, но не трясти[сь] еще 700 верстъ;
притомъ — живописные берега Волги, мечтанхя, опасность:
все это прхятно и полезно можетъ подействовать; воображалъ
я себя поэтомъ, припоминалъ людей и героевъ, которые мне
нравились, и ставилъ себя на ихъ место, — однимъ словомъ
думалъ, какъ я всегда думаю, когда затеваю что нибудь новое:
вотъ теперь только начнется настоящая жизнь, а до сихъ поръ
это такъ, предисловьице, которымъ не стоило заниматься.
Я знаю, что это вздоръ. Сколько разъ я замечалъ, что всегда
я остаюсь тотъ же и не больше поэтъ на Волге, чемъ на Во-
ронке, а все верю, все ищу, все дожидаюсь чего то. Все
кажется, когда я въ раздумьи, делать ли что либо или нетъ:
вотъ ты не сделаешь этого, не поедешь туда то, а тамъ то и
ждало счастье; теперь упустилъ на веки. — Все кажется: вотъ

1 Против этого места на полях стоит зачеркнутое:

Я проснулся уже утромъ и сталъ вспоминать, что я виделъ во сне. —
ВидЬл-ъ я, будто мы ездили съ братомъ на охоту и затравили въ острове
жену примерной добродетели. Нетъ; еще прежде, чемъ поехали на
охоту, виделъ я, что ЗЕ ТЬошаз пришелъ просить меня, чтобы я простилъ.
начнется безъ меня. — Хотя это смешно. но это заставило
меня ехать по Волге въ Астрахань. Я прежде боялся и совестно
мн’Ь было действовать по такимъ смешнымъ поводамъ, но
сколько я ни смотришь въ прошедшую свою жизнь, я боль-
шей частью действовалъ по не менее смешнымъ поводамъ. Не
знаю какъ друпе, но я привыкъ къ этому и для меня слова «ме-
лочное, смешное» стали слова безъ смысла. Где же «крупные,
серьезные» поводы?

Пошелъ я къ Московскому перевозу и сталъ похаживать
около лодокъ и дощаниковъ. «Что, заняты эти лодки? Есть
ли свободная?» спросилъ я совокупности бурлаковъ, кото-
рые стояли у берега. «А вашей милости чего требуе[тся]?»
спросилъ у меня старикъ съ длинной бородой въ серомъ зи-
пуне и поярчатой шляпе. — «До Астрахани лодку». «Чтожъ,
можно-съ!» —
*ХУ1.

[ОТРЫВОК РАЗГОВОРА ДВУХ ДАМ.]

ГЛАВА I

— «ВЬрно ли это ? У васъ вЬдь любятъ Петербургсюе ложные
слухи распускать. И отъ кого вы это слышали, моя милая?»

— «Помилуйте, Марья Ивановна, я вамъ вЬдь говорю, была
я у княгини Полянской, къ ней молодая княгиня вчера только
изъ Петербурга пр!Ьхала и разсказывала, что у нихъ только
и разговора, что про эту свадьбу. (Съ разстановкой.) Ьа сотЪевзе
1дзе Вегзепхей, 1а ]еппе регзоппе 1а р1из гесЬегсЬёе, 1а р1из
атшаЫе, 1е рагН 1е р1пз ЬгШап! <1е Рё1егзЬопг§ ёроизе ип какой-
то Тагатопой, таитахз депге асЬетё.1 Костромской медвЬдь
какой-то. Въ комнату не умЬетъ взойти. Ни родства, ни богат-
ства, ни связей, ничего! И что меня удивляетъ, такъ это то,
что, говорятъ, оба дяди этого очень хотятъ: и графъ Алек-
сандръ и графъ Петръ. —

Старушка подвинула табакерку съ портретомъ и обтерла
стеклушко однимъ изъ двухъ батистовыхъ платковъ.

«ГпсгоуаЫе...1 2 Ежели это Костромскте Тарамоновы, такъ я
старика знала; когда мы жили на Мечахъ [ ?], такъ онъ Ьзжалъ
къ покойнику Эйену и дЬтей приваживалъ: босонойе бЬгали.
Покойникъ его люб ллъ и ласкалъ; однако они хорошей фа-
мил1и, но бЬдно жили; что теперь у нихъ есть, это ужъ старикъ
нажилъ, но дЬтямъ никакого воспитатя не далъ. Должны
быть тЬ; а то есть Вологодские, такъ это не тЬ».

Марья Ивановна Игреньева, урожденная Дамыдова, — поч-
тенная дама. Родилась она 50 лЬтъ тому назадъ въ МосквЬ
отъ богатыхъ и знатныхъ родителей; ихъ было дв’Ь сестры и
три брата. Вышла М. И. замужъ за Игреньева, богатаго чело-
вЬка и тоже Москвича. Жили они зимы всегда въ МосквЬ,

1 [Графиня Лиза Берсеньева, молодая особа в высшей степени изыскан-
ная и милая, самая блестящая партия в Петербурге, выходит за какого-то
Тарамонова в полном смысле дурного тона.]

2 [Невероятно...]
гдЬ имЬли больппе связи не только съ Московскою знатью,
но и со всЬмъ, что было знатнаго въ Россш, лЬтомъ— въ Туль-
ской деревнЬ, [и] жили какъ въ городЬ, такъ и въ деревнЬ
барски. Покойникъ былъ въ чинахъ и пользовался всеобщимъ
уваженхемъ. Однимъ словомъ, домъ Игреньевыхъ вотъ какой:
у пргЬзжаго, котораго почи[тали] достойнымъ, спрашивали:
«Вы уже были у Игренье[выхъ]?» или: «какъ это вы еще не
были у Игрен[ьевыхъ]?».

«Марья Ивановна овдовела 16 лЬтъ тому назадъ, съ нисколь-
ко разстроеннымъ состоянхемъ и съ двумя дЪтьми: сыномъ
15 л’Ьтъ и дочерью, которая была уже замужемъ. М. И. женщина
очень умная, или н’Ьтъ, лучше сказать, хитрая, не смотря на
свою доброту и ум’Ьющая имЬть влхянте на другихъ и пользо-
ваться общимъ уваженхемъ. — Она, должно быть, не была
хороша собою; большой орлиной носъ въ особенности мЬшалъ
красотЬ ея; но она была хороша какъ св’Ьжая, не столько
физически — (Она говаривала: «я удивляюсь себЬ, какъ могла я
перенести столько горестей!»)—сколько морально, старушка.
Она не отставала отъ моды сколько могла, сама придумывала,
какъ бы передЬлать чепчикъ или мантилхю «по старушечьим.
Она любила свЬтъ и свЬтъ любилъ ее, она судила о всемъ и о
всЬхъ....
♦ XVII.

[СТИХОТВОРЕНИЯ.]

I.

КЪ ЗАПАДНЪ.

Изъ подъ стараго строенья
Средь покинутой земли
Ползъ мышенокъ. Отъ волненья
Онъ дрожалъ и отъ любви.
Онъ сгоралъ любовью тайной,
Не любивши никогда,
И искалъ любви случайной,
Какъ на Невскомъ, господа.
Вдругъ услышавъ надъ доскою
Н'Ьжной мышки голосокъ,
Сокрушеиъ ея тоскою,
Онъ владеть собой не могъ.
Разлетался и, несчастный,
Къ ней на голосъ прибежал ъ.
Рокъ постигъ его ужасный:
Въ мышеловку онъ попалъ.
Затворилася задвижка,
И мышенокъ въ заперти.
Но и тутъ съумЬлъ воришка
УтЬшете найдти.

Къ дам’Ь-мышк'Ъ деликатно
Подскочилъ онъ й такъ рёкъ:
«Коль любить меня обратно
Захотите, то я рокъ
Проклинать не буду в’Ьчно,
Съ^мъ огарокъ съ вами весь.
Васъ любить буду сердечно
Въ жиши будущей и днесь*. —
II.

Давно позабылъ я о счастья, —
МечтЬ позабытой души —
Но смолкли ничтожныя страсти
И голосъ проснулся любви......

На неб^ разсыпаны звезды;
Все тихо и темно, все спитъ,
Огни вс'Ь потухли: ужъ поздно,
Одна моя св'Ьчка горитъ.
Сижу у окна я и въ мысли
Картины былаго сл'Ьжу,
Но счастья во всей моей жизни,
Минуту одну нахожу:
Минуту любви, упованья,
Минуту безъ мысли дурной.
Минуту безъ тЪян желанья,
Минуту любви неземной...

(Дитя такъ невольно сказало
Всю душу во взгляд^ одномъ,
Что словъ бы никакъ не достало,
Сказать то, что сказано въ немъ.
И съ сладостнымъ трепетомъ счастья
Значенье его я постигъ;

Но слова любви и участья
Сказать не хотЬлъ я въ тотъ мигь.
Слова такъ ничтожны въ сравненьи
Съ божественнымъ чувствомъ любви....
Въ ихъ темномъ пустомъ выраженья
Не съищешь и искры души.)
И тщетно о томъ сожаленье
Проснется въ дупгЬ иногда
И скажетъ: зач'Ьмъ то мгновенье
Не могъ ты продлить навсегда?

30 Декабря 1852.
Старогладовская.

III.

Эй, Марьяна, брось работу!

Слышишь, палятъ за горой:

В’Ьрно наши изъ походу

Казаки идутъ домой.

Выходи же на мосточикъ

Съ хл'Ьбомъ солью ихъ встречать.
Теперь будетъ твой побочинъ
Круглу ночь съ тобой гулять.
Красной шелковой сорочкой
Косу русую свяжи,
Вздень чувяки съ оторочкой
И со стрелками чулки,
Взд’Ьнь подшейникъ и монисто
Изъ серебрянныхъ монетъ,
Прибери головку чисто
И над'Ьнь красный бешметъ.
Да скорее, молодица:
Вонъ навстречу казакамъ
Съ чихиремъ ужъ вся станица
Собралася къ воротамъ.
Изъ подъ ручки на дорогу
Глядятъ пристально. Въ пыли
Вотъ ужъ видно, слава Богу,
Показалися значки;

Слышно пЬсню зап’Ьваютъ:
«Да не по горамъ-горамъ»,
Кверху пульками стр*Ьляютъ,
Бьютъ плетьми по лошадямъ.
Передъ сотней -Ьдетъ браво
Въ тонкомъ б’Ьломъ зипун'Ь
Сотникъ Сехинъ; а направо
На игреневомъ кон'Ь
Грунинъ Ванька, вонъ Степанка,
Вонъ Малашкинъ Род1онъ.
— Твой побочинъ гд'Ь жъ, Марьянка?
Что такъ сзади •Ьдетъ онъ?
Али конь его хромаетъ?

Али, бедный, онъ ужъ пьянъ?
Да скажите же, кто знаетъ,
Гд’Ь батяка Купрхянъ?
— «Купр1яшка душу Богу
Отдалъ», сотникъ ей сказалъ
И печально на дорогу
Головою указалъ.

У МарьянЬ сердце сжалось,
Оглянулася она:
Всл’Ьдъ за сотней подвигалась
Шагомъ конная арба.
На арбЪ покрытый буркой,
Трупъ убитого лежалъ,
Купрхяшкина винтовка,
Его шашка и кинжалъ. —

(Гадко). 1853, 16 апреля
Червленная.
IV.

Ей, Марьяна, брось работу!
Слышишь, палятъ за горой;
ВЬрно наши изъ походу
Казаки идутъ домой.
Нужно выдти на мосточикъ
Съ хлЬбомъ солью ихъ встречать.
Теперь будетъ твой побочинъ
Круглу ночь съ тобой гулять.
Красной шелковой сорочкой
Косу русую свяжи,
ВздЬнь чувяки съ оторочкой
И со стрелками чулки,
ВздЬнь на шейку лебедину
Ожерелку изъ монетъ
И обновочку любиму —
— Канаусовый бешметъ.

Да скорее убирайся;

Вонъ навстречу казакамъ
Съ чихиремъ ужъ собралася
Вся станица къ воротамъ.
Изъ подъ ручки на дорогу
Глядитъ пристально; въ пыли
Вотъ ужъ видно, слава Богу,
Показалися значки.

Слышно пЬсню запЬваютъ:
«Да не по горамъ-горамъ»,
Кверху пульками стрЬляютъ,
Быотъ плетьми по лошадямъ.
Впереди всЬхъ Ьдетъ браво
Въ бЬломъ тонкомъ зипунЬ
Сотникъ Сехинъ, а направо
На игреневомъ конЬ
Тонка Грунинъ, вонъ Степанка,
Вонъ батяка Род1онъ.

Твой побочинъ гдЬ-жъ, Марьянка?
Что такъ сзади ’Ьдетъ онъ?
Али конь его хромаетъ?

Али бЬдный онъ ужъ пьянъ?
— «Да скажите-же, кто знаетъ,
ГдЬ дружокъ мой Кущнянъ?»
«Охъ, Марьяна, молись Богу»,
Старый сотникъ ей сказалъ
И печально на дорогу
Головою указалъ.

У МарьянЬ сердце сжалось,
Оглянулася она:
Къ нимъ навстречу подвигалась
Шагомъ конная арба,
На арб’Ь покрытый буркой
Трупъ убитого лежалъ,
Купртяшкинъ поясъ узктй
Его шашка и кинжалъ. —

V.

Когда же, когда наконецъ перестану

Безъ цЪли и страсти свой в^къ проводить,
И въ сердц’Ь глубокую чувствовать рану
И средства не знать какъ ее заживить?

Кто сд-Ьлалъ ту рану, лишь в’Ьдаетъ Богъ
Но мучитъ меня отъ рожденья

Грядущей ничтожности горькгй залогъ,
Томящая грусть и сомненья.
КОММЕНТАРИИ
«ДЕТСТВО».

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ.

Начало работы над «Детством» не поддается точному хронологическому
приурочиванию. Первое упоминание об этом произведении можно видеть
в записи дневника 18 января 1851 г. (в Москве): «Писать историю м. д.»,х
т. е. «моего детства». Затем, до 9 июня этого года, хотя в записях днев-
ника имеется много указаний на литературную работу, ни в одном из них
не названо «Детство». Только в записи от 7 марта: «Занятия для завтра...
Гимнастика, обед, роман, гости и дневник» слово «роман», вероятно, ука-
зывает на писание романа «Четыре эпохи развития».

В записи от 9 июня (станица Старогладковская) читаем: «Завтра пойду
на охоту, да попишу в большую книгу». Так как I редакция «Детства»
писалась в «большой книге» (о чем см. дальше), то может быть эта
запись говорит о «Детстве», хотя, с другой стороны, нужно заметить, что
в «большой книге» писалось не одно только «Детство». Зато о записи
под 3 июля (Старый Юрт) можно определенно утверждать, что опа гово-
рит о работе над I редакцией «Детства». Под указанным числом между
прочим записано: «Завтра буду писать роман». Под «романом» здесь нужно
разуметь, конечно, роман «Четыре эпохи развития» («Детство», «Отро-
чество», «Юность» и «Молодость»), первоначальная редакция которого
сохранилась и впервые печатается в настоящем томе. Она существенно
отличается от известного текста трилогии. Повествование ведется здесь
в виде записок, адресованных очень близкому человеку, которого рас-
сказчик называет во вступлении своим «исповедником и судьею». В основу
повествования положена история семьи близких знакомых Толстых, Исла-
виных, детей Александра Мих. Исленьева и кн. Соф. Петр. Козловской.
Текст не разбит на главы и делится на две «части». Первая «часть»,
представляющая собою описание со многими отступлениями-рассужде-
ниями одного дня в деревне^ накануне отъезда в Москву, дает в зача-
точном виде первые пятнадцать глав «Детства» общеизвестной редакции.
Вторая «часть», начинающаяся с описания жизни в Москве, в Коммер-

1 Так можно с большей вероятностью прочесть эти буквы в подлиннике, чем
напечатанные (по копии) В. Г. Чертковым в «Дневнике молодости Л. Н. Тол-
стого», т. 1. М. 1917, стр. 52: ми... В дальнейшем цитаты из дневников Тол-
стого делаются по рукописям (автографам).

20 Л. Н. Толстой, т. 1.	305
ческом училище, заключает в себе период отрочества. За исключением
письма татап, ее смерти и поездки в деревню на похороны (что вошло
потом в «Детство»), содержание этой части ничего не имеет общего с извест-
ным текстом «Отрочества». На последних страницах рукописи речь идет
несомненно уже об эпохе юности, но в отрывочных набросках: в этом
плане писание романа было оставлено, и автор приступил к радикальной
переработке написанного.

Работа над II редакцией «Детства» началась, надо думать, в двадца-
тых числах августа 1851 года. В дневнике под 22 августа (ст. Старо-
гладковская) записано: «... привести в порядок мысли и начать перепи-
сывать первую главу романа». В первой редакции, как мы сказали, нет
деления на главы; весь текст разделен лишь на две части, так что под
«первой главой романа» записи дневника нужно понимать «первую часть»
I редакции. Через день — 24 августа (ст. Старогладковская) — в днев-
нике запись: «Писать роман до обеда». 26 августа (там же) такая же
запись: «С утра писать роман». Записью от 4 сентября 1851 года днев-
ник прерывается до февраля 1852 г., но и за этот месяц сделано только
две записи, а затем записей нет до 20 марта. Под этим числом между
прочим записано: «Я перестал писать дневник почти уже семь месяцев.
Сентябрь провел я в Старогладковской, то в поездках в Грозную и
Старый Юрт... немного писал и переводил. В Октябре месяце я с братом
поехал в Тифлис для определения на службу. В Тифлисе провел месяц
в нерешительности, что делать, и с глупыми тщеславными планами в
голове. С Ноября месяца я лечился, сидел целых два месяца, т. е. до
Нового года, дома; это время я провел хотя и скучно, но спокойно и по-
лезно: написал всю первую часть. Генварь я провел частью в дороге,
частью в Старогладковской, писал, отделывал первую часть, готовился
к походу и был спокоен и хорош. Февраль провел в походе... Начало
Марта говел и скучаю, и ленюсь. Отправляясь в поход, я до такой
степени приготовил себя к смерти, что не только бросил, но и забыл
про свои прежние занятия, так что теперь мне труднее, чем когда-
нибудь, снова приняться за них».

В этой записи слова «первая часть» нужно понимать как «первая
часть I редакции, т. е. «первый день» «Детства».

Таким образом работа над II редакцией «Детства» продолжалась с 20-х
чисел августа 1851 по январь 1852 г. От этого времени, кроме записей
в дневнике, есть еще указание на работу над «Детством», в письме Тол-
стого к Т. А. Ергольской от 12 ноября 1851 г. из Тифлиса. «Помните,
добрая тетенька, — пишет Толстой,— совет, который вы раз мне дали —
писать романы. Так вот, я следую вашему совету, и занятия, о которых
я вам писал, состоят в литературе. Я еще не знаю, появится ли когда-
нибудь в свет то, что я пишу, но это работа, которая меня занимает, и
в которой я уже слишком далеко зашел, чтобы ее оставить».1

От работ этого периода сохранились полностью рукопись «Детства»,1 * 3 —

1 Полное собрание сочинений Л. Н. Толстого под ред. и с прим. П. И. Би-

рюкова. М. 1913, т. XXI стр. 113.

3 Описана ниже под № 2. К ней же относятся отдельные листай, описан-
ные под №№ 8 и 9.
две главы «К читателям» и «К критикам», непосредственно примыкав-
шие к тексту рукописи,1 и план всех четырех частей романа «Четыре
эпохи развития».1 2 План этот сохранился не полностью (сохраниншаяся
часть начинается со второго дня «Детства»). Так как в большей своей
части он относится к «Отрочеству» и «Юности», то и печатается во II томе
настоящего издания, здесь же помещаем лишь строки, относящиеся к
«Детству»:

Засыпаю. 2-й день, 2 недели посл'Ё пргЬзда, именины бабушки.
(Валахины, страстная любовь, об^дъ]) гулянье (съ детьми)
кондитерская]. Об'Ьдъ, Валахин[ы], танцы, театръ. — Раз-
говоръ съ братомъ о проведенномъ днЪ. — Пьяный Карлъ
Ивановичъ. — Детство. (Смерть матери). —

Текст этой (II) редакции «Детства» гораздо ближе к последующим —
III и IV ред., чем к предыдущей. Он дает большее количество эпизо-
дов, чем II и IV ред. Так, «прогулка», «кондитерская», характеристика
гостей, «секли ли нас в детстве», «обед» имеются лишь в этой редакции.
Как видно из приведенного плана, намечался еще «театр», на что есть
намеки и в тексте II ред. (см. вар. № 20). Пространные рассуждения,
столь характерные для I ред., и здесь занимают еще много места. Даль-
нейшая работа будет заключаться главным образом в их сокращении.
(Более подробные сведения о тексте II ред. см. здесь дальше в «Сравни-
тельном обзоре состава глав всех четырех редакций»).

Записью в дневнике под 21 марта 1852 г. начинают отмечаться работы
над III ред. «Детства». Под этим числом записано: «После обеда пере-
писывал первую часть и работал без всякого принуждения. Дай Бог,
чтоб это всегда так было... Порядок занятий, который я принял, т. е.
утром перевод, после обеда корректура и вечером повесть — очень хо-
рош». «Корректура», это — вероятно, исправления написанного прежде, а
слова — «вечером повесть» нужно, очевидно, понимать, как писание вновь,
или, вернее, переписывание текста II ред. с новыми изменениями.

Под 22 марта: «Корректур сделал не так много, как вчера, и не так
чисто; а, это главное, чтоб не надоедал труд... Не продолжал повесть
частью от того, что не успел, а частью от того, что я сильно начинаю
сомневаться в достоинствах первой части. Мне кажется слишком подробно,
растянуто и мало жизни. Подумаю об этом».

24	марта запись: «Немного поделал корректуру... Завтра праздник
я буду делать только корректуры...»

27	марта, утро: «25-го я встал в 7, читал, делал корректуры... Нынче
буду делать корректуры, может быть и писать».

27	марта, 12 ч. ночи: «хоть не совсем здоровилось, я делал коррек-
туры до 11 часов и делал корректуры не совсем чисто и отчетливо; обедал,
почитал и продолжал ту же работу; пришел брат, я ему читал писанное
в Тифлисе. По его мнению не так хорошо, как прежнее, а по моему к чорту
не годится. Хотел облегчить свой труд, но писаря переписывать не могут;

1 Описаны ниже под №№ 4 и 5.

2 Описаны ниже под № 6.
следовательно, нужно работать одному... Завтра буду переписывать... »
обдумаю 2-ой день, можно ли его исправить или нужно совсем бросить.
Нужно без жалости уничтожать все места неясные, растянутые, неумест-
ные, одним словом неудовлетворяющие, хотя бы они были хороши сами
по себе».

28	марта, ^И-го ночи: «Писал мало под тем предлогом, что болен».

29	марта: «...писал довольно мало... Я писал повесть с охотой; но те-
перь презираю и самый труд, и себя, и тех, которые будут читать ее;:
ежели я не бросал этот труд, то только в надежде прогнать скуку, получить
навык к работе и сделать удовольствие Татьяне Александровне. Ежели
примешивается тут тщеславная мысль, то она так невинна, что я извиняю
ее в себе, и приносит пользу — деятельность».

31	марта: «Отделал одну главу... Ванюшка лениво переписывает».
Ванюшка, переписывавший главы «Детства», — тот самый Ванюша, о ко-
тором Толстой вспоминал в своих «Воспоминаниях детства», говоря о
брате Дмитрии — Иван Васильевич Суворов, скончавшийся в глубокой
старости в Ясной поляне.1 В рукописи III ред. «Детства», главы: 7-я
«Приготовления к охоте», 8-я (потом исключенная) «Что же и хорошего в
псовой охоте?», 8-я «Охота», 9-я «Что-то в роде первой любви», 11-я
«Любочка» и 12-я «Гриша» написаны старательным, похожим на детский,
почерком. На основании приведенной и последующих записей дневника
можно определенно утверждать, что перечисленные главы переписыва-
лись Ванюшей.

1	апреля: «Писал главу о молитве, шло вяло. Ванюшка переписывает
дурно и вяло, но не теряю надежды его приучить... Писал, писал, наконец,
стал замечать, что рассуждение о молитве имеет претензию на логичность
и глубокость мыслей, а не последовательно. Решился покончить чем-
нибудь, не вставая с места, и сейчас сжег половину — в повесть не помещу,
но сохраню, как памятник».

Под главой «о молитве» здесь разумеется глава 12-я«Гриша» (III ред.).
Рассуждение, не вошедшее в «Детство» и сохраненное автором, «как
памятник», дошло до нас. Оно напечатано в настоящем томе (стр. 247 — 8).

2	апреля: «Встал в 9, читал и писал... После обеда читал и засадил
Ванюшку, обещая ему поместить его мать на Грумант.2 Он стоит этого...
Ужинал и после ужина писал до сих пор, до * */< второго, 2-й день очень
плох, нужно заняться им хорошенько».

3	апреля: «Писал немного... Работа с Ванюшкой подвигается. Я
меньше конфужусь. 1-я глава «Стихи» написана, но я не составил о ней
никакого мнения, скорее дурна, чем хороша, ежели я в нерешительно-

1 См. поли. собр. соч. Толстого под ред. П. И. Бирюкова, М. 1913, т. 1, стр. 285.

* Деревня в трех верстах от Ясной поляны, принадлежавшая Толстым. См.
«Воспоминания детства» Толстого в полы. собр. соч. под ред. П. И. Бирюкова,
М. 1913, т. I, стр. 291.

«Так как ты очень доволен Ванюшей,—писала Толстому Т. А. Ергольская
20 июня 1852г.,—то передай ему от меня поклон; он лакей и повар, обе долж-
ности исполняет хорошо, и это делает ему честь. Ты хорошо сделал, что взял
его с собой — это умный малый и годен на все. Его мать устроена в Грумант,
чем она очень довольна^. Из неопубликованного письма, хранящегося в «руидр!-
Л. Толстого. Оригинал по-французски.
сти». 17-я глава (III ред.) «Стихи» — названа здесь 1-й потому, что это —
1-я глава «2-го дня», что и помечено в рукописи III ред.

5	апреля: «... писал очень мало... Завтра встаю со светом и кончаю
1-ый день и пересматриваю его».

6	апреля: «Писал до обеда... Еще писал, но не тщательно, потому что
клонил сон... дописал первый день, хотя не тщательно, но слог, кажется,
чист, и прибавления не дурны.»

7	апреля: «Перечел и сделал окончательные поправки в 1-ом дне. —
Я решительно убежден, что онъ никуда не годится. Слог слишком небре-
жен и слишком мало мыслей, чтобы можно было простить пустоту содер-
жания. Однако, я решился докончить корректуры всей первой части и
завтра примусь за 2-й день. Пошлю ли я или нет это сочинение? Я не
решил. Мнение Николеньки решит это дело».

8	апреля: «Обедал, принялся писать, но был не в духе, поэтому, на-
писав две страницы, бросил».

10	апреля: «... принялся за роман, но, написав две страницы — оста-
новился, потому что мне пришла мысль, что второй день не может быть
хорош без интересу, что весь роман похож на драму. Не жалею, отброшу
завтра все лишнее».

11	апреля: «Думал о переменах, которые нужно сделать в повести,
и ежели тоска и апатия, которые я чувствовал нынче — пройдут, завтра
примусь за дело.»

12	апреля: «... переводил, потом писал, обедал, еще писал... У меня
становится дурная привычка навязываться с чтением моей повестО ’’

НГ апреля: «Писал, но, кажется, нехорошо... Завтра надо рано встать,
писать письма, писать...»

17	апреля: «Писал новую главу «Ивины», но вышло дурно. Гости у хо-
зяина и их разговоры мешали мн'Ь заниматься и занимали меня... Отдал
переписывать первый день».

19	апреля: «Я вспомнил эпизоды Осташевского сада и жалею, что не
поместил их в повести».1

Затем отметки о писании «Детства» имеются в записях 20, 21 и 23
апреля.

После последней записи перерыв в работе до 10 мая, когда записано:
«Завтра принимаюсь за продолжение «Детства», и может быть за новый
роман».

11	мая: «Писал немного без всякого самолюбия и очень легко. Мне
пришло на мысль, что я очень был похож в своем литературном напра-
влении этот год на известных людей (в особенности барышень), которые
во всем хотят видеть какую-то особенную тонкость и замысловатость».

18	мая: «Встал рано, писал «Детство», оно мне опротивело до край-
ности, но буду продолжать».

Под 19, 20 и 21 мая записано о работе над «Детством».

22	мая: «... переписывал «Письмо», за второй частью которого придется
подумать. Перечитывал главу «Горе» и от души заплакал. Действительно

* Об «эпизодах Осташевского сада» см. рассказ Толстого в биографии П. И. Би-
рюкова «Л. Н. Толстой», т. I, изд. 2-е, стр. 118—119.
есть места прекрасные, но есть и очень плохие.— Я становлюсь чрез-
вычайно небрежен во всем. Надо себя принудить». «Письмо» это — 26-я
глава (III ред.), а «Горе» — 27-я.

23	мая: «Докончил «Письмо» довольно хорошо... Детство кажется
мне не совсем скверным. Ежели бы достало терпенья переписать его*
в 4-й раз, вышло бы даже хорошо».

25	мая: «...писал мало, потому что задумался на мистической, мало-
смысленной фразе, которую хотел написать красноречиво. Потерял за
ней все утро и все-таки не доволен».

26	мая: «Кончаю последнюю главу... Завтра кончаю «Детство», пишу
письма и начинаю окончательно пересматривать».

27	мая: «Утром окончил «Детство» и целый день ничего не мог делать.
Начало, которое я перечитывал, очень плохо, но все-таки велю пере-
писать и тотчас же пошлю».

Таким образом переработка II ред. в III потребовала с лишним два
месяца — с 21 марта по 27 мая 1852 года.

Рукопись и III ред. сохранилась.1 Текст ее отличается от текста II
ред. отсутствием ряда глав (так, здесь исключены главы 18 и 19 II ред.}
и значительными сокращениями в ряде глав; сжаты (а некоторые и со-
всем исключены) отступления-рассуждения; с другой стороны, написана
новая глава «Ивины» (20-я III ред.).

Стилистические же изменения, как всегда у Толстого, прошли через
все абзацы всех глав, так что трудно указать пять-десять строк, текст
которых слово в слово совпадал бы с текстом предыдущей редакции.
(Более подробные сведения о тексте III ред. см. здесь дальше в «Сравни-
тельном обзоре состава глав всех четырех редакций».)

С 30 мая 1852 года началась окончательная отделка текста, давшая
в результате IV редакцию.

Под этим числом в дневнике записано: «... написал письмо Татьяне
Александровне, которое не послал и которым не доволен... Есть ли у меня
талант сравнительно с новыми Русскими литераторами? Положительно
нету». Письмо к Т. А. Ергольской сохранилось, и в нем есть такие строки
о работе над «Детством»: «Мои литературные работы также подвигаются
понемногу, хотя я еще не думаю ничего печатать. Я три раза переделал
работу, которую начал уже давно, и я рассчитываю еще раз переделать
ее, чтобы быть довольным. Быть может, это будет работой Пенелопы,
но это не отталкивает меня; я пишу не из тщеславия, но по влечению, мне-
приятно и полезно работать и я работаю».1 2

Под 31 мая в дневнике записано: «Был у меня писарь, отдал и про-
чел ему 1-ую главу. Опа решительно никуда не годится. Завтра переде-
лываю вторую, и по мере того, как буду переписывать, буду переделывать».

1 Описана ниже под № 3.

2 См. Полное ссбр. соч. Л. Н. Толстого, под ред. И. И. Бирюкова. Изд.
Сытина. 1913 г. т. XXI, стр. 122. Письмо к Т. А. Ергольской Толстой на этих
днях все-таки послал, потому что есть ответ на него Ергольской, которая 20 июня
писала: <Твои литературные сочинения идут по-попрежнему, ты говоришь; ты
хорошо делаешь, что пе бросаешь работу подобного рода; если ты находишь в
ней удовольствие, нужно надеяться, что сделаешь в ней успехи». Из неопубли-
кованного письма, хранящегося в архиве Толстого.
 1 июня: «Толковал про всякие глупости с Б. и имел глупость про-
сесть ему несколько глав из «Детства». Я вижу, что ему не понрави-
лось, и не говорю, чтобы это было потому, что он не понимает, —просто
дурно. — Писец переписывал 1-ую главу порядочно; а я был так ленив,
что даже не приготовил в целый день следующей. — Завтра переправлю
с утра столько глав, сколько успею». Б. — знакомый офицер Буемский.

2	июня: «...поправлял «Детство», задал работу писарю... Хотя в «Дет-
стве» будут орфогр. ошибки,1 оно еще будет сносно. Все, что я про
него думаю, это то, что есть повести хуже; однако, я еще не убежден, что
у меня нет таланта. У меня, мне кажется, нет терпения, навыка и отчет-
ливости, тоже нет ничего великого ни в слоге, ни в чувствах, ни в
мыслях. — В последнем я еще сомневаюсь, однако».

Затем записи о работе над «Детством» идут под 4, 6, 7, 8,11 и 12 июня.

13	июня: «Иван Моисеевич воняет и по рассказам хозяйки пьяница.
Пересмотрю завтра не переписанные им главы 1-ой части. Писал до-
вольно...»

14	июня: «Отказал Ивану Моисеевичу».

15	июня: «Писал. Кончил вторую 1 2 часть, перечел ее и опять очень не-
доволен, однако, буду продолжать. После обеда не писал».

16	июня: «Продолжал с большими сокращениями (вторую) 1-ую часть.
Хотя как-нибудь покончить».

17	июня: «Переписал дурно и мало».

18	и 19 июня: «Переписывал мало, но за то Б. серьезно принялся».

20	июня: «...потом писал. Прибавил описание уборки порядочно».
«Уборка» — это абзац: «Хлебная уборка была во всем разгаре...» в
главе II (IV ред.).

22	июня: «Написал недурную главу игры... Начинаю чувствовать
необходимость и желание в третий раз переписать «Детство». Может выйти
хорошо». Глава «Игры» — VIII глава IV ред., впервые появляющаяся
лишь в этой редакции. Слова «в третий раз переписать Детство» —
вероятно описка вместо «в четвертый», не считая при этом I ред. (по на-
шему счету).

25	июня: «Писал до обеда нехорошо, после обеда почувствовал зубную
боль и писал еще хуже»... И еще записи под 28, 29 и 30 июня.

1	июля: «Завтра кончу «Детство» и решу его судьбу».

2	июля: «... окончил «Детство» и поправлял его».

3	июля: «...поправлял «Детство».

На этом кончаются записи в дневнике о работе над «Детством». Таким
образом, окончательная отделка заняла с небольшим месяц — с 30 мая
по 3 июля 1862 года — во время пребывания Толстого в Пятигорске.3

1 Здесь под словом «орфографические» (в изд. Черткова неправильно напеча-

тано: «огром.») надо очевидно понимать «грамматические».

3 Вероятно в этой записи «вторую» описка вместо «первую». См. следующую
запись.

* В записи дневника от 12 июля есть такое место: «Читал М. Д. — плоско».
В следующей записи, от 13 июля: «Обедал, слушал, как Б. читал М. Д... Кон-
чил М. Д.». В издании В. Г. Черткова (стр. 143) под буквами «М. Д.» пони-
мается «Мое детство», что неверно. Под «М. Д.» здесь нужно разуметь Михай-
ловского-Данилевского.
Рукопись IV ред., посланная Толстым в редакцию «Современника», не
сохранилась, и окончательный текст повести мы имеем в отдельном ее
издании 1856 г. (текст «Современника» искажен по цензурным требова-
ниям) .

По сравнению с текстом III ред., окончательный текст сокращен.
Наиболее существенные сокращения произведены в двенадцати главах —
I, IV —VI, X —XII, XVII, XVIII, XX, XXIV и XXV, прибавлено
же — одна глава (VIII) и абзац в I гл.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ, ОТНОСЯЩИХСЯ К «ДЕТСТВУ».

В архиве Л. Н. Толстого, хранящемся в Библиотеке Союза ССР им.
Ленина, имеются следующие рукописи, относящиеся к «Детству»:

1	(П. IV). Рукопись без заглавия I редакции романа «Четыре эпохи
развития», представляющая собою автограф Толстого на 47 листах (94
страницах) форматом в лист плотной белой писчей бумаги (без водя-
ных знаков), исписанных с обеих сторон. Страницы перенумерованы самим
Толстым, но в нумерации сделано две ошибки: дважды поставлены номера:
«55» и «61», почему оказалось всего 92 страницы, тогда как на самом
деле их 94. Нами сохранена нумерация Толстого. Листы вырезаны из
переплетенной тетради после написания, причем во многих местах ока-
зались отрезанными последние буквы строк. Последняя страница чистая.
Текст писан разными чернилами, но большая часть его рыжеватыми, может
быть выцветшими, и испещрен поправками, зачеркиваниями (горизон-
тальными линиями по словам и крест-на-крест по ряду строк), вставками,
написанными на полях и между строк, и пометами, написанными поперек
строк текста. Почерк, вообще не очень разборчивый, местами с трудом
поддается дешифровке.

Описываемая рукопись дает первоначальный текст романа «Четыре
эпохи развития», части которого должны были называться: «Детство»,
«Отрочество», «Юность» и «Молодость». На стр. 88-ой текст рукописи
и знак вноски — крестик перед словом «разговор», указываю^, что до
нас не дошло какое-то количество строк или страниц, относящихся к
этому месту, но тот факт, что в нумерации страниц нет пропуска и что
последняя (92-я) страница не исписана, указывает на то, что описывае-
мая рукопись дает в общем полностью то, что было написано Толстым
в качестве I редакции задуманного романа.

Текст описываемой рукописи до сих пор не был опубликован ни пол-
ностью, ни в частях и впервые печатается в настоящем томе (стр. 103 —166).

Нами воспроизводится полностью все незачеркнутое Толстым, из за-
черкнутого же печатается в ломаных скобках все значительное по разме-
рам и представляющее интерес с точки зрения композиции произведения,
отдельные же зачеркнутые на ходу письмй слова за весьма незначитель-
ными случаями не воспроизводятся. О правилах, принятых при воспроиз-
ведении текста, см. стр. XXI — XXIII.

2	(П. IV). Рукопись II редакции «Детства» — автограф Толстого на
192-х страницах в 4°, из которых 176 представляют собою 44 полу-
листа писчей белой бумаги (без водяных знаков), согнутых пополам, и
312
16 страниц — 8 четвертушек, исписанных с обеих сторон и не сшитых
между собою. Последнее обстоятельство позволяло отдавать отдельные
главы в переписку, работая в то же время над отделкой других глав,
что и делал Толстой, как видно из его записей дневника, выше нами при-
веденных.

Полулисты (4 страницы) перенумерованы самим Толстым, но нумерация
не соответствует действительности, так как иногда один и тот же номер
стоит на двух или даже на трех листах. Последний полулист по счету
Толстого — 39-ый. Страницы имеют поля, во многих местах записанные.
Чернила — рыжеватые.

В правом верхнем углу первой страницы имеется заглавие: «(1-ый день)
Детство». Текст разделен на главы. Нумерованных глав 25, ненумерован-
ных— 7. Кроме того, глава 24-я «Горе», можно думать, должна была
быть разделенной на две главы, и таким образом всех глав в этой редакции
получалось 33. Ни полностью, ни в отрывках текст этой рукописи в печати
не появлялся. Нами из него печатается двадцать шесть отрывков (вари-
анты №№ 1, 2, 6, 8, 9, 12—20, 22, 24—34).

3	(П. IV). Рукопись III редакции «Детства» — автограф Толстого,
представляющий собою, как и рукопись II ред., пачку полулистов, со-
гнутых пополам и не сшитых между собою. Полных (в 4 страницы)
полулистов 72 и 3 четвертушки (по 2 страницы), а всего, таким образом,
294 страницы. Полулисты и страницы нумерованы самим Толстым, но
с ошибками: по его счету оказалось 291 страница. На верху первой стра-
ницы написано:

(Четыре эпохи развитая.)

(Воспоминан1я о нискольких!» дняхъ.)
(Первый день.) Детство.

(Первый день.)

Весь текст написан рукою Толстого, кроме глав: 7-й «Приготовления
к охоте», 8-й (потом исключенной) «Что же и хорошего в псовой охоте?»,
8-й «Охота», 9-й «Что-то в роде первой любви», 11-й «Любочка» и 12-й
«Гриша», которые написаны тщательным почерком по линейкам. Главы
эти переписывал крепостной Толстого Ванюша Суворов.* 1 Чернила рыже-
ватые разных оттенков, характерные для писаний кавказского периода.
Зачеркиваний и вставок по сравнению с рукописями предыдущих ре-
дакций меньше. На последней странице, в большей части занятой текс-
том, написан рукой Толстого французский ребус: уепапсе, Ггапсе, <1,
1ег1, к, Со1Ьег1, Раг1з 8 и нарисованы трое весов на коромысле; на левых
чашках, перевешивающих правые, написано: «хвалить, хвалить, искус-
ство», а на правых чашках — «хулить, хулить, критика». См. снимок
с этой страницы между стр. 166 и 167.

Весь текст разделен на 29 нумерованных глав и одну (первоначально
бывшую 8-й) потом исключенную; таким образом всего в III ред. было
сначала 30 глав.

1 См. выше «Историю писания Детства».

1 Слова написаны одно под другим и читаются: б’а! зопуепапсе дез зоиГГгапсез,
ди’а зоиПег! Рапз зоиз Со1Ьег1 — я вспоминаю о страданиях, которые претерпел
Париж при Кольбере.
Текст этой рукописи полностью напечатан С. А. Толстой в ее 12-м
издании «Сочинений графа Л. Н. Толстого». М. 1911, часть 1-я. Здесь
воспроизведено все, незачеркнутое в рукописи, а из зачеркнутого даны
в приложении два отрывка: глава 8-я «Что же и хорошего в псовой охоте?»,
исключенная автором, и эпизод с пьяным Карлом Ивановичем (из 25-й
главы). Текст рукописи напечатан вполне удовлетворительно (орфогра-
фия и пунктуация оригинала не воспроизведены), но в него сделаны
вставки из IV ред. (что обозначено звездочками); таким образом текст
получился «сводный», т. е. не Толстого. Нами в вариантах дается из
этой рукописи восемь отрывков (варианты №№ 3 — 5, 7, 10, 11, 21 и 23).

4	(П. IV). Рукопись главы «Къ читателямъ» — автограф Толстого,
представляющий собою полулист белой писчей бумаги (без водяных
знаков), согнутый пополам (4 страницы в 4°) с цифрой пагинации «40», с
текстом, озаглавленным: «Къ читателямъ. Глава (34-я) 1». Цифра «40»,
бумага, почерк и цвет чернил заставляют видеть в этой рукописи главу
II ред. «Детства», которая должна была сначала занимать место после
последней (25-й) главы. То обстоятельство, что глава «К читателям»
сначала была помечена «34-й», указывает на то, что Толстой считал
одно время во II ред. 33 главы, к которым он и прибавлял 34-ю, но по-
том решил поместить ее первой, на что указывает цифра «1», поставлен-
ная правее зачеркнутой цифры «34». Но и от этого намерения Толстой
отказался, откинув эту главу в III ред. Нами глава печатается в ва-
риантах (№ 33). Впервые эта глава была напечатана в «Полном собра-
нии сочинений Л. Н. Толстого» под ред. П. И. Бирюкова, изд. Сытина,
[1912] г., т. I, стр. 7— 9.

5	(П. IV). Рукопись главы «Къ критикамъ»— автограф Толстого на
8 страницах (два полулиста, согнутые пополам) в 4° белой писчей бу-
маги (без водяных знаков) с текстом, озаглавленным: «Глава...Къ тЪмъ
Господамъ критикамъ, которые захотятъ принять ее на свой счетъ». После
заглавия идет конспект главы «К читателям», после чего следует обращение
к критикам: «Милостивые Государи!»... и т. д. Из этого видно, что обе
эти главы в таком именно порядке должны были заключать собою «Дет-
ство» во II ред. И эта глава была откинута в III ред. Текст ее печа-
тается нами впервые, в вариантах. См. вар. № 34.

6	(П. IV). Рукопись плана романа «Четыре эпохи развития» —
автограф Толстого на одном листе (2 страницы) в 4° белой писчей бумаги
(без водяных знаков), сверху оборванной. Заглавия никакого нет. В
печати не появлялось. Так как в большей своей части текст плана отно-
сится к «Отрочеству» и «Юности», то полностью он печатается во II томе
настоящего издания. Относящееся к «Детству» печатается в этом том'Ь
(см. стр. 307).

7	(П. IV) '. Рукопись второго плана романа «Четыре эпохи разви-
тия» — автограф Толстого ‘ на одном листе (4 страницы) белой бумаги
малого почтового формата (без водяных знаков). Этот план составлен
после того, как было написано «Детство» (на что указано в «плане»). И
этот «план» в печати не появлялся. Так как «план» почти исключительна
относится к «Отрочеству», «Юности» и «Молодости», то нами он поме-
щается во II томе настоящего издания.
8	(П. IV). Рукопись, начинающаяся словами: «Секли ли нас или
нет...» — автограф Толстого на одном листке (2 страницы) в 4° белой
писчей бумаги (без водяных знаков), повидимому вырванном из тетради,
с цифрой «22». Чернила очень бледные. Текст представляет собою вставку
в 16-ю главу II ред. В печати не появлялось. Нами печатается в ва-
риантах. См. вар. № 16.

9	(П. IV). Рукопись, начинающаяся словами: «В числе последних был
один...» — автограф Толстого на одном листе (2 страницы) в 4° белой
писчей бумаги (без водяных знаков), представляющий собою вставку
в 17-ю главу II ред. В печати не появлялось. Нами печатается в вариан-
тах. См. вар. № 17.

СРАВНИТЕЛЬНЫЙ ОБЗОР СОСТАВА ГЛАВ ВСЕХ ЧЕТЫРЕХ
РЕДАКЦИЙ «ДЕТСТВА».

Не считая возможным в настоящем издании опубликовать полностью
тексты II и III редакций, мы печатаем из них лишь отрывки; для ука-
зания же местонахождения их в рукописных текстах дается настоящий
обзор, позволяющий вместе с тем следить за тем, как шла работа автора.
За основание сравнения взята окончательная (IV ред.), с текстом кото-
рой и сравниваются тексты первых трех редакций.

I глава «Учитель Карл Иванович». В I ред. собственно нет соответ-
ствующего этой главе места, и лишь на стр. 8 —11 есть места, вошедшие
в состав I главы IV ред.

Во II ред. этой главе соответствует 1-я глава «Учитель Немец». Текст ее
близок к тексту IV ред., кроме следующего: 1) Вместо последней фразы
четвертого с конца абзаца IV ред. («На другой стене висели...»): «Налево
от доски был угол, в который нас ставили на колени...», во II ред. имеется
помещенное нами в вариантах. (См. вариант № 1.) 2) После третьего
с конца абзаца IV ред. во II ред. имеется помещаемое нами в вариан-
тах (См. вариант №2), после чего идет то, чтб в IV ред. со слов: «Вот
какой был вид из них...» Остальные отличия текста II ред. от IV более
или менее незначительны.

В III ред. этой главе соответствует: «Глава 1-я. Учитель Карл Ива-
нович». Текст ее тот же самый, что и II ред. с незначительными отли-
чиями.

И глава «Матап». В I ред. эта глава имеется лишь в зачаточном виде
на страницах 11 —12. С другой стороны, во всех последующих редак-
циях отсутствует рассказ о ночном эпизоде С Карлом Ивановичем.

Во II ред. этой главе соответствует 2-я глава (не вся). Первоначально
она была названа: «Воп]опг рара», но это заглавие зачеркнуто, и дано
другое: «Воп]опг шашап». По тексту она близка (с незначительными отли-
чиями) к IV ред.

В III ред. этой главе соответствует: «Глава 2-я. Матап». Текст ее
почти ничем не отличается от текста II ред.

Ш глава «Папа». В I ред. этой главе соответствуют с конца 12-й по
16-ю (включительно) страницы. Текст их в общем довольно близок,
к тексту IV ред., но несколько пространнее последнего.
Во II ред. этой главе соответствуют: конец 2-й главы; глава без но-
мера, сначала названная: «Воприг рара», потом: «Портрет папа», и глава
без номера «Воптопг рара». Конец 2-й главы II ред. по тексту очень бли-
зок (с незначительными отличиями) к первым двум абзацам III главы
IV ред. Начало главы «Портрет папа» дает текст, соответствующий
тексту III главы IV ред., начиная с третьего абзаца и кончая словами
папа: «Оставить в конторе и отнюдь никуда не употреблять без моего
приказания». Во II ред. это место очень близко к тексту IV ред. Затем
(во II ред.) идет:

«Яковъ продолжалъ разспрашивать: «какъ прикажете на
счетъ того-то и того-то?» и все какъ будто не понималъ; видно
было, что ему что-то хотелось сказать, но онъ не решался, такъ
что сов'Ьщаше продолжалось довольно долго, и я не слушалъ
больше, а смотрЪлъ на лицо и фигуру папа».

После этого идет пространная характеристика папа, вошедшая в не-
сколько переработанном виде в X главу IV ред. Глава «Воп]оиг рара»
соответствует тексту III главы IV ред., начиная с абзаца «Яков помолчал
несколько секунд» и до конца главы. Текст во II ред. очень близок
к IV ред., имея незначительные отличия.

В III ред. этой главе соответствует «Глава 3-я. Папа», дающая с не-
значительными отличиями тот же текст, чтб и в IV ред.

IV глава «Классы». В I ред. этой главе соответствуют страницы 17-я,
25-я и 26-я. Здесь нет еще ни речи Карла Ивановича, обращенной к Ни-
колаю, ни диктовки; зато имеется характеристика взаимных отношений
шатап и папа (стр. 18 —19), подробно изложенный разговор между ними
(конец 19 — 24 страницы) и мечты рассказчика (стр. 26).

Во II ред. этой главе соответствует «Глава 3-я. Классы». Здесь имеется
уже всё, составившее содержание IV главы IV ред. в тексте, близком
к тексту последней; с другой стороны, есть и характеристика взаимных
отношений татап и папа (в сокращенном виде по сравнению с I ред.),
разговор же между ними передан в виде отрывков фраз и отдельных
слов, доносящихся до слуха подслушивающего у окна рассказчика, но
и это зачеркнуто крест-на-крест и по написанному помечено: «переме-
нить». Мечты рассказчика изложены здесь в тексте, очень близком к Гред.

В III ред. этой главе соответствует «Глава 5-я. Классы». Текст ее
в общем близок к тексту IV ред., но имеет следующие наиболее значи-
тельные отличия: 1) Между абзацем IV главы IV ред.: «Должно быть,
Николай хотел» и следующим в III ред. имеются два абзаца, помещае-
мые нами в вариантах. (См, вариант № 3). 2) Между абзацом IV главы
IV ред.: «Много и долго говорил» и следующим в III ред. имеется абзац,
помещаемый нами в вариантах. (См. вариант № 4). 3) Характеристика
взаимных отношений татап и папа имеется в несколько переработанном
виде по сравнению с предыдущими редакциями, а разговор татап с
папа изложен в одном коротеньком абзаце:

Володя пересталъ говорить дхялоги, и до меня изъ кабинета
ясно долетали отрывки н-Ъкоторыхъ фразъ. По этимъ отрывкамъ
я понялъ общхй смыслъ разговора. Папа говорилъ, что нынгЬш-
нхй годъ доходы были такъ малы, а расходы такъ велики, что
нельзя было и думать вс’Ьмъ домомъ жить въ МосквЪ, но что
д'Ьтямъ, особенно Волод’Ь, которому скоро тринадцать л’Ьтъ,
давно уже пора учиться чему нибудь, кром'Ь Тирольскихъ
п'Ьсенъ и дхялоговъ Карла Ивановича, что на л’Ьто онъ ихъ
привезетъ въ деревню, а будущей зимой, Богъ милостивъ,
и всЬ пере'Ьдемъ въ Москву, — «Я знаю, мой другъ; что это для
ихъ же пользы, но все-таки мн’Ь грустно» — отвечала татап
и отошла отъ окошка. —

4) Мечты Николеньки изложены и здесь в тексте, близком к текстам
I и II ред., но кончаются фразой, которой нет в этих редакциях:

«Но вс'Ь эти мечты передать слишкомъ трудно, не потому
что он’Ь нелЪпы, но потому что онЪ прекрасны».

Всего указанного нет в IV ред.

V глава «Юродивый». В I ред. этой главе соответствуют 27 — 34 стр.
Здесь это место изложено пространнее, чем в последующих редакциях.

Во II ред. этой главе соответствует «Глава 4-я. Юродивый». По тексту
она ближе к IV ред., чем I ред.: разговор между татап и папа о стран-
никах более краток, чем в I ред., но несколько пространнее, чем в IV ред.

В III ред. этой главе соответствует «Глава 6-я. «Юродивый». И здесь
текст, очень близкий к тексту II ред., пространнее текста IV ред.

VI глава «Приготовления к охоте». В I ред. этой главе соответствуют
35 — 38 страницы. Текст их близок к IV ред. и отличается только тем,
что заключает в себе небольшое рассуждение об охоте.

Во II ред. этой главе соответствует «Глава (5)х4. Приготовления к
охоте», начинающаяся так же, как и соответствующее место в I ред., но
здесь (во II ред.) после слов I ред.: «за что мы и принялись с большим не-
терпением кончить и бежать наслаждаться у крыльца видом собак, запа-
хом лошадей и разговором с охотниками» идет абзац:

Должно быть съ лотами чувство обоняшя у меня совсЬмъ
переменилось. Отчего, сколько теперь я не принюхиваюсь къ
запаху лошадей — этотъ запахъ совс'Ьмъ не имеетъ для меня
того значешя и прелести, которыя прежде им'Ьлъ.

После этого абзаца во II ред. написано: «Глава 6-я. Что же (дурного)» и
хорошего-то в псовой охоте?

За что охота с собаками...» Дальше идет как в I ред., кончая словами:
«А вот что», после которых идет рассказ о тетушке, ловившей зайца, т. е.
эпизод, имеющийся и в I ред. в другом месте (конец 40 — 41 стр.).
Здесь (во II ред.) эпизод этот дважды изложен несколько подробнее, чем
в I ред. Перечеркнув крест-на-крест первый вариант, Толстой снова на-
писал весь эпизод с незначительными отличиями. Вслед за эпизодом о>
тетушке во II ред. идет эпизод о купце Подъемщикове на охоте, имею-
щийся и в I ред. (конец 41 — 42 стр.). Здесь (во II ред.) он изложен
несколько подробнее и не зачеркнут. После эпизода с купцом Подъем-

1 Сначала было написано: «5», но потом переделано на «4».
щиковым идет во II ред. «Глава 7-я. Охота», начинающаяся абзацом:
«День был жаркий», который в IV ред. помещен в VI главе.

В III ред. этой главе соответствуют главы: «Глава 7-я. Приготовле-
ния к охоте», дающая тот же самый текст, что и (5)4-я глава II ред., и
«Глава 8-я. Что же и хорошего в псовой охоте?», дающая тот же текст
(с незначительными отличиями), что и 6-я глава II ред., причем эпизод с
тетушкой здесь имеется лишь во втором варианте II ред., но главаэта
перечеркнута,1 а над ее заглавием рукой Толстого написано в скобках:
«Выпустить». Вследствие этого следующая глава, сначала занумерован-
ная девятой, оказалась восьмой. Это — «Глава 8-я.1 2 Охота», начинаю-
щаяся так же, как и 7-я глава II ред. абзацом «День был жаркий»,
дающим тот же текст, что и во II ред. В вариантах помещаем 8-ю (зачерк-
нутую) главу III ред. (См. вариант № 5.)

VII глава «Охота». В I ред. этой главе соответствуют 38 — 40 и 42
страницы, дающие текст по сравнению с текстом IV ред. более краткий;
здесь нет между прочим места, соответствующего абзацу: «Хлебная уборка
была» IV ред.

Во II ред. этой главе соответствует 7-я глава, начиная с абзаца: «Доез-
жачий, прозывавшийся Турка». Текст ее несколько пространнее текста
I ред., но короче IV ред. Вместо абзаца IV ред.: «Хлебная уборка была»,
здесь (во II ред.), только фраза:

А жнивье, или зелени въ солнечный день, какой прекрасный
фонъ для этой картины!

В III ред. этой главе соответствует 8-я глава, начиная с абзаца:
«Доезжачий, прозывавшийся Турка». Текст ее тот же самый, что и текст
II ред. с незначительными отличиями. Таким образом, абзац «Хлебная
уборка была» был написан лишь в IV ред., что подтверждается и записью
в дневнике под 20 июня 1852 г.: «Прибавил описание уборки, порядочно».

VIII глава «Игры». В I ред. соответствующего этой главе места нет.

Во II ред. этой главе соответствует «Глава 8-я. (Катенька.) Что-то
в роде первой любви». Здесь первый абзац соответствует первому абзацу
IV ред., который пространнее, всей же остальной части VIII главы IV ред.
соответствует лишь начало второго абзаца:

Когда насъ оделили, сидеть на ковр-Ь было незач'Ьмъ, и мы
поб’Ьжали играть въ Робинсона. Игра эта состояла въ пред-
ставлена сценъ изъ «ВоЫпзоп Зшззе»,3 котораго мы передъ
этимъ читали. Я былъ Эрнестъ, Любочка была мать.

В III ред. этой главе соответствует первая часть главы: «Глава 9-я.4
Что-то в роде первой любви». Текст здесь тот же самый, что и во II ред.

Таким образом, в большей своей части глава эта написана лишь в
IV ред., что подтверждается и записью в дневнике по 22 июня 1852 г.:
«Написал не дурную главу «Игры».

IX глава «Что-то в роде первой любви». В I ред. этой главе соот-

1 Зачеркивающая линия прошла через три с половиной первых абзаца.

2 Сначала было написано: «9», но потом исправлено на «8».

а [«Швейцарский Робинзон»]

4 Первоначально было «10», но потом переделано на «9».
ветствуют 43 — начало 44 стр. Здесь текст по сравнению с текстом
IV ред. более краток.

Во II ред. этой главе соответствует глава 8-я, начиная со слов:
«Представляя, что она рвет» второго абзаца. Текст ее в общем близок
к тексту IV ред. Даем часть этого текста, имеющего отличия от IV ред.

Катенька, нагнувшись надъ червякомъ, сд-Ьлала это самое
движенхе — я смотрЪлъ ей черезъ плечо. — Въ эту минуту
в'Ьтеръ поднялъ косыночку съ ея беленькой шейки. — Я
смотр'Ьлъ уже не на червяка, а на голое плечико, которое было
отъ моихъ губъ на два пальца — смотрелъ, смотрелъ и прижалъ
къ нему губы такъ сильно, что Катенька отодвинулась, и съ
такимъ наслаждетемъ, что я никогда не пересталъ бы, ежели
бы она этаго не сделала. Катенька даже не обернулась; но я
зам'Ьтилъ, что не только то м'Ьсто, въ которое я ц'Ьловалъ, но
и вся шея ея покраснела. Володя, не поднимая головы, презри-
тельно сказалъ: «что за нежности!» и продолжалъ заниматься
пресмыкающимся — у меня же были слезы на глазахъ отъ
удовольствхя и стыда. —

Чувство этаго удовольствхя было для меня совершенно ново
и напоминало только то наслажденхе, которое я одинъ разъ
испыталъ — гладя свою голую руку. —

Хотя мне было очень стыдно, но я въ продолжении всего
гулянья после этаго не спускалъ глазъ съ Катеньки.

В III ред. этой главе соответствует вторая часть 9-й главы, дающая тот
же текст, что и II ред. (с незначительными изменениями).

X глава «Что за человек был мой отец?» Этой главе в I ред. соответ
ствуют 6 и 7 страницы.

Во II ред. этой главе соответствуют главы без номера: «Портрет папа»
и «Вопрпг рара». Здесь, после приведенных выше слов о совещании
папа с Яковом (см. здесь главу III), идет характеристика папа, начи-
нающаяся фразой, взятой в скобки: 1

(Всегда папа слылъ за прхятнаго человека, но для меня,
хотя я хорошо изучилъ его, онъ ничего не им’Ьлъ прхятнаго,
должно быть оттого, что я слишкомъ хорошо его зналъ.)

После этого идет самая характеристика, в несколько сокращенном
и переработанном виде составляющая X главу IV ред. Наиболее суще-
ственным отличием ее во II ред. является место, исключенное в после-
дующих редакциях и находящееся во II ред. после фразы:

Впрочемъ все шло къ его самоув’Ьреннымъ движенхямъ,
большому росту, сильному сложенхю и плешивой головЪ?

Помещаем это место в вариантах. (См. вариант № 6.) После этого
идет о чувствительности папа (чтб есть и в IV ред., в указанном абзаце
X гл.), а затем идет место, отсутствующее в IV ред. и соответствую- 1 2

1 На полях рукою Толстого помечено: Что въ скобкахъ, того ие нужно.

2 В X главе IV ред. эта фраза (в несколько измененном виде) находится в
абзаце: «Он умел взять верх».
щее абзацам IV главы III ред., начиная с абзаца: «Только тот, кто не
живал...» и до конца главы. (См, вариант № 7.) Оно в общем близко
к тексту III ред., но в последней подверглось некоторой переработке —
в некоторых местах сокращено, в других — развито подробнее. Далее
во II ред. идет абзац о любви папа к музыке, близкий тому, что имеется
об этом в IV ред. (в указанном абзаце), с тем лишь отличием, что во
II ред. сказано, что папа «напевал, аккомпанируя себе некоторые
мотивы из опер: «Роберта», «Цампы» и «Двух Слепцов», ставя на одну
доску «Двух Слепцов» и «Роберта», по мнению папа, «лучшую оперу,
которую он когда-либо слышал». Кончается характеристика папа во
II ред. следующими словами:

Какъ и всЪ люди прошлаго Александровскаго вджа,—вЪка
великихъ переворотовъ и событий, которыя живутъ въ нын'Ьш-
немъ, онъ съ гордостью и даже н’Ъкоторымъ презр'Ьшемъ смо-
тр’Ьлъ на спокойствхе нын'Ъшняго. Онъ носилъ общш имъ
характеръ внЪшняго благородства, устарЪлаго волокитства и
смелости. Жизнь клубная, игорная и помещичья тоже оста-
вила на немъ свой отнечатокъ.

Вотъ понят!©, которое я составилъ себ^ объ отц’Ь впосл'Ьд-

СТВ1И.

Этим местом в переработанном виде начинается X глава IV ред.

В III ред. этой главе соответствует «Глава 4-я. Что за человек был
мой отец?» Она дает текст более пространный, чем X глава IV ред.
Помещаем в вариантах 4-ю главу III ред. полностью. (См. вариант
№ 7.)

XI глава «Занятия в кабинете и гостиной». В I ред. соответствую-
щего этой главе места нет, но на стр. 45 по написанному наискось
написано: «Занятия в кабинете. Запах. Матап играет. Любочка вяжет
рагульку», т. е. намечены темы для разработки текста, причем «запах»
означает «запах пыли», о чем см. во втором абзаце вар. № 8.

Во II ред. этой главе соответствуют главы: «(Глава 9-я. Любочка.
Музыка. Отступление.) и «Любочка 12 Г[лава]». Здесь нет того, что рас-
сказано в первом абзаце XI главы IV ред., зато, вместо второго абзаца
XI гл. IV ред., имеется большое рассуждение. Помещаем 9-ю главу
II ред. с начала ее в вариантах. (См. вариант № 8.) В названном
Толстым романе Бальзака «Шз^оте де 1а ^гапдеиг е1 1а дёсадепсе де
Сёзаг В]гоНеаи» («История величия и падения Цезаря Биротто») место,
о котором говорит Толстой, находится в самом конце I части «Сёзаг а
зоп аро^ёе» («Цезарь в своем апогее»), только там речь идет не о сонате
Бетховена, а об его пятой симфонии.

Сравнение луны над колокольней с точкой над 1 принадлежит не
Ламартину, а Альфреду Мюссе в его «Балладе о луне». Это рассуж-
дение о музыке в рукописи не зачеркнуто, но тем не менее после напе-
чатанного в вариантах (№ 8) идет второй вариант, указывающий на то,
что автор, недовольный длинным отступлением, решил сделать краткое.
Помещаем и его в вариантах. (См. вариант № 9.) После рассуждения о
музыке во II ред. идет:
Машап играла славно: не стучала изъ всЪхъ силъ, какъ
теперепппя музыкантши, не держала педаль при перем'Ьн'Ь
гармонш, не дЪлала агре^хо1 тамъ, гд'Ь не нужно, не задер-
живала такту, не прибавляла своихъ фхоритуръ, вообще играла
и сид’Ьла за роялемъ просто, безъ аффектация, поэтому-то мн%
игра ея чрезвычайно нравилась. (У д'Ьтей чувство прекрас-
наго В'Ьрн’Ъе, ч'Ьмъ у взрослыхъ.)

После этого идет: «Против меня была дверь в кабинет», то есть то,
чтб имеется в третьем абзаце IV ред. (Во II ред. незначительные отли-
чия от текста IV ред.) Затем идет: «Любочка. 12 Г[лава]». Это назва-
ние вписано позднее, а во время писания этого места оно не составляло
отдельной главы. Содержание этой главы составляют рассказ о том,
как Любочка расшибла себе нос (этого эпизода в IV ред. нет); приход
папа, разговор с татап о Карле Ивановиче; папа с Любочкой просят
прощение и приход Гриши. Из всего этого в IV ред. есть разговор папа
с татап о Карле Ивановиче, его счет (чего нет во II ред.) и приход Гриши.

В III ред. начало 9-й главы II ред. (кончая словами: «меня в покое»)
находится в самом конце 9-й главы,1 2 а затем идет: «Глава 10-я. (Матап
играет.) Музыка». Помещаем ее полностью в вариантах. (См. вариант
№ 10.) После этого идет: «Глава 11-я3 Любочка», близкая по тексту соот-
ветствующему месту II ред. Помещаем полностью в вариантах и эту главу.
(См. вариант № 11.)

ХП глава «Гриша». В I ред. этой главе соответствуют 44 — 49 стр.,
дающие более пространный текст, чем текст IV ред.

Во II ред. этой главе соответствует «Глава 10-я. Гриша» и «Глава 11-я.
В чулане». Текст X главы близок к тексту XII главы IV ред., глава
же XI гораздо пространнее излагает то, чтб изложено в последних двух
абзацах XII главы IV ред. и, таким образом, ближе к соответствующему
месту I ред.

В III ред. этой главе соответствуют также две главы: «Глава 12-я.4
Гриша» и «Глава 13-я.5 В Чулане». Обе главы очень близки по тексту
к главам X и XIII ред. Перед XIII главой (III ред.) имеется помета
рукой Толстого: «(Оставить место на 5 строк)», т. е. сократить всю главу
до 5 строк, что почти буквально и было сделано в IV ред.

О работе над этой главой (в период работы над III ред.) имеются
такие записи в дневнике под 1 апреля: «Писал главу о молитве, шло
вяло... Писал, писал, наконец, стал замечать, что рассуждение о молитве
имеет претензию на логичность и глубокость мыслей, а не последовательно.
Решился покончить чем-нибудь, не вставая с места, и сейчас сжег поло-
вину— в повесть не помещу, но сохраню, как памятник».

1 [Арпеджо — звуки аккорда, следующие один за другим.]

2 В сочинениях гр. Л. Н. Толстого. Изд. XII. М. 1911. Часть 1-я эта глава
разбита на две (9-ю и 10-ю), что не соответствует рукописи, где 10-я глава —
«Музыка», а особой главы 10-й издания 1911 г. нет — она составляет в рукописи
вторую половину 9-й главы «Что-то в роде первой любви».

8 Первоначально было написано «12», но потом переделано на «11».

4 Было сначала написано: «13», но потом исправлено на «12».

5 Было сначала написано: «14», но потом исправлено на «13».

21 Л. Н. Толстой, т. 1.

321
Эта запись объясняет вышеприведенную помету в рукописи III ред.

ХИТ глава «Наталья Савишна». В I ред. нет соответствующего этой
главе места.

Во II ред. этой главе соответствует «Глава 13-я. Наталья Савишна»,
очень близкая к ней по тексту. Здесь (во II ред.) место рождения На-
тальи Савишны не Хабаровка, а село Андреевское; отец ее кларнетист
не Савва, а Савелий, хотя в заглавии главы стоит: «Савишна»; дедушка
ссылает Нат. Сав. «в деревню Березовку». В конце главы:

Наталья Савишна скоро вернулась, держа въ рук'Ь кор-
нетъ, сделанный изъ красной бумаги, въ которомъ были дв'Ъ
черносливины и одна карамелька. Когда я послй показалъ
этотъ корнетъ мамашЪ, она узнала его и сказала, что онъ
былъ съ ёлки, которую сд'Ьлалъ для нее д’Ьдушка, когда ей
было 8 лЪтъ.

Слов, начиная со слова «Когда», нет в других редакциях.

В III ред. этой главе соответствует очень близкая к ней по тексту
«Глава 14-я.1 Наталья Савишна». Здесь уже «Хабаровка», кларнетист
Савва, но еще есть название деревни «Березовка».

Глава XIV «Разлука». В I ред. этой главе соответствуют 49 — 51 стра-
ницы, дающие в зачаточном виде текст XIV главы IV ред.

Во II ред. этой главе соответствует «Глава 12-я Разлука». Здесь нет
первых четырех абзацов IV ред.; в остальном текст II ред. близок к
тексту IV ред.

В III ред. этой главе соответствует «Глава 15-я.1 2 * Разлука», очень близ-
кая по тексту к IV ред.

Глава XV «Детство». В I ред. только последней трети этой главы
(начиная с абзаца: «После молитвы») соответствует 10-я страница, где
лишь намечено то, что имеется в IV ред.

Во II ред. этой главе соответствует глава без номера: «Отступление.
Детство. Глава». По тексту она близка к XV гл. IV ред.

В III ред. этой главе соответствует «Глава 16-я.8 Детство», очень близ-
кая по тексту к IV ред.

Глава XVI «Стихи». В I ред. нет соответствующего этой главе места.

В II ред. этой главе соответствует «Глава 14. Стихи». При этом за-
главии есть еще помета: «2-й день». По тексту она близка к XVI гл.
IV ред., но между абзацем (IV ред.) «Бабушка была уже в зале» и сле-
дующим: «Когда стали подходить к кресту» здесь имеется: «Описание
бабушки, ее жизни и страстной любви к шатап», как помечено Толстым
на полях. Помещаем это место в вариантах. (См. вариант № 12.) Кроме
этого, после абзаца IV ред., в конце главы: «Коробочка, рисунок и
стихи» во II ред. идет:

Съ этой минуты я поклялся никогда не писать стиховъ. Они
поставили меня въ самое ужасное положение въ продолжение

1 Сначала	было	написано	«15».	но	потом	исправлено	«14».

2 Сначала	было	написано	«16».	но	потом	исправлено	«15».

8 Сначала	было	написано	«17»,	но	потом	исправлено	«16».
часа и заставили меня написать ложь, лесть и подлость,
за которыя совесть никогда не перестанетъ мучить меня.

Абзац IV ред.: «В эту минуту я тоже думал» здесь начинается так:

Въ эту минуту я тоже думалъ, что «лучше бы было головку»,
ч'Ьмъ то, надъ ч'Ьмъ я трудился. Въ тотъ вечеръ, какъ намъ
объявили, что будутъ бабушкины имянины, и что нужно, чтобы
каждый изъ насъ приготовилъ подарокъ, я думалъ о томъ, что
пора бы переменить свечку, которая догорала въ подсвеч-
нике, «огарокъ и подарокъ это—стихи, подумалъ я, и я для
•бабушки напишу стихи». Поэтому я отвечалъ, что знаю, что я
поднесу бабушке, но не скажу.

Начиная со слов: «я думал о том» и кончая: «напишу стихи» нет в дру-
гих редакциях.

Во II ред. нет указания (перед стихами Карла Ивановича) на то, что
•образцов для стихов рассказчик искал у Дмитриева и Державина, но
после стихов Карла Ивановича идет:

Прежде, принимая за образецъ стихи изъ (Кавказскаго
пленника) печатныхъ книгъ, я виделъ ясно, что въ техъ,
которые я придумывалъ, чего-то недоставало.

В III ред. этой главе соответствует «Глава 17-я.1 Стихи». При за-
главии есть еще зачеркнутая помета: «(Второй день)». Текст III ред.
ближе к тексту IV ред., чем текст II ред. Здесь нет характеристики
бабушки и других указанных отличий II ред. Вместо сочинений Дми-
триева и Державина здесь названы Пушкин и Державин.

Глава XVII «Княгиня Корнакова». В I ред. нет соответствующего этой
главе места.

Во II ред. этой главе соответствует «Глава 15-я. Княгиня Корнакова»,
но перед этой главой имеется глава без номера: «О свете», заключаю-
щая в себе рассуждение; о «злодеях» романов и характеристику князя
Ивана Ивановича. Помещаем в вариантах первую часть этой главы (до
характеристики кн. Ив. Ив.) (См. вариант Л? 13.) Глава XV II ред.
начинается иначе, чем XVII IV ред. Помещаем это начало в вариан-
тах. (См. вариант № 14.)

На странице, где находится начало XV главы, поверх написанного,
имеются такие пометы:

Переменить описание бабушки — серьезная мина, привычки.
Княгиню К[орнакову]— переменить.—А. А., К[нязь] И[ванъ]
И[вановичъ]. Краткой очеркъ жизни и характера. Кукуру-
зовъ [—] Новосильцевъ — умной, потому что дурной. Алиш-
кеева: дама съ Петерб[ургскимъ] резкимъ тономъ. — В. груст-
ная, съ выплаканными глазами. Каратовъ. Саша В. баринъ съ пер-
стнемъ Г. Г. И. (Еще молодой человекъ род.). Родственица -—
[1 неразобр.] Образъ жизни б[абушк]и и мой. Князья—не злые
люди, и описываю но большой светъ. Что такое по моему боль-
шой светъ, и что такое хороший и дурной кругъ?
Значение большинства помет делается ясным из дальнейшего текста
II ред. (см. вар. № 17 и здесь гл. XXI.) «А. А.» вероятно означает:
«Александра Алишкеева».

После приведенного в вариантах начала XV главы идет описание на»
ружности княгини Корнаковой, которым начинается XVII глава IV ред.г
и дальше близко к тексту IV ред., кончая словами папа: «А этот, малень-
кий, с вихрами», — отвечал папа, весело улыбаясь», после чего во II ред.
идет:

«А», сказала княгиня и стала разспрашивать про татап.
Я посмотрелся въ зеркало, и действительно, (вихры торчали).

После этого во II ред. идет «Глава 16-я. Что я увидал в зеркале, и
секли ли нас в детстве?» Помещаем ее полностью в вариантах. (См. ва-
риант № 15.) Рассуждения «о том, секли ли нас» в рукописи II ред. нетг
но оно имеется в автографе на отдельном листке, текст которого и поме-
щаем в вариантах. (См. вариант № 16.)

В III ред. этой главе соответствует «Глава 18-я.1 Княгиня Корнакова».
Текст ее тот же (с незначительными отличиями), что и текст XV и
XVI глав II ред., но без рассуждения «о том, секли ли нас».

Глава XVIII «Князь Иван Иваныч». В I ред. соответствующего этой
главе места нет.

Во II ред. этой главе соответствует «Глава 17-я. Князь Иван Петро-
вич», но с большим отступлением в начале: вместо первых двух абзацов
XVIII главы IV ред., во II ред., согласно вышеприведенной помете,
выведен ряд лиц, совершенно потом исключенных. Помещаем начала
XVII главы II ред. в вариантах. (См. вариант № 17.) В этом варианте
текст со слов: «В числе последних был один», кончая: «ежели с таким
некрасивым лицом доволен собою» имеется на отдельном листке и пред-
ставляет собою позднейшую редакцию места, первоначально (в рукописи
II ред.) читавшегося:

(Въ числЬ этихъ былъ одинъ среднихъ л’Ьтъ человЬкъ, пол-
ненькхй, розовенькой, съ русыми приглаженными волосами,
съ двумя пуговками на одной фалдЬ фрака и съ 2-мя. блестя-
щими самодовольствхемъ черными глазками и съ чрезвычайно
приятной улыбкой. Онъ поразилъ меня, какъ только взошелъ.’
Голову онъ держалъ, закинувъ назадъ, ногами нисколько шар-
калъ, улыбкой ласкалъ. Общ1й видъ его былъ такой, что онъ,
казалось, говорилъ: «вотъ и я взошелъ», но, къ несчастхю, во
время его появления бабушка заговорилась съ АлишкЬевой, и
онъ 2 раза долженъ былъ повторить привЬтствхе, но улыбка
его отъ этаго нисколько не потеряла своей прелести.) Он мнЬ
очень понравился.

После приведенного в вариантах (вар. № 17) во II ред. идет: «В это
время взошел в комнату маленькими шажками человек в военном мун-
дире, с орденом, высокий, статный, без усов, седой и плешивый», т. е.
кн. Иван Иванович. Характеристика кн. Ивана Ивановича, которой
в IV ред. посвящены три абзаца, имеется во II ред. в главе (без номера):
«О свете» (см, здесь о XVII гл.), где эта характеристика (в более крат-
ком виде, чем в IV ред.) идет вслед за текстом вар. № 13, в главе же
XVII далее идет текст, соответствующий второй части XVIII главы IV
ред., начиная с абзаца: «Я не могу наглядеться на князя» и до конца.
Текст этого места во II ред. близок к тексту IV ред., кроме конца главы,
который помещаем в вариантах и который идет после заключительных
слов XVII главы IV ред. (См. вариант № 18.)

В III ред. этой главе соответствует «Глава 19-я.1 Князь Иван Ива-
нович». Текст ее близок к тексту IVред., не имея характеристики других
гостей бабушки, т. е. текста вар. № 17; характеристика Ив. Ив. из главы
II ред. «О свете» введена в текст этой (Х1Х-ой III ред.) главы, но текст
вар. № 18 имеется в несколько другой редакции.

XVIII глава II ред. носит название «Прогулка». Глава эта отсут-
ствует во всех других редакциях. Помещаем ее полностью в вариантах.
(См. вариант № 19.)

XIX глава II ред. носит название «Обед» и тоже отсутствует во всех
редакциях. Помещаем и ее полностью в вариантах. (См. вариант Л? 20.)

Глава XIX «Ивины». В I ред. соответствующего этой главе места нет.

Во II ред. тоже нет этой главы, но содержание ее намечено в помете
Толстого на странице с текстом XIX главы, где говорится о том чувстве
обожания, которое испытывал Николенька к младшему Ивину:

Любовь къ Ивинымъ съ мечтами, надеждами и слезами.
Эпизодъ съ И[линьк]ою, драка, есть слова, которыя всегда
можно говорить, никогда, и одинъ разъ. Злоба П—а тонкхя
губы, привычка ковырять въ носу.

Характеристика гувернера Ивиных имеется во II ред. в главе XXI.

В III ред. этой главе соответствует близкая к ней по тексту «Глава 20.1 2
Ивины». Существенным отличием ее от текста XIX главы IV ред. яв-
ляется то, что, вместо последних двух абзацов последней, имеется рас-
суждение о детской психологии, которое даем в вариантах. (См. ва-
риант № 21.)

Глава XX «Собираются гости». В I ред. соответствующего этой главе
места нет.

Во II ред. этой главе соответствует «Глава 20-я. Сбираются гости».
В общем текст ее близок к тексту IV ред., наиболее же существенные
отличия такие: 1) В описании, как снимали шубы г-жа Валахина и Со-
нечка есть такое место:

Она по моимъ догадкамъ должна была быть со мною однихъ
л'Ътъ и однаго роста, но

Воп Б1еп, сотЫеп е!1е ]оИе,
ЕЪ тог ]е 8Ш8, ]е 8Ш8 81 ТаЫ.3

1 Сначала было написано «20», но потом исправлено «19».

2 Сначала было написано «21», но потом исправлено «20».

8 [Мой Бог, как она красива, а я, я так дурен. Стихи из стихотворения Бе-
ранже «Ои’еНе ев! зоИе» («Как она красива»)].
Я привожу эти два стиха изъ ггЬсни Беранже, потому что,
при первомъ взгляд^ на нее, мн^ пришло въ голову имянно
это грустное сравнение.

2)	После описания наружности Сонечки было рассуждение о телосло-
жении людей, близкое по мыслям к тому, что говорится об этом же на
стр. з — 5 рукописи I ред., но гораздо короче, чем в I ред.

3)	После слов бабушки к Сонечке (абзац IV ред.: «Надеюсь, ты не бу-
дешь») идет о Валахиной, помещаемое нами в вариантах. (См. вариант
Л? 22.)

Наконец, отметим еще, что сын Корнаковой во II ред. назван Сережей.

В III ред. этой главе соответствует «Глава 21. Собираются гости», имею-
щая эпиграф:

Воп Пхеп, сотЫеп е!1е ев! ]о11е

Е1 то!, ]е зшз, ]в зШв 51 1а1<1

Вегап^ег.

По тексту она близка ко II и IV ред., кроме начала главы, в III ред.
более разработанного, чем во II и IV ред.: первому абзацу IV ред. здесь
соответствуют четыре, которые и помещаем в вариантах. (См. вариант
№ 23.)

Глава XXI «До мазурки». В I ред. соответствующего этой главе места нет.

Во II ред. этой главе соответствует первая половина главы XXI «Бал».
В общем текст ее близок к тексту XXI главы IV ред., кроме начала, ко-
торое помещаем в вариантах. (См. вариант № 24.) Вслед за помещенным
в вариантах идет характеристика гувернера Ивиных, близкая по тексту
к той, которая дана в абзаце: «Негг ГгозЬ IV ред. Разговор с Сонечкой
во время кадрили здесь более развит, чем в IV ред.; молодой человек, у
которого Николенька отбил даму, здесь назван Каратовым, а «большая
девица», — это — ЗасЫпеПе Алишкеева, описанная в XVII главе (II ред.);
наконец, после места, соответствующего последнему абзацу XXI главы
IV ред., во II ред. идет абзац, который помещаем в вариантах. (См. ва-
риант № 25.)

В III ред. этой главе соответствует «Глава XXII. Бал — до мазурки».
По тексту она близка ко II и IV ред., при чем начало ее то же, что н
во II ред., но характеристики гувернера Ивиных нет (она имеется в
главе XX, соответствующей XIX главе IV ред.) и вообще нет указанных
отличий II ред.

Глава ХХП «Мазурка». В I ред. нет соответствующего этой главе места.

Во II ред. этой главе соответствует вторая половина XXI главы. Текст
ее близок к тексту IV ред., но несколько пространнее.

В III ред. этой главе соответствует «Глава XXIII. Мазурка». Текст ее
с незначительными отличиями тот же, что и текст второй половины XXI
главы II ред.

Глава XXIII «После мазурки». В I ред. нет соответствующего этой
главе места.

Во П ред. этой главе соответствует глава без номера «После мазурки».
Вместо первых абзацов IV ред. (до абзаца «Выпитое вино» исключи-
тельно), во II ред. имеется помещаемое нами в вариантах. (См. вариант
326
№ 26.) В остальном текст II ред. близок к тексту IV ред., но простран-
нее последней.

В III ред. этой главе соответствует «Глава XXIV. После мазурки», с
незначительными отличиями дающая тот же текст, что и глава «После
^азурки» II ред.

Глава XXIV «В постели». В I ред. нет соответствующего этой главе места

Во II ред. этой главе соответствует XXII глава «В постели». Текст
ее сильно отличается от текста XXIV главы IV ред. Помещаем ее пол-
ностью в вариантах. (См. вариант .№ 27.)

В III ред. этой, главе соответствует «Глава XXV. В постеле». Текст
ее тот же, с незначительными изменениями, что и XXII главы II ред.,
но эпизод с Карлом Ивановичем зачеркнут.

Глава XXV «Письмо». В I ред. этой главе соответствуют страницы 50 —
60 и 61а. Здесь текст письма татап довольно близок к тексту письма
(на русском языке) IV ред., но французского письма нет.

Записка Мими по тексту отлична от IV ред.

Во II ред. этой главе соответствует «глава 23-я. Письмо от 12 апреля.
Петровское». Здесь русское письмо значительно обширнее текста IV ред.
Наиболее существенным отличием II ред. от IV является место о вос-
питании детей: двум абзацам IV ред.: «Ты пишешь мне еще о детях» и
следующему во II ред. соответствует место, помещаемое нами в вариан-
тах. (См. вариант № 28.) Вслед за письмом на русском языке во II ред.
идет текст письма на французском языке. Поперек страницы француз-
ского текста помета Толстого: «перевести по-русски». Согласно этой по-
мете, вслед за французским текстом идет перевод письма на русский язык-
Текст его в общем довольно близок к тексту (данному только на рус-
ском языке) IV ред. После текста перевода письма во II ред. идет
глава под заглавием: «Продолжение 23-й главы». Помещаем начало в ее
вариантах». (См. вариант № 29.) Помещенное нами в вариантах зачерк-
нуто. После этого во II ред. идет место, соответствующее последним
абзацам XXV главы IV ред. (после записки Мими), а затем еще два
абзаца, даваемые нами в вариантах. (См. вариант № 30.)

В III ред. этой главе соответствует «Глава XXVI. (Окончание детства}
Письмо». Здесь текст первого письма в общем ближе к тексту II ред.,
чем IV ред., в частности, место о воспитании детей в учебных заведениях
так же пространно, как и во II ред., но несколько отличается от него
по тексту. Вслед за письмом на русском языке идет текст перевода фран-
цузского письма, очень близкий к тексту IVред.; затем идет записка Мими
на французском языке (без перевода). Текст ее тот же, что и IV ред. (где
только перевод). Окончание главы такое же, как и в IV ред.

Глава XXVI «Что ожидало нас в деревне». В I ред. этой главе соот-
ветствуют страницы 63 — 66. В общем текст здесь близок к тексту IV ред.

Во II ред. этой главе соответствует первая часть главы XXIV «Горе»,
начинающейся так: «18 Апреля (в большой книге от стр. 63 до стр. 68
и вложенный листок)», т. е. сделана ссылка на рукопись I ред., где на
указанных страницах и находится то, что должно было составить первую
часть XXIV главы II ред.

В III ред. этой главе соответствует «Глава XXVII. (Горе). Что
ожидало нас в деревне». Текст ее тот же, с незначительными отличиями,
что и текст XXVI главы IV ред.

Глава XXVII «Горе». В I ред. этой главе соответствуют страницы
66 — 68. Текст их является как бы конспектом XXVI главы IV ред.

Во II ред. этой главе соответствует вторая часть XXIV главы, т. е.
текст I ред со слов: «Помню я, как на второй день»... (стр. 66) и кончая
словами: «оторвать глаз от него (начало 67 стр.). Текст же I ред. со
слов: <Я смотрел, смотрел...», зачеркнутый в I ред. и дальше, со слов:
«Было 12 часов» имеется во II ред. в переработанном виде. Здесь (во II
ред.) он соответствует 4-му, 5-му и 6-му абзацам XXVII главы IV ред.,
будучи к ним близок. Затем во II ред. идет текст тот же, что и в I со
слов: «Было 12 часов...,» кончая словами: «что не я один бесчувствен».
У последнего слова в рукописи I ред. стоит знак вставки, которая имеется
в рукописи II ред. Текст этой вставки соответствует тексту в IV ред.
со слов: «Мими стояла, прислонившись...» (8-й абзац XXVII гл.), кончая
11-м абзацом («Вот кто истинно любил ее!...»). Текст во II ред. близок
этому тексту IV ред., но несколько пространнее.

В III ред этой главе соответствует «Глава XXVIII. Горе». Текст ее
тот же, что и XXVII IV ред.

Глава XXVIII «Последние грустные воспоминания». В I ред. соответ-
ствующего этой главе места нет.

Во II ред. этой главе соответствует «Глава 25-я. (Что было после).
Некоторые подробности». Текст ее очень близок к тексту XXVIII главы
IV ред. Наиболее существенные отличия имеются в начале и в конце.
Первым двум абзацам IV ред. соответствуют два абзаца II ред., поме-
щаемые нами в вариантах. (См. вариант Л? 31.) Вместо последнего
абзаца IV ред. во II ред. имеется заключение, помещаемое нами в ва-
риантах. (См. вариант Л? 32.)

В III ред. этой главе соответствует «Глава XXIX. Еще Наталья
Савишна. Еще, но последние грустные воспоминания». Текст ее тот же,
что и в IV ред., с незначительными отличиями. Вар. № 32 здесь нет.

Во II ред. было еще две главы: «К читателям» и «К тем Господам
критикам, которые захотят принять ее на свой счет». О рукописях этих
глав см. в описании рукописей. Текст обеих глав помещаем в вариантах.
(См. варианты №№ 33 и 34.)

ИСТОРИЯ ПЕЧАТАНИЯ «ДЕТСТВА» В «СОВРЕМЕННИКЕ».

В дневнике Толстого от 2 июля 1852 г. записано: «... написал черновое
письмо Редактору», т. е. Н. А. Некрасову. На следующий день опять за-
пись: «... написал письмо Редактору». Письмо это сохранилось. Вот что
писал Толстой Некрасову, посылая ему «Детство»:

3-го Июля 1852-го года.
Милостивый Государь!

Моя просьба будет стоить вам так мало труда, что я уверен вы не отка-
жетесь исполнить ее. Просмотрите эту рукопись и, ежели она не годна
к печатанию, возвратите ее мне. В противном же случае оцените ее,вышлите
мне то, что она стоит по вашему мнению, и напечатайте в своем журнале.
Я вперед соглашаюсь на все сокращения, которые вы найдете нужным сде-
лать в ней, но желаю, чтобы она была напечатана без прибавлений и перемен.

В сущности рукопись эта составляет 1-ю часть романа — Четыре эпохи
развития; появление в свет следующих частей будет зависеть от успеха
первой. ЕжелЙ1®)' величине своей она не может быть напечатана в одном >
нумере, то прошу разделить ее на три части: от начала до главы 17-ой,
от главы 17-ой до 26-ой и от 26-ой до конца.

Ежели бы можно было найти хорошего писца там, где я живу, то ру-
копись была бы переписана лучше, и я бы не боялся за лишнее пред-
убеждение, которое вы теперь непременно получите против нее.

Я убежден, что опытный и добросовестный рздщстор — в особенности
в России — по свое'му^поСложению постоянного посредника ?между -сочи- ’
нителями и читателями всегда может вперед определить успех, сочинения- ’
й мнения о нем публики. Поэтому я с нетерпением ожидаю вашего при-
говора. Он или поощрит меня к продолжению любимых занятий, или
заставит сжечь все начатое.

С чувством совершенного уважения, имею честь быть,
Милостивый Государь, ваш покорнейший слуга

Л. Н.

Адрес мой: через город Кизляр в станицу Старогладко векую, Поручику^
артиллерии Графу Николаю Николаевичу Толстому с передачею Л. Н. —х'
Деньги для обратной пересылки — вложены в письмо.1

Письмо это, написанное тщательным почерком, вероятно, рукою пи-
саря, и рукопись «Детства» были посланы Некрасову не позднее чи-
сла 6 июля и вероятно 3-го (дата письма), так как уже 26 июля
Т. А. Ергольская писала Толстому: «Наконец, мой милый, работа Пе-
нелопы окончена; твой роман написан и отправлен в Петербург. Под
каким названием должен он появиться и на каком языке он написан?
Горю нетерпением узнать это, еще бблыпим нетерпением гюр^г^рдяеетВ"’ж"'
его. Желаю тебе полного успеха». (Оригинал, хранящийся в архиве
Толстого, по-французски.) Так как письмо с Кавказа шло в Тульскую
губернию недели три, то письмо Ергольской от 26 июля служит отве-
том на письмо Толстого от 4 июля. Под этим числом в дневнике Толстого
записано: «... написал письма... Татьяне Александровне».

Получив рукопись и письмо Толстого, Некрасов ответил ему в первых
числах августа таким письмом:

Милостивый Государь!

Я прочел Вашу рукопись (Детство). Она имеет в себе настолько инте-
реса, что я ее напечатаю. Не зная продолжения, не могу сказать реши-
тельно, но мнддсалфтся, что в .авторе ее есть талант. Во всяком случае
направление автора, простота и действительность’со держания составляют

1 Печатаем по подлиннику, хранящемуся в Публичной библиотеке им. Лепина
в Москве. Впервые письмо напечатало в книге: «Архив села Карабихи. Письма
Н. А. Некрасова и к Некрасову». Примечания составил Н. Ашукип. М. Изд.
К. Ф. Некрасова. 1916, стр. 185 — 186. В верху письма Некрасовым сделана по-
метка: -«При этом письме прислана повесть «Детство». Автор гр. Лев Толстой».
Помета эта сделана Некрасовым значительно позже, как уже указал Н. С. Ашу-
кин (см. указ, книгу, стр. 298).
неотъемлемые достоинства этого произведения. Если в дальнейших частях
(как и следует ожидать) будет поболее живости и движения, то это будет
хороший роман. Прошу вас прислать мне продолжение. И роман ваш, и
талант^м^ждацнхересрвали. Еще я посоветовал бы вам не прикрываться
буквами, а начать печататься прямо с своей фамилией, если только вы не
случайный гость в литературе. Жду вашего ответа.

Примите уверение в истинном моем уважении.

Н. Некрасов.1

Это письмо Толстой получил 29 августа в Старогладковской, о чем в
дневнике записал: «... получил письмо из Петербурга... от Редактора,
которое обрадовало меня до глупости. О деньгах ни слова. Завтра писать
письма: Некрасову...»

Не дождавшись от Толстого ответа на свое первое письмо, Некрасов
послал ему второе (от 5 сентября), в котором, извещая Толстого, что
повесть его напечатана в IX книжке «Современника», которая «завтра
выйдет», прибавлял, что, «прочитав внимательно в корректуре, а не в слепо
написанной рукописи, нашел, что эта повесть гораздо лучше, чем пока-
залось мне с первого раза... Из нее кое-что исключено (немного, впрочем)...
Не прибавлено ничегб». В приписке Некрасов снова просит сообщить
фамилию автора, что нужно «и по правилам нашей цензуры».8

Цензурное разрешение IX книжки «Современника» было подписано
В. Н. Бекетовым 31 августа, а 6 сентября, судя по словам Некрасова
в приведенном письме, книжка вышла в свет. Текст «Детства» занимает
здесь 5 —104 страницы, имеет заглавие «История моего детства» и под-
писан буквами: Л. Н.

Некрасову на его первое письмо Толстой ответил 5 сентября, как от-
мечено в его дневнике под этим числом: «Написал письмо к Некрасову»
письмом такого содержания:

Милостивый Государь.

Меня очень порадовало доброе мнение, выраженное Вами о моем романе;
тем более, что оно было первое, которое я о нем слышал, и что мнение
это было, именно, Ваше. Несмотря на это, повторяю просьбу, с которой
обращался к Вам в первом письме моем: оценить рукопись, выслать мне
деньги, которые она стоит по вашему мнению, или прямо сказать мне,
что она ничего не стоит. —

Принятая мною форма автобиографии и принужденная связь после-
дующих частей с предъидущею так стесняют меня, что я часто чувствую
желание бросить их и оставить 1-ую без продолжения. —

Во всяком случае, ежели продолжение будет окончено, и как скоро оно
будет окончено, я пришлю его Вам. —

В ожидании Вашего ответа, с истинным уважением, имею честь быть»
Милостивый Государь,

Ваш покорный слуга

Л. Н.

1	Литературные приложения «Нивы» 1898, № 2 (февраль), стр. 340. Письма
без даты.

2	Литер, прил. «Нивы», 1898, № 2, стр. 340 — 341,
Адрес: В г. Кизляр. Графу Николаю Николаевичу Толстому, с пере-
дачею Л. Н.

15 сентября

1852?

Второе письмо Некрасова (от 5 сентября) Толстой получил 30 сен-
тября, о чем записано в дневнике: «... получил письмо от Некрасова —
похвалы, но не деньги».

На второе письмо Толстого, Некрасов ответил лишь 30 октября.
В письме этом редактор «Современника» объясняет, почему он умолчал
в своих прежних письмах о гонораре: «в лучших наших журналах издавна
существует обычай не платить за первую повесть начинающему автору,
которого журнал впервые рекомендует публике... Я предлагаю Вам то
же, с условием, что за дальнейшие Ваши произведения прямо назначу
вам лучшую плату, какую получают наши известнейшие (весьма немногие)
беллетристы, т. е. 50 р. сер. с печатного листа. Я промешкал писать Вам ч
еще и потому, что не мог сделать Вам этого предложения ранее, не проверив
моего впечатления судом публики: этот.„$уд оказался как нельзя более 7
к,МшХполь3у».	.............. '

«Я хотел», пишет Некрасов в конце письма, «выслать Вам IX № «Совр.»/
но, к сожалению, забыл распорядиться, чтобы отпечатали лишний, а у
нас весь журнал за этот год в расходе».

Наконец, в приписке к письму Некрасов в третий раз просит сообщить
фамилию автора.1 2

Итак, своего обещания выслать номер «Современника» с «Детством» Д
сейчас же по выходе его в свет, Некрасов не исполнил, и лишь 31 ок- •
тября Толстой записывает в дневнике: «Прочел свою повесть, изуродо-у
ванную до крайности».	......

Изменения в тексте повести, вызванные цензурными требованиямиг
о чем глухо упоминал Некрасов в своем письме от 5 сентября, возму-
тили Толстого. Через неделю после прочтения повести, 8 ноября, он
в дневнике записывает: «написал письмо Редактору, которое успокоило
меня, но которое не пошлю». 17 ноября снова запись: «Еще раз писал
письма Дьякову и Редактору, которые опять не пошлю. Редактору слиш-
ком жестко, а Дьяков не поймет меня».

Это «слишком жесткое» письмо еще не было опубликовано; оно сохра-
нилось в архиве Толстого. Вот что сгоряча писал Толстой:

18 Ноября

1852.

Милостивый Государь!

С крайним неудовольствием прочел я в IX № Современника повесть
под заглавием История моего детства и узнал в ней роман «Детство»,
который я послал вам. Первым условием к напечатанию поставлял я, чтобы

1 Печатаем по подлиннику, хранящемуся в Публичной библиотеке им. Ленина
в Москве. Впервые напечатано в книге: «Архив села Карабаха», стр. 186 —187
Дата письма — <15 сентября» расходится с записью дневника 5 сентября и по-
тому означает дату отсылки письма, написанного 5 сентября.

2 Литер, прилож. «Нивы», 1898, № 2. стр. 341 — 342.
вы прежде оценили рукопись и выслали мне то, что она стоит по вашему
мнению. Это условие не исполнено. Вторым условием — чтобы ничего
не изменять в ней. Это условие исполнено еще менее, вы изменили все,
начиная с заглавия. Прочитав с самым грустным чувством эту жалкую
изуродованную повесть, я старался открыть причины, побудившие ре-
дакцию так безжалостно поступить с ней. Или редакция положила себе
задачею: как можно хуже изуродовать этот роман, или бесконтрольно
поручила корректору его совершенно безграмотному Сотруднику. —За-
главие Детство и несколько слов предисловия объясняли мысль сочи-
нения; заглавие же История моего детства противоречит с мыслью
сочинения. Кому какое дело до истории моего детства?.. Портрет моей
маменьки вместо образка моего ангела на первой странице такая перемена,
которая заставит всякого порядочного читателя бросить книгу, не читая
далее. Перечесть всех перемен такого рода нет возможности и надобности;
но не говоря о бесчисленных обрезках фраз без малейшего смысла, опе-
чатках, неправильно переставленных знаках препинания, дурной орфо-
графии, неудачных перемен слов: дышать, вместо двошатъ (о собаках);
в слезах пал на землю, вместо повалился (падает скотина), доказывающих
незнание языка, замечу одну непостижимую для меня перемену. Для
чего выпущена вся история любви Натальи Савишны, история, обрисо-
вывавшая ее, быт старого времени и придававшая возможность и чело-
вечность этому лицу. Она даже подавила любовь к официанту Фоке. Вот
бессмысленная фраза, заменяющая это место. Слово беИге в записке Мими
переведено горячность. Чугунная доска, в которую бьет караульщик, за-
менена медной. Непостижимо. — Скажу только, что, читая свое произ-
ведение в печати, я испытал то неприятное чувство, которое испытывает
отец при виде своего любимого сына, уродливо и неровно обстриженного
самоучкой-парикмахером. «Откуда взялись эти плешины, вихры, когда
прежде он был хорошенький мальчик». Но мое дитя и было не очень кра-
сиво, а его еще окорнали и изуродовали. — Я утешаюсь только тем,
что имею возможность напечатать с своею фамилиею весь роман отдельно
и совершенно отказаться от повести История моего детства, которая
по справедливости принадлежит не мне, а неизвестному сотруднику
вашей редакции.

Имею честь быть, Милостивый Государь, ваш покорнейший
слуга Л. Н.

Письмо Некрасова от 30 октября Толстой получил 26 ноября, когда
в дневнике записал: «... получил письмо от Некрасова. Мне дают 50 р.
сер. за лист, и я хочу, не отлагая, писать рассказы о Кавказе; начал
сегодня. Я слишком самолюбив, чтобы написать дурно, а написать еще
хорошую вещь, едва ли меня хватит».

В ответ на следующий день Некрасову было написано письмо такого
содержания:

Милостивый Государь!

Очень сожалею, что не могу тотчас исполнить вашего желания, прислав
что-нибудь новое для напечатания в вашем журнале; тем более, что усло-
вия, которые вы мне предлагаете, нахожу для себя слишком выгодными
и вполне соглашаюсь на них.
Хотя у меня кое-что и написано, я не могу прислать вам теперь ничего:
во-первых, потому, что некоторый успех моего первого сочинения развил
мое авторское самолюбие, и я бы желал, чтобы последующие не были
хуже первого, во-вторых, вырезки, сделанные цензурой в Детстве, за-
ставили меня во избежание подобных переделывать многое снова. — Не
упоминая о мелочных изменениях, замечу два, которые в особенности
неприятно поразили меня. Это — выпуск истории любви Натальи Са-
вишны, обрисовывавшей в некоторой степени быт старого времени и ее
характер и придававшей человечность ее личности, и перемена загла-
вия.— Заглавие: Детство и несколько слов предисловия объясняли
мысль сочинения, заглавие же История Моего Детства, напротив, про-
тиворечит ей. Кому какое дело до истории моего детства? Последнее изме-
нение в особенности неприятно мне, потому что, как я писал вам в первом
письме моем, я хотел, чтобы Детство было первой частью романа, кото-
рого следующие —должны были быть: Отрочество, Юность и Молодость.

Я буду просить вас, Милостивый Государь, дать мне обещание насчет
будущего моего писания, ежели вам будет угодно продолжать принимать
его в свой журнал — не изменять в нем ровно ничего. — Надеюсь, что вы
не откажете мне в этом. Что до меня касается, то, повторяю обещание
прислать вам первое, что почту достойным напечатания.

Подписываюсь своей фамилией, но прошу, чтобы это было известно
одной редакции. — С совершенным уважением имею честь быть,

Милостивый Государь,
Ваш покорнейший слуга
Г. Л. Н. Толстой.

Р. 8. Будьте так добры, пришлите мне экземпляр моей повести, ежели
это возможно.1

«Написал письмо Некрасову и теперь успокоился ва этот счет», записано
в дневнике 27 ноября.

ИСТОРИЯ ПЕЧАТАНИЯ «ДЕТСТВА» ОТДЕЛЬНЫМ ИЗДАНИЕМ
в 1856 г.

Мысль издать «Детство» отдельной книгой под своей фамилией без
искажения текста явилась у Толстого сейчас же по прочтении повести
в «Современнике», о чем он и писал Некрасову в неотправленном письме
от 18 ноября 1852 г. Но едва ли скоро бы удалось осуществить это, если бы
не смерть Николая I 18 февраля 1855 г.

Изменившийся с новым царствованием курс внутренней политики
правительства позволял надеяться, что теперь удастся провести через
цензуру то, чего не пропускали николаевские цензоры. Во время пре-
бывания своего в Петербурге, по приезде из Севастополя (с 21 ноября
1855 г.), Толстой, вероятно, посоветовавшись со знакомыми литераторами,
и решил издать отдельными книгами свои произведения, искаженные
цензурой в журналах. Это были «Детство», «Отрочество», «Набег», «Рубка
лесу», «Севастополь в декабре», «Севастополь в мае» и «Севастополь в

1 Печатаем по подлиннику, хранящемуся в Публичной библиотеке им. Ленина
в Москве. Впервые напечатано в книге: «Архив с. Карабахи», стр. 187 —189.
августе». Две первые повести составили одну книгу под заглавием «Дет-
ство и Отрочество», остальные рассказы — другую, под заглавием «Воен-
ные рассказы».

Сведения о печатании книги «Детство и Отрочество» имеются в дневнике
Толстого и в неопубликованных письмах к нему Д. Я. Колбасина, хра-
нящихся в архиве Толстого.

Под 17 мая 1856 г. (день отъезда Толстого из Петербурга в Москву)
в дневнике записано: «Утром пришли... Прац и Колбасин 2-ой, послед-
нему отдал из 10 процентов издание «Детства» и «Отрочества». «Прац»
это — Эдуард Прац, владелец типографии, в которой должна была печа-
таться книга, а «Колбасин 2-ой» — Дмитрий Яковлевич Колбасин, стар-
ший брат начинавшего литератора Елисея Яковл. Колбасина, ведший
в то время издательские дела Тургенева.1

Вскоре после отъезда Толстого из Петербурга, 28 мая было подписано
В. Н. Бекетовым цензурное разрешение «Детства и Отрочества», о чем и
извещал Толстого Колбасин 2 июня: «Вчера я возвратился из Москвы
и нашел, к полному своему удовольствию, что «Детство и Отрочество» уже
пропущены обязательным Бекетовым без всяких пропусков... с 6-го числа
приступлю к набору «Детства», в котором и иконка прошла благополучно» •

В следующем письме (без даты) Колбасин сообщает: «Бумага заказана
фабриканту, и Некрасова содействие тут не поможет, тем паче, что у него
в настоящее время маловато денег, но я как-нибудь улажу — не беда,
если с месяц и подождет, тем более, что еще не вся готова. Печатать еще
не начал. Прац просит подождать, он скоро кончает другую работу».

Не получив от Толстого ответа на свои два письма, Колбасин шлет
третье 21 июня: «Писал я к Вам, Лев Николаевич, два письма, не знаю,
получили ли Вы их; если нет, то знайте, что «Детство и Отрочество»
Бекетов пропустил без всяких помарок... Поэтому, не получая от Вас
известий, я решился приступить к набору только на этой неделе. Бумага
заказана и к 28 числу будет вся готова, которой выйдет около 100 стоп,
поэтому пришлите рублей 300, чтобы разделаться с поставщиком, а Прац
подождет до осени, т. е. к окончанию печатания, потому что раньше сен-
тября печатание не будет кончено, во 1-ых потому что у Праца много
работы а во 2-ых, не для чего и торопиться; летом время глухое •—
книжной торговли никакой — осень же дело другое».

О получении этого или второго письма от Колбасина в дневнике
Толстого есть помета в записи от 26 июня: «Вчера получил письма от
Колбасина, Некрасова... Надо писать». Из записей дневника не видно,
было ли написано письмо Колбасину, но 28 июля в дневнике запись:
«С утра написал письмо Колбасину». Это письмо неизвестно. На него
Колбасин отвечал 7 августа: «... из сегодня полученных 250 рублей
будет уплачено за бумагу 240 руб., следовательно в конце августа или
начале сентября потребуется доплатить за бумагу еще 100 руб., которые
и прикажите выслать, а также рублей полтораста (150 р.) на уплату
переплетчикам и другие мелкие расходы. С Працом же я надеюсь рас-

1 См. «Инструкцию Колбасину» по изданию «Записок Охотника» и «Комедий»
Тургенева и «Писем об Испании» Боткина в «Архиве села Карабиха», стр. 276 — 277.
считаться по выходе книги из первой выручки от продажи издания. Кстати,
так как будет всего один том, то я полагаю пустить в продажу по 2 руб.
Цена кажется умеренная?... К концу сентября постараюсь окончить наше
издание и тогда начнем загребать денежки»?

В дневнике Толстого под 13 августа имеется запись: «Написал письмо
с поправками «Детства и Отрочества» Колбасину». Письмо это неизвестно,
как неизвестны и поправки, посылавшиеся Толстым.

В ответ на это письмо Толстого Колбасин пишет 20 августа: «Пишу
к Вам, Лев Николаевич, в кратких словах — очень занят. Деньги все
получены, поправки тоже, кажется, можно будет обойтись без цензора.
Пропуски из Отрочества постараюсь прислать, хотя их очень много.
Печатание началось, но я приостановил, ожидая поправок; все издание
обойдется нам в 700 руб. сер. или около, мелким шрифтом, т. е. таким,
как «Легкое чтение»? В конце августа или в начале сентября пришлите,
как я Вам писал, рублей 250, а там посмотрим. Как напечатать в заглавии
книги: «История моего Детства и Отрочества», или иначе? — Порошки
и мыло Вам высланы. Ваш Д. Колбасин. 26 Августа.?5

Следующее из имеющихся в архиве Толстого писем Колбасина от
20 сентября: «Сегодня, многоуважаемый Лев Николаевич, продержал я
корректуру последнего листа нашего издания, и недели через две все
будет готово, и книга поступит в продажу. Книга вышла небольшая,
но очень милая по наружности. Цена назначается ей 1 р. 50 коп., а с
пересылкою 2 рубля, также как и изданная Давыдовым, который тоже
окончил печатание? Дороже пустить нельзя. Пожалуйста вышлите мне
рублей 300 для окончательной расплаты, а при первой же выручке денег
за книгу, я Вам тотчас вышлю весь капитал, затраченный Вами на издание,
с подробным расчетом всей операции. Согласны ли Вы, если случится,
продать все издание в одни руки, конечно, с большей уступкой, — или
продавать небольшими партиями, т. е. экземпляров по 25-ти и более,
с уступкою 20 или 25%? уведомите поскорее об этом и также, как мне
поступать с будущими доходами? высылать к Вам или сохранять до Ва-
шего приезда сюда. Кстати—когда Вы приедете? Сколько выслать экзем-
пляров, куда, кому именно и собственно Вам?»

Таким образом, на основании этого письма Колбасина, выход в свет
первой книги Толстого «Детство и Отрочество» можно датировать первыми
числами (не позднее 6-го) октября 1856 года. Это — книжка в 12 д. л.
в зеленой обложке; на заглавном листе ее стоит: Детство и Отрочество.
Сочинение Графа Л. Н. Толстого. Санктпетербург. В типографии Эдуарда
Праца. 1856. — В книжке 2 нен. и 306 страниц; текст «Детства» занимает
1 —171 страницы.

Толстой, надо думать, на письмо Колбасина от 20 сентября отвечал

1 Письмо это Толстей получил 16 августа; под этим числом в дневнике по-
мета: «Получил письмо от Колбасина».

2 Сборник «Для легкого чтения. Повести, расказы, комедии, путешествия»...
Изд. А. Давыдова. Спб. 1856 — 59 гг.

8 Это письмо приводится целиком, из всех остальных писем Колбасина сделаны
извлечения.

* Речь идет о книге Толстого «Военные рассказы».
(это письмо неизвестно) и на вопрос, кому раздать экземпляры книги,
назвал, очевидно, между прочими Дружинина, который в большом письме
от 6 октября писал: «Детство» и «Военные рассказы» я получил и очень
благодарю вас за память».1 Об этом же писал И. И. Панаев Толстому
13 октября: «У меня на столе лежат ваши «Военные рассказы» и «Детство
и Отрочество». Последнее издание с ббльшим вкусом, но я уже говорил
Колбасину, что цвет обертки неудачен, а обертка придает большую кра-
соту книжки».

Об одной из этих книг в дневнике Толстого есть запись под 13 октября:
«Рунич был у меня; он купил мою книгу: она есть въ Туле».

Наконец, есть еще одна запись об этих книгах в дневнике Толстого
от 9 ноября 1856 г., сделанная в Петербурге, куда Толстой приехал
7 ноября: «Книги идут плохо».

Об этом же писал он брату С. Н. Толстому 10 ноября: «Книги идут
плохо. Продано и тех и других экземпляров 900».

ПЕЧАТНЫЕ ТЕКСТЫ «ДЕТСТВА» (В «СОВРЕМЕННИКЕ» 1852 г.

И В ИЗД. 1856 г.)

В вышеприведенном неотправленном письме к Некрасову от 18 ноября
Толстой писал о тексте «Детства» в «Современнике», что «нет возможно-
сти перечесть» всех перемен: бесчисленных обрезок фраз без малейшего
смысла, опечаток, неправильно переставленных знаков препинания,
дурной орфографии, неудачных перемен слов. Не зная текста руко-
писи, посланной Толстым Некрасову, мы не можем судить о том, на-
сколько был искажен этот текст в «Современнике», но, сравнивая послед-
ний с текстом издания 1856 г., нужно, пожалуй, отзыв Толстого признать
чересчур суровым. В отношении опечаток, например, текст «Современ-
ника» не хуже большинства русских книг, вообще, как известно, весьма
неисправных по этой части. Но Толстой не ограничился общей оценкой
и указал конкретно семь искажений текста рукописи: 1) относительно
заглавия в «Современнике» Толстой пишет: «Заглавие Детство и несколько
слов предисловия объясняли мысль сочинения; заглавие же История
моего детства противоречит с мыслью сочинения. Кому какое дело до
истории моего детства?» Непонятно, о каком «предисловии» говорит здесь
Толстой: имеет ли он в виду какое-то свое предисловие, не напечатанное
Некрасовым и до нас не дошедшее, или говорит о том, что редактор мог
бы сам прибавить предисловие к присланному тексту?

Также неясен и вопрос о заглавии. Несмотря на то, что Толстой опре-
деленно был против заглавия «История моего детства», это заглавие
имеется и в издании 1856 года, на отдельном листе после заглавного
и на первой странице текста, и сделано это, надо думать, с согласия самого
Толстого, так как Колбасин, как мы видели, в письме от 20 августа
спрашивал о том, какое печатать заглавие. 2) В 1-й главе в «Современ-
нике» вместо «образок моего ангела» напечатано «портрет моей маменьки».
Эта перемена была сделана, конечно, по цензурным требованиям. 3) В

1 Письмо это (не полностью и не указав даты) напечатал П. И. Бюрюков в
1-ом томе биографии Л. Толстого. См. стр. 294 — 296 второго издания.
XII главе, в конце пятого абзаца в «Современнике» напечатано: «На
дворе караульщик стучал в медную доску», вместо: «в чугунную». Но
«медную» стоит и в издании 1856 г., так что эту поправку или не дал
Толстой Колбасину, или последний не доглядел ее в корректуре.1 4) В
XII главе, в конце третьего с конца абзаца в «Современнике», напе-
чатано: «в слезах пал на землю» вместо «повалился». Так — «пова-
лился» и стоит в изд. 1856 г. 5) В главе XIII, вторая половина первого
абзаца, начиная со слов: «Но напудренная голова...» заменена в «Совре-
меннике» словами: «Она даже подавила в сердце своем любовь к молодому
официанту Фоке». Возможно, что и эта замена сделана по цензурным
требованиям. Текст Толстого восстановлен в изд. 1856 г. 6) В XIV
главе, в четвертом абзаце, в «Современнике» напечатано: «Несколько
борзых собак — одни тяжело дышали, лежа на солнце»... В письме к
Некрасову Толстой указывал, что у него в рукописи было «двошали»
и утверждал, что замена слова «двошали» словом «дышали» доказывает
незнание языка. Тедсне менее и в изд. 1856 г„ стоит «дышали». Очевидно,^
Толстой отказался от этоа1_пр^инциализ ма. 7) В ХХУглГ/в^’записке
Мими в~«Современнике» слово <1ёНге переведено «горячности», вместо
«бреду», как и стоит в изд. 1856 г.3

После издания 1856 г. текст «Детства» не подвергался никаким автор-
ским изменениям, почему нами текст последней (IV) редакции печа-
тается по изданию 1856 г., по новой орфографии, но с сохранением начер-
таний, передающих особенности произношения (цаловал, пожалуста).

Отличия текста издания 1856 г. от текста «Современника» даны на стр.

97 — 99. Кроме указанных там отступлений от текста изд. 1856 г.,^
нами сделаны две конъектуры в этом тексте.

XXVI гл. первый абзац и в «Совр.» и в изд. 1856 г. начинается: «15 ап-
реля мы выходили». Т.к. предыдущая глава и в «Совр.» и в изд. 1856 г.
начинается: «16 апреля...», то число «15» нельзя принять. В изд. 1873 г.
поэтому стоит «25 апреля», что тоже нельзя принять. В рукописи III
ред. стоит это ошибочное «15 апреля». Мы поставили «18 апреля» на осно-
вании рукописи I ред.

XXVIII гл. в абз. «Да мой батюшка», — в «Совр.» и в изд. 1856 г.: «она
меня Наташей называла». Нами печатается: «она меня Нашей называла»,
т. к. так в рукописи III ред.

1 На основании письма Толстого мы и заменили слово «медную» издания 1856 г.
словом «чугунную».

* Из этого явствует, что в посланной Некрасову рукописи записка Мими име-
лась лишь на французском языке, Некрасов же дал один перевод. В изд. 1856 г.
дан тоже один перевод.

22 Л. Н. Толстой, т. 1.	337
ЮНОШЕСКИЕ ОПЫТЫ.

I.	Отрывок из ученической тетради 1835 г. Оригинал утрачен, сохра-
нился лишь фотография, снимок в книге «Новые письма Л. Н. Толстого
изд. Окто. М. 1912 г.», куда снимок был доставлен П. А. Сергеенко.

II.	Детские поздравительные стихи (П. XXI) написаны на листе боль-
шого формата с водяным знаком 1837 г., лист согнут пополам в большую 4°
и вложен в обложку из бумаги другого сорта; оба листа были сшиты.
На обложке надпись: «Милой Тетиньке». Сверху вторая обложка, на ней
карандашом рукой Т. А. Ергольской надпись: «Детские стихи», сзади вер-
хом вниз той же рукой 4 строки денежных счетов; на 1-й строке можно
разобрать: 8ег$ез т’а рпз 2 г. аг$. — тоже рука Т. А. Ергольской.

III.	Ашоиг йе 1а ра1г!е (П. XXI) —4° 4 лл. (2 л. текста и 2 л. об-
ложки). Детское французское упражнение, старательно написанное, с под-
писью Ьёоп То1з1о1. На обложке: «А та сйёге Тап1е». В тексте сохранены
авторские особенности языка и орфографии.

IV.	1е ргё8еп1? 1е разве е! 1е Тп1пг. (П. XXI) — 4? 1 л. Подобное же
упражнение.

V.	Ко1е8 8нг1е весопй сЬарНге 4ез «Сагас^ёгез» йе Ва Вгпуёге^Т/. XXI) —

2 лл. Тоже упражнение 1840-х гг., несколько более позднее.

VI — XIII. Различные отрывки 1817 —1852 г. (П. XXI). Из них три
первые записаны в переплетенной тетради-книге листового формата с
завязками. Из 68 лл. этой книги текст занимает в разных местах всего
13 страниц. Разделение на отдельные отрывки установлено нами по содер-
жанию; в оригинале, носящем характер черновых, спешных записей, не
везде обозначены границы каждого отрывка. Но весь текст приводится пол-
ностью и порядок записей не нарушен. — Первый, № VI, с замечаниями
на речь Руссо, занимает в книге первые 4 листа, № VII непосредственно
следует за ним, занимая листы 4 — 6; он дает как бы две редакции одного
и того же текста (у нас «вариант первый» и «вариант второй»). № VIII —
сборный; он начинается на листе 7-м заглавием «О цели философии» и со-
держит на пяти листах ряд записей с несколькими особыми заглавиями,
но к концу все более отрывочных, кратких и беспорядочных. К ним мы
присоединяем еще краткую изолированную запись подобного же содер-
жания на л. 28, начатую словами: «Найдя две основные части». В конце
этого отрывка (стр. 232, строка 3 сн.) одно слово в три буквы выкинуто,
как не принятое в печати.
IX.	(П. XXI) (Нач. «Ежели бы человекъ не желалъ») сохранился в осо-
бой тетрадке 4°, 20 лл., где текст занимает 1 — 8 лл. Это — последователь-
ное рассуждение о значении воли, хотя набросанное вполне на-черно,
'частью полусловами, испещренными поправками, где не всегда легко
уловить связное изложение, которое местами даже прямо отсутствует.

Все эти отрывки философского характера по бумаге, почерку и черни-
лам должны быть отнесены к концу 40-х годов. Кроме этих палеографи-
ческих данных они прикрепляются к Казанскому периоду жизни Толстого
^именно к 1847 г.) также указанием дневника, где под 9 апреля 1847 г.
говорится о развитии воли телесной и воли умственной (о подобном раз-
делении воли читаем здесь в № IX). Наконец, найденное рукописное
продолжение Юности (см. настоящее издание т. II) относит как раз эти
•философские писания к моменту выхода героя из университета (для
Толстого—апрель 1847 г.); здесь мы читаем: «Помню, что основание
новой философии состояло в том, что человек состоит из тела, чувств,
разума и воли, но что сущность души человека есть воля, а не разум,
-что Декарт (которого я не читал тогда) напрасно сказал Со^Но ег^о зит,
-ибо он думал потому, что хотел думать, следовательно, надо было сказать
уо!о егдо зйт. На этом основании способности человека разделялись
•на волю умственную, волю чувственную и волю телесную. Из этого выте-
кали целые системы». Несколькими строками ниже читаем: «Кроме того
в это же лето я прочел Рппстрез рЪПозорМдиез Вейса и несколько вещей
Руссо и делал на них свои письменные замечания... Рассуждения Руссо
о нравственных преимуществах дикого состояния над цивилизованным
ггоже пришлись мне чрезвычайно по сердцу. Я как будто читал свои мысли
и только кое-что мысленно прибавлял к ним».

X.	Отрывок об уголовном праве. (П. XXII) Сохранился в сшитой те-
традке 4° из 7 лл. Текст занимает с небольшим 3 лл. По почерку и бумаге
•автограф следует отнести также к Казанскому пребыванию Толстого. По
содержанию он связывается, вероятно, с университетскими его занятиями,
представляя или запись профессорских лекций (но во всяком случае
•перебеленную и отделанную) или, как свидетельствует местами язык и
•строй фразы, перевод с иностранного языка.

XI.	Три отрывка о музыке. (П. XX) Первый «Временная метода для
изучения музыки» — записан на 66-м листе той же большой книги, где
помещены и философские отрывки; второй (Нач. «Значение музыки —
субъективное и объективное») дошел в отдельном автографе на большом
.листе и третий («Основные начала музыки»), с датой «1850 г. 14 июня»,
занимает тетрадку 4° на 8 лл. с 7 стран, текста, не сплошь написанного.

Теоретические (и практические) усиленные занятия Толстого музыкой
падают на 1848 — 50 годы, когда он увез к себе в Ясную Поляну музы-
канта Рудольфа. Писания о музыке несколько раз упоминаются в дневнике
4850 г., начиная с июня до конца года (Дневник молодости, изд. Черткова,
1917 г., стр. 37 — 39, 46). — Два первые отрывка печатаются впервые,
^третий печатался дважды (в «Дневнике Молодости» и в «Толстовском
„Ежегоднике 1913 г.»), оба раза по копии, не совсем точной.

Помещенный на стр. 243 чертеж — перечерченный чертеж, сделанный
^неразборчиво Толстым в указанной выше рукописи второго отрывка.
ХП. Для чего пишут люди. (П. VII) Автограф на одном большое
листе, вырезанном из тетради в лист, с утратой на обороте концов строк.
Текста одна страница с небольшим. Почерк ранний. Подобных руко-
писей на вырезанных листах сохранилось несколько; почти все из них по
различным признакам датируются 1851 г. Повидимому, к этой группе от-
носится и данный отрывок.

XIII.	О молитве. (П. VII) Рукопись 4°, 2 лл. очень старательным*
почерком ранних лет. Есть основание считать, что это рассуждение дол-
жно было первоначально входить в «Детство». В Дневнике молодости,
читаем под 1 апреля 1852 г.: «Писал главу о Молитве, шло вяло... Писал,
писал, наконец стал замечать, что рассуждение о молитве имеет претен-
зию на логичность и глубокость мыслей, а непоследовательно. Решился
покончить чем нибудь, не вставая с места, и сейчас сжег половину —
в повесть не помещу, но сохраню, как памятник».

XIV.	«Сантиментальное Путешествие» Стерна. (П. XXI) Сохранились
три рукописи этого перевода английского юмориста. Одна из них дает лишь
начало (неполную страницу); другие две вместе обнимают около трети
всего сочинения. Это — две тетради в 4°; первая — автограф на 28 лл. —
содержит перевод с начала до главы «Монтрель», вторая в 42 лл. дает
писарскую копию тех же глав с немногими поправками автора, а начиная
с 31-го л. — продолжение перевода в автографе, кончая главой о мертвом
осле. Ряд мелких разночтений в писарской копии заставляет предполагать
утрату еще одного автографа, с которого непосредственно была сделана
копия. Перевод печатается по тексту второй тетради, но в сомнитель-
ных и явно неисправных местах копии использован автограф первой,
тетради.

Стерн не только был для юноши Толстого любимым чтением, но и оказал
сильное влияние на первые его литературные опыты, не говоря уже о-
«Детстве». Об этом см. собственные признания Толстого.1 Влияние Стер-
новской манеры еще не вполне изучено, отчасти по недостатку до сих пор
данных для того;1 2 3 настоящее издание соч. Толстого, впервые печатаю-
щее ряд юношеских опытов и ранних редакций произведений первого пе-
риода, дает к этой теме обильный новый материал. Из него видно, что при
окончательной обработке своих первых произведений Толстой заботливо
устранял следы Стерновской манеры (которой сперва увлекался), быстро
заметив ее отрицательные стороны (см., напр., об отступлениях у себя и
у Стерна запись в кавказском дневнике 10 авг. 1851 г.8). Новый материал
показывает также, что влияние Стерна не ограничивалось «Детством»,,
а легко прослеживается в целом ряде вещей того времени, кончая пер-
выми кавказскими рассказами. (См. особенно «Набег».)

Переводом Стерна Толстой занимался в 1851 г. на Кавказе, о чем есть
несколько указаний^ в его дневнике.4 Перевод делался, быть может,
с подлинника, но вряд ли ^ез помощи французского текста: в дневнике

1 Бирюков, Биография. 3-е изд. I, 22, 150, Дневник Молодости. Изд. В. Черткова,

стр. 34, 87, 114, 117.

3 См. Эйхенбаум, Молодой Толстой, ПБРГ. 1922 г.

3 Изд. Черткова, стр. 87.

4 Там же, стр. 63, 70, 73, 114.
•приводятся две цитаты из Сентиментального Путешествия, одна по-англий-
ски, другая по-французски, затем в начале перевода слово 1пс11 пере-
ведено «палец», очевидно через посредство франц, роисе; наконец значи-
тельное количество .неправильно или неясно переданных мест указывает
на недостаточное в то время знакомство Толстого с английским языком.
Перевод был задуман, как говорит дневник, «для ряя цдмяти и	-

и действительно, в нем видна не всегда удачн&Гборьба с языком и строем
фразы. Весь перевод сделан очень тяжелой и напряженной речью; с тру-
дом верится, что он исполнялся..одновременно с первой редакцией «Дет- '
ства». Мы не отмечаем неверностей й'слабых мест перевода, считая это >
задачей особого критического этюда, которому не место в настоящем
издании.

XV.	История вчерашнего дня. (П. VII)—Рукопись-автограф состоит
из 13 отдельных листов, вырезанных неправильным волнистым обрезом из
тетради или, вернее, переплетенной книги большого листового формата,
в роде той, что описана выше при №№ V—VIII. Текст занимает полностью
все 26 страниц. Точно такой же обрез, сделанный повидимому после
появления текста, но с явной заботой о его сохранности, так что начала
строк почти не пострадали, находим в рукописи следующего отрывка
№ XV и кроме того в листах первой редакции «Детства»; все эти листы
были вырезаны из одной и той же большой тетради-книги, причем иногда
даже легко наблюсти по краям обреза, в каком порядке шли один
за другим листы. Таким образом все названные рукописи следует считать
одновременными и отнести или к самому концу 1850 г. или к началу
следующего года, когда писался первый очерк «Детства»; притом же
некоторые из них точно датируются по другим признакам. Так данная
рукопись, состоящая из двух частей, приурочивается в той и другой
части совершенно точно до месяца и дня. Первая часть (т. е. вся рукопись,
кроме последней страницы), содержащая рассказ об игре в карты у зна-
комых, о возвращении ночью домой и о засыпании, была задумана 24 март$
1851 г. под впечатлением действительного вечера, проведенного у^В’олкон-
ских; под этим числом в дневнике записано: «у Болконских] был неесте-
ственен и рассеян, и засиделся до часу» — ив конце программы занятий
на 25-е число: «Написать нынешний день со всеми впечатлениями и мыс-
лями, которые он породит». Почти теми же словами определяет Толстой
в начале очерка свою задачу. Но форма дневниковой записи (глагол
породить в будущем времени) заставляет думать, что избрано будет
для описания 25 марта; и действительно дневник на это число, кратко
рассказав, как прошел день, в виде программы на 26-е ставит: «Встатг
в 5, до 10 писать историю нынешнего дня». 26 марта читаем об исполнении
этой программы: «Встал часом позже назначенного, писал хорошо»...
Итак, начат очерк 26-го; заглавие дано: «История вчерашнего дня»,
следовательно мы ожидаем описания того, как проведен был именно день
Благовещенья. По дневнику мы знаем, что автор виделся в течение этого
дня с несколькими знакомыми, а вечер провел дома и зачитался «Верте-
ром». Но едва упомянув в описании дня, что встал поздно, потому что на-
кануне играл в карты и лег позже обычного, автор воспользовался этим,
•чтобы описать собственно только вечер 24-го числа, и этим ограничился,
извинившись перед читателем за это отступление. Неизбежность такого
подмена темы впрочем лежала уже отчасти в самом замысле и автор соб-
ственно мог ее предвидеть, когда говорил во вступлении, что из картины-»
|^юбогр дня получится целая _книга, «на которую не хватит всех чернил- \

Действительно при его детальности описание одного обычного-’
* вечера без всяких событий, посвященное более всего движению мыслей и-
чувств автора, заняло целый печатный лист, а к изображению самого днят /
еще не было пр иступлено. Нельзя не отметить этот огромный размах за-
мысла у Толстого на первых же шагах его писательства; 12 лет спустя он
также, планируя свою «Войну и Мир», будет мечтать о гигантском романе-
или ряде романов, обнимающих эпоху от 1805 г. до 1856 г., где война
с Наполеоном и декабрьское движение будет лишь частями общего 3
замысла.

Возвращаясь к «Истории вчерашнего дня», начатой, как мы видели,
26 марта, доскажем, что по отметкам дневника она писалась и 27-го, но
«торопливо», и на 28-е число было помечено «окончить описание вечера
и перебелить» на следующий день. Однако 28-го Толстой «писал мало,
лень», а 29-го «торопился писать» и 30-го «писал плохо», [больше известий
нет;] 2 апреля предположено было «с 5 до 10 [утра] писать на бело», но
вместо того Толстой в эти часы занялся чтением, а в тот же день уехал
в Ясную Поляну. Очерк остался в черновом виде; на нем есть следы
вероятно попутных исправлений и несколько зачеркнутых мест, значитель-
нейшие из которых мы приводим с оговоркой. Тогда листы еще не были
вырезаны и Толстой увез с собой в мае на Кавказ всю «большую книгу» у
как она зовется в дневнике от 2 июня; это подтверждается тем, что по-
следняя страница 13-го листа уцелевшей рукописи носит дату «3 июня»
и заглавие «Еще день (на Волге)». В этой второй части нашей рукописи
автор хотел рассказать о том, как он по дороге на Кавказ решил ехать
из Саратова до Астрахани по Волге; изложение прервано в самом начале
переговоров о найме дощаника. Эта страница, судя по дате, писана уже-
в Старогладковской .станице, куда Толстой приехал в самых последних
числах мая. О том, что он не продолжал описание своего путешествия,
можно только пожалеть; краткие отметки в дневнике перечисляют ряд
предметов, обративших на себя его внимание. Толстой не раз упоминает
в письмах и дневнике, что это путешествие, начиная от Саратова, принад-
лежит к лучшим воспоминаниям его жизни.

Как мы видели, «История вчерашнего дня» была вызвана реальным
фактом — визитом к Волконским и несомненно правдиво передает впе-
чатления автора; автобиографический материал в этом очерке дан совер-
шенно открыто и до деталей сходится с показаниями дневника (ср., напр.,
сведения о ведении дневника, счетной книги, франклиновского журнала
слабостей и т. п.). О каких Волконских может идти речь в данном случае?'
К содержанию нашего очерка подходит по нашему убеждению лишь
одна семья: А. А. Волконский и жена его Л. И., рожд. Трузсон. Привле-
кательной для 22-х летнего автора хозяйке в то время было 25 лет (род.
в 1825 г.), о ней Толстой сохранил прекрасную память. Через год, пере-
читывая на Кавказе свой дневник, он писал: «Лучшие воспоминания мои
относятся к милой Волконской (запись 20 марта 1852 г.)», ее же по уста-
новленному преданию он взял в «Войне и Мире» за основу для своей «ма-
ленькой княгини» Л. Болконской, очерченной с очевидной симпатией.1

В теме очерка и в ее выполнении влияние Стерна сказалорь^быть может,.;
ярче, чем где бы то^нйПоыло; вся манера рассказа — детальный анализ •,
самых беглых психологических состояний, частые отступления и смена }
мелких наблюдений общими афоризмами, видное место, отведенное ха- .
рактерной для английского юмориста расшифровке «немого разговора» •
взшгядами (прием, удержанный Толстым и впоследствии и не раз приме-
нявшийся им) — все. это чисто Стерновское. Заслуживает внимания
подробная передача всех..нер^^анцых_д.запутанных. ассоциаций мысли
в„ постели при засыпании с отметкой внешних условий обстановки спя- .
щего, определяющих самое содержание сна. Все это — первые опыты тех
художественных картин сна, которые мы встречаем в зрелых произве-
дениях Толстого. См. сны в «Войне и Мире».

Присоединяем несколько пояснительных примечаний:

Стр. 280, строка 4-я сн. Здесь видны те же заботы о том, как держать
себя в обществе, которым полон дневник 1850 — 51 г. К данному месту
близкое отношение имеет запись 7 марта 1851 г. «У Волошиных скверно
вышел из гостиной, слишком торопился и хотел сказать что-нибудь очень
любезное — не вышло».

Стр. 281, строка 6-я сн. Вертер — герой романа Гёте, застрелившийся
от несчастной любви. Он пришел на память автору очевидно потому, что
он по свидетельству дневника как раз 25 марта читал Вертера.

Стр. 283, строка 9-я сн. Внезапная измена Саксонских войск в битве
при Ватерлоо (1815 г.) считалась главной причиной поражения Наполеона.

Стр. 290, строкаб-я сн. Мы сохранили это слово в том виде, как его писал
автор, т. е. с французским произношением первого слога (сотЫпаНоп).

Стр. 291, строка 5-я св. Все место, связанное с ведением журнала, имеет
все признаки обычной записи Толстовского дневника; даже пример лжи
прямо взят оттуда: 24 марта автор записал, что был на гимнастике и
что «солгал у Горчакова».

Стр. 292, строка 7-я св. Сережа — брат автора, С. Н. Толстой.

Там же, строка 8-я св. Маша — сестра М. Н. Толстая.

Стр. 295, строка 1-я св. Воронка — речка в Ясной Поляне.

XVI.	Отрывок разговора двух дам. (П. XX) Рукопись представляет
один лист, вырезанный из той же большой тетради, что и выше, и притом,
как видно по срезам, шедший вслед за № 14-м. Манера изложения совер-
шенно другая: строго выдержанное объективное повествование, где видны
уже некоторые особенности, отличающие более зрелого Толстого: манера
начинать рассказ сразу из середины (1п тесПаз гез), сжатость и меткость
обрисовки лиц, скупой, но яркий выбор бытовых деталей, характерность
языка, манера создавать фамилии действующих лиц путем легкой переделки
реальных. (Здесь: Тарамонов — Парамонов, Дамыдова—Давыдова).

XVII.	Стихотворения. (П. VI) Здесь собраны сохранившиеся пять
стихотворений Толстого, относящихся к 1852 — 54 гг. (Севастопольские

1 Дагеротипный портрет Л. И. Волконской до сих пор висит в кабинете
Л. Толстого в Ясной Поляне с надписью сзади рукой С. А. Толстой: “«маленькая
княгиня в Войне и Миро.
песни помещены особо, вместе с другими материалами, связанными с Крым-
ской войной.) Первые четыре записаны в тетрадке 4°, 16 лл. (с текстом
6 лл.). Они печатаются в том порядке, в котором их дает рукопись. Время
написания их определяется датой при втором из них: «30 дек. 1852 г.
Старогладовская». Дневник под этим числом говорит: «Вечером написал
стишков 30, порядочно». Датировано также третье «Эй, Марьяна, брось
работу», под которым читаем: «Гадко. 1853. 16 апреля Червленная».

Четвертое стихотворение написано на отдельном листке бумаги другого
сорта и есть лишь черновая редакция предыдущего. 3-е и 4-е стих, вместе
представляют интереснейшую попытку закрепить, в необычайной для
Толстого форме стиха, вероятно, самое первое зерно замысла «Казаков».
В сложной истории создания «Казаков», которые, вместе с обильными
дошедшими до нас новыми материалами, составляют шестой том, указана
роль этого стихотворения в общем замысле повести; скажем здесь лишь
одно, что основное его содержание (возвращение казаков из похода и
встреча их станицей) было вскоре же обработано Толстым в особой главе
повести, не вошедшей в окончательный текст.

Наконец последнее стихотворение, где так ясно Лермонтовское на-
строение, найдено записанным в дневнике 1854 г. под 20 ноября.
УКАЗАТЕЛЬ СОБСТВЕННЫХ ИМЕН

В настоящий указатель введены имена личные и географические; названия исто-
рических событий (войн, революций и т. п.), учреждений, издательств; заглавия
книг, названия статей, журналов, газет, произведений (слова, живописи, скульп-
туры. музыки); имена, героев художественных произведений не Толстого и Тол-
стого, когда последний упоминает их пев тех произведениях, где они выведены.
Знак [| означает, что цифры страниц, стоящие после него, указывают на стра-
ницы текста не Толстого.

А , см. Алябьев А. А.

Аб дер а — город во Фракии —
273.

Аберден — город в Сев. Шот-
ландии — 254.

Албицки й—композитор—162.

Алябьев Александр Алексан-
дрович (1787 —1851)—композитор,
автор весьма популярных в свое
время романсов — 30, 173.

А м и е н — город во Франции —
263.

Англия — 249, || XI.

«Андромеда» — трагедия
Эврипида (V век до нашей эры) —
273.

«Анекдоты Ф р и д р и х а»,
см. «Апек6о1еп».

Апостолов Николай Нико-
лаевич —1| Х1У-ХУ.

Арра с — город во Франции —
265.

«Архив села К а р а б и-
х и» — Письма Н. А. Некрасова и к
Некрасову. Изд. К. Ф. Некра-
сова. М. 1916. — || 329, 331, 333.

«Аскольдова могил а»—
опера (1835 г.) А. Н. Верстовско-
го —199.

Астрахан ь — 294, 295, || 349.

А ш у к и н Николай Сергее-
вич —1| 329.

Байрон (1788 — 1824) — ан-
глийский поэт — 55.

Бальзак Оноре (1799—1850)—
французский писатель —177 («Сёзаг
ВхгоПеап»), 320 (1<1ет).

Бах Иоганн-Себастьян (1685 —
1750)—немецкий композитор—163.

Бекетов Владимир Николае-
вич — цензор — || 330, 334.

Беранже Пьер-Жан (1780 —
1857) — французский поэт — 97
(«Рейх 1о11е15»), 200 («С2и’е11е ез1
]оПе»), 326 (16.).

Берлин — город — 269.

Б е р с С. А. См. Толстая гр.С. А.

Б е р с е б а (Бершеба) — город
в Палестине — 268.

Бершеба, см. Берсеба.

Бетховен Людвиг (1770 —
1827) — немецкий композитор — 30
(сонаты), 163 (16.), 173 (зб.), 176
(«Патетическая соната»), 177 (16.),
179 (16.), 180 («8опа1е ра1ёНдие»),
182 («Патетическая соната»), [[ 320
(16. и V симфония).

Библиотека Академии
Наук СССР —|| XII.

Библиотека Союза ССР
имени Ленина (б. Румянцевский Му-
зей) — || XI, XII, 329, 331, 333.

Библия — 108.

Бирюков Павел Иванович —
|] XV, 306, 308, 310, 336.

Бирюков П. И. «Биография
Л. Н. Толстого» — || 309.

Б о а л о, см. Буало.

Б о л о н ь я-город в Италии—268.
Бонч-Бруевич Владимир
Дмитриевич —1| III.

Боткин В. II. — «Письма об
Испании» —1| 334.

Брат тетушки, см. Ер-
гольский Д. А.

Бродский Николай Леон-
тьевич —1| XV.

Брюссель — город — 265.

Буало-Депрео Николай
(1636 — 1711) — французский поэт
и критик — 54.

Буемский Николай Ивано-
вич — офицер —1| 311.

Бурбоны — французская ко-
ролевская фамилия — 250.

Бур г мюллер Норберт (1810—
1836) —немецкий композитор —176.

Б ю р г мюллер, см. Бург-
мюллер.

Ванюша, Ванюшка, см.
Суворов Иван Васильевич.

Варфоломе й—святой—269.

Ватерлоо — деревня под
Брюсселем, где 18 июня 1815 г.
коалиционные войска одержали по-
беду над Наполеоном I—283, || 343.

Вейс Франциск - Рудольф
(1751 — 1797) — швейцарский ге-
нерал и писатель —1| 339 («Рппс1-
рез рЪИозорЫдиез»).

Вена — город — 269.

Венера Медицейская—
статуя эллинистической эпохи —
268, 269.

Венеция —город в Италии —
191, 269.

Верстовский Алексей Ни-
колаевич (1799 — 1862) — компози-
тор—199 («Аскольдова могила»).

Вертер — герой произведения
Гете «Страдания молодого Верте-
ра»—281, || 341, 343.

Во л г а —294, 295, || 342.

Волконская кн. Луиза
Ивановна, рожд. Трузсон (1825 —
1890) — жена кн. Александра Але-
ксеевича Волконского — 1| 342, 343.

Волконский кн. Александр
Алексеевич (1818 — 1865) — || 341,
342.

Волконский кн. Николай
Сергеевич (1753 — 1821)—дед по
матери Л. Толстого — 36 (дедушка),
60 (дед, дедушка), 89 (старый ба-
рин, дедушка), 94 (1(1).

Вологда — город — 296.

Воронка — речка в Ясной
Поляне — 294, 295.

Второй концерт Филь*
д а — 175, 181.

Гвидо Рени (1575 —1646) —
итальянский художник — 251.

Гельке — 292.

Гент — город в Бельгии — 265.

Германия — 278.

Гете Иоганн-Вольфганг (1749—
1832) — немецкий поэт — 55. || 343.

Глазгоф — город в Шотлан-
дии — 254.

Гоголь Николай Васильевич
(1809 — 1852) — 210.

Гончаров Иван Александро-
вич (1812 — 1891) — писатель —
210.

Горбунов-Посадов Иван.

Иванович —1| XV.

Горчаков кн. Сергей Дми-
триевич (1794 — 1873) — знакомый.
Толстого —1| 343.

Госиздат —1| XII.

Государственная ре-
дакционная КОМИССИЯ'
юбилейного издания первого пол-
ного собрания сочинений Л. Н.
Толстого —1| V.

Государь, см. Николай I.

Готье (СаиНег или СгаиШег-
<1е 81Ьег1) (1725 — 1798) — фран-
цузский эрудит — 223.

Григорович Дмитрий Ва-
сильевич (1822 — 1899) — писа-
тель — 210.

Грозная — станица —1| 306.

Гроссман Леонид Петро-
вич —1| XV.

Грузинский Алексей Ев-
геньевич— || XII, XV, XVII, XIX.

Грумант — деревня около
Ясной Поляны — || 308.

Гудзий Николай Калиннико-
вич —1| XV.

Г у н г л ь Иосиф (1810 —1889)—
композитор и дирижер, автор пре-
имущественно танцев —176.

Гуревич Любовь Яковле-
вна —1| XV.

Гусев Николай Николае-
вич—1| XII, XV.

Давыдов Алексей Ивано-
вич — книгопродавец и издатель —
|| 335.

Давыдова —1| 343.

Дан — город в Палестине —
268.

«Два слепца» — точнее «Два
слепца из Толедо» — опера (1806 г.)/
французского композитора Этьен
Мегюля (1763 — 1817) — || 320.

«Д е в а Д у н а я» — опера Кау-
ера (1751 — 1831) — 69.

Дед, дедушка — см. кн.
Н. С. Волконский.

Декарт Рене (1596 — 1650) —
французский философ — || 339.

Демокрит (460 — 360 до на-
шей эры) — греческий философ —
273.

Державин Гавриил Романо-
вич (1743 — 1816) — поэт — 46, 55,
323.

Дидрихс — тульский конди-
тер — 292.

«Для легкого чтения. Повести рас-
сказы, комедии, путешествия», изд.
А. Давыдова. СПБ. 1856 —1859 —
|| 335.

Дмитриев Иван Иванович
(1760 —1837) —писатель - 46, || 323.

Добрая Надежда — мыс
на юге Африки —255.

Доницетти Гаэтано (1797 —
1848) —итальянский композитор —
176.

Дон Кихот — герой романа
Сервантеса — 256.

Дрезден — город — 269.

Дружинин Александр Васи-
льевич (1824 — 1864) — критик и
беллетрист — 210, || 336.

Дувр — город в Англии— 249.

Еврипид (V в. до нашей
эры)—греческий драматург — 273
(«Андромеда»).

Европа — 256, 257.

Ергольская Татьяна Але-
ксандровна (1792 — 1874) — 128
(тетушка), 169 (г-жа И.), || 306, 308,
310, 329, 338.

Ергольский Дмитрий Але-
ксандрович (р. 1797) 128, 169 (брат
тетушки).

Женева — город в Швейца-
рии— 222.

Завадовская гр. С. П.,
см. Козловская кн. С. П.

«Записки охотника»
Тургенева — || 334.

И а г о — святой, см. Сант-Яго
де Компостела.

Иван Моисеевич —|| 311.

Индостан — 251.,

«Инструкция» Колба
с ину — || 334.

Иславины —1| 305.

Исленьев Александр Михай-
лович (1794 — 1882) — || 305.

Испания — 278.

«История величия и па-
дения Цезаря Биротто»
(«Н181о1ге Де 1а ^гапДеиг е1 Де 1а
ДёсаДепсе Де Сёзаг ВхгоИеаи») ро-
ман О. Бальзака — 177, || 320.

«История Государства
Российского» — сочинение в
12-ти томах (1803 — 1826) Н. М.
Карамзина — 108.

История семилетией
войны — или Агсйеп^оИг «Ое-
зсЫсЫе Дез ЗхеЬеп^айп^еп Кпе^ез
1П Веи1зсЫапД», ВегПп, 1789 — или
6-еп. 81оуД «СезсЫсЫе Дез 7-]'айп-
$еп Кпе^ез хп Беи1зсЫапД», ВегНп,
1783 — 1801, немецкий перевод с
английского — 5.

Италия — 192, 249, 253, 271,
272.

К а в к а з — || XIV, 329, 340, 342.

«Кавказский пленник» —
поэма (1820 г.) Пушкина — || 323.

Казань — || 339.

Кале — город во Франции —
249 — 269.

Каллиостро гр. Алессан-
дро — псевдоним авантюриста Джу-
зеппе Бальзамо (1743 —1795) —124.

К а м б р и — город во Фланд-
рии — 265.

Карамзин Николай Михай-
лович (1766 — 1826) — писатель —
108 («История Государства Россий-
ского») .

Карр Жан-Альфонс (1808 —
1890)—французский писатель—114
(«остроумный французский писа-
тель») .

Киевскаяулица — в Ту-
ле — 286.

Кизляр — город —1| 329, 331.

Киселев Николай Петро-
вич — || XV.

Клементи Муцио (1752 —
1832) — итальянский композитор и
пианист — 8.

Козловская кн. Софья Пе-
тровна, рожд. гр. Завадовская (ум.
1830) —|| 305.

Колбасин Дмитрий Яковле-
вич — || 334 — 336.

Колбасин Елисей Яковле-
вич — литератор — [| 334.
Колош ины — знакомые Тол-
•стого — 5) 343.

«К о м е д и и» Тургенева изд.
1856 г.—1|334.

Коммерческое учили-
ще в Москве —116, 135, 137 , || 306.

Концерт Фильда, см.
Второй концерт Фильда.

Кооперативное това-
рищество по изучению
и распространению про-
изведений Л. Н. Толсто-
го —|| XI, XII.

Корнель Пьер (1606—1684)—
французский драматург — 54.

Королева Вирте мберг-
о к а я — 292.

Король Польский — см.
Станислав I Лещинский.

„СопяйШНоп СпштаИз СагаИпа* —
источник германского уголовного
права — 240.

Кострома — город — 296.

Красное — село Тульской гу-
бернии— 104, 112, 119, 141, 145.

Крымская война —1|344.

Купидон — бог любви у рим-
лян—266, 273.

Кутузов - Голенищев
Михаил Илларионович (1745 —
1813)—генерал-фельдмаршал—215,
216.

Лабрюйер Жан (1645 —
1696) — французский писатель, ав-
тор сочинения «Характеры» — 218,
219, 220, || 338.

Ламартин Альфонс (1790 —
1869) — французский поэт и по-
литический деятель —177 («Сопй-
4епсез») 178, || 320.

«Лексикон Французской Ака-
демии» Татищева — 61, 62,
202.

Ленорман (Ьепогтапд) Ма-
рия-Анна-Аделаида (1772 —1843)—
известная предсказательница—124.

Леонид — спартанский царь
(V век до нашей эры) — 215, 226.

Лермонтов Михаил Юрье-
вич (1814 — 1841) — поэт — |! 344.

Лилль — город во Франции —
265.

Лио н—город во Франции—249.

Литературные прило-
жения «Нивы» — см. Нива.

Лондон — город — 265.

Людовик XV (1710 —1774)—
французский король — 250.

Лябрюйер — см. Лабрюйер.

Мендельсон-Бартоль-
д и Феликс (1809 —1847) — немец-
кий композитор — 162.

Мендельсон Николай Ми-
хайлович —1| XV.

Минин Кузьма Захарьев-Су-
хорук (ум. 1616) — торговец мя-
сом, выступивший в 1611 г. с при-
зывом за освобождение Москвы
от поляков — 215, 216.

Михайловский - Дани-
левский —Александр Иванович
(1790 —1848) —|| 311.

Мольер Жан-Батист (1622 —
1673) — французский комедийный
писатель — 54.

Монтень Мишель (1533 —
1592) — французский философ — 54.

Монтре л ь-Су-Буа — го-
род во Франции — 269, 274, || 340.

Морфей — бог сна в грече-
ской мифологии — 291, 292.

Москва — 12, 14, 44, 55, 56,
57, 69, 82, 92, 104, 113, 116, 118,
135, 141, 186, 192, 203, 296, 297,
|'| 305, 329, 331, 333.

«Московские Ведомо-
сти» — газета, издававшаяся в
1756 — 1918 гг. — 64.

Московский перево з—
в Саратове — 295.

Мундунгус — прозвище,
данное Стерном хирургу Шарпу.
См. Шарп.

Муратов Михаил Василье-
вич —1| XV.

Мюссе де Альфред (1810 —
1857) — французский поэт — || 320
(«Баллада о луне»).

Мясницкая улица — в
Москве — 199.

Нампонт — город во Фран-
ции — 277, 278.

Наполеон I (1769 —1821) —
французский император (1804—1814
гг.) —141,283, || 343.

Неаполь — город в Италии —
269.

«Не будите меня моло-
д у» — народная песня — 30, 173.

Невский проспект в
Петербурге — 298.

Некрасов Константин Федо-
рович — издатель — || 329.

Некрасов Николай Алек-
сеевич (1821 — 1877) — поэт —
|| 329,330, 331, 332, 333, 334, 336,
337.

«Не одна во поле дор о-
женька» — народная песня — 3,
173.

Нечаева Вера Степановна —
II XV.

«Нива» журнал— 330, 331.

Нижний - Новгород —
215, 216.

Никитский бульвар —
в Москве — 193.

Никифоров Александр Иса-
акович —1| XV.

Николай I (1796—1855) (го-
сударь) — 118, |] 333

«Огоне к» — журнал— |1 XII.

Оксфорд — город в Анг-
лии — 254.

Орловская губерния —
|| XIV

«Остроумный француз-
ский писатель» — см. Карр
Жан-Альфонс.

Отелло — герой трагедии
Шекспира — 269.

Отец — герой «Швейцарского
Робинзона» Рудольфа Вейса — 26.

Очаков — город — 37.

Панаев Иван Иванович
(1812—1862) — беллетрист и жур-
налист — ||336.

Пантеон — храм в Риме, по-
священный всем богам— 268.

Парамонов —1| 343.

Париж — 263, 265, 266, 268,
270.

«Патетическая соната»
Бетховена— 176, 177, 179, 180,
182, || 321.

Пенелопа — героиня «Одис-
сеи» — |] 310, 329.

Персеус — герой трагедии
Еврипида «Андромеда» — 273.

Петербург — 79, 120, 141,
192, 296,|| 334, 336.

Петр I—(1672—1725) — ||ХШ.

Петровский Алексей Сер-
геевич —1| XV.

Пиксанов Николай Кириа-
кович—1| XII, XV.

Пиренеи — горная цепь, от-
деляющая Францию от Испании —
278.

«Письма об Испании»
Боткина —1| 334.

Пожарский кн. Дмитрий
Михайлович (1578—1641) — дея-
тель «смутного времени» — 215,
216.

Покровский Михаил Ни-
колаевич —1| II, Ш.

Прац Эдуард — владелец ти-
пографии —1| 334—336.

Пречистенский буль-
вар в Москве— 193, 199, 200.

«Просвещение» — изда-
тельство —1| XII.

Публичная библиотека
РСФСР в Ленинграде — || XII.

Псалтырь — книга т. н.

Ветхого Завета — 84.

Пушкин Александр Сергее-
вич (1799—1837) — || 323.

«П я т а я с и м ф о н и я» Бет-
ховена —1| 320.

Пятигорск — город — 311,

Расин Жан-Батист (1639 —
1699) — французский драматург—
54.

Рим — 268, 269.

«Робер т-Д ь я в о л» — опе-
ра Мейербера —1| 320.

Робинзон — герой «Швей-
царского Робинзона» Рудольфа
Вейса—26, 318.

Российский И с т о р и ч е-
скийМузейв Москве — II XI,.
XI Г.

Россия—116,	215,	216,

297,(| XI, XII, 329.

Рудольф — музыкант —1|33 9.

Рукописное Отделение-

Академии наук —1| XI.

Р у н и ч — || 336.

Руссо Жан-Жак (1712—
1778) — французский писатель,
философ—221	(«Речи»),	222

(Великий гражданин Женевы),
223—225, 279. || 338, 339.

С а в о д н и к Владимир Федо-
рович —1| XV.

С а к со н и я —15, 37, 119.

С а к у л и н Павел Никитич—
II XII, XV.

«Сентиментальное путешествие
через Францию и Италию» Стерна—
249—278, 340, 341, 343.

Сан т-Я го де Компо-
стела — город в Испании, с
гробницей апостола Иакова (по-
испански Яго) — 278.

С а н х о-П а н с о — оружено-
сец из романа Сервантеса «Дон
Кихот» — 256, 277.

Саратов — 294, || 342.

«Свободное Слово» —
издательство —1| XI.
Севастопол ь— [| XIV, 333.

«Северная пчела» — га-
зета, издававшаяся в Петербурге
в 1825—1864 гг. — 5.

С е г ю р гр. Жозеф-Александр
(1756—1805) — французский пи-
сатель — 54.

Семенова Нимфодора Семе-
новна (1787—1876) — певица — 30,
173.

Сенковский Осип Ивано-
вич (1800—1858) — критик и жур-
налист — 212.

Сергеенко Петр Алексее-
вич —1| 338.

Смельфунгус — прозвище
данное Стерном Смоллету. См.
Смоллет.

С м о л л е т Тобиас — Джордж
(1721—1771) — известный англий-
ский романист — 268 («История Ан-
глии»), 269.

Совет Опекунский» —
высшее учреждение ведомства «Уч-
реждений имп. Марии», управ-
лявшее Воспитательными домами
и состоявшими при них кредит-
ными установлениями, принимав-
шими под залог имения—11, 112,
115.

«Современник» — жур-
нал—1| 312, 328, 329, 330, 331,
332, 333, 336, 337.

Соната Патетическая
Бетховена, см. Патетическая со-
ната.

Соната «СЗпаз! ипа Гапизха»
Бетховена — 180.

Сонаты Бетховена — 31, 163,
173, || 320.

Срезневский Всеволод Из
майлович —1| XV.

Станислав! Лещин-
ский	(1677—1766)—король

польский. Автор сочинения «Оеиуте
би рЪПозорЬе ЫепТашап!» —
223.

Старогладковская ста-
ниц а — 299, || 305, 306, 329, 330,
342, 344.

Старый Юрт — аул в Тер-
ской области —1|305, 306.

Степанов - Скворцов
Иван Иванович— II, III.

Стерн Лауренс (1713—1768) —
английский писатель — 249, 278,
|[ XIX, 340, 341, 343 («Сантимен-
тальное путешествие через Фран-
цию и Италию»).

Суворов Александр Василье-

вич (1730—1800) — полководец —
215, 216.

Суворов Иван Васильевич—
крепостной Л. Н. Толстого — [| 308
(Ванюша, Ванюшка, Иван Василье-
вич Суворов), 313 (Ванюша Суво-
ров).

Суворова — мать Ивана Ва*
сильевича Суворова —1| 308.

Сухарева башня в
Москве — 199.

Сытин Иван Дмитриевич —
|| XII (издательство).

Танюша — цыганка, певи-
ца — 30, 173.

Тартюф — герой комедии Мо-
льера «Тартюф» (1667) — 264.

Татищев Иван Иванович
(1743—1802) — 61, 62, 202 («Лекси-
кон»).

Тверская губерния —
186.

Тверская площадь
в Москве — 195.

Тверская улица — в Мо-
скве—74, 195.

Тверской бульвар в Мо-
скве — 193.

Тетушка, см. Ергольская
Т. А.

Тибр — река в Италии —
260.

Тифлис — город — |[ 306,
307.

Толстая Александра Львов-
на— дочь Л. Н. Толстого — II IX,
XII.

Толстая гр. Мария Никола-
евна (1830—1912) — сестра Л. Н.
Толстого —1[ 343.

Толстая гр. Софья Андрее-
вна рожд. Берс (1844—1919) —
жена Л. Н. Толстого — || XII, 314,
343.

Толстой гр. Дмитрий Нико-
лаевич (1827—1856) — брат Л. Н.
Толстого —1| 308.

«Толстовский Ежегод-
н и к» 1913 г. Изд. О-ва Толстов-
ского Музея —1| 339.

Толстой Л. «Ашоиг бе 1а
ра!пе» — 215, 216, || 338.

— «Военные рассказы». Спб.
1856—|| 335, 336.

— «Война и мир» —1| 343.

— «Воспоминания детства» — [I
308.

— «Детские поздравительные
стихи» — 214, 338.
Толстой Л. «Детство» 3 — 99,
167—-212, || XIII, XIX, 305 — 337.

— «Детство и отрочество». Со-
чинение гр. Л. Н. Толстого. Санкт-
Петербург. В типографии Эдуарда
Праца. 1856 — |] 333 — 337.

— «Для чего пишут люди» —
.246, || 340.

— «Дневник молодости». Изд.
Черткова. М. 1917.—|| 305, 340.

— «Ежели б человек не же-
лал»— В 339.

— «История вчерашнего дня»—1|
341.

— «Казаки» —1| 344.

— «Ье ргёзеп!, 1е разве, е! 1е
Ынг» — 217 || 338.

— «Молодость» — || 305,	314,

333.

— «Набег»—|| 333, 340.

— «Новый сборник писем». Изд.
Окто. М. 1912 — Ц 338.

— «Ио1ез виг 1е весов! сЪарНге без
«Сагасйёгев» !е 1а Вгиуёге»—218, || 338.

— «О молитве» — 247, || 340.

— «Отрочество» —1| XIX, 305,307,
312, 314, 333, 334, 335, 336.

— «Отрывок из ученической тет-
ради 1835 г.» — 213, || 338.

— «Отрывок об уголовном пра-
ве»—237—240, || 339.

— «Отрывок разговора двух
дам» — 296 —297, || 343.

— Полное собрание произведе-
ний в 90 томах. ГИЗ. 1928. М.-Л.—1|
XIII — XV.

— Полное собрание сочинений
под редакцией П. И. Бирюкова.
Изд. Т-ва И. Д. Сытина. М. 1912 —
1913— || XII, 306, 308, 310, 314.

— Полное собрание художе-
ственных произведений; приложе-
ние к журналу «Огонек» за 1928 г.
ГИЗ. М.-Л. —1| XII.

— Полное собрание художе-
ственных произведений в 15-ти то-
мах.* ГИЗ. 1928. М.-Л.—1| XII.

— «Посмертные художествен-
ные произведения» под редакцией
В. Черткова. Изд. А. Толстой.
1912 — 11 XI.

— Различные отрывки 1847 —
1852 гг.—|| 338.

— Роман из эпохи Петра I—1|
XIII.

— «Рубка леса» —1| 333.

— «Севастополь в августе» — (]
333, 334.

— «Севастополь в декабре» — [|
333.

Толстой Л. «Севастополь в
мае» — II 333.

— «Севастопольские песни» — II
343, 344.

— Собрание сочинений под ре-
дакцией Хирьякова. Изд. Т-ва Про-
свещение —1| XII.

— Сочинения графа Л. Н. Тол-
стого. Изд. С. А. Толстой. М.1911—1|
XII.

— «Стихотворения»—298 — 302, [|
343.

— «Три отрывка о музыке» —
241 —245,|| 339.

— «Четыре эпохи развития» —
103 — 16’6,||305, 307, 314, 329.

— «Юность» — || XIX, 305, 307,
312, 314, 333.

— «Юношеские опыты» — IIXIX,
338 — 344.

Толстовский Музей в
Ленинграде —1| XII.

Толстовский Музей в
Москве—1| XI, XII.

Толстой гр. Николай Ни-
колаевич (1823 — 1860)—брат Л.
Н. Толстого —1| 329, 331.

Толстой гр. Сергей Нико-
лаевич (1826 — 1904) — брат Л. Н.
Толстого — || 336, 343.

Толстые гр. —1| 305.

Т р у з с о н Луиза Ивановна,
см. Волконская кн. Л. И.

Тула — 286, || 336.

Тульская губерния-
104, || XIV, 329.

Тульская деревня — 297.

Тургенев Иван Сергеевич
(1818—1883)—писатель—210, [{334
(«Комедии» изд. 1856 г.).

Тури н—город в Италии—269.

Фенелон Франсуа (1651 —
1715)—французский писатель —
54.

Ф и л ь д Джон (1782 — 1837) —
пианист, с 1804 года живший в Рос-
сии — 175, 181.

Флоренция — город в Ита-
лии — 269.

Фраки я—греческая область—
273.

Франклиновский жур-
нал— дневник, который вел по-
литический деятель Вениамин Фран-
клин (1706 — 1790). В дневнике
отмечались проступки, совершенные
за день — 289.

Франкония — провинция в
Баварии — 278.
Франциск Ассизский,
см. Орден св. Франциска.

Франция — 54, 249, 250, 253,
271, 272.

Французский король,
см. Людовик XV.

Фридрих II Великий
(1712 —1786)—Прусский король —
108, 109.

Хирьяков Александр Мо-
дестович —1| XII.

Хум (Ноше) Джон (1722 —
1808) — английский поэт и драма-
тург — 270.

«Ц а м п а» — опера Герольда
(1791 — 1833) —|| 320.

«Цезарь Б и р о т т о» («Сё-
Баг ВхгоНеаи»), см. «История ве-
личия и падения Цезаря Биротто».

Цявловский Мстислав Але-
ксандрович — || XII, XV, XVII,
XIX.

Червленная — станица —
300, || 344.

Чертков Владимир Григо-
рьевич—ЦП, III, V, VII —XII,
XV, XIII, 305, 311, 340.

Шарль — герой «Швейцар-
ского Робинзона» — 26.

Шарп — английский хирург —
269.

«Ш вейцарский Робин-
8 о н» Рудольфа Вейса («Ье ВоЫп-
8оп 8шззе ои 1е ргёдхсайеиг зшззе
паиГга^ё ауес за 1атШе») — 26, (| 318.

Шекспир Вильям (1564 —
1616) — английский драматург —
269 («Отелло»).

Шеллинг Фридрих-Виль-
гельм-Иоганн (1775 — 1854) — не-
мецкий философ —162.

Ши л инг, см. Шеллинг.

Шиллер Фридрих (1759 —
1805) — немецкий поэт — 55.

Шохор - Троцкий Кон-
стантин Семенович — ЦХП, XV.

Э з д р а — лицо священническо-
го сана в Библии — 260.

Эйхенбаум Борис Михай-
лович —1( XV.

Эрнест — герой «Швейцар-
ского Робинзона» — 26, 318.

Юм Давид (1711 — 1776)—ан-
глийский философ и историк — 270.

Ясная Полян а—[| 308, 339,
342, 343.

«Апекдо1еп уоп ГпедпсЬ Ш
6 НеНе. 1788 — 1792. ЕпедпсЬ М-
со1а1 — 108, 109.

«Сёзаг В1го11еаи», см. «История ве-
личия и падения Цезаря Биротто».

Сйаг1ез. См. Шарль.

С1етепН. См. Клементи.
«Сопйдепсез» Ламартина — 177.

Егпез!, см. Эрнест.

«Рейх 1о11е€з» — стихотворение
Беранже — 97.

«ШзШге <1ез уоуа^ез»— «ШзЪпге-
$ёпёга!е дез уоуа^ез ои поиуеПе
соИесНоп бе 1ои1ез 1ез гё!аНопз дез
уоуадез» в 19 томах, изданных в Па-
риже у Дидо в 1746 —1770 гг. — 5.

Ноте. См. Хум Джон.

Ните. См. Юм, Давид.

Нуде Рагк—парк в Лондоне. 258..

Ы, брат. См. Ергольский.

Н, г-жа. См. Ергольская.

Хогтап! М-1е. См. Ленорман.

фиаз! ипа 1ап1аз1а. См. Соната
<Эиаз1 ипа 1ап1аз1а.

«(Эи’еПе ез1 ]оПе»—стихотворение
Беранже — 200, Ц 325.

КоЫпзоп бшззе. См. «Швейцар*
ский Робинзон».

8ер1иог Бетховена — произведе-
ние для струнных и духовых инстру-
ментов (ор. 20) 1799—1800—180.

81. ТЬотаз — гувернер у , Тол-
стых, выведенный в «Отрочестве» и
«Юности» в лице 81. 1ёгот’а —292.
СОДЕРЖАНИЕ

Стр.

От Государственной редакционной комиссии...................... V

От главного редактора....................................... VII

От редакторского комитета.................................... XI

Предисловие к первому тому ................................ XIX.

От редакции................................................. XXI

ДЕТСТВО.

Глава I.	Учитель Карл Иваныч............................. о

Глава II.	Машап........................................... 8

Глава III.	Папа........................................... 10

Глава IV.	Классы......................................... 13

Глава V.	Юродивый....................................... 16

Глава VI.	Приготовления к охоте.......................... 20

Глава VII. Охота............................................. 22

Глава VIII.	Игры......................................... 26

Глава IX.	Что-то в роде первой любви..................... 27

Глава X.	Что за человек был мой	отец?. ................. 28

Глава XI.	Занятия в кабинете и гостиной.................. 30

Глава XII.	Гриша.......................................... 33

Глава XIII.	Наталья Савишна...............................  35

Глава XIV.	Разлука........................................ 39

Глава XV.	Детство...................................... 43

Глава XVI.	Стихи.......................................... 45

Глава XVII.	Княгиня Корнакова.............................. 50

Глава XVIII.	Князь Иван Иваныч.............................. 53

Глава XIX.	Ивины.......................................... 57

Глава XX.	Собираются гости............................... 63

Глава XXI.	До мазурки..................................... 67

Глава XXII.	Мазурка........................................ 70

Глава XXIII.	После мазурки.................................. 72

Глава XXIV.	В постели...................................... 75

Глава XXV.	Письмо......................................... 77

Глава XXVI.	Что ожидало пас в деревне...................... 82

Глава XXVII.	Горе........................................ 84

Глава XXVIII. Последние грустные воспоминания . . . ......... 88

Печатные варианты.............. . . > ... ..................  97
НЕОПУБЛИКОВАННЫЕ, НЕОТДЕЛАННЫЕ Й НЕОКОНЧЕННЫЕ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ.

Стр.

Черновые тексты «Детства».................................  103

♦I. Четыре эпохи развития............................. —

II. Варианты из * второй и ** третьей редакций «Детства». .	167

Юношеские	опыты........................................  213

Детские упражнения....................................... —

I.	Из ученической тетради 1835 г...............

♦	II.	Поздравительные	стихи........................ 214

♦	III.	Ашопг де 1а	раЫе.............................. 215

♦	IV. Ье ргёзеп!, 1е раззё е1 1е Ги1пг.............. 217

♦	V. Мо1ез зиг 1е зесопд скарИге дез сагас1ёгез де 1а
Вгиуёге............................................... 218

Различные отрывки 1847 — 1852 гг....................... 221

♦	VI. Философические замечания на речи Ж. Ж. Руссо. —

♦	VII. Отрывок без заглавия......................... 226

♦	VIII. О цели философии..........................   229

♦	IX. Отрывок без заглавия.......................... 233

♦	X. Отрывок об уголовном праве. ................... 237

X	I. Три отрывка о музыке.........................• 241

♦Отрывок I....................................... —

♦Отрывок II ................................... 242

♦♦Отрывок III................................... 244

♦	XII. Для чего пишут люди.......................... 246

♦	XIII. О молитве....................................247

Опыты художественного характера........................ 249

♦	XIV.	Сантиментальное путешествие через Францию и

Италию.......................................    —

♦	♦XV.	История вчерашнего дня....................... 279

♦	XVI.	Отрывок разговора двух дам................... 296

♦	XVII.	Стихотворения............................... 298

КОММЕНТАРИИ.

М. А. Цявловский. Комментарии к «Детству».................. 303

История писания.......................................  305

Описание рукописей, относящихся к «Детству»...........  312

Сравнительный обзор состава глав всех четырех редакций

«Детства»........................................... 315

История печатания «Детства» в «Современнике»........... 328

История печатания «Детства» отдельным изданием в 1856 году. 333

Печатные тексты «Детства» (в «Современнике» 1852 г. и в изд.

1856 г.).........'.................................  336

А. Е. Грузинский. Комментарии к «юношеским опытам». 338

Указатель имен............................................  345
ИЛЛЮСТРАЦИИ.

Снимок с дагеротипного портрета Л. Н. Толстого 1848 г. работы
Шенфельда в Петербурге (размер подлинника)—между XVI и
XVII стр.

Снимок с первой страницы рукописи «Четыре эпохи развития»
(размер подлинника) — между 102 и 103 стр.

Снимок с последней страницы рукописи III редакции «Детства»
(размер подлинника) — между 166 и 167 стр.

Снимок с части страницы ученической тетради Л. Н. Толстого
1835 г. (размер подлинника) — между 212 и 213 стр.
Настоящее юбилейное издание пер-
вого полного собрания сочинений
Л. Н. Толстого печатается на осно-
вании постановления Совета Народ-
ных Комиссаров СССР от 24 июня
1925 г*
б-я — 10 я тысяча

Отпечатано с матриц в 1-й ти-
пографии Облисполкома и Лен-
совета, • енинград, 2-я Совет-
ская ул., № 7. Гослитиздат
X—ООв № 551. Тираж 5000. Лен-
горлит № 8391. Формат бумаги
68x100%. 77600 зн. в 1 бум.
листе. 12 бум. л. 24 печ. л.

Заказ № 1304.

Коррект. Л/1. А. Перфильева
*

Техническая редакция
Н. И. Гарвея.
ИСПРАВЛЕНИЯ В ТОМЕ 1-м ПОЛНОГО СОБРАНИЯ
СОЧИНЕНИЙ Л. Н. ТОЛСТОГО.

Стр.  14	Строка: 3 сн.	Напечатано:  [Куда вы идете?]	Следует:  [Откуда вы идете?]
19	1 »	[я заплатила за то, чтобы им верить;]	[я достаточно попла- тилась, чтобы в это верить;]
51	3 »	[мальчик обещаю- щий.]	[мальчик многообе- щающий.]
103	1 »	Цифры	Цыфры
240	1—2 си.	Вместо напечатан- ного:	СопзШпИо Сгшп- паИз СагоИпа
311	10 сн.	1862 года	1852 года
327	20—21 сн.	в ее вариантах	ее в вариантах
340	4 сн.	стр. 34,	Стр. 84,
348	20—22 св.  1-й стол- бец	«СопзШиИоп Спгш- «СопзШиНо Сгппта- па118 СагаНпа» — ис- На СагоИпа»— основ- точник германского	ной источник гер-  уголовного права —	майского уголовного  240	права — 240  и перенести на стр. 352 во 2-й столбец после 18-й строки сверху