МИШЕЛЬ ДЕЛО.
искусство жить
ЛИБЕРТЕНА
ФРАНЦУЗСКАЯ
ЛИБЕРТИНСКАЯ
-' ПРОЗА XVIII ВЕКА

А

МИШЕЛЬ ДЕЛОН
искусство жить
ЛИБЕРТЕНА
ФРАНЦУЗСКАЯ
ЛИБЕРТИНСКАЯ ПРОЗА
XVIII ВЕКА
НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
МОСКВА
2013

УДК 821.133.1.09"17" РТО
ББК 83.3(4Фра) '
Д29
Ouvrage realise dans le cadre du programme d'aide a la publication
Pouchkine avec le soutien du Ministere des Affaires Etrangeres
frangais et de l'Ambassade de France en Russie
Издание осуществлено в рамках программы «Пушкин»
при поддержке Министерства иностранных дел Франции
Составление: М. Делон, Е. Дмитриева, Г. Шумилова
Под общей редакцией Е. Дмитриевой
Делон, М.
Д29 ИСКУССТВО ЖИТЬ ЛИБЕРТЕНА / Мишель Делон.
Пер. с франц. Е. Дмитриевой (введение, гл. 2-5, 8-12, раздел «Гаст-
рономический либертинаж» главы 7-й, заключение) и Г. Шумиловой
(гл. 1, 6, 7).
ФРАНЦУЗСКАЯ ЛИБЕРТИНСКАЯ ПРОЗА XVIII ВЕКА (Кребийон-сын, Жан-
Франсуа Бастид, Виван Денон, Оноре Мирабо, принц де Линь и др.).
Пер. с франц. Е. Дмитриевой, И. Мельниковой, И. Кузнецовой, Г. Шуми-
ловой. — М.: Новое литературное обозрение, 2013. — 896 с: ил.
ISBN 978-5-4448-0118-5
В настоящем издании публикуется монография Мишеля Делона, известного
французского исследователя литературы XVIII в., издателя произведений
Дидро, маркиза де Сада и др. В монографии на широком материале исследу-
ется образ жизни, стиль письма и жизнетворчество тех, кого во Франции
называли либертенами, а в России — не совсем точно — вольнодумцами, пе-
тиметрами и просто развратниками. Монографию сопровождает корпус тек-
стов, романов и повестей французского либертинажа, большинство из кото-
рых впервые переведены на русский язык (среди их авторов — Кребийон-сын,
Жан-Франсуа Бастид, Виван Денон, Оноре Мирабо, принц де Линь, Андреа
де Нерсья). Повести Ретифа де л а Бретонна и маркиза де Сада печатаются в
переводе начала XIX в. Дополнительный интерес ряда данных текстов заклю-
чается в том, что их действие в определенный момент перемещается в Рос-
сию. Издание сопровождают комментарий и статья Екатерины Дмитриевой,
посвященная проблеме восприятия французского либертинажа в России.
^•uir,i тс ■ • ,-к^ УДК821.133.1.09"17"
Michel Delon. Le Savoir-vivre hbertin mr a~> ~>,л^ \
© Hachette Literatures, 2000 ББК 83-3(4ФРа>
© E. Дмитриева, послесл., примечания, 2013
© Переводчики, 2013
© Оформление. ООО «Новое литературное обозрение», 2013

I

Мишель Делон
Искусство жить либертена
Посвящаю Мартине

1,
Жан-Филипп Ги Ле Жантий. Вакханалия. Первая половина XVII в. Эстамп

ВВЕДЕНИЕ
Наша современная эпоха всматривается в либертинаж двухсотлетней
давности, как в зеркало, ища в нем свое отражение. Май 1968 г. про-
поведовал коммуны и наготу, отказ от ограничений и совместное по-
требление самых различных форм удовольствий; каждый хотел в это время
снова превратиться в дитя природы, «доброго дикаря» (bon sauvage), словно
забыв об опыте тех, кто уже этот мираж однажды взлелеял. Казалось, от прин-
ципов и правил можно избавиться с той же легкостью, с какой сбрасываешь
с себя одежду перед тем, как отправиться спать. Паскаль Брюкнер и Ален Фин-
келькраут захотели утвердить новую модель неупорядоченной сексуальной
жизни. Возникало ощущение, что до чувственной утопии уже рукой подать,
стоит только дать телу свободу.
Рубеж XX и XXI вв. представляется более прагматичным. Безусловно ме-
нее анархистским, но все же в чем-то и более либертинским. В нем уже нет
прекрасной эйфории шестидесятников, он уже лучше чувствует земную тя-
жесть реальности, ему вновь становятся ведомы личность и ее сложность,
завуалированная игра и аллюзия. Он знает, что обольщения не существует без
ограничения, что всякое наслаждение есть «сделка» с запретами. Ласточка
любви еще не определяет температуру любовных отношений. Дебаты вокруг
института брака, поиски нетрадиционных форм сексуальной жизни и риск
заражения сближают нас с эпохой кризиса Старого режима во Франции; нрав-
ственные сомнения XVIII в. очень часто оказываются близки нашим сего-
дняшним. То, что тогда называлось оспой, превратилось в СПИД, аристок-
ратическое выставление себя напоказ аукнулось страстью к потреблению, но
общим остается сопротивление нравственным кодексам, отказ от подчинения
общепринятой модели поведения. В своем недавнем исследовании «Совре-
менные либертены» Изабель Рабино вообще толкует либертинаж как искус-
ство сопротивления, практиковавшееся в равной степени обольстителями
XVIII в. и нашими сегодняшними политическими игроками1. Американский
феминизм и новое пуританство*, правые и левые, — все они, до известного
предела, отдают должное присущей ему энергии трансгрессии.
Издатели и режиссеры вступают в конкурентную борьбу за освоение лите-
ратуры либертинажа, туманное определение которой, казалось бы, только
способствует ее успеху. Так, например, из разряда второстепенных авторов
в разряд первостепенных окончательно перешел Кребийон-сын, и молодые
театральные труппы охотно ставят его пьесы «Ночь и мгновение, или Утрен-
* Реформационное движение в Англии и Шотландии XVI—XVII вв., настаивавшее на очищении анг-
ликанской церкви от папизма. (Примеч. пер. — Е.Д.)
9

Мишель Делон. Искусство жить либертена
ники Цитеры», а также «Случай у камина». Благодаря пьесе Кристофера Хэм-
птона и фильмам Стивена Фрирза и Милоша Формана воистину мировой ус-
пех завоевал роман «Опасные связи», — успех, который не смогли ему обес-
печить тридцатью годами ранее ни эссе Роже Вайана, ни фильм 1958 г. Роже
Вадима, ни критика Мальро*. Самая последняя экранизация романа, фильм
Роджера Камбла «Жестокие игры» («Cruel Intentions» — на французский язык
переведен как «Sexe intentions»), переносит действие «Опасных связей» в
среду золотой молодежи Нью-Йорка, лишний раз доказывая плодотворность
произведения, которое поддается столь многочисленным кинематографиче-
ским адаптациям и таинственная развязка которого вызывает самые проти-
воречивые толкования. Немецкий драматург Хейнер Мюллер, французская и
голландская романистки Хелла Хаасе и Кристиана Барош предложили свои
вариации на тему, в которых персонажи Лакло оказываются сопряжены с
нашей современностью**. Завзятый театрал Хейнер Мюллер изобразил мар-
кизу де Мертей и виконта Вальмона «в салоне предреволюционной эпохи» и
в «бункере после Третьей мировой войны»***. Их либертинаж приобретает
очертания танца смерти, погребального ритуала, способного заглушить в памя-
ти гнусные эпизоды истории. Хелла Хаасе и Кристиана Барош задаются «жен-
ским» вопросом: как может маркиза де Мертей ратовать за свободу женщины
и быть в то же время столь глухой в отношении к женской солидарности. Или,
может, в таком случае либертинаж есть исключительно удел мужчины? Обе ро-
манистки додумывают, что стало с Мертей, когда, бежав из Парижа, она обо-
сновалась в Голландии в среде торговцев и мелких буржуа, готовая начать но-
вую жизнь, а возможно, безвозвратно погруженная в свои воспоминания. Но
тогда, видимо, либертинаж есть явление сугубо французское?
Вписанными в эту же злободневность предстают Виван Денон и Казанова,
европейцы, былые маэстро искусства жить, любить и писать. «Без завтраш-
него дня» Денона воспринимается теперь как образец лаконичности, иронии
и непочтительности. Нескольких страниц оказывается достаточно, чтобы
рассказать, как светская львица «похищает» возлюбленного своей лучшей
подруги, увозит его, с ведома мужа и своего постоянного любовника, в заго-
родное имение, проводит там с ним не имеющую никакого будущего ночь; и
в конце концов мы даже не знаем, кто в этой истории кого обманул. На зака-
те жизни венецианец Казанова переходит на французский язык, чтобы рас-
сказать о любовных похождениях своей юности. Итальянизмы придают его
* Речь идет о фильме С. Фрирза «Опасные связи» (1988), снятом по сценарию К. Хэмптона; фильме
«Вальмон» (1989) М. Формана; романе Р. Вайана «Странная игра» (1945) — он же написал и сцена-
рий для фильма «Опасные связи», снятого Р. Вадимом в 1960 г., а также статье Андре Мальро
«Опасные связи» (1939) и его предисловии к изданию романа 1953 г. (Примеч. пер. — Е.Д.)
** Русский перевод последнего романа см. в издании: Лакло Шодерло де. Опасные связи. Барош Крис-
тиана. Зима красоты. М.: Флюид/FreeFly, 2010. (Примеч. пер. — Е.Д.)
'"Имеется в виду театральная адаптация романа X. Мюллером, известная под названием «Квартет»
(1980/1981). (Примеч. пер. - Е.Д.)
10

Введение
французскому особый колорит: язык становится сочным, мясистым и пикант-
ным. И Денон, и Казанова хорошо знали тогдашнюю Европу, охваченную
единым стремлением к элегантности. В наши дни чех Кундера в романе «Не-
спешность» в свою очередь переходит на французский язык, принимая за
образец идеального стиля повесть «Без завтрашнего дня» Денона. Филипп
Соллерс отождествляет себя с Деноном в «Кавалере из Лувра», а чуть позже
и с венецианским авантюристом в «Казанове Великолепном». Для обоих ли-
бертинаж остается искусством подстановки и смещения.
Создатель Лувра, первого большого музея современного образца, Денон
подчеркивает связь, что существует между литературой и изобразительными
искусствами. Современный интерес к либертинажу также во многом объясня-
ется пристальным вниманием к живописи XVIII в. Парижские выставки в
Большом дворце стали данью памяти Ватто, Буше, Фрагонару. Галантные
празднества Ватто на фоне театрализованной природы; смелые изображения
форм человеческого тела кисти Буше, которого называют Ренуаром эпохи
Просвещения; динамизм, увлекающий в едином вихре тела и пейзажи на полот-
нах Фрагонара, — все они знакомят нас со стилем жизни общества в высшей
степени иерархизированного и кодифицированного. Остров Цитеры (Кифе-
ры) имеет у Ватто свои правила и ритуалы, свои костюмы и маски. Буше удает-
ся показать чувственность через изображение повседневной роскоши. Нако-
нец, Фрагонар вовлекает своих любовников и свои рощи в такой водоворот
энергии, который и саму любовь превращает в движущую силу природы. На
картине «Счастливые случайности качания на качелях» действующие лица
этой лукавой сцены изображены на фоне такого растительного буйства, что
любопытство либертена оказывается здесь под стать общему движению жиз-
ни. Картина лишь намечает интригу, намекает на тайну, не сводя при этом
атмосферу либертинажа к сценке из водевиля. Так же и его «Засов»* — карти-
на, которая в последние годы стала объектом бесчисленного количества реп-
родукций, — повествует не столько о некоей конкретной истории, сколько о
динамичной соотнесенности двух желаний, метафорой которых выступает
закрывающий любовников от внешнего мира засов и принимающий их аль-
ков. Подобную живопись можно назвать либертинской в том смысле, что она
изображает не любовные не ведающие границ утехи, но выводит на сцену
прежде всего соблазн и порыв. Нечто, находящееся «в зазоре» между взгля-
дом и объятием, желанием и его удовлетворением.
Отныне похождения знатных особ и куртизан XVIII в. не остаются более
достоянием малой истории и ищущих скандалов хроникеров. Научные иссле-
дования проливают новый свет на эту область. Так, например, исследуя архи-
вы полиции, Эрика-Мари Бенабу сумела восстановить реальные биографии
проституток того времени и роль, которую в их конструировании играли
"Другое принятое название данной картины 1778 г. на русском языке — «Щеколда». (Примеч. пер. —
ЕЛ)
11

Мишель Делон. Искусство жить либертена
фантазмы2. Либертинаж предстает как шкала запретов и разрешений, зави-
сящих от места, которое либертен занимает в известной триаде аристокра-
тия—духовенство—финансы. Робер Дарнтон и Жан-М. Гулемо исследовали
причины резкого увеличения количества запрещенных книг, в которых скан-
дальные откровения дополнялись фантазмами воображенияз. Либертинаж и
в самом деле располагается на стыке социальной реальности и эротических
мечтаний, между реальной торговлей телом и литературным вымыслом.
Современная востребованность этой темы прессой, издателями и наукой
только лишний раз выявляет нечеткость в дефиниции термина «либерти-
наж». Используемый в критическом смысле для выражения неприятия или
отторжения, термин «либертинаж» получает свое значение чаще всего извне,
и все попытки отличить либертинаж идей и нравов от непристойных и пор-
нографических текстов показывают, что речь идет в меньшей степени о кон-
кретной реальности, чем об игре смыслов. Либертен помещает себя в про-
странство между запретом и трансгрессией, реальностью и воображением.
Он сопротивляется господствующему закону и, в зависимости от времени и
места действия, может быть ученым, обольстителем, философом, светским
человеком. Либертинаж может быть, таким образом, описан как сумма взры-
воопасных идей, разделяемых группой единомышленников, как литературная
тематика или же стиль жизни. Было бы неверным противопоставлять архи-
вные изыскания, выводящие из небытия фигуры диссидентов XVIII в., сводя-
щих счеты с духовной и политической властью, анализу текстов, демонстри-
рующему механизм функционирования фантазмов и воображения. Между
реальностью и письмом существует постоянная связь и взаимообмен.
За поведением клиентов в домах, которые уже не хотят привлекать к себе
слишком большое внимание, хотя еще и не являются в прямом смысле слова
закрытыми, а также гостей богатых хозяев так называемых маленьких доми-
ков в предместьях столицы тщательным образом следят так называемые les
mouches (шпики), то есть полицейские осведомители; доносы их беллетризу-
ются, превращаясь в рассказ, и существуют свидетельства, будто Людовик XV
весьма любил слушать скандальную хронику подобных мест дебоша. Когда
Ретиф де л а Бретонн, падкий на пикантные сцены и скандалы, описывает в
«Парижских ночах», как он бродил по темным улицам Парижа и на следую-
щее утро отправлялся записывать то, что ему удалось неожиданно подсмот-
реть; когда Сад в «Ста двадцати днях Содома» выводит на сцену четырех рас-
сказчиц, хранительниц памяти истории проституции, детально описывающих
тех, кто руководит оргией, и все те извращения, коим они были свидетель-
ницами и в которых сами участвовали на протяжении своего грязного жиз-
ненного пути, — именно тогда художественная литература становится своего
рода продолжением полицейских рапортов, демонстрируя ту же логику под-
сматривания и разоблачения. С другой стороны, когда непристойные книги
оказываются небрежно брошенными в будуарах, когда либертены ищут в них
12

Введение
вдохновения, уже литература дает пишу сексуальным практикам. Даже в мо-
менты наибольшего возбуждения Казанова импровизирует крайне редко: он
листает книжку с гравюрами и предлагает своим партнерам в качестве образ-
ца уже описанную или же изображенную модель.
Наше пристрастие к классификациям заставляет нас различать иерархи-
чески различные типы документов: к первому типу относятся хранящиеся в
архивах отчеты полиции, ко второму — частная переписка и мемуары, нося-
щие автобиографический характер; затем следует художественная литерату-
ра, вышивающая по канве исторической действительности и дающая набор
романических вариаций. Однако надо учитывать и другое: как бы нелепы и
тяжеловесны ни были отчеты полиции, их стилистика базируется на моделях,
подсказанных литературой. Автобиографические мемуары есть реконструк-
ция a posteriori, которая черпает как в ресурсах художественной литературы,
так и в истинности индивидуальных воспоминаний. Благодаря нарративным
техникам, в том числе форме повествования от первого лица, литературный
рассказ дает иногда такое свидетельство о проживаемой реальности, какое не
в состоянии отразить стеснительная риторика полицейских отчетов. Среди
всех этих различных нарративных форм циркулируют тексты, носящие харак-
тер памфлета. Они нередко превращают обычный донос в бредовый вымы-
сел, позволяющий домыслить всевозможные гнусности о жизни тех, кого
хотят пригвоздить к позорному столбу, будь то иезуиты или принцы крови,
философы-материалисты или же санкюлоты-революционеры. Либертинаж
становится таким образом объектом полемики, призванной опозорить друго-
го или позиционировать себя самого в качестве радикального диссидента;
продукт памфлета, он, в свою очередь, сам подпитывает страсть к памфлету
как в политических речах, так и в литературном творчестве.
Вспомним дело Ла Кадьер. Скандал разражается в Провансе в 173° г> ког"
да двадцатилетняя юная красавица Катрин Кадьер, известная своей набожно-
стью, обвиняет в соблазнении и колдовстве своего исповедника отца Жира-
ра, немолодого иезуита, уважаемого властями ректора королевской мужской
семинарии города Тулона. Процесс, который проходит в парламенте города
Экс, вновь провоцирует столкновение янсенистов с иезуитами, война между
которыми охватит вскоре всю страну и будет предметом пристального вни-
мания всей Европы. Полемика незамедлительно порождает и обильную лите-
ратуру — за и против исповедника. В конце концов отец Жирар оказывается
оправдан. Несколько лет спустя сын генерального прокурора парламента
города Экс маркиз д'Аржан (Аржанс) вводит эту историю в роман, выдающий
себя за подлинные мемуары, а именно «Мемуары господина маркиза д'Аржа-
на». Рассказчик в романе пишет о честолюбии Л а Кадьер: молодая женщина
будто бы симулировала стигматы и хотела воспользоваться покровительством
отца Жирара, славившегося своей харизматичностью, а затем влюбилась в
кармелита и обвинила своего бывшего духовного отца. Была там и служанка,
13

Мишель Делон. Искусство жить либертена
наблюдавшая «в щелку» за тем, что происходило между Л а Кадьер и отцом
Жираром, а затем и ее возлюбленным кармелитом. Нескромное подглядыва-
ние через щелку или любую другую скважину за сценой, неожиданно представ-
ляющейся взору, есть неотъемлемая составляющая литературы либертинажа,
которая словно приглашает читателя стать соучастником нескромного втор-
жения в чужую жизнь.
Еще несколько лет спустя в романе «Тереза-философ» (1748), который
приписывается все тому же маркизу д'Аржану*, эта же сцена получает новое
освещение, еще менее лестное для иезуита. На этот раз сама повествователь-
ница Тереза оказывается в уборной, откуда может следить за встречами Л а
Кадьер, анаграмматически названной Эрадис, и Жираром, превратившимся
в Диррага. «Щель шириной в ладошку в двери этой уборной, обитой старым
и очень светлым бергамским штофом, давала мне возможность свободно ви-
деть всю комнату, не подвергаясь риску быть замеченной». То, что видит
Тереза, не оставляет места для сомнений. Она присутствует при совокупле-
нии исповедника и стоящей на коленях на скамейке для молящихся кающей-
ся грешницы, которую он бичует, а затем насилует. В конце века, когда Сад
создает свою историю злоключений целомудренной и наивной Жюстины,
желающей исповедаться в монастыре, он без тени сомнения воспроизведет
сцену из романа, приписываемого его земляку из Прованса маркизу д'Аржа-
ну. Жюстину у Сада будет исповедовать монах-либертен, который вскоре зло-
употребит ею в точности так, как это описано в «Терезе-философе». После
исповеди она окажется на коленях на скамейке, ее призовут отрешиться от
плоти, бичуют, а затем насилуют. Таким образом, либертинаж XVIII в. — это
и описание действительно имевших место преступлений против правил це-
ломудрия в монастырях того времени, и полемические обвинения в распут-
стве, которым грешил орден иезуитов, и разоблачение всяческого религиозно-
го лицемерия вообще. Наконец, это еще и романический вымысел, который,
благодаря успеху «Терезы-философа», напечатанной, иллюстрированной и
переведенной на многие европейские языки, получает широчайшее распро-
странение. Именно здесь становится очевидной связь, которая в эту эпоху
существует между религиозным запретом и сексуальным удовольствием, тай-
ной исповеди и правдой наслаждения.
Соответственно, наша задача будет заключаться в том, чтобы вымысел,
который эпоха создает вокруг фигуры либертена, реконструировать не как
фиксированную фантасмагорическую или нарративную систему, но как сопер-
ничество идеологических моделей, временных и пространственных состав-
ляющих, а также стилей, придающих этому «вымыслу» свой динамизм. Осо-
бенность этого воображаемого (imaginaire) нашей культурной памяти, которое
* Роман вышел в русском переводе как произведение маркиза де Сада. См.: Маркиз де Сад. Филосо-
фия в будуаре. Тереза-философ. М.: РИА ИСТ-ВЕСТ, 1991. (Примеч. пер. — Е.Д.)
14

Введение
в конце концов становится одной из характеристик XVIII в., состоит в уме-
нии сочетать светскую сдержанность с порнографической откровенностью.
Подобно тому, как в основе творчества Дидро лежит полярность публично-
го и экзотерического начал, с одной стороны (то, что нашло отражение в
«Энциклопедии», а также его театральных опытах), и эзотерического, или
приватного, тайного, — с другой (то, что воплощено в самых радикальных его
диалогах, «Племяннике Рамо» и «Сне Д'Аламбера»), подобно тому, как твор-
чество маркиза де Сада приобретает смысл лишь в полемической соотнесен-
ности тех романов, авторство которых он признает («Алина и Валькур»), и
тех, от которых он бурно отрекается (такие, как «Жюстина», «История Жю-
льетты», не говоря уже о «Ста двадцати днях Содома»), либертинаж XVIII в.
испытывает потребность в напряженном противопоставлении милой непри-
стойности — гнусной порнографии, завуалированного намека — порнографи-
ческой откровенности, свободы слова — ограничениям общества. В то время
как представители привилегированных сословий весьма реально злоупотреб-
ляют своей властью, в то время как человеческие тела стареют и теряют свое
очарование, солнечные берега, на которые держат курс королевские кораб-
ли, и таинственные будуары, где укрываются любовники, защищают свободу,
которая есть не что иное, как туманная даль, а возможно, даже и вымысел.

Глава I
СВОБОДОЛЮБИЕ
Изучение либертинажа нередко сводится к истории безбожия и ересей
в философии или проявлений отклоняющегося от нормы сексуаль-
ного поведения, а подчас и к пересказу литературных текстов, содер-
жащих изображение и того и другого. Само полемически неоднозначное
происхождение этого понятия определило его неоднородность и породило не-
малую путаницу, отчего в дальнейшем объект распался на множество составля-
ющих, которые стали предметом изучения различных дисциплин. Историки
идей занимались так называемым «ученым либертинажем» (выражение Рене
Пентара4, ныне ставшее общепринятым), собиратели анекдотов сосредоточи-
лись на любовных похождениях регента, скандале в «Оленьем парке» (Pare аих
cerfs)* закулисной жизни Парижской оперы и истории знаменитых куртиза-
нок, а литературоведы создавали типологии и анализировали повествователь-
ные жанры, которые воспроизводили различные формы интеллектуального
или сексуального диссидентства. Вопрос социальной значимости интересую-
щего нас понятия, сила образов и представлений, которые возникли под вли-
янием либертинажа в общественном сознании, связаны с отношениями, ус-
тановившимися между этими дисциплинами, и подвижностью смыслов,
которые породило данное понятие. Современный историк вынужден считать-
ся с этой неоднородностью и неоднозначностью.
Определения классических словарей представляют собой двойственные
оценочные суждения. Преобладает тональность осуждения. Так, в словаре
Ришле издания i68o г. либертен (libertin) — распутник и безбожник, а либер-
тинаж (libertinage) — беспутство и распущенность нравов. Но оба слова, уточ-
няет Ришле, также могут быть употреблены иронически — «со смехом». И в
этом случае они обозначают стремление «следовать своим природным на-
клонностям, не порывая с добропорядочностью». То есть речь не идет об
отрицательной оценке, которая составляет основу первого определения.
Изданный в XVIII в. Всеобщий словарь Треву вслед за Ришле изобличает ли-
бертинаж с одной лишь оговоркой: «Иногда слово "либертен" не обозначает
ничего предосудительного и называет лишь того, кто является врагом при-
нуждения, следует своим склонностям, не отступая от правил добродетели и
порядочности». В первом издании словаря Треву (1704 г.) цитируется утверж-
* Так назывался особняк в окрестностях Версаля, построенный по инициативе маркизы де Помпа-
дур для встреч Людовика XV с его фаворитками. (Примеч. пер. — Е.Д.)
16

Глава i. Свободолюбие
дение о. Буура о том, что порядочная женщина может быть названа либертин-
кой. Однако в последующих изданиях словаря, выходивших на протяжении
всего XVIII в., уже воспроизводится полемика между Домиником Бууром и
Жилем Менажем, который отрицал подобную возможность. Их спор свиде-
тельствует о том, насколько подвижна грань между дозволенным и недозво-
ленным. В свою очередь Кондильяк различает либертенов, «уступающих соб-
ственным прихотям, в которых нет ничего достойного порицания», и тех, кто
нарушает кодекс порядочности.
Либертинаж определяется в словарях той поры как распутство, разгул,
кутеж (debauche) или даже оргия. Честный кутеж, читаем в словаре Ришле, —
«это веселье, разгул со смехом, песнями и обильным угощением, которому
предаются в компании друзей, а слово "кутила", "повеса" (debauche) в сочета-
нии с положительным эпитетом означало "любителя честных удовольствий
и вольной жизни"». Оргия (orgie) — в античном мире праздник в честь бога
Дионисия, или Вакха, отсюда и такое, бытовавшее во времена французского
классицизма, ее толкование как «пиршества, сопровождаемого обильными
возлияниями, весельем и всякого рода вольностями». Вполне пристойным
считалось пригласить приятелей на «оргию», где общество предавалось изли-
шествам исключительно гастрономического и энологического свойства. При
том, что религиозные и моральные идеалы во Франции эпохи классицизма
вполне допускали некоторую снисходительность в отношении к особам бла-
городной крови, способным сохранять умеренность в удовольствиях, в целом
в словарных определениях преобладает отрицательная оценка — подобное
поведение повсеместно осуждается. Случаи употребления вышеуказанных
слов с положительными коннотациями встречаются редко. Положительная
оценка постепенно исчезает в словах orgie и debauche, их спецификой становят-
ся исключительно низменные удовольствия. Оба понятия теперь ассоцииру-
ются с сексуальной разнузданностью, распутством. Либертинаж, как о том
свидетельствуют словари, также становится объектом критики, так как он
подрывает незыблемость веры и существующего порядка. В словаре Фюреть-
ера издания i6go г. либертен характеризуется как человек, который проти-
вится закону. В первых же примерах упоминаются и безобидные проступки
(прогулявший уроки школьник) и более серьезные прегрешения (монах, без
разрешения покинувший монастырь). В этом примере уже предугадывается
второй смысл, сопряженный с моральной оценкой, которая затрагивает отно-
шение к религии, и суровым осуждением «тех, кто не благоговеет перед ее та-
инствами и не следует заповедям». На излете XVII в. и в первые годы XVIII в.
словари разрабатывают сеть лексических соответствий, в которой «либертен»
стоит в одном ряду со словами i) атеист, безбожник, вольнодумец; 2) сласто-
любец, распутник, развратник; з) бродяга, разбойник. Уже здесь проявляет-
* В языке XVII—XVIII вв. слово debauche имело ныне устаревшее значение: пирушка, разгул, кутеж.
См.: Dubois J., Lagane R. Dictionnaire de la langue franchise classique. (Примеч. пер. — Г.Ш.)
17

Мишель Делон. Искусство жить либертена
ся двойственность понятия и слова, которое обозначает и образ мысли, по-
зицию, и тип поведения; и, локализуясь на двух полюсах социальной жизни,
характеризует как богатого эпикурейца, так и нищего бродягу.
Чтобы понять, как возникло второе значение слова, то есть как установи-
лась связь между либертинажем и развращенностью нравов, обратимся вновь
к этимологии: латинское слово libertinus обозначало вольноотпущенного раба
или его сына. История его появления во французском языке относится ко
времени Религиозных войн. Впервые оно встречается в 1447 г- в переводе
Нового Завета, где употребляется в значении близком к исходному^. Либер-
теном в ту пору называли раба-сарацина, принявшего христианство. Это
обозначение объединяло в себе взаимоисключающие понятия: идею свобо-
ды и принадлежность к истинной вере; социальную деклассированность и
шаткость моральных устоев. Кальвин использовал его в своей полемике с
сектой, возникшей во Фландрии и пустившей корни во Франции и в Жене-
ве. Теолог-протестант обличал как дьявольский соблазн стремление видеть
повсюду в природе следы Божественного присутствия, а в религии — лишь
плод политических измышлений. Свою диатрибу 1545 г- он озаглавил «Про-
тив еретической и безумной секты либертинов, которые именуют себя спи-
ритуалами» («Contre la secte phantastique et furieuse des libertins qui se
nomment spirituels»). Вслед за Кальвином пошли войной на отступников ка-
толические апологеты, и в результате слово «либертен» стало характерис-
тикой любых религиозных течений или моделей поведения, отклонивших-
ся от строгой ортодоксальности.
Стратегия полемистов приводила, с одной стороны, к смешению абстракт-
ных принципов и конкретных форм поведения, а с другой — доводила и те и
другие до логического предела. Уподобление Бога природе и принижение
роли Церкви, согласно этой логике, порождали развращенность нравов и сек-
суальную разнузданность, что, в свою очередь, было равносильно атеизму.
Подобные редукции систематически повторялись на протяжении всего XVII в.,
в частности, нечто подобное мы наблюдаем в ходе полемики, инициатором
которой стал о. Гарасс, опубликовавший в 1623 г. памфлет «Хитроумная докт-
рина любомудров нашего времени или именующих себя таковыми» («La
Doctrine curieuse des beaux esprits de ce temps ou pretendu tels»), вслед за кото-
рым появился трактат Марена Мерсена «Безбожие деистов, атеистов и либер-
тенов нашего времени, изобличенное и опровергнутое по всем пунктам дово-
дами, извлеченными из философии и теологии» («L'lmpiete des deistes, athees
et libertins de ce temps, combattue et renversee de point en point par des raisons
tirees de la philosophic et de la theologie», 1624). Они обрушились с нападка-
ми на серию манифестов, в которых увидели ряд опасных сходств: публика-
ция «Парнаса сатирических поэтов» и других подобного рода сборников со-
впали по времени с попытками отхода от аристотелевой философии и
появлением сект, таких как орден розенкрейцеров. О. Гарасс в своей филип-
18

Глава i. Свободолюбие
пике смешивает «атеистов, гугенотов, католиков-галликан, вольнодумцев, или
либертенов, распутников и новых эпикурейцев», а также и другие виды мно-
голикой ереси, к которой он причислял всех тех, чей образ жизни достоин
осуждения: «Я называю либертенами наших пьяниц, трактирную мошкару, им
незнакомо благочестие, они чтят одного бога — собственное брюхо и принад-
лежат одному братству — братству бутылки». Участник сатирических сборни-
ков поэт Теофиль де Вио, известный гетеросексуал, подвергся в это же вре-
мя преследованиям, был выслан и приговорен к заочному аутодафе. Только
благодаря высоким покровителям ему удалось избежать костра, однако не-
сколькими годами ранее эта участь постигла Джулио Чезаре Ванини. Доста-
точно сравнить первое издание «Правдивого комического жизнеописания
Франсиона» Шарля Сореля, вышедшее в свет в 1623 r-> c последующими ре-
дакциями 1626 и 1633 гг-> чтобы составить себе представление о том, как из-
менилась общая тональность, характерная для того времени, а также об ат-
мосфере страха и степени самоцензуры во времена этой охоты на ведьм.
Государство Нового времени строилось на вытеснении всех центробежных
тенденций и форм инакомыслия, на отрицании либертинажа.
Следовательно, либертен — оппозиционер. А либертинаж, как поясняет
Рене Пинтар, покрывает «целый спектр воззрений, тенденций и поведенче-
ских моделей, далеких от верований и представлений, освященных автори-
тетом церкви и безоговорочно принимаемых основной массой верующих»6.
Жан-Пьер Сеген еще более категоричен: «Понятие используется как этикет-
ка для обозначения всего, что полемически отрицается»7. Само слово «либер-
тен» — вольнодумец и блудник — используется как своего рода оружие в ситу-
ации противостояния или конфликта. Так, покровитель Тартюфа Оргон
неоднократно произносит это определение, осуждая неподобающее поведе-
ние жениха дочери Валера:
...игрок как будто он
И вольномыслием к тому же заражен.
Увы, не частый гость Валер в Господнем храме. (С. но)*
Или осуждая шурина за излишне вольные речи:
Опасные слова. Вы, шурин, вольнодумец [либертен],
Вы вольномыслием давно заражены. (С. ioi)
На что Клеант отвечает:
...вам страх внушает каждый зрячий,
* Здесь и далее текст комедии приводится в переводе М. Донского с некоторыми уточнениями. Цит.
по изд.: Мольер Ж.-Б. Комедии. М.: Художественная литература, 1972 с указанием страницы в тек-
сте. (Примеч. пер. — Г.Ш.)
19

Глава i. Свободолюбие
Теофиля де Вио, Д'Ассуси, Де Барро или Воклена де Ивто* описывают людей,
которые существуют по тем же законам природы, что и другие представители
животного мира, подчиняясь своим желаниям и не думая о жизни после смер-
ти. Друг Монтеня Пьер Шарон в своих «Книгах мудрости» и Ламот-Левалье
в диалогах и малых трактатах подрывают основы догматизма, грозящего пе-
рерасти в нетерпимость и фанатизм. В своем недоверии к истинам, обслужи-
вающим узкие интересы, они приходят к осторожному скептицизму или даже
пирронизму**, который доказывал неспособность человека достичь истины.
Картина многообразных верований и относительных в своей значимости
обычаев рискует низвести христианство до положения одной из существу-
ющих религий, лишая его каких-либо преимуществ, или даже мистификаций
в ряду им подобных. В этом контексте Иисус Христос предстает одним из
«трех мистификаторов», наряду с Моисеем и Магометом, ловким манипуля-
тором, политиком, который играет на доверчивости людей, заставляя пове-
рить в чудеса и пророчества. Подобная критика, в зависимости от радикаль-
ности позиций, становится обоснованием целого спектра воззрений: от
толерантного христианства до деизма и от деизма до атеизма. Интерпретатор
Макиавелли Габриель Ноде усматривал в любых формах власти самоуправ-
ную, но необходимую работу той силы, которая подчиняет себе народ. Подоб-
ный цинизм заставляет ученых мужей, в том числе и Ноде, защищать не про-
сто всякую власть, но — последовательно и твердо — именно абсолютную
монархию. Единственным гарантом в этом мире, лишенном трансцендентной
опоры, становится государство.
Невозможно отнести к одной теории или к одной-единственной идеоло-
гической позиции всех столь несходных между собой либертенов; некоторые
из них занимали высокие должности при монархе, другие оставались марги-
налами, что неудивительно: теория двух истин побуждала их придерживать-
ся—в зависимости от времени и места — различных суждений и, позволив в
частной беседе рискованные словоизлияния, предусмотрительно заставляла
давать в печати опровержения. Не менее трудно интерпретировать литера-
турные образы либертенов. Упомянем в этой связи полемику между Жаком
Прево и Франсуазой Шарль-Добер по поводу мольеровского Дон Жуана. Пер-
вый отрицает близость Дон Жуана либертинажу: «[...] надо сказать, что Дон
Жуан Мольера не является либертеном в полном смысле слова. Он весь —
одна видимость; он не способен осмыслить собственные противоречия, по-
глощен исключительно свободой для себя, которую путает с собственными
* Речь идет о Шарле Куапо д'Ассуси (d'Assoucy) (1605—1677), французском композиторе, актере и
поэте, работавшем в жанре бурлеск; Жаке Вале де Барро (1599—1763), поэте-эпикурейце, бравиро-
вавшем своим безбожием (см. о нем: Бердников Л. Покаяние господина де Барро // Новый берег.
2009. № 26), Николя Воклене де Ивто (1567—1649), чей эпикурейский образ жизни прославил его
даже более, чем его стихи. (Примеч. пер. — Е.Д.)
** Учение о непознаваемости вещей, получившее название от имени древнегреческого философа
Пиррона (360—270 до н. э.), основателя античного скептицизма. (Примеч. пер. — Е.Д.)
21

Мишель Делон. Искусство жить либертена
удобствами, постоянно покушается на свободу других, страдает манией деф-
лорации, как Гарпагон навязчивой идеей накопительства. Дон Жуан не под-
ходит ни под один из трех образцов человеческой породы, на которые притя-
зает: доблестного аристократа, человека чести и искушенного хвата»10. Он —
отражение полемик своего времени, не либертен, а карикатура на либерте-
нов в изображении их противников. Напротив, по мнению Франсуазы Шарль-
Добер, мольеровский персонаж — либертен как по своим нравам, так и по
образу мыслей; невнятная обличительная риторика Сганареля: «...мой госпо-
дин Дон Жуан — величайший из всех злодеев... чудовище, собака, дьявол, ту-
рок, еретик, который не верит ни в небо, ни в святых, ни в Бога, ни в черта,
который живет как гнусный скот, как эпикурейская свинья, как настоящий
Сарданапал...» — напоминает брань о. Гарасса*. Дон Жуан провоцирует, заиг-
рывает с самыми примитивными предрассудками, ведет себя с призраком как
сомневающийся рационалист. Его твердость на пороге смерти позволяет уви-
деть в нем черты сходства с мучеником либертинажа Ванини**. Ф. Шарль-
Добер приводит цитату из «Суждений отцов Церкви о комедии и представле-
ниях», которые возмутились тем, что «атеист, для виду поверженный, на деле
ниспровергает основы религии»11.
Стратегия спора о. Гарасса и ему подобных в конце XVII в. полностью
развенчивается в трактате Пьера Бейля, показавшего, что поведение людей
расходится с идеями, которые они проповедуют. Набожные христиане могут
вести предосудительный образ жизни, в то время как атеисты способны со-
вершать добродетельные поступки. Бейль обличает нетерпимость защитни-
ков ортодоксии, которые «не столь старались ради обращения этих людей
[либертенов], сколь ради ожесточения их нравов». Он не отождествляет ли-
бертинаж с атеизмом. «Великий либертинаж» Де Барро, товарища Теофиля,
состоит в том, что он не дает «веры ни культу, ни догматам римской церкви»,
не отрицая Бога. Что же до распутства, оно требует сдержанности и скрыт-
ности, так же как и вольномыслие. Некий итальянский поэт, пишет Бейль,
был «таким блудодеем, что ставил себя выше всех предосторожностей, необ-
ходимых тем, кто хочет избежать крайнего презрения»; ему следовало бы
«более стараться, чтобы устраивать свои оргии в тайне». Снисходительный
к человеческим слабостям и заблуждениям, Бейль очерчивает пространства
свободы: религиозные убеждения и частная жизнь, благодаря которым воль-
нодумство трансформируется в философию Просвещения, а вольность нра-
вов станет просто либертинажем.
Смерть Людовика XIV в 1715 г- явилась событием, ускорившим смену лек-
сикона и идей. После периода строгости и подавления любых форм философ-
ского и религиозного инакомыслия, каким был конец царствования старого
* См. с. 18 наст. изд. (Примеч. пер. — Е.Д.)
"Имеется в виду Джулио Чезаре Ванини (Vanini) (1585—1619), итальянский философ-пантеист, свя-
щенник. Был обвинен в ереси и атеизме и сожжен на костре. (Примеч. пер. — Е.Д.)
22

Глава i. Свободолюбие
короля, Регентство стало началом стремительного раскрепощения нравов.
Оно знаменовало начало нового века и задавало новый тон и стиль. По при-
меру герцога Орлеанского, который не делал секрета ни из своего безбожия,
ни из своих оргий, либертинаж более не скрывается и принимает зримые
формы. Еще при жизни Людовика XIV при дворе, о котором язвительный
Сен-Симон скажет, что он «источал лицемерие», герцог Орлеанский с «весь-
ма прискорбным тщеславием» афишировал свои похождения. Тот же Сен-
Симон рассказывает, что племянник короля [Филипп Орлеанский], к изум-
лению всего двора, прилежно читал во время рождественской мессы в
Версале книгу: это был том Рабле. Став регентом, он остался в Пале-Рояле и
возвел в ранг официальных и свои оргии, и свои связи. Двор и весь Париж
тут же последовал его примеру. Газеты, хроники, литературные произведения
в критическом тоне или с сочувствием свидетельствовали о царившем повсю-
ду либертинаже.
Мариво, как и его современники, жившие в первой половине XVIII в.,
вынужден был признать: «Не было более любовников, были одни либертены,
которые и женщин хотели сделать либертинками. Еще по-прежнему говори-
ли женщине "я вас люблю", но это было лишь учтивой формой, означавшей
"я вас хочу"»12. Либертинаж больше не противопоставляется порядочности;
исключение становится правилом: «Любовные похождения и беспутство ни-
когда не заходили так далеко, что ныне невозможно слыть порядочным че-
ловеком, не будучи распутником», — замечал романист Гайар де Ла Батай'з.
Похождение становится эвфемизмом дебоша. В середине XVIII в. энциклопе-
дисты ратовали за учтивое обхождение и защищали любовь от порока и ли-
бертинажа, «которому дали достойное имя», потому как «народы склонны
скрывать пороки под пристойными обозначениями». Устанавливаются игро-
вые отношения между благопристойным языком и непристойным поведени-
ем, между формой и реальностью. Весь лексикон чувств может интерпрети-
роваться на двух уровнях, и появляются выражения, позволяющие двойное
толкование. Faire Vamour (предаваться любви) означает теперь уже не только
ухаживать за дамой или говорить о любви, но и совершать половой акт.
Привычкам регента, а затем и Людовика XV, который узаконил пребыва-
ние при дворе своих официальных любовниц, подражала знать, а за ней и все
общество. Либертинаж становится многоликим; выделяется несколько типов
либертена: распутник (debauche)', повеса, или так называемый висельник (roue,
буквально — колесованный); вертопрах (petit-maitre). Сен-Симон сетовал на то,
что регент проводит слишком много времени «в кругу семьи, в развлечениях
и кутежах». Сотоварищи регента по дебошам звались roues, т.е. достойными
колесования, высшей меры наказания, существовавшей в эпоху абсолютизма,
казни, к которой не приговаривали дворян. Такое обозначение акцентирова-
ло социальную деклассированность аристократов, отказавшихся от принци-
пов своей касты и от дворянской чести; они якшались с проститутками и во-
23

Мишель Делон. Искусство жить либертена
рами, усваивая их вульгарные манеры, жестокость и неуемность. От этих
недавно возникших и выставлявшихся напоказ связей элиты и социального
дна был далек другой типаж — петиметр, вертопрах, наследник осмеянных
Мольером захудалых маркизов. Обозначение petit-maitre, женский род — petite-
maitresse, распространилось в 173° г- Вертопрах культивирует учтивость, ви-
сельник ею пренебрегает. Один — вельможа, злодей, не брезгующий опускать-
ся до вульгарности, другой — пустой, поверхностный, погряз в светской суете,
кичится своим дворянством, принадлежностью к «хорошему обществу», «ис-
ключительно хорошему обществу», куда нет доступа другим. В своих мемуарах,
писанных в самом начале XIX в., граф Александр де Тийи приводит диалог,
свидетелем которого он стал в последние годы Старого режима: в нем обыгры-
ваются оба смысла существительного roue и обнажается резкость метафоры:
— Видите ли вы вон ту высокого роста женщину с лицом в красных прожил-
ках. Г-н интендант воображает, что влюблен в нее, хотя на самом деле он не
любит никого, кроме себя? Ну что, вы видите ее?
— Да, мадам.
— Так вот, месьё! Она дочь висельника.
— Эка важность! Это совсем не редкость.
— Да нет же. Она дочь повешенного.
— Какой ужас!14
Восхождение по социальной лестнице дорогих куртизанок, которые, пуская
в ход свои прелести, вели жизнь, показной роскошью схожую с жизнью выс-
шей знати, поражало воображение не меньше, чем внезапно, благодаря систе-
ме Лоу* нажитые состояния. Либертинаж воспринимался современниками как
следствие смены ценностей, как моральных, так и экономических. Проститут-
ки, промышлявшие на улице или принимавшие клиентов на дому, преследова-
лись полицией, которая полагала, что они, по выражению Э.-М. Бенабу, «ви-
новны по определению»15. На других же власть начальника полиции не
распространялась, они под тем или иным предлогом добивались приглаше-
ния в Королевскую академию музыки, т.е. в Оперу, находившуюся в ведении
короля и его министра. Они могли стать любовницами влиятельных особ,
богатыми содержанками, жить в роскошных особняках и вести образ жиз-
ни, к которому обязывало состояние их покровителей. Те, кто стоял на
низших ступенях проституции, назывались либертинками или распутница-
ми (debauchees) или, по определению П. Ришле, «женщинами невысокого до-
* Имеется в виду шотландский финансист Джон Лоу (1671—1729), считавший, что изобилие денег
должно достигаться не за счет чеканки монет из благородных металлов, но путем выпуска банками
кредитных, т.е. бумажных денег в соответствии с потребностями национального хозяйства. Свои
финансовые идеи Лоу удалось на воплотить на практике во Франции, где в 1716 г. он учредил част-
ный акционерный Всеобщий банк. (Примеч. пер. — Е.Д.)
24

Глава i. Свободолюбие
стоинства и распутной жизни»16. Тех, кто жил на содержании, называли кур-
тизанками. Треву в своем словаре назвал их «женщинами, предающимися
публичному блуду», которые, однако, «имеют некоторое достоинство и пото-
му прикрывают личиной благопристойности ремесло, к благопристойности
отнюдь не располагающее»17.
Непосредственно вмешиваясь в жизнь одних и проявляя сдержанность по
отношению к другим, полиция с помощью своих фискалов оказывала давле-
ние на все формы либертинажа. Она составляла картотеки поднадзорных и
каталогизировала их слабости, заносила в архивы все происшествия и скан-
далы, вела слежку за священнослужителями, наведывающимися к проститут-
кам, и содомитами, посещающими парки; пресекала всякого рода эксцессы,
которые именовались «неумеренным распутством»: проституцию малолетних,
торговлю детьми, насилие, садистские практики. Полиция считала своим
долгом защиту чести знатных фамилий, следила за тем, чтобы никто из вы-
сокородных либертинов не был замешан в какой-нибудь грязной истории.
Она улаживала споры между проститутками и своднями, девицами и их кли-
ентами. В рапортах фискалов и отчетах инспекторов этой полиции нравов
содержится масса сведений, которые порой не доходили до архивов канце-
лярии. Сам король не отказался бы прослушать наиболее пикантные пассажи;
толпа памфлетистов в поисках жареных фактов гонялась за этой скандальной
хроникой и тайно распространяла ее в рукописном или печатном виде.
Эволюция нравов сопровождалась эволюцией идей. На смену христианс-
кому понятию первородного греха и искупления приходит идея оправдания
человеческой природы, страстей и наслаждений; они не осуждаются, как
прежде, a priori, а напротив, представляются побудительной причиной чело-
веческой деятельности. Распространяется английский эмпиризм, зарождают-
ся представления о чувственном опыте. Идеалом становится не целомудрие
и воздержание, а достижение наивысших наслаждений. Большинство либер-
тенов, принадлежавших к философской ветви либертинажа, весьма осторож-
ны в своем оправдании наслаждений. Среди них выделяется Ламетри, врач
по профессии и образованию, — он развивает унитарную в духе материализ-
ма концепцию человека и утверждает нашу естественную зависимость от
физических потребностей. В 1746 г. был опубликован его трактат «Сластолю-
бие» («La volupte»), через семь лет он выходит в переработанном виде под
заглавием «Искусство наслаждения» («Art de jouir»). В нем автор воспевает
плотские радости, к которым нас влечет природа, призывает уйти от стыдли-
вых предрассудков, внушающих нам чувство вины, и крайностей, извращающих
естество. Он проводит четкое различие между наслаждением и сластолюбием,
сластолюбием и распутством. Если наслаждение — явление чувственного поряд-
ка, то в сластолюбии он видит соединение чувств и сердца, т.е. реальности и
воображения. Распутство же — извращенное сластолюбие, погоня за эгоисти-
ческим удовольствием, которое может причинять зло партнерам и обществу.
25

Мишель Делон. Искусство жить либертена
Противопоставив эти понятия, он с полным правом утверждает: «Наслаж-
дение — в природе человека и устройстве вселенной». Пять чувств объеди-
няются и достигают совершенства в шестом — чувстве любви. Сластолюбие,
законность и ценность которого провозглашает Ламетри, — удел немногих.
В зависимости от физической предрасположенности люди склонны к разным
удовольствиям. Наиболее примитивные и менее утонченные из них тоже име-
ют право на счастье. Ламетри отказывается осуждать тех, кому доступно одно
распутство: «Если ты, не довольствуясь великим искусством сластолюбия, не
бежишь скотских удовольствий, если мерзости и нечистоты твой удел, валяй-
ся в грязи, как свиньи, и ты будешь счастлив на их манер». Противники ан-
тичного материализма изобличали свиней Эпикура. Ламетри далек от осуж-
дения, он принимает «скотство». Целая ветвь либертинажа оказывается
избавлена тем самым от остракизма, получает свое право на существование
или, по крайней мере, заслуживает терпимого к себе отношения.
В те же самые годы распространяется в списках роман «Тереза-философ»,
в котором также утверждается спорная доселе связь между философским
инакомыслием и сексуальной свободой. В нем рассказывается история юной
провинциалки, которая, натолкнувшись на религиозные запреты, убеждает-
ся в лицемерии церкви. Она слушает откровения бывшей проститутки, на
собственном опыте прошедшей через все доступные человеку извращения.
Тереза узнает, что люди могут любить и думать свободно, без ложного стыда
и притворства. Один далекий от конформизма священник вместе со своей
любовницей учит ее предохраняться от беременности, достигать удоволь-
ствия и верить в торжество природы. Этот двойной опыт познания ложно-
сти христианских запретов и истинности человеческой природы помогает
Терезе преодолеть первую, оказавшуюся очень полезной стадию эгоистиче-
ского эротизма и построить свое счастье в союзе с единомышленником, раз-
делявшим ее философские идеи и сексуальные представления. Как и Ламет-
ри, Аржан не противопоставляет философский и социальный либертинаж,
свободомыслие и вольность нравов, Он утверждает принцип права на сексу-
альную свободу для всех, не отказываясь, однако, от традиционного элитариз-
ма. Его героиня Тереза смогла стать философом и заслужила свое счастье.
Наряду с книгами, проникнутыми духом либертинажа и по содержанию, и
по своей идеологии, появляется обширная литература, описывающая и анали-
зирующая процесс утраты моральных ценностей и сексуальную развращен-
ность. Некоторые литературные критики сводят либертинаж к системе при-
емов соблазнения, которая излагается в романе-инициации «Заблуждения
сердца и ума» Кребийона (1736— 173$) и в других его прозаических произведе-
ниях: в замкнутом мире высшей аристократии молодой человек учится видеть
в женщине объект завоевания в большей степени, чем объект желания. Точка
зрения моралиста, анализирующего извращение смысла любви и изобража-
ющего страдания женщины, часто выдается за апологию либертинажа. Пред-
26

Глава i. Свободолюбие
полагается, что читатель должен идентифицировать себя с молодым героем,
познающим законы мира. Однако невозможно отделить «систему» Кребийона,
которая действительно оказала сильное действие на современников и глубоко
повлияла на настроения эпохи, от всей совокупности разнородных литератур-
ных текстов, которые изображали разрушение моральных ценностей.
Либертинаж развивался в разных жанровых формах: от стихотворной
повести романского происхождения, вакхической и любовной лирики эпику-
рейской традиции — и до всякого рода рискованных представлений, исполь-
зовавших обнаженную натуру, которые шли на домашней сцене. Он пользо-
вался то языком аллюзий, «завуалированным» языком Кребийона (чья заслуга
заключалась в том, что он сумел говорить обо всем, ни словом не погрешив
против благопристойности), то скабрезным языком, который достигнет сво-
их пределов у Сада. Общество того времени умело приспосабливало язык к
ситуации, варьировало языковые уровни в зависимости от контекста. Один
и тот же автор мог писать изысканным слогом в официальных произведени-
ях и позволять себе вольности в скабрезных текстах, ходивших в списках. Так,
Алексис Пирон написал комедию «Метромания», которая была поставлена в
храме классического вкуса — театре Комеди Франсез, а в кругу друзей читал
свою «Оду Приапу» — в ней классическое стихосложение и мифология сосед-
ствовали с площадным лексиконом:
Прочь бляди! Взлезшгя на Пиндъ,
Прочь удались, любовникъ Дафны!
Чей хуй невозмутимо спит,
Покуду не вздроченъ безславный.
ITpianb! К тебе я днесь воззвалъ:
Твой шмат тьмам пиздъ вельми удалъ
Низверг бурливый токъ заебинъ.
Дай силы мне, вдохни въ мой удъ
Весь жаръ, всю пылкость твоихъ мудъ,
Да прянетъ твоему подобенъ!*18
Далее следует двенадцать строф, которыми услаждали свой слух современ-
ники. Различение языковых уровней соответствовало иерархическому устрой-
ству общества. Аллюзия — основной прием в описаниях «хорошего общества»
у Кребийона и его эпигонов (Ла Морлиера, Дюкло и Дора) или в транспози-
циях аристократических салонов в мир сказки и Востока: действие в «Софе»
Кребийона, романах «Ангола» Л а Морлиера и «Султан Мустапуф» Вуазенона
разворачивается на Востоке; но это весьма условный Восток, и каждый чита-
тель видел его сходство с современным миром. Грубый язык приличествовал
* Русский текст приводится в переводе А.А. Илюшина (см.: Илюшин АЛ. Запоздалый перевод эроти-
ко-приапейской оды (Alexis Piron, «Ode a Priape») // Philologica 1994. № 1. P. 252—253. (Примеч.
пер. - Г.Ш.)
27

Мишель Делон. Искусство жить либертена
изображениям простонародья, авантюристов и проституток, которые мы
находим у Кейлюса, Фужере де Монброна или Годара д'Окура или же в сати-
рах на духовенство. Сами заголовки говорили о сатирическом характере про-
изведений: «Венера в монастыре, или Монахиня в исподнем» (1719)' «Исто-
рия Дона Шалопута, привратника картезианской обители» (1741* считалось
одним из самых популярных произведений потайной литературы наряду с
«Терезой-философом»), «История привратницы монастыря кармелиток»
(1741* женская версия «История Дона Шалопута»), «Галантная история мо-
нашек» (i74°) маркиза д'Аржана, «Церковные лавры» (1748) Ла Морлиера —
этот список можно продолжать до бесконечности, включая богоборческие
тексты эпохи Французской революции.
Граничащая с импотенцией светская благопристойность соседствовала с
эротизмом, являвшимся скорее предметом рассуждений, чем сексуальной
практикой. Порнографическая же литература, напротив, восхваляла идеал
мужественности, носителями которого были простонародные герои и стран-
ствующие монахи. Один такой монах из повести «Штопальщица Марго» де-
монстрирует «такой красивый, такой великолепный образчик мужественно-
сти, такую махину, которую впору вкладывать в королевские штаны, а не в
паскудный, засаленный гульфик худосочного солдатика францисканской гвар-
дии». Этот социальный лубок порой наполняется политическим содержани-
* ем. Тема Востока, которая питалась сказками «Тысячи и одной ночи», позво-
ляла проводить параллели между политическим и сексуальным деспотизмом.
Султан — всевластный господин, он имеет абсолютную власть над своим се-
ралем, евнухи — карикатура на эту власть: их господство лишено всякого смыс-
ла, это абсолютный произвол. И в «Персидских письмах» Монтескье, крити-
ковавшего абсолютизм времен Людовика XIV, и в «Нескромных сокровищах»
Дидро, направленных против его преемника, тематика либертинажа станови-
лась формой политической сатиры.
Либертинаж описывается в традициях разных языковых стилей, но глав-
ным образом с разных точек зрения. Если Ламетри и Аржан решаются вос-
хвалять свободу любовных отношений, то повествования о соблазнении стро-
ятся на двусмысленности восхищения и осуждения, потворства и критики.
Новая философия Просвещения реабилитирует наслаждение, но взамен ста-
рого христианского идеала нравственной чистоты предлагает новый идеал
общественной пользы, а вместо страха Божьей кары — угрозу болезни. Эро-
тизм оправдывается в той мере, в какой он способствует демографическому
росту и прогрессу национальной экономики. Добродетель ассоциируется не
с целомудрием и религиозным целибатом, а с материнством и отцовством. Ли-
бертинаж, когда он приравнивается к паразитизму аристократии и клерика-
лов, осуждается: картины падения нравов при дворе и в монастырях служат
аргументом для критики абсолютной монархии и Старого режима. Природа ка-
рает венерин грех болезнью. Во второй половине XVIII в. страх перед венери-
28

Глава i. Свободолюбие
ческими заболеваниями стал навязчивой фобией; он подогревался условиями,
в которых содержались больные, свозимые в большом количестве в больни-
цы, наподобие лечебницы Бисетр, находившейся в одном из предместий
Парижа. Врачи и моралисты били тревогу: сифилис, утверждали они, приве-
дет к сокращению народонаселения страны. Врач Митье вел статистику боль-
ных сифилисом: ежегодно в армии и во флоте прибавлялось 20 тысяч забо-
левших. Тюрмо де ла Морандьер предсказывал вырождение нации: «Француз
уже не тот, он растерял свой былой природный темперамент [...], за послед-
ние полвека он растратил всю свою силу [...]. Верно, наша природа клонится
к своему концу» ^. Распространение сифилиса, первоначально ограничивавше-
еся средой сторонников свободных нравов, теперь, по мнению современни-
ков, угрожало всем здоровым силам нации. К числу сексуальных извращений
причислялся и онанизм, который также грозил страшнейшими физическими
последствиями.
Знаменитая «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и реме-
сел» (i751—1780) приемлет либертинаж как спутника чувственности и моло-
дости, но осуждает либертинаж, подрывающий общественную мораль. Так,
статья «Наслаждение» прославляет чувственные удовольствия, а статьи «Кур-
тизанка» и «Невоздержанность» предостерегают против эксцессов чувствен-
ности. По мере распространения новой морали, которая ищет образцы по-
ведения в «Юлии, или Новой Элоизе» Жан-Жака Руссо, либертинаж все более
ассоциируется с аристократией, а критика христианства все чаще транспони-
руется в социальную критику. Однако богатство литературы обольщения
препятствует любым однозначным уподоблениям. В самом начале «Племян-
ника Рамо» Дидро, в Пале-Рояле, среди куртизанок и их клиентов, появляет-
ся автор: «...мой ум волен [...] предаваться полному разгулу*; я предоставляю
ему следить за течением первой пришедшей в голову мысли, правильной или
безрассудной, подобно тому как наша распущенная молодежь следует [...] за
какой-нибудь куртизанкой [...], потом покидает ее ради другой, не пропуская
ни одной девицы и ни на одной не останавливая свой выбор. Мои мысли —
это для меня те же распутницы». Хотя уподобление свободы мысли свободе
нравов лишает ценности любые формы идеологической раскрепощенности,
Дидро не отказывается от такого смешения и дальше, на всем протяжении
этого эзотерического текста, который он бережно хранил среди своих руко-
писей: Авторское Я в «Племяннике Рамо» защищает социально значимые
ценности и при этом отвоевывает пространство личной свободы и право
общения с таким недостойным субъектом, как циничный и порочный племян-
ник Рамо. Сходным образом в «Салонах» Дидро упрекал Буше и своего зятя
Бодуэна в пристрастии к фривольным сценам и доходил в своей критике до
* В оригинале: libertinage. Русский текст с некоторыми уточнениями приводится в переводе А. Фе-
дорова по изд.: Дидро Д. Монахиня. Племянник Рамо. Жак-фаталист и его хозяин. М.: Художе-
ственная литература, 1973. С. 183. (Примеч. пер. — Г.Ш.)
29

Мишель Делон. Искусство жить либертена
пуританских проповедей: «Художники, если вам небезразлична судьба ваших
произведений, советую вам придерживаться приличных сюжетов. Все, что
служит порче нравов, должно быть уничтожено, и тем вернее, чем совершен-
нее произведение. Не сохранилось ни одного из красивейших и малопристой-
ных эстампов Агостино Карраче на сюжеты порочного Аретино»20. Все в том
же «Салоне 1767 года» он приводит бесчисленные либертинские по духу анек-
доты, повествует о том, как сам он наезжал к куртизанкам вместе с президен-
том Де Броссом, и превозносит полотна Греза только за то, что в них уга-
дывается второй фривольный план. Осуждение социально маркированного
либертинажа соседствует с защитой и прославлением либертинажа как жиз-
ненного принципа, движения освобождения чувственности.
Пьеса «Безумный день, или Женитьба Фигаро», чье первое представление
для публики прошло в Париже в 1784 г. и стало явлением общественного ха-
рактера, была воспринята как отрицание дворянской привилегии — «права
первой ночи», разоблачение графа Альмавивы, который пытается овладеть
невестой своего слуги. Либертинаж обречен на провал благодаря решитель-
ности Фигаро и заговору женщин. При этом автор более чем снисходителен
к «маленькому либертену» Керубино, который является воплощением чув-
ственных желаний вне классовых перегородок, возраста и пола. Юный паж
сеньора не оставляет безразличной ни одну женщину, а переодевшись в де-
вицу, порывает с нормами гетеросексуальности. При том, что в эпоху рево-
люционной смуты «Преступная мать, или Второй Тартюф» (i792) Бомарше
воспринимается как морализаторское продолжение пьесы 1784 г., историче-
ски «Женитьба Фигаро» противопоставляет один тип либертинажа другому,
свободу естества социальной привилегии. Стремление к счастью графа Аль-
мавивы эгоистично и строится на исключительности, Керубино альтруисти-
чен и щедр. Потребность обладания — извращение, карикатурное отражение
любовного пыла ребенка, который становится подростком.
В целом литературные тексты, изображающие сцены обольщения, как
стихотворные, так и в прозаические, строятся на невозможности дать одно-
значное определение либертинажу. Завуалированный язык называет реально-
сти, которые могут быть описаны и в стилистике порнографии: именно кон-
траст, сопоставление, перекличка самых достойных текстов и текстов для
легкого чтения21 позволяют оттенить специфику каждого из них. Подобно
искусству рококо, лучшие образцы которого — миниатюры с изображением
маленьких домиков и будуаров, литература достигает совершенства в жанре
новеллы и короткого ироничного рассказа. Бастид в «Маленьком домике»
трансформирует описание места в систему и принцип обольщения; повесть
«Без завтрашнего дня» (i777) Вивана Денона демонстрирует невозможность
задержать, продлить состояние моральной неотягощенности. Повесть Басти-
да переиздавалась много раз, и всякий раз с новой развязкой: обольщение то
венчалось успехом, то заканчивалось провалом. Либертинаж реализуется те-
30

Глава i. Свободолюбие
перь не в половом акте, а в искусстве обольщения. Следовательно, он не под-
лежит моральной оценке, будь то осуждение или одобрение. Его сфера — эсте-
тика. Сходным образом и повесть Вивана Денона, в зависимости от вариантов,
читалась то как утонченно-аморальное повествование, то как ностальгическое
воспоминание об утраченной невинности. Продолжающаяся по сию пору
полемика по поводу того, являются ли «Опасные связи» руссоистским рома-
ном, воспринятым как похвала либертинажу, или либертинским романом,
превратившимся в гимн безумной любви, доказывает невозможность дать
однозначное определение тому, что является в первую очередь искусством
игры, или заигрывания, с идеями, чувствами и словами.
С кризисом монархического режима и началом Французской революции
еще большее распространение получили скандальные истории, героями ко-
торых были представители высшей знати и королевской фамилии. Объектом
все более открытого общественного порицания становится нимфомания ко-
ролевы и импотенция короля. Известно, что еще во времена правления Лю-
довика XV, опустившегося после смерти маркизы де Помпадур до связи с
Дюбарри (Дю Барри), Бомарше и загадочный шевалье д'Эон оказались при-
частны к попыткам остановить распространение политико-порнографиче-
ских памфлетов. Появился новый литературный жанр жизнеописания под
названием «частная жизнь», который изобличал тайные деяния какой-нибудь
особы. Порой он подпитывался конфликтами, возникавшими в недрах самой
власти, и приближал развал системы. После 1789 г. вся история французской
аристократии и монархии воспринималась как цепь бесчинств и оргий. Так,
«Преступления французских королей», а позднее и «Преступления француз-
ских королев» ведут счет злодеяниям монархов и описывают множество слу-
чаев сексуального насилия, а в «Коллекции из списка бывших герцогов, мар-
кизов, графов, баронов и проч.» и «Частной жизни церковных служителей,
прелатов и иных государственных чиновников, не принесших присягу на
Гражданской Конституции духовенства» Дюлора сексуальное извращение
становится наиболее зримой формой общественного вреда22.
В целом революция предстает как процесс реабилитации всего того, что,
по определению «Энциклопедии», относилось к «индивидуальному», или «до-
машнему», либертинажу, а также осуждения либертинажа аристократии и
духовенства. Свобода печати и торговли способствовала распространению
порнографических изданий и расцвету проституции. В ответ раздался целый
хор голосов в защиту нравственности. Успех книг Сада, Мирабо и Андреа де
Нерсья (Нерсиа) был вполне закономерным для своего времени. Этот лите-
ратурный либертинаж ассоциировался как с аристократической распущенно-
стью нравов, так и со вседозволенностью нового времени. «Любовные похож-
дения Фобласа» Луве де Кувре являются отличным свидетельством того,
насколько неоднозначным, симпатизирующим и критическим, восторженным
и осуждающим может быть взгляд на произведение либертинажа. В начале
31

Глава i. Свободолюбие
В первые десятилетия XIX в. постепенно исчез в обществе революцион-
ный дух; этот процесс сопровождался публикацией мемуаров, как подлинных,
так и апокрифов, которые описывают отмерший вместе со Старым режимом
дворянский быт. Но официальная пропаганда церковной и монархической
реакции пыталась уравнять свободу мысли со свободной любовью, дворян-
ские привилегии с революционной анархией. Суды подвергали остракизму
литературные шедевры XVIII в., одновременно слишком чувственные и слиш-
ком философичные, т.е. принадлежащие либертинажу во всех смыслах сло-
ва. «В сумерках» мадам де Шуазель-Мез отражает самим своим заглавием сумер-
ки эпохи и стиля либертинажа, неизменно ускользающего от определения,
черпающего вдохновение в противоречиях, двойственности, конфликте но-
стальгии и утопии, кодификации обольщения и свободы любви, порнографии
и благопристойности. Если верно, что все начинается со спорных контами-
нации Возрождения, то продолжение мы находим в намеренных амальгамах
либертинажа. Либертинаж должен быть рассмотрен во всех своих проявле-
ниях, включая варварское насилие, естественную чувственность, сексуальную
одержимость и любовный лиризм. Как в форме исторического исследования,
так и размышления о нас самих.

If1 ■
\ -«ЫЖ'■:■■'
tJtjft*:
£*?$R
*£>-»*#
«y ';:'"' * -**
Жан-Оноре Фрагонар. Счастливые случайности качания на качелях. 1767 (Лондон)

Часть первая
МОДЕЛИ

Иллюстрация к изданию «Орлеанской девственницы» Вольтера 1819 г.
36

Глава II
ВОЕННАЯ МОДЕЛЬ И НАСИЛИЕ
Наконец, нет ничего сладостнее, чем одержать победу над сопротив
лением юного существа; на этот предмет я имею все амбиции завое-
вателей, которые постоянно летят от победы к победе, будучи не в
состоянии обуздать свои желания. Нет ничего, что могло бы укротить неудер-
жимость моих страстей: я чувствую, что обладаю сердцем, способным любить
весь мир; и, как Александр Великий, желал бы, чтобы существовали еще и иные
миры, на которые я также смог бы распространить свои любовные победы»*.
Нам известна эта тирада, которую мольеровский Дон Жуан произносит
как завоеватель, способный поспорить с самыми великими полководцами
Античности, перед своим слугой, испуганным и восхищенным. Обольстить —
это значит навязать свое желание, сломить сопротивление, завладеть созна-
нием и телом так, как овладевают крепостью. Либертен в классическую эпо-
ху был, как правило, дворянином, который военной службой доказывал свое
привилегированное место в обществе. Шпага, которую он носил на боку,
должна была напоминать, что он всегда готов защищать честь короля, равно
как и свою собственную честь. В отличие от звонких и полновесных монет,
которые платило государственной казне простонародье, его налоги оплачи-
вались кровью. Он обладал правом местничества над бюргерским сословием
и, словно на завоеванной территории, мог располагать всеми женщинами и
девушками, внушающими ему желание. Их тела, как он полагал, принадлежа-
ли ему по праву. Пример подобной экспансивной сексуальности подавал ко-
роль; придворная знать шла по его стопам. Однако при таком положении дел
мало-помалу создалась ситуация, при которой женщины благородного проис-
хождения рисковали смешаться с простолюдинками. Уподобление любовно-
го обольщения войне или охоте, которое мы наблюдаем у мольеровского пер-
сонажа, отвечает идеологии Старого режима, но вместе с тем свидетельствует
об утрате или, по крайней мере, кризисе его ценностей. Если мужественный
героизм рукопашного боя сводится к сексуальным маневрам, не представля-
ющим особой опасности для соблазнителя, то связь между мужеством и рыцар-
ской галантностью рушится. Честь становится не более чем эгоистическим
самоутверждением, презрением к своим жертвам, привилегией самодура. Ры-
царская утонченность уступает место брутальности.
' Мольер Ж.-Б. Дон Жуан, или Каменный гость. Действие первое. Явление второе. (Примеч. пер. —
ЕЛ)
37

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть первая. Модели
Так же, как и Дон Жуан, Ловелас, этот опасный либертен из романа Ри-
чардсона «Кларисса Гарлоу», воображает себя новым Александром Великим.
Вальмон, персонаж романа Шодерло де Лакло, также не остается в долгу,
сравнивая себя в «Опасных связях» с античными и современными воителя-
ми: к Александру, Сципиону, Ганнибалу он добавляет в качестве своих поли-
тических двойников Тюренна и Фридриха Прусского. Виконт рассказывает
о завоевании президентши де Турвель, которая в течение трех месяцев ока-
зывала ему сопротивление. Проникнув в покои своей жертвы, окинув взором
их расположение и убранство, он демонстрирует все рефлексы стратега на
поле битвы: выбирает «театральную площадку для своей победы» и исполь-
зует слабость противника (президентши): «Я провел ее к месту, уже заранее
предназначенному для того, чтобы стать ареной моего торжества». Письмо,
которое он пишет своей сообщнице, маркизе де Мертей, имеет все призна-
ки военной сводки, сообщающей о победе: «Судите же обо мне как о Тюрен-
не или Фридрихе. Я заставил принять бой врага, стремившегося лишь выиг-
рать время; благодаря искусным маневрам я добился того, что сам выбрал
поле битвы и занял удобные позиции, я сумел усыпить бдительность против-
ника, чтобы легче добраться до его укрытия; я сумел внушить страх еще до
начала сражения» (письмо 125)*. Самодовольство альковного воителя сохра-
няется еще на нескольких последующих страницах.
В конце XVIII в., когда война становится профессиональным занятием,
прежде чем превратиться в национальный порыв в эпоху Французской рево-
люции, создается впечатление, что дворянин, лишенный своей «привиле-
гии», пародирует статус военного, подолгу задерживаясь в женских комнатах.
Правда, один из персонажей «Опасных связей» действительно принимает уча-
стие в военной кампании на Корсике: но его отсутствие лишь еще более де-
лает его фигурой комической, обреченной на роль рогоносца. Настоящая
война не имеет ничего общего с волокитством либертенов. Сам Лакло скорее
принадлежал той новой армии, которая уже становилась профессиональной,
и, даже если элегантный цинизм его героев кажется ему привлекательным, он
не может не относиться критически к метафоризации военных действий в
жизни светской, которая есть профанация военного искусства. Во всяком слу-
чае, Вальмона он заставляет умереть со шпагой в руке, в ходе аристократичес-
кой дуэли, состоявшейся в соответствии с кодексом чести и теми ценностя-
ми, которые он исповедовал. Неясно, правда, какую роль автор отводит этой
дуэли в романе. Играл ли Вальмон жизнью с безразличием либертена, ни во
что не верящего, или же он позволил молодому Дансени убить себя именно
потому, что утратил хладнокровие повесы?
Литература либертинажа дает нам идеальную схему обольщения с его по-
следовательными этапами: выбор жертвы; решение ее соблазнить; огласка,
* Здесь и далее русский текст с некоторыми уточнениями приводится в переводе Н.Я. Рыковой по
изд.: Лакло Шодерло де. Опасные связи. М.: Этерна, 2005. С. 396 и др. (Примеч. пер. — Е.Д.)
38

Глава II. Военная модель и насилие
придаваемая делу с целью обеспечить славу соблазнителю; расставание с той,
которая есть не более чем имя в списке, чтобы перейти к следующему завое-
ванию. Однако это мастерски совершенное насилие, к тому же освященное
литературой, вписывается на самом деле в логику иерархизированного обще-
ства, где право сильнейшего оказывается важнее, чем официальное юриди-
ческое осуждение насилия и обольщения, определяемые как «коварный обман,
к которому прибегают, дабы злоупотребить своей властью над человеком и
заставить его согласиться на действие или поступок, противоречащий его
чести и интересам», как это было сформулировано в «Энциклопедии». Отно-
шения экономической зависимости делали горничных и всю женскую прислу-
гу практически беззащитными перед хозяином. Правосудие того времени
квалифицирует как обольщение то, что мы называем сегодня изнасилованием,
оно имеет тенденцию усматривать женское согласие в том, что ныне мы рас-
цениваем как чисто мужское насилие.
Жорж Вигарелло напомнил нам о точке зрения таких людей, как Вольтер
и Дидро, которые тоже отказывались слишком громко выступать против из-
насилования. Первый приводил в качестве примера шпагу, которая не может
войти в ножны, если они не находятся в состоянии неподвижности; автор же
«Нескромных сокровищ» заставляет говорить женское «естество», чтобы
оправдать предприимчивых любовников: «Сдаться можно, лишь капитулиро-
вав, и, пока крепость хоть немного защищается, ее совершенно невозможно
взять никакой силой»21 И в том и в другом случае лексика остается военной,
а насилие того, кто носит шпагу, допускается или, по крайней мере, представ-
ляется терпимым. Лишь отягчающие обстоятельства вызывают осуждение:
изнасилование девственницы, несовершеннолетней и, самое страшное, мало-
летней вызывает действия правосудия, которое строго наказывает насильни-
ка, а — в случае проституции — также и саму шлюху. Впечатление безнаказан-
ности, которой пользовались привилегированные классы, возникает потому,
что они имели многочисленные рычаги давления на машину правосудия, а
также потому, что денежная компенсация позволяла закрыть любое дело. Тот,
кто в состоянии платить, может соблазнять, сколько ему вздумается.
Два анекдота могут проиллюстрировать эту терпимость в отношении сек-
суального насилия. Первый носит исторический характер в том смысле, что
его рассказывает в своих воспоминаниях, поначалу не предназначавшихся для
печати, Жак-Луи Менетра, стекольных дел мастер. Второй анекдот носит
характер литературный, поскольку оказывается инкорпорированным в один
из романов маркиза де Сада, всегда возбуждающего подозрение, коль скоро
речь идет о нравах. Но оба прекрасно дают понять, каким было состояние
умов в то время. Они релятивизируют насилие как неизбежную реальность,
которой любая женщина лишь может подчиниться.
Сцена, рассказанная Менетрой, которой Жорж Вигарелло открывает свое
исследование об истории насилия, происходит в одно из воскресений в Бу-
39

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть первая. Модели
лонском лесу. Стекольщик Менетра и его друг случайно замечают двух любов-
ников, совокупляющихся в густом кустарнике, или, как говорится, «занятых
делом». Молодой человек «предусмотрительно положил обнаженную шпагу
рядом». Менетра отпускает шутку, на которую потревоженный любовник
реагирует весьма нервно. «[Мой друг] в ответ на эту наглость схватил тогда
его шпагу, и мы заставили его пожалеть о собственной наглости, потому что
по очереди завладели телом молодой особы, которой не дали времени прий-
ти в себя»2^. Сцена разворачивается как стычка самцов в лесу, который в со-
знании того времени является местом свободы и анархии. Менетра не осо-
знает, что совершает преступление. Вместе со шпагой он получает право
наслаждаться женщиной. Совершив двойное изнасилование, друзья благора-
зумно возвращают оружие его владельцу. Если же власть не находит опоры в
этом воткнутом в землю оружии, то она может опираться на корпус домаш-
ней прислуги, а также на влиятельные знакомства. Но и тогда сексуальная
власть над возбуждающими желание телами почти не имеет пределов.
Сцена, придуманная Садом, происходит в Испании, также в «зарослях» на
краю леса. Странствующие цыгане, которых обычно представляют как спра-
ведливых мстителей за честь угнетенных, застают и в последний момент пре-
дотвращают изнасилование пастушки путешественником. Жертва привязана
к двум деревьям за руки, они ее развязывают и заставляют рассказать о том,
что произошло: «Бросившись на меня с пистолетом в руке, он угрожал раз-
мозжить мне мозги, если только я окажу ему малейшее сопротивление; и
поскольку я все же хотела вырваться, он повалил меня на землю ударом в жи-
вот, отчего мне стало очень больно; и тут, увидев меня совершенно обессилен-
ной, он потащил меня в лес и привел в состояние, в котором вы меня види-
те»26. Насильник в качестве оправдания ссылается на импульсивное желание
и раздражение, которые у него вызвало сопротивление. Будучи вынужденным
играть роль судьи, цыганский барон решает дело в финансовых терминах:
«Десять пиастров за первый приплод этого дитя, пять — за то, что с ней дур-
но обошлись». Сойдясь в цене, насильник и изнасилованная становятся лю-
бовниками, а час спустя расстаются, полностью довольные друг другом. Кар-
тина тотальной проституции, нарисованная маркизом де Садом, не так уж
далека от реальности, где в результате социального неравенства женщина
отдается тем^ кто может завладеть ею силой или купить, и где каждое мужс-
кое желание оправдывается силой или богатством и потому должно быть удов-
летворено.
Само имя Сада стало синонимом этой неумеренной силы желания, кото-
рое мало считается со взаимностью и порой даже получает наивысшее на-
слаждение именно от отказа от всякой взаимности. Свою сомнительную из-
вестность он внезапно завоевал в дни, последовавшие за Пасхой 1768 г., когда
распространился слух об аристократе, будто бы заманившем некую бедную
вдову по имени Роз Келлер в свой маленький домик в местечке Аркей, что-
40

Глава II. Военная модель и насилие
бы поглумиться над ней, а потом выпороть. Контраст между Роз Келлер, вы-
нужденной просить подаяние или заниматься проституцией, и богатым мар-
кизом, который подряжает ее на работу, платит, чтобы распоряжаться ею по
своему разумению, в символическом виде воплощен в сцене бичевания. Но
возмущение безнаказанностью высокородного палача доказывает, что обще-
ственное мнение уже стало чувствительно к формам выражения несправед-
ливости, связанным с телом и сексуальным обладанием. Оно создает образ
всемогущего либертена, способного придумать и реализовать самые ужасные
извращения.
Достаточно просмотреть газеты того времени или ознакомиться с папка-
ми полицейских архивов, чтобы обнаружить огромное количество дел того
же свойства. За несколько месяцев до Сада другое известное аристократиче-
ское имя становится объектом газетной шумихи. В январе 1768 г., в самый
разгар зимы, когда особенно ощутим контраст между роскошью и нищетой,
герцог де Фронсак, сын маршала де Ришелье, устраивает пожар, чтобы похи-
тить и изнасиловать дочь торговца. И в том, и в другом случае семьи платят
жертвам убытки. Однако семейству Сад и семейству его жены, урожденной де
Монтрей, не удается погасить возмущение, и после серии скандалов маркиз
быстро оказывается осужден на пожизненное заключение, посредством кото-
рого установившийся порядок (или беспорядок) пытается как-то искупить
свое собственное насилие. Фронсак, напротив, избегает правосудия: семей-
ство Ришелье, гораздо лучше укоренившееся при дворе и находящееся бли-
же к особе короля, спасает его от наказания.
Подобного рода истории нельзя сводить лишь к личной предрасположен-
ности. Граф де Сад, отец маркиза, был известен полиции своим неуемным
волокитством в общественных садах, а маршал де Ришелье, отец Фронсака,
в XVIII в. был придворным либертеном par excellence. Крайнее неравенство
общества в дореволюционной Франции порождало чувство зависимости са-
мых слабых, а утверждение привилегий могло осуществляться посредством
сексуальной эксплуатации. На протяжении всего XVIII в., в периоды, когда
функция знати становится предметом общественной дискуссии, либертинаж
легко превращается в одну из форм агрессивного протеста, в той же степе-
ни, что и дворянская и помещичья фронда. Протеста одновременно реально-
го и воображаемого, осуществляемого на практике и выдуманного. Ален Бур-
ро прекрасно показал, как диалектика взаимоотношений между хозяином и
прислугой породила миф о праве первой ночи, в соответствии с которым
каждому сеньору предоставлялось право первому воспользоваться правами
супруга в отношении всех новобрачных его феода2?. Это jus primae noctis, т.е.
право первой ночи, предстает как черта феодального общества, каким его
видели клевреты эпохи Просвещения и революции. Литература делает до-
стоянием гласности и клеймит то, что является практикой, противоречащей
фундаментальным правам человека, она мизансценирует это презрение к
41

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть первая. Модели
правосудию, являющееся одновременно и отрицанием естественных прав.
Все это становится сюжетом «Прерванной ночи» Дюфрени (1699)» a также
пяти пьес, которые появляются в период 1732—1784 гг- П°Д одним и тем же
названием «Право сеньора» («Droit du seigneur»). Среди них, в частности,
комедия Вольтера, сыгранная в 1762 г. и опубликованная годом спустя. Мес-
тный помещик делает вид, что хочет выдать замуж девушку, на которую сам
имеет нескромные виды. Тема получает развитие в «Женитьбе Фигаро» Бо-
марше (1784) и в «Свадьбе Фигаро» Моцарта (1786). Оба автора не только
показывают негодование простолюдина, не признающего за хозяином право
на свое супружеское ложе, но и противопоставляют аристократическому либер-
тинажу буржуазную нравственность. Более того, вместе с фигурой Керубино
они вводят иной тип либертинажа, не хищнического и не грабительского.
Литература играла центральную роль в создании мифа о либертене. И мар-
киз де Сад, и Ришелье, каждый по-своему, были связаны с литературой. Если
обреченный на одиночество в тюрьме Сад подменял жалкую действитель-
ность необузданным величием придуманных им сцен, то маршал Ришелье уже
при жизни и, в особенности, после смерти стал литературным персонажем.
Надо сказать, что его долгожительство — он родился в 1696 г., а умер в 1788 г.,
накануне революции, — его ранний опыт сначала юного воздыхателя, а затем
и любовника самой герцогини Бургундской, противоречие между историчес-
ким величием его имени и низостью приемов обольстителя и сводника при
Людовике XV, обилие титулов, должностей и отличий, которые он имел в
несколько чрезмерном количестве, разнообразие его приключений, — все это
делает маршала предметом внимания публики и заставляет видеть в нем сим-
вол придворного общества28. Он тем более воплощает собой аристократию,
что всю свою жизнь вынужден был бороться, чтобы заставить забыть, что
великим его род стал всего лишь три поколения назад.
В той же мере, в какой в конце XIX в. Робер де Монтескью подсказывает
Гюисмансу образ Дез Эссента в «Наоборот», Элемиру Буржу — образ Шарля
д'Эсте в «Сумерках богов», Жану Лоррену — образ герцога де Френёза в «Гос-
подине де Фока» и Прусту — образ барона де Шарлюса в «Поисках утрачен-
ного времени», герцог де Фронсак, ставший после смерти своего отца герцо-
гом де Ришелье, сообщил некоторые черты своей личности персонажам
Керубино в «Женитьбе Фигаро», Версака в «Заблуждениях сердца и ума», Ло-
веласа в «Клариссе Гарлоу», Вальмона в «Опасных связях». Можно даже пред-
положить, что в ту пору, когда Фронсак был еще молодым либертеном, его
имя породило целую ономастическую традицию, в соответствии с которой не-
малое количество развратников, начиная с Версака, наделялись звучными и
броскими именами, оканчивающимися на «ак». Керубино влюбляется в свою
крестную мать так же, как четырнадцатилетний Фронсак влюбился в герцо-
гиню Бургундскую. Как и Фронсак, Версак очаровывает двор модными мане-
рами, а Вальмон коллекционирует истории перекрестных обольщений. Нако-
42

Глава П. Военная модель и насилие
нец, подобно Фронсаку, и Ловелас и Вальмон отказываются от перспективы
самых блестящих побед, если предметы их внимания имеют происхождение
менее благородное, чем они.
Когда барон де Безанваль, офицер швейцарской гвардии и один из фаво-
ритов Марии-Антуанетты, задумывает свои «Мемуары о французском дворе»,
он начинает с анекдота полувековой давности — параллельной интриги Рише-
лье с двумя принцессами крови, мадемуазель де Шаролё, внучкой Великого
Конде, и мадемуазель де Валуа, дочкой Регента. «Мемуары» открываются тем
самым портретом двадцатилетнего герцога, «отважного и не слишком чисто-
плотного в любви». Его юность, внешность и ум позволяют ему «соблазнять
и обманывать всех женщин в эпоху, когда галантность почиталась единствен-
ным занятием двора и города»29. Старея, он все еще вызывает зависть и вос-
хищение своим «искусством замещений» («art des substituts»). Гийар де Сер-
винье описывает в своих «Колокольчиках, или Мемуарах маркиза де ***»
(1749)» убранство замка крупного аристократа, которого «искусство и утон-
ченность страсти» лишили на склоне дней прежней силы, но который все еще
обладает выдающейся способностью выдумывать самые небывалые средства,
чтобы добиться успеха у женщин^0.
Смерть отца маршала Ришелье совпала со смертью Людовика XIV, его
собственная пришлась на канун Французской революции. С 179° г- аббат Су-
лави начинает публиковать «Мемуары маршала де Ришелье», девятый и послед-
ний том которых выйдет в 179° г- В качестве источника Сулави воспользовал-
ся архивами и бумагами маршала, но сам текст имеет характер недостоверный
и явно носит следы революционной риторики. Персонаж представлен в ме-
муарах циничным и даже гнусным, как в политике, так и в любви. Сенак де
Мейлан, свидетель и действующее лицо аристократического либертинажа, в
свою очередь анонсирует издание «Мемуаров о жизни маршала де Ришелье,
служащих материалом к истории XVIII века», которые, вне всякого сомнения,
были инспирированы сыном маршала и призваны ответить на обвинения
Сулави. Однако Сенак де Мейлан эмигрирует и не доводит дело до конца. Так
и не получив книгу, семья Ришелье решила противопоставить «Мемуарам»
Сулави «Доподлинную историю частной жизни маршала де Ришелье», издан-
ную в 1790 г. анонимно. Однако, как можно предположить, среди ее авторов
были Жан-Бенжамен де ла Борд, давний друг Ришелье, и Луи-Франсуа Фора,
бывший одно время секретарем у герцога де Фронсака. Год спустя появляют-
ся еще и «Анекдоты о маршале де Ришелье» Рюльера. В той же степени, в
какой право первой ночи сеньора вызывала опасения и обеспокоенность
общественного мнения, жизнь маршала одновременно притягивала и сканда-
лизовала публику.
Ретиф де ла Бретонн был одним из характерных для того времени чита-
телей мемуаров Сулави, которых привлекали и в то же время шокировали
галантные приключения Ришелье. «Этот человек внушает мне жалость. Он
43

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть первая. Модели
никогда не знал иных удовольствий, кроме как удовольствие худшего рода,
надувательство и злобные выходки. Чтобы быть счастливым в любви, надо
обожать женщин, а не смотреть на них как на подлый и грубый инструмент
сладострастия». Коварство в делах любви Ретиф называет «чертой а 1а Рише-
лье»31. Поступательное движение Французской революции не способствова-
ло забвению мифа. В году V революционного летоисчисления Дюваль и Мон-
вель ставят на сцене пьесу «Юность герцога де Ришелье, или Французский
Ловелас», а в i8oi г. появляется эпистолярный роман «Письма господина де
Фронсака, сына герцога де Ришелье, кавалеру Дюма, или История нескольких
месяцев, проведенных им при русском дворе». В первые годы революции
авторы памфлетов нередко смешивали преступные деяния Ришелье и Сада.
Произведения Сада фигурируют также в романе i8oi г., где появляется и
Фронсак, обольщающий в Петербурге одновременно великую княгиню, гувер-
нантку и горничную. Гувернантка «щеголяет тем, что думает по-французски
и наизусть знает "Орлеанскую девственницу" и "Жюстину"». Романист намека-
ет здесь на извращения, эту «контрабанду удовольствий любви», которые он,
правда, не описывает, чтобы не придать своему роману «неприличный облик,
который позволил бы сравнить его с гнусными мемуарами Жюстины»32.
Особенность либертинажа Ришелье заключалась в разнообразии его дон-
жуанского списка, в любовных приключениях, которые всегда носили у него
параллельный и даже перекрестный характер, в технической сложности
применяемых им для того стратегий. Он снимает апартаменты и пробива-
ет отверстие в стене, чтобы попасть через камин в спальню своей любовницы.
«История с вращающимся камином была в течение нескольких лет анекдотом,
который занимал весь Париж. Репутация маршала от этого необыкновенно
возвысилась; все, что он делал, казалось всегда новым; сама его жизнь пред-
ставала как явление исключительное, трудно было вообразить, что он смо-
жет пережить хотя бы еще один год, но уже следующий был отмечен ины-
ми примечательными событиями»33. Долгая жизнь Ришелье (он прожил
более до лет), сопровождавшаяся венерическими заболеваниями и местью
обманутых мужей, не может не показаться чудом. В передаваемых изустно
анекдотах, рукописных и печатных газетах рассказывалось о подвигах мар-
шала, в основе которых нередко лежало насилие. Гнусное похищение неко-
ей девушки его сыном, герцогом де Фронсаком, подводит итог этому либер-
тинажу, сотканному из аристократической спеси и грубой силы. Об истории
этого похищения вспоминает в году VII революционного летоисчисления
романист, приводя его как пример «бредовой страсти»: «Не сумев обольстить
дочь торговца, он заставил своих слуг поджечь дом этого благородного куп-
ца и похитил дочь под предлогом, будто спасает ее из огня. Исполненную
благодарности к герцогу, ее отвозят в маленький домик. Там со всей жесто-
костью ее помещают в кресло, сконструированное таким образом, что при
нажатии пружины жертва оказывается со связанными руками, а кресло пре-
44

Глава II. Военная модель и насилие
вращается в софу, на которой она опрокинута, беззащитна, отдана во власть
своего палача»34.
Эта машина для изнасилования воистину преследует воображение эпохи.
Один из ее образцов имелся в салоне мадам Гурдан, одной из самых знамени-
тых сводниц своего времени. Пиданса де Мэробер описывает его в скандаль-
ной хронике «Английский наблюдатель» («L'Observateur anglais») за 1779 г-
Луве де Кувре, был вне всякого сомнения, под впечатлением от этого описа-
ния, когда привел Фобласа и одного из его учителей в либертинаже в париж-
ский бордель: «Несчастная, которую на него [кресло] бросают, оказывается
опрокинутой на спину; ее руки остаются распростертыми, ноги безвольно
раздвинуты; ее насилуют так, что она не может оказать ни малейшего сопро-
тивления»з5. Товарищ Фобласа осуждает подобное насилие, не отвечающее
его представлению о методах обольщения: «Я молод, горяч, развратен и,
если хотите, даже не слишком совестлив; но, по правде говоря, я думаю, что
никогда не смогу решиться усадить силой в это кресло бедную девственни-
цу» 35. Мы видим, как по контрасту с этим чисто брутальным упражнением
утверждается иная форма либертинажа — чувствительного. Стареющий Ре-
тиф, влюбленный в юную, слишком юную Сару, воображает ее себе продан-
ной в рабство в самом нежном возрасте; это от ее имени ведется рассказ об
изнасиловании в «Драме жизни»: «Я упала на механическую софу; две желез-
ных руки открылись и схватили меня... Я испытала насилие в прямом смыс-
ле этого слова...»36
Другая модель подобного кресла обнаруживается в Лондоне. Анж Гудар
демонстрирует ее стареющему Казанове, несчастливо влюбленному в молодую
авнтюристку Шарпильон, и предлагает это кресло ему продать. Казанова не
преминул описать его механизм в «Истории моей жизни», смакуя детали и
измыслив дополнительные пружины: как только усаживаются в кресло, из
него выскакивает шесть пружин. «Их действие очень быстрое. Две пружины
схватывают персону за руки и удерживают их в тесно прижатом к телу поло-
жении; две другие, пониже, завладевают коленями и разводят их необычай-
но широко, пятая же поднимает заднюю спинку кресла, так что жертва ока-
зывается сидящей словно на корточках». Анж Гудар садится в кресло, чтобы
продемонстрировать, как оно функционирует, но, как и друг Фобласа, Каза-
нова отказывается от этой формы насилия. Он объясняет это тем, что опаса-
ется появления английского жандарма («мировоззрение английских судей»
существенно отличается от взгляда на мир их французских собратьев), а так-
же теми представлениями, которые он составил себе о любви («Я не мог бы
решиться хладнокровно завладеть Шарпильон силой и еще менее посред-
ством этой страшной машины, которая заставила бы ее умереть со страху»)37.
Маркиз де Сад, напротив, демонстрирует в своих романах механизмы,
которые есть своего рода вывернутый наизнанку куртуазный идеал, а также
военные действия, выродившиеся в откровенную трусость. Отвратительные
45

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть первая. Модели
монахи Сен-Мари-де-Буа, в руки которых попадает Жюстина, оказываются
менее щепетильны, чем кавалер де Сенго, и вовсе не боятся королевского
правосудия, они получают удовольствие от одной «весьма изобретательной
машины»з8. Романист упоминает всего лишь одну пружину, но, будучи во вла-
сти своих жестоких фантазмов, он воображает себе две маловероятные позы:
одновременно на спине и на животе. Тем самым он погружается в черную
утопию, где злодеи не знают иного закона, кроме закона собственных жела-
ний. Жертвам уже не надобно более быть застигнутыми врасплох, их не надо
насиловать; они сами словно навечно отданы во власть, и либертинаж посте-
пенно рассеивается, перестав быть жизнетворчеством, «искусством жить».
Свой динамизм он вновь обретет лишь будучи подпитан другими моделями,
будь то нравственная развязность светского человека с ее беспечным дистан-
цированием от объекта желания или же искусство градации соблазнителя,
виртуозно владеющего техникой.

Глава III
АРИСТОКРАТИЧЕСКАЯ ЛЕГКОСТЬ
Непринужденность в обращении, которая у женщин легко могла бы
быть воспринята как непристойность, и то, что у нас называется лег-
костью и свободой [...] вот что, если я не ошибаюсь, составляет сего-
дня тон хорошего общества»39. Таков урок Версака, мэтра либертинажа в «Заб-
луждениях сердца и ума», который не знает иных битв, кроме как битв с оби-
лием кружев, и, вдали от полей сражений, живет в замкнутом мире салонов. Ему
нравится беззаконие и фривольность моды. Этикет заменяет ему силу. Человек
салонов, он умеет играть допустимыми границами и хорошо знает, до каких
пределов он может «зайти слишком далеко». Термины легкость, свобода и благо-
родство постоянно появляются в тексте, участвуя в создании портрета либер-
тена — аристократа, придворного и светского человека. Эта легкость, которая
словарем Треву определяется как «простота, с которой они [люди] делают свои
дела», восходит к придворной культуре, получившей распространение в Евро-
пе XVI в.: своего рода библией ее стала книга «О придворном» Бальтазара Ка-
стильоне (1528). Кастильоне создал неологизм для определения того изящества
{grace), с которым придворный должен уметь вести себя в обществе и которое
в той же степени чуждо грубости простолюдина, сколь и неловкому упражне-
нию в любезности. «Нечто», что находится между брутальной грубостью и аф-
фектированной элегантностью. Кастильоне называет эту золотую середину
sprezzatura, сокрытием искусства и вместе с тем имитацией естественности40.
Габриель Шапюи перевел в 1537 г- этот термин на французский язык как
nonchalance (беспечность), nonchaloir (томность), а также перифразой «un
certain mepris et nonchalance» («некоторое презрение и беспечность»)41. Аб-
бат Дюамель в i6go г. говорит о «некотором пренебрежении (dedain) и не-
брежности (negligence)». Ален Понс, современный переводчик, предпочитает
использовать термин «desinvolture»*. Необходимо, поясняет Кастильоне, «из-
бегать, насколько возможно, как острого и опасного подводного камня, аф-
фектации, во всем обнаруживать определенную — дабы использовать новое
слово — небрежность (desinvolture), которая скрывает искусство и показывает,
что все, что сделано и сказано, пришло без всякого усилия и почти бездум-
но»42. Примеры были взяты из традиционно благородных видов деятельно-
* Слово на русский язык переводится как «небрежность», но предполагает также и некую чрезмер-
ность, на грани с развязностью («развязная небрежность»). (Примеч. пер. — Е.Д.)
47

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть первая. Модели
сти (верховая езда, владение оружием), а также из различных сфер деятель-
ности художественной, которая расцвела в эпоху гуманизма (музыка, живо-
пись, танец). Spezzantura представала таким образом как согласие с самим со-
бой, по ту сторону навязанных правил и внешнего императива.
Ту же идею развивал испанец Бальтасар Грасиан. Авторитет, которым
пользуются среди себе подобных, происходит от сбалансированности между
скромностью и высокомерием: «Середина между этими двумя крайностями и
есть благородная свобода, благородная дерзость, противостоящая мрачной
сдержанности, разумная уверенность, основанная либо на знании дела, либо
на авторитете, который сообщает возраст, либо на отличиях положения.
Достаточно одного из этих качеств, чтобы иметь право говорить и действо-
вать с легкостью во всех жизненных делах>из.
Все трактаты классической эпохи воспроизводят этот, возможно совер-
шенно индивидуальный, идеал простоты обращения в свете, индивидуально-
го обаяния-обольщения, открывающего двери всех салонов. Паради де Мон-
криф в «Опытах о необходимости и способах нравиться» поет хвалу желанию
быть приятным, которое заставляет нравиться всем, кто разделяет ценности
придворной культуры. Нужно чувствовать, как точно дозировать сдержан-
ность, непринужденность (familiarite) и уважение, так же как и другие проти-
воположные составляющие светской жизни. Само величие в данном контек-
сте трактуется как нечто «простое, милое, ласкающее»44. Это искусство жить,
рожденное в Италии, станет отличительной чертой французской культуры и
сможет даже пережить Французскую революцию. Еще в 1805 г. Ж.-П. Костар
будет оправдывать «искусство нравиться в обществе». Он опишет то, как дол-
жен вести себя человек в хорошем обществе: «Беседа должна быть простой,
легкой, ненавязчивой и не слишком педантичной: открытость, игривость,
непринужденность есть ее положительные качества. Надобно остерегаться
злоязычия, острой насмешки, слишком страстных противоречий — всего, что
в ином случае может испортить ее сладость»45. Легкость Кребийона вписыва-
ется в требование этой небрежности (desinvolture). Она есть утверждение не
только своего аристократического «я», но также и умения приспособиться к
светской жизни; она чужда принуждению, которое ущемляет человека благород-
ного происхождения, она не позволяет проявляться шероховатостям характе-
ра и поведения, которые выглядят шокирующими в светской жизни. Она тяго-
теет ко все большей свободе, надевая вместе с тем на себя маску приличий. Так
и Гамильтон как-то восхвалил «естественную легкость» светской жизни двора,
в период, когда тот находился на водах, в противовес тяжеловесному уважению
и почтению, которое вызывало присутствие короля в столице46.
Либертен XVIII в. уже заставляет трещать по всем швам наряд куртиза-
на, так тщательно разработанный Кастильоне и лишь слегка перекроенный
его последователями. Он рискует до неприличия и до смешного, которые,
казалось бы, напрочь изгнаны из классического представления о светскости.
48

Глава III. Аристократическая легкость
В своей мечте о гегемонии в мире соблазна он оставляет все его стесняющие
приличия. Он изменяет чувству сдержанности и дружбы, дабы утвердиться и
блистать за счет другого. В «Заблуждениях чувства и ума» Ортанс предстает
как воплощение идеального благородства (honnetete): ее очарование (les graces)
трогательно, ее поведение «благородно, непринужденно сдержанно», ее ум
«справедлив и точен, мудр в живости, свободен в серьезности, всегда уместен
(placepartout)». Живость (enjouement) ее не переходит в распущенность (licence),
равно как и мудрость далека от чопорности (raideur). Прилагательное place
(уместный) означает сбалансированность. То, что у нее выступает как отсут-
ствие принуждения, становится легкостью у Версака и ему подобных, т.е. не-
брежностью собственно либертинской.
Весь XVIII в. проходит в кильватере «Заблуждений сердца и ума». Когда
Ангола, герой одноименного романа Ла Морлиера (1746), вступает в свет, ему
недостает «этой придворной внешности, легкости светского жаргона, кото-
рая заменила истинный ум и которая способна покорить три четверти всех
женщин», но он быстро наверстывает упущенное, приобщается к искусству
любви; он приобретает таким образом «вид [человека] непринужденного и
довольного собою», а также «все большую легкость манер»4?. Маркиза, кото-
рая в отношении графа де *** играет в романе Шарля Дюкло «Исповедь гра-
фа де ***» (i741_!742) ту же роль, что и мадам де Люрсе в отношении Мель-
кура в «Заблуждениях сердца и ума», обладает «всеми обольстительными
свойствами женщины, которой свет придал свободу и легкость, редко обнару-
живаемую среди представителей более низкого сословия»48. Последний пассаж
ненавязчиво указывает на аристократическое происхождение (noblesse), допол-
няющее два первых члена триады: свободу и легкость.
Однако стиль жизни либертенов оказывается заразительным: из придвор-
ной сферы он постепенно завоевывает мир полусвета — куртизанок и авантю-
ристов. «Его звали Т..., — читаем мы в романе «История комедиантки, покинув-
шей театр во время спектакля» (1781). — Он обладал легкостью, внушающей
уважение молодым людям, только что прибывшим из провинции; к этому
добавлялось искусство приятно говорить милые пустяки; его пение отлича-
лось вкусом, он умел грациозно танцевать, и все эти таланты завершала самая
обольстительная внешность»^. Легкость означает превосходство и власть;
она должна быть привилегией касты придворных, но грозит распространить-
ся в сословии, которое Шарль Дюкло обозначил как «низший орден», в то
время как в действительно низших классах она представляется смешной.
Подобный стиль определял эпоху. В предисловии к «Жертвоприношени-
ям любви» (1771) Клод-Жозеф Дора набрасывает историю галантности
(galanterie). От прециозности он переходит к светскости, которая рассматривала
«слабость как жертву обольщения». И лишь затем наступают «дни, когда нра-
вы становятся легкими, основы потрясаются, а мужчины, со всей своей элегант-
ной порочностью, обманывают и оказываются обманутыми, охотятся за жен-
49

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть первая. Модели
щинами, чтобы получить — если получится — право их презирать, и в этом
смысле заслуживают еще большего презрения, чем последние50. За этим сле-
дует ссылка на Кребийона, «очаровательного философа», «справедливого
ценителя века», «глубокого художника фривольности».
Несколько лет спустя в «Литературной смеси, или Дамском журнале»
(«Melanges litteraires, ou Journal des dames») Виван Денон публикует повесть
«Без завтрашнего дня». Свою публикацию он предваряет несколькими стро-
ками, объясняющими ее исторический интерес: «Для истории нравов быва-
ет полезно поставить рядом с интересными женщинами, которые делают
честь своему веку, тех, кто отличается легкостью принципов, безумием идей
и странностью капризов»51. Еще до появления Вальмона Шодерло де Лакло
другой Вальмон из романа аббата Жерара «Граф Вальмон, или Заблуждения
разума» (1774)» хотя и менее блестящий и театральный, соблазняется свет-
скостью и либертинажем. Он даже пытается обратить в свою веру жену, ко-
торая жалуется свекру: «Словно его подменили, он мне уже преподал уроки
легкости и свободы, моды и знания света, мне, сердцу которой всегда будет
доступно лишь одно знание: всеми способами показывать всему миру, как я
его люблю»52. Графиня де Вальмон относится к тому разряду «интересных
женщин», о которых говорил Виван Денон, она отказывается уступать «лег-
кости» времени. В 1803 г. госпожа де Сталь выведет на сцену персонаж, во-
площающий собой французскую светскость и насмешливый дух эпохи, кото-
рая уже близится к своему концу. Дельфина, слишком чувствительная и
слишком добродетельная героиня, не сможет с ним бороться, используя то же
оружие: «Господин де Фьервиль был спокоен, я же была растрогана [...], мои
шутки были натянутыми, его же совершенная легкость делала его шутки ост-
рыми и пикантными»53. Легкость обозначает ироническую дистанцию по от-
ношению ко всем ценностям — чувству и нравственности, и даже разуму и
светскости, потому что она легко оборачивается апологией смешного.
То же самое смещение от позитивного к негативному наблюдается и в
отношении двух терминов, чей смысл близок слову «легкость» и которые
являются двумя другими возможными переводами неологизма sprezzatura. Bep-
сак характеризовал тон хорошего общества как «небрежность поведения»,
«благородная небрежность» манер и духа54. Соответствующий эпитет оказы-
вается применен в романе одновременно и к языку, и к поведению. Мадам де
Сенанж «употребляла придворные обороты, странные, небрежные, новые или
подновленные; она произносила их тоном беспечным, словно растягивая, —
притворная лень, которую принимают иногда за естество». Что касается мадам
де Люрсе, то Мелькур застает ее впервые в «самом благородном дезабилье»
и с «небрежной прической», которые приятно его поражают. В последней
сцене романа она принимает такую «небрежную, такую трогательную и вме-
сте с тем такую скромную позу, что он уже не может более противиться иску-
шению и переходит к решительным действиям55. Так же, как и легкость, не-
50

Глава III. Аристократическая легкость
брежность располагается по ту сторону антитезы естественного и искусствен-
ного. Высказывания госпожи де Сенанж слишком аффектированы и могут
понравиться лишь тем, кто не умеет судить о достоинстве людей. Одеяние и
поза мадам де Люрсе, напротив, обладают истинностью, которая соблазняет
повествователя. Небрежность означает подвижное равновесие между подле-
жащей осуждению распущенностью (laisser-aller) и естеством, чарующим и ув-
лекающим за собой.
Амбивалентность этой семантической группы терминов составляет ядро
классицистической эстетики, которая не устает повторять формулу цицеро-
новского «Оратора»: «Sed quaedam etiam negligentia est diligens»^6*. Словари
того времени напоминают, что небрежность есть отсутствие ухода и стара-
ния, но что иногда она «придает большее очарование, чем красивые украше-
ния». Именно в этом смысле Треву цитирует кавалера де Мере. Доминик Буур
указывает на два значения существительного: «Есть небрежность, которая ни-
чего не портит, которая даже нравится и украшает речь, именно она противо-
стоит аффектации. Но есть небрежность шокирующая, ее противопоставляют
точности». Словарь приводит большое количество формул, повышающих не-
брежность в цене: «Он [Вуатюр] особенно стремился достичь той небрежно-
сти, которая так идет красивым людям, подчеркивая преимущества их проис-
хождения, и которая, уже очаровав взор, оставляет воображению удовольствие
себе ее представлять, и т.д.» (Д. Буур). «Небрежностью называется свободная
манера либо в стиле, либо в развитии сюжета, не подчиняющаяся правилам»
(Андре Дасье). «Небрежность может быть чарующей». Еще один пример ис-
пользования слова в положительном значении: «Существуют примеры не-
брежного очарования (graces negligees), которые нравятся больше, чем правиль-
ная красота» (Сент-Эвремон). Во всех этих цитатах из словаря Треву к
социальному критерию (упомянутые Бууром «преимущества рождения») под-
мешивается эстетический. Благородство человека высокого происхождения,
равно как и вдохновение большого поэта, позволяло им подняться над нор-
мой. Давали им великую привилегию не подчиняться правилам.
Таковы также требования литературного произведения, позиционирующе-
го себя как документ, и в особенности — эпистолярного романа, предстающе-
го как набор будто бы реальных писем. В послании, которым открываются
«Письма маркизы де М*** к графу Р***» (1732), читателя предуведомляют:
«Вы не найдете здесь того отточенного стиля, которым украшают себя наши
писатели; однако небрежность умной женщины есть то очарование (graces),
которого при всем вашем уме вы никогда не сможете постичь»57. Слово grace
(изящество, грация, очарование), решающее в теологических, светских и
эстетических дискуссиях, отличает женский ум с его непосредственностью и
спонтанностью от мужского ума, главными признаками которого являются
* Но даже и небрежение требует старания (лат.). (Примеч. пер. — Е.Д.)
51

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть первая. Модели
интеллектуальность и культура. Так постепенно происходит переход от по-
требности в естественности к стремлению к подлинности. Предисловие ма-
дам де Графиньи к «Письмам перуанки» уже содержит предостережение: «Вы
легко поймете по тем грамматическим ошибкам и небрежности стиля, кото-
рым отличается текст, насколько важным для нас было ни в чем не нарушить
тот дух простодушия, что царит в этом произведении»^8. Руссо в свою очередь
противопоставляет элегантность любовного письма, которое на самом деле
пишет профессиональный писатель, подлинному письму любовника, «неспеш-
ному, путаному, наполненному длиннотами, беспорядочному и не боящемуся
повторений»^. В конце века примечания автора, выдающего за себя за про-
стого издателя, стало общим местом сентиментальной литературы, и мар-
киз де Сад не может удержаться от искушения, чтобы его не спародировать.
В подстрочном примечании он словно уточняет: «Повторения, небрежности
этого письма, показывающие, в каком состоянии был Валькур, должны убе-
дить читателя, что его не обманывают, когда убеждают в подлинности этой
переписки»60. Преимущество, которое классическая мысль отдавала благород-
ной душе, способной самой создать для себя правила, становится фигурой
новой сентиментальной риторики, где естественность превращается в искус-
ственность. Этот разрыв уже ощутим в «Заблуждениях сердца и ума», где аф-
фектированному притворству мадам де Сенанж противостоит очарование
мадам де Люрсе.
Беспечность (la nonchalance) есть другой эквивалент sprezzatura. Слово это
у Кребийона принадлежит к тому же семантическому полю, что и легкость
(aisance). Оно появляется в первом портретном описании мадам де Люрсе:
«Это была женщина высокая и хорошо сложенная; и ее притворная беспеч-
ность обладала таким очарованием (grace), что немногие женщины могли бы
сравниться с нею»61. Чуть позже она встречает Мелькура полулежа на софе:
«Голова ее покоилась на подушках, и она с беспечностью и отсутствующим
видом развлекалась тем, что развязывала и завязывала узелки»62. Эта поза
производит впечатление на рассказчика: «В этом беспорядке была такая ес-
тественность! Как прекрасна она была в этой позе!»63 Поведение мадам де
Люрсе, возможно, притворно, но оно хочет казаться естественным и действи-
тельно становится ее второй натурой. Лучшее тому доказательство — то, что
определение «беспечно» автор употребляет также и в отношении юной Ор-
танс, которую Мелькур застает «беспечно прогуливающейся по большой ал-
лее» парка Тюильри64. И наоборот, когда мадам де Сенанж говорит «тоном
беспечным, словно растягивая [слова] »6$, она не более чем лицемерка и яв-
ляет собой тем самым антитезу Ортанс и мадам де Люрсе.
Термин «беспечность» (nonchalance) вполне заслуживает того же изучения
и анализа, что и слово «небрежность» (negligence). Ограничимся, однако, оп-
ределением, которое нам дает «Энциклопедия»: «От произведений Монтеня
веет беспечностью, в сети которой читатель попадает сам того не замечая, эта
52

Глава III. Аристократическая легкость
беспечность заставляет его спокойно воспринимать вещи, которые на первый
взгляд кажутся или предельно важными, или даже страшными. В поэзии Ги-
льома Шолье, Этьена Павийона, Шарля Огюста де Л а Фара также царит не-
кая беспечность, которая понравится всякому, кто наделен изысканным умом.
Такое впечатление, что написание самых чарующих стихов не стоило им
ничего, что они не придавали им никакого значения и хотели бы, чтобы их
читали с той же беспечностью, с какой они сами писали». Эстетическая сво-
бода поэтов-эпикурейцев определяет у них и апологию любви, не знающей
ограничений. Небрежность и беспечность становятся характерными призна-
ками эротики.
Кастильоне уже приводил в качестве примера sprezzatura скрытую элегант-
ность женской ноги, которую неожиданно обнажает случайное движение
платья66. Красота ноги явлена как изящный дар, счастливая небрежность,
нисколько не нарушающая правил приличий. Дидро использует похожее срав-
нение в «Разрозненных мыслях о живописи, архитектуре, скульптуре и по-
эзии»: «Случайность {neglige) композиции напоминает утреннее дезабилье
хорошенькой женщины; еще мгновение, и вот уже завершенный туалет все
испортил»67. Одна из «Нравоучительных повестей» Мармонтеля демонстри-
рует переход от абстрактного единственного числа к конкретной множествен-
ности, сходным образом эротизированной. Молодая Эльмира допускает к
себе султана очень постепенно. Сначала она позволяет ему присутствовать
при ее туалете, затем при раздевании. Эльмира «не замечала, как маленькие
небрежности наносили неощутимый урон ее целомудрию. Распахнутый пень-
юар, неосторожно брошенная подвязка и проч. доставляли султану удоволь-
ствие, признаться в которых он, однако, остерегался»68. Тело не отдается, оно
позволяет себя увидеть малыми порциями, постепенно (par gradation). Но и
небрежность может также стать притворством. Во всяком случае, оно харак-
терно для тех сцен из романов, где тело дает себя увидеть словно случайно,
украдкой. Чаще всего волнение, смятение и желание передается в таких слу-
чаях наречием. Можно вспомнить, например, ночь в Куломье из романа
«Принцесса Клевская». Немур застает принцессу одну, «одни только волосы,
беспорядочно (confusement) перехваченные лентой, прикрывали ее обнаженную
шею и грудь». Этот беспорядок передает замешательство той, которая застиг-
нута врасплох, мечтая о предмете своей любви, а также замешательство стра-
стного любовника, увидевшего ее в полуобнаженном состоянии.
В течение целого века герои романов и авторы мемуаров будут застигать
женщин, небрежно или же беспечно раскинувшихся на своих канапе и кро-
ватях, и, в зависимости от своего опыта, будут видеть в них либо невинность,
которую следует уважать, или же спектакль, мизансценой которого следует
воспользоваться как можно скорее. Небрежность и беспечность всегда сопря-
гаются с полуобнаженностью, застигнутой врасплох красотой. Будучи созна-
тельной или неосознанной игрой с правилами целомудрия, она внушает же-
53

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть первая. Модели
лания, обещает наслаждения, вызывает работу воображения. Располагаясь
между чопорным приличием, с одной стороны, и неряшливостью — с другой,
она внушает мысль о досягаемости тела, которое внезапно кажется доступным
либо потому, что действия молодой женщины есть всего лишь обманка, либо
потому, что состояние сна или же погруженность в меланхолию снимают
ограничения. Аристократическая привилегия, пародирующая саму себя, усту-
пит затем место руссоистской искренности или же произволу страсти: прав-
де сердца или же взрыву плоти, в то время как в своем экономическом значе-
нии aisance станет ключевым понятием буржуазного общества*. Словарь
остается внешне тем же, однако классическая одновременно социальная,
нравственная и эстетическая модель распадается. Право на трансгрессию, на
контролируемое и дозированное нарушение приличий уступает место требо-
ванию радикального индивидуализма, идущего на поводу у эротических им-
пульсов, в то самое время, когда значение существительного легкость (aisance)
колеблется, как говорит Бомарше, от мира bene nati (благородных) к миру bene
nantis (ловкачей). Непринужденность светского человека должна в таком слу-
чае быть подкреплена умением, а дилетантизм — техническим знанием.
* По-французски aisance (легкость, непринужденность) означает также достаток. (Примеч. пер. — Е.Д.)
54

Глава ГУ
ИСКУССТВО ГРАДАЦИИ
Она прибавила к этому тысячу очень тонко продуманных замечаний и
заставила меня наконец понять, насколько в подобных вещах необ-
ходима градация. Слово и идея, которую оно заключало, мне были
абсолютно незнакомы», — читаем мы в «Заблуждениях сердца и ума»69. Но
и сам читатель находится в ситуации Мелькура, героя романа, которому ма-
дам де Люрсе преподносит урок изысканности (delicatesse), обучая его искус-
ству нюансов и переходов. Первое известное нам употребление слова градация
во множественном числе обнаруживается в более раннем романе Кребийона,
написанном за четыре года до «Заблуждений...», в 1734 г- В восточной волшеб-
ной сказке «Шумовка, или Танзай и Неадарне. Японская история» дух Жон-
киль (в русском переводе — Нарцисс. — Е.Д.) соблазнял принцессу Неадарне
смешением застенчивости и смелости, чередованием вежливости и приступов
насилия. «Тут Нарцисс, разбиравшийся в подобных нюансах (дословно: хоро-
шо зная достоинства градации), обнял ее, привлек страстно к себе и умелы-
ми ласками нечувствительно сумел изгнать из ее сознания все, кроме жажды
удовольствия»*70. Нечувствительно (insensiblement) указывает на отсутствие како-
го бы то ни было резкого рывка и создает представление о продолжительно-
сти, плавности, наконец, естественной потребности; при этом градация оз-
начает одновременно увлечение и сопротивление, попытку примирить
желания обоих, установить паритет между физическим удовольствием и удо-
вольствием нравственным. Она принимает во внимание приличия, но также
и чувственные потребности. Магия этого равновесия предстает порушенной
в «Заблуждениях сердца и ума» в сцене, когда мадам де Люрсе и ее ученик
оказываются потревоженными в момент обучения науке любви: «...необхо-
димое изучение градаций могло бы увести нас весьма далеко, если бы мы не
услышали в прихожей шум, который заставил нас его прервать»71. Музициро-
вание оказывается прерванным этим внешним шумом. Искусство градаций
есть умение, которое отрицает открытое насилие, но более не удовлетворя-
ется и аристократической легкостью.
Градации заменяются последовательностью (progressions) в другой сцене из
«Заблуждений сердца и ума», перекликающейся с первой. Мадам Люрсе и ее
* Здесь и далее текст повестей Кребийона «Шумовка» и «Софа» приводится с некоторыми уточнени-
ями в переводе Е.Э. Бабаевой по изд.: Кребийон-сын. Шумовка, или Танзай и Неадарне. Софа. Нра-
воучительная сказка. М.: Наука, 2006. С. 130 и др. (Примеч. пер. — Е.Д.)
55

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть п.-^^. V» ^...л
ученик были прерваны. Немало времени пройдет, прежде чем они окажутся
вновь наедине в аналогичной ситуации. «Я видел в ее глазах то же выраже-
ние страсти, которое у нее уже было в тот день, когда она мне объясняла, в
какой последовательности мы сможем достичь наслаждений и в какой мере
любовь их различает. Став более смелым и все-таки оставаясь все еще очень
застенчивым, я, весь дрожа, попробовал понять, до какой степени простира-
ется ее снисходительность»72. Сочетание скромности и предприимчивости у
одного отвечает смешению строгости и снисходительности у другой. Нарцисс
(Жонкиль) воздействовал на Неадарне нечувствительно (insensiblement), мадам
Люрсе направляет Мелькура незаметно (imperceptiblement)7^.
Искусство переходов выражается также в постепенности(б/££Т£$). Полити-
ка «малых шагов» противостоит насилию внезапных действий, страстной
любви или же интереса, которые у женщин, отринувших чувство стыдливо-
сти, есть часто не более чем предлог, чтобы сдаться без сопротивления, по-
тому что «нет мужчины, который испытал бы большую гордость оттого, что
внушил сильную страсть внезапно, нежели от того, что пробуждал ее посте-
пенно (par degres)»™. На самом деле внезапная сексуальная атака может лишь
в редких случаях быть уподобленной любви с первого взгляда. Брутальность
этого внезапного вдруг (tout d'un coup) есть свойство чаще всего мужского са-
молюбия, в то время как постепенность приводит в соответствие мужской и
женский ритм. Градации, последовательности, ступени и составляют эсте-
тику любви.
Две соответствующие сцены из «Заблуждений сердца и ума» представляют
собой обучение науке любви, риторике обольщения, которая есть в то же
время и пропедевтика наслаждения. Юный герой наивно полагал, что должен
отделять удовольствие от запрета; рискуя обеднить и то и другое, он сопола-
гал, ассоциировал между собой желание и удовольствие. Мадам де Люрсе
открыла ему глаза на то, что удаление объекта разжигает страсть, что ожида-
ние увеличивает наслаждение. Градации придают некую театральность за-
прету, который есть одна из составляющих наслаждения. Они примиряют так-
же трезвость и порыв, разум и заблуждение75. Это обучение является также
уроком вымысла, притворства и даже эротического мастерства. В другой по-
вести Кребийона, известной под названием «Софа», обилию женских фигур
соответствует целая гамма обольщений, от простого обольщения (история с
рабом Фатимы) до причудливого переплетения сна и реальности в приклю-
чении последней пары возлюбленных. Дахис, раб Фатимы, обладает внешно-
стью «скорее свежей, чем приятной». Соответствующим образом он себя и
ведет: «На мой взгляд, — замечает повествователь, — в нем не было ни дели-
катности, ни нежности; порывистый и страстный, он сгорал от желания, но
не владел искусством утолять его постепенно (par degres); не обученный обхож-
дению, он не понимал многого и, не размениваясь на детали, был занят всем
сразу»?6. Дахис воплощает собой чисто физическое, сексуальное, половое
56

Глава IV. Искусство градации
обольщение, по контрасту с которым определяется галантность и деликат-
ность, которые есть искусство постепенности (degres) и деталей. Его интере-
сует только главное; изысканные же любовники предпочитают те «милые пус-
тяки, которые тонкость души и изысканность манер ставят выше наслаждения,
или, выражаясь точнее, которые и составляют истинное наслаждение»77. Но и
сама фраза у Кребийона строится по принципу уточнений, последовательно-
го внесения нюансов, так что в конце концов пустяки оказываются самым важ-
ным, а физическое и нравственное смешиваются.
В то время как Фатима находит удовольствие в объятиях грубых, Фенима
способна увлечься одним воображением. Она мечтает о любовнике: «Однаж-
ды, например, он пришел к Фениме, уже больше часа она, охваченная нежно-
стью, думала только о нем: желание все больше овладевало ею, и она, охва-
ченная сладострастием, предавалась беспорядочным фантазиям, следуя
своему распаленному воображению; в разгар ее мечтаний Зулим предстал
пред ней»78. Вторжение реального объекта желания всегда опасно, также
труден переход от воображаемого к конкретному. Постепенность ведет от же-
лания к удовольствию, которое, однако, легко может не опознать себя в
реальности другого тела. Они есть производное мечты и воображения. При
этом в другом эпизоде они оказываются на руку охваченному желанием лице-
мерному брамину. Моклес казуистически излагает Альмаиде, которую хочет
обольстить, теорию этапов, которая позволяет продвигаться вперед, не доби-
ваясь главной цели, инициирует процесс, но оставляет его без результата:
«Моклес, желавший любой ценой склонить ее к согласию, предложил, наде-
ясь окончательно сломить ее сопротивление, пуститься в испытание посте-
пенно, шаг за шагом, чтобы, как он заявил, вовремя остановиться, если уже
первые опыты принесут им достаточно наслаждения и положат конец сомне-
ниям»7^ Но ни тот ни другой не владеют искусством градации, они, не оста-
навливаясь, продолжают, или, лучше сказать, не могут остановиться; они
позволяют страсти себя захватить, не понимая, что можно наслаждаться
нюансами замедления, утонченно переживая остановки и задержки во време-
ни. Притворство самой ситуации оказывается залогом наслаждения. Лорд
Честер в «Счастливых сиротах» Кребийона обращается со своей жертвой,
исходя из представлений о приличии и соблюдая формы вежливости, кото-
рым он научился во Франции: «Я полагал, однако, что в отношении ее будет
благороднее, если я буду завоевывать ее постепенно, шаг за шагом {par
gradations), чем употреблю резкую грубость, которая лишь унизит ее в соб-
ственных глазах»80. Тем самым постепенность (градации) спасают от нравствен-
ной деградации.
Градация может быть также чисто чувственной, во всяком случае, созда-
ется порой впечатление, что на большее она и не претендует. Так это, в част-
ности, происходит в повести Кребийона «Случай у камина». Селия пытается
соблазнить герцога: «Надо слишком плохо знать мужчин (чем больше госпо-
57

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть первая. Модели
дин де Клерваль желает казаться верным, тем легче понять, что он таковым
не является), чтобы вообразить, что он, как он хотел показать, не угадал на-
мерений Селии и не был расположен, несмотря на свое безразличие к ней и
нежность, испытываемую к маркизе, постепенно удовлетворить ее жела-
ния»81. Самолюбие и сексуальная готовность есть типично мужские качества.
Герцога трогает страсть Селии. И он начинает предаваться тому, что Ален
Роб-Грийе назвал «постепенное скольжение в удовольствие». Скольжение
может и не предполагать никакой деликатности в действиях, но лишь встреч-
ное движение желаний, последовательность событий и поступков, приводя-
щих к финальному акту. В другом диалоге под названием «Ночь и мгновение»
присутствуют две составляющие, мужская брутальность и страсть к возвраще-
нию (le revenez-y), которая позволяет в деталях пережить то, что в первый раз
было совершено слишком поспешно. Градации предстают в таком случае как
род тщеславия, смешанного с чувственностью. Так, Клитандр рассказывает о
своих развратных действиях: «...я хотел, чтобы она одарила меня всем, чего
лишила меня нетерпеливость страсти, и, дабы стереть малейшие следы моей
дерзости, мы прошли через все ступени, через которые должны были бы
пройти, имей мы больше времени»82. Это постепенное развитие истории, ее
ступени (progression) состоят из «маленьких милостей», которые оказываются
партнеру, в чередовании сопротивления и любезности, в заботе о деталях.
Как фиксация частного, но истинного факта деталь могла бы стать уже
приметой нарождающегося реализма; однако у Кребийона она означает лишь
внимание к другому, чувственность знатока, деликатность, понимающую, что
не надо торопиться. Ученики Кребийона на протяжении всего столетия бу-
дут затем эксплуатировать это внимание к детали, которое уже перестанет
быть градацией, поскольку перестанет приводить с неминуемостью к цели,
которая есть половой акт. Градация означает восхождение, при котором чув-
ственность распыляется на детали. Дора пишет об «этой истоме, этой задум-
чивости души, где глаз входит в подробности того, что прочувствовали уста,
этих моментах, что позволяют лучше наслаждаться именно потому, что не
слишком спешишь это делать» 8з. Виван Денон описывает своих любовников
в беседке в глубине сада: «Все произошло слишком поспешно. Мы были не-
довольны собой. И теперь обстоятельно начали все сначала, дабы воспол-
нить упущенное. Избыток страсти — враг нежности. Спеша к наслаждению,
мы губим радости, которые ему предшествуют»8! В сборнике, который так
и называется «Градации любви» («Les Gradations de Г amour»), Жан-Франсуа
Бастид посвящает одно из стихотворений именно деталям:
Восторга первое мгновенье
Порою нас лишает зренья.
Партер, усыпанный цветами,
Дает урок непостоянства,
58

Глава ГУ. Искусство градации
В глазах сливаются все краски,
Детали словно опуская.
Лишь повторение сулит
Нам наслаждения добиться,
Привычкой можем мы гордиться,
Она сокровища таит.
Деталь порой подскажет нам,
Как жизнь придать и чудный звук
Прелестным чудным пустякам,
Что гений нам поведал сам,
Дабы изгнать серьезный дух
Из симметрических потуг85.
Чтобы понять, что скрывается за этой идеей градации и к чему она приво-
дит, необходимо вспомнить советы Овидия, афоризмы Монтеня, культуру ита-
льянского двора эпохи Ренессанса и, конечно же, французскую прециозность.
Овидий в «Науке любви» проповедовал режим сдержанности как способ полу-
чить наиболее глубокое наслаждение. Большой поклонник античных авторов
Монтень также оказывается сторонником умеренности, которая столь же да-
лека от разврата, как и от самоограничений в удовольствиях. По поводу жен-
щин он замечает (кн. з, гл. 5)' «Я одобряю тех женщин, которые жалуют нам
свои милости постепенно и растягивая их на длительный срок. Платон гово-
рит, что во всяком виде любви доступность и готовность не приличествует тем,
кого домогаются. Если женщины сдаются с легкостью и поспешностью, не ока-
зывая сопротивления, — это свидетельствует об их жадности к наслаждению,
а им подобает скрывать ее со всем искусством и ловкостью. Распределяя свои
дары умеренно и последовательно, они гораздо успешнее распаляют наши
желания и прячут свои»*86. Таким образом, идея градации, постепенности уже
присутствует у Монтеня для обозначения ритуалов, которые превращают фи-
зическое желание в культурное удовольствие. Итальянская придворная культу-
ра кодифицирует эротические позы, создавая риторику тел и форм.
Прециозность XVII в. и новая прециозность XVIII в. последователей Ма-
риво продолжает работу познания и освобождения — познания анатомии
сердца и освобождения женщины посредством сублимации физического же-
лания. Благодаря анализу вносятся различия, детали, нюансы; по выраже-
нию Кребийона, а также Жана Галли де Бибиены, анализ «подразделяет»
(«subdivise»), связывая удовольствие с нравственным признанием и переводом
его в слово.
На самом деле термин градация был заимствован из узко специального язы-
ка философии и риторики, химии, а также из художественной практики жи-
* Русский текст цитируется в переводе А.С. Бобовича и Н.Я. Рыковой по изд.: Монтень Мишель.
Опыты: В 3 кн. Кн. 3. М.: Наука, 1979. С. 97. (Примеч. пер. - Е.Д)
59

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть первая. Модели
вописи. Треву дает сначала военное значение слова, которое обозначает
«повышение, которое человек постепенно получает, поднимаясь от одной
степени к другой (de degre en degre) »\ затем он дает его риторическое значение
(«привидение доводов по возрастанию, когда говорят вещи, которые прибав-
ляют цену тому, о чем уже было сказано»); далее следует значение химическое
(«выведение на качественно более высокий уровень, посредством чего вес,
цвет и консистенция становятся лучше, чем были прежде») и художественное
(«в архитектуре градация означает конструкцию в форме амфитеатра, а в
живописи — незаметное смягчение оттенков и нюансов»).
Французский язык заимствует также из итальянского глагол degrader (смягчать
тона) и существительное degradation для характеристики способа использования
красок для создания перспективы. Эти технические значения становятся также
основами риторики обольщения, науки удовольствия, эстетики любви. В любов-
ных посланиях градация подразумевает dispositio словесных и физических аргу-
ментов и знание того, что может служить эрогенным раздражителем.
То новое, что вводит Кребийон, заключается в использовании слова гра-
дация во множественном числе, на пересечении ее анатомического значения
(градация как разделение) и значения риторического (градация как предпи-
сание), рационализма, предполагающего ясность и четкость понятий, и эм-
пиризма, прочерчивающего генезис и эволюцию. «Шумовка» и «Заблуждения
сердца и ума» были написаны в период между 1734 и *738 гг. Менее чем де-
сять лет спустя Ла Морлиер и Бибиена уже широко используют нововведение
Кребийона. Они придают материальность градациям, которые до сих пор
оставались достоянием психологии и физиологии. Они придают им объектив-
ность, используя то топологию (как это происходит в романе Л а Морлиера
«Ангола»), то, например, историю физического взросления любимой, кото-
рая из странной куклы превращается, наконец, в женщину с размерами взрос-
лого человека в рассказе Бибиены «Кукла». Л а Морлиер описывает частные
покои феи Люминёз (дословно: Светящаяся): «Это была анфилада маленьких
очаровательных комнат, которые, казалось, были созданы, чтобы воплотить
естественную идею самых различных градаций сладострастия, соответствую-
щих тем видам наслаждений, к которым они предназначены»8?. И Ла Морли-
ер начинает уточнять: наслаждение едой, музыкой, любовью. На этой новой
Карте Нежности, приспособленной к роскоши нового времени, переход из
одной комнаты в другую объективирует внутренний путь желания. Окружа-
ющая обстановка воздействует на сознание и тело, все органы чувств оказы-
ваются мобилизованными, а урок сенсуализма хорошо усвоенным. В одном
случае Л а Морлиер выделяет градацию курсивом, которым на протяжении
всего романа он иронически выделяет модные слова светского жаргона. Ис-
пользование термина все еще ощущается как новость. «Уже слышались одни
только смущенные вздохи. Принц, охваченный страстью, мало-помалу (par
gradation) стал достигать наиживейшего из всех удовольствий»88. Соблазни-
60

Глава IV. Искусство градации
тель, который принимает прекрасную гостью в «Маленьком домике», обеща-
ет ей сюрприз в конце скрупулезно выстроенного постепенного знакомства
с домом (savanteprogression). «Мне трудно в это поверить, — ответила она, — но
после всех степеней прекрасного, которые я видела, ничто не кажется мне
более невозможным, и надо увидеть все»89. Самые интимные движения серд-
ца конкретизируются в мебели, обивке, красках и запахах. Градация чувства
идет вослед градации в живописи и другим изменениям тонов.
Сюжет «Куклы» (1747) Бибиены сообщает иную конкретность идее града-
ции: франт покупает себе куклу, но должен показать себя достойным любви,
чтобы кукла выросла и стала ему подругой. Нравственный рост героя нахо-
дит выражение в росте предмета его любви, которая долгое время сохраня-
ет формы ребенка, будучи при этом наделена властностью самой авторитарной
любовницы. Франту же следует стать «любовником нежным, послушным, дели-
катным, знающим сладость градаций и умеющим применять их на деле», спо-
собным «умело подготавливать увеличение удовольствия и строго его дозиро-
вать90. В этой слегка фантастической сказке мужчины подвергаются жесткой
инициации, преследующей цель избавить их от высокомерия самцов и позво-
лить достичь нравственной зрелости. Один из них рассказывает: «Набравшись
храбрости, но все еще оставаясь осмотрительным, я стал потихоньку подкреп-
лять горячность моих восторгов нежностью выражений. Я продемонстрировал
наитончайшие нюансы самой что ни на есть ученой градации». Но одно слиш-
ком резкое движение разрушает все его старания: «Она вырвалась из моих
объятий, и я больше никогда ее не увидел»91. Качество желания измеряется тем
самым ростом любимой женщины, а градация исчисляется в сантиметрах.
Идею взросления и воспитания мы находим у философа-медика Ламетри,
который в «Искусстве наслаждения» («Art de jouir», 1751) создал своего рода
теорию градаций. Пробуждение ото сна и пробуждение любви становятся в
его рекомендациях перекрестными метафорами: «Так же, как мы видим солн-
це выходящим постепенно из-за туч, скрывающих от нас его золотые лучи, так
и прекрасная душа Флоры нечувствительно проглядывает сквозь облако сна:
пусть ее пробуждение, медленное и неспешное (exactement gradue), словно со-
провождаемое звуками самых нежных инструментов, заставит ее в некотором
роде пройти через все нюансы, которые отделяют ее от живейшего наслаж-
дения жизни; но для этого нужно, чтобы ими были ваши ласки. Добиваться
высшего выражения благосклонности нужно нечувствительно восходя от
одной степени к другой {par d'imperceptibles degres), так, чтобы тысячи предва-
рительных наслаждений привели вас к наслаждению финальному»92. Музы-
кальный аккомпанемент, который в светских романах предполагает присут-
ствие оркестра, остается здесь метафорой, так же как и игра света и тени.
Двойное сравнение возвращает нас к риторической и эстетической составля-
ющей градации, которая позволяет перейти от тени к свету, от молчания к му-
зыкальному взрыву93. Ламетри стоит на материалистической точке зрения,
61

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть первая. Модели
которая десакрализирует физическую любовь, не лишая ее притом поэтично-
сти: «Сладострастие имеет свой масштаб, так же как и природа; снижается оно
или увеличивается, в обоих случаях не будет пропущена ни одна ступень; но,
добравшись до вершины, оно превращается в настоящий и длительный эк-
стаз, род каталепсии любви, чурающейся распутства и влекущей к себе лишь
тех, кому ведомо истинное сладострастие»94. Противопоставление распутства
и сладострастия позволяет таким образом преодолеть противостояние мора-
ли либертинажу: Ламетри проповедует либертинаж утонченный, почти до не-
приличия.
Одним из наиболее простых применений этой градации, ставшей впослед-
ствии настоящим общим местом, было раздевание, которое в те времена еще
не называлось ни effeuillage (дословно: обрывание листьев), ни стриптиз. Так,
герой романа, который ошибочно приписали Мирабо, впервые обладает той,
о которой страстно мечтал: «...я вспоминал о том, что уже совершал в своих
мечтаниях, шаг за шагом (de gradation en gradation) я пытался воспроизвести все
детали. Докучливый газ скрывал от меня прекрасную грудь Констанс, я осво-
бодил ее от этой тиранической ткани [...], но вскоре, взволнованный, охвачен-
ный любовным экстазом, который не знает никаких границ, я стал раздевать
ее полностью, и в мгновение ока чудная операция была завершена» 95. Скорость
этого «мгновения ока» кажется весьма далекой от того, как Кребийон опреде-
лял градацию, однако игра мечты и реальности приближает нас к ней. В римс-
кой оргии, в которой участвует героиня романа маркиза де Сада «История
Жюльетты, или Процветание порока» («L'Histoire de Juliette ou Les Prosperites
du vice», 1801), либертены, позволив женщинам облачиться для ужина, требу-
ют затем, чтобы «следующее обнажение, которое они хотели лицезреть, совер-
шалось, как у куртизанок Вавилона, очень постепенно, градациями»96. У Сада
градация также означает смещение, сдвиг, который ведет от реального к вооб-
ражаемому, от природы к фантазму. Отсюда берет начало и аскеза Жюльетты,
стремящейся стать изобретательной в делах либертинажа. Она советует своей
ученице соблюдать целомудрие в течение двух недель, мечтая в одиночестве в
тиши и темноте. «Вспоминайте там о том, чего вы в эти дни лишились; предай-
тесь, бездумно и нежно, легкой поллюции [...] Предоставьте далее вашему во-
ображению свободу представить себе, одно за другим (градациями), различные
виды заблуждений; пройдите их мысленно во всех деталях; произведите им
последовательный смотр»9?. Градация вписывается здесь в логику чрезмерно-
сти и становится нарушением, трансгрессией. Нуарсей объясняет Жюльетте,
что природа подмешала «малыми порциями» (par gradation) «удовольствие ко
всем возможным преступлениям»98. В основе «Ста двадцати дней Содома» ле-
жит та же риторическая и эротическая градация, что и в основе «Софы» или
«Куклы», с той только разницей, что ценности оказываются здесь переверну-
тыми. Хозяева Силлинга хотят дать отчет обо всех чрезмерностях, «проанали-
зировать их, углубить, детализировать, внести иерархию (graduer)»^.
62

Глава ГУ. Искусство градации
Два возможных понимания градации — как качественной утонченности
или же количественного излишества — могут быть проиллюстрированы на
примере «Поднятой завесы» («Le Rideau leve») Мирабо. Отец повествователь-
ницы руководит ее первым эротическим опытом. Он приглашает в маленький
домик двух своих молодых соседей, Розу и ее брата Верноля. Последний, в
которого героиня влюблена, уже находится «на полпути к распутству». Он не
в состоянии владеть своим желанием и предвосхищать то, что может доста-
вить удовольствие его партнерше. «Он сам уже не знал, что делал: моему отцу
пришлось определить последовательность» (calcukr la gradation)100. Кадрилью
юных либертенов таким образом мудро управляет отец, который умело под-
готавливает этапы и умножает промежуточные сцены, предшествующие фи-
нальному соитию. Однако Роза и ее брат не хотят в дальнейшем идти по пути
этих утонченных удовольствий. Со временем они погружаются в беспутство
(старик). Роза соглашается последовать за Вернолем и четырьмя его школьны-
ми товарищами, которых они встречают. Вскоре она соглашается и на боль-
шее; и поскольку молодые люди пускаются в игры подростков — тот, кто «во-
оружен наилучшим и кто вооружен наиплачевнейшим образом», должны
оплатить обед — она берет на себя роль судии, измеряя соответственно раз-
мер их детородных органов. Затем она «отдается им, в соответствии с града-
цией, которую сама и установила»101. Эти чисто приапические затеи сводят
градацию к генитальной и арифметической карикатуре. Роза и Верноль оказы-
ваются наказанными тем, чем они грешили; охваченные вскоре болезнью, они
вызывают лишь неприязнь. Что касается Лоры и ее отца, то эти герои, напро-
тив, умеют показать себя даже «более нежными, более сладострастными и утон-
ченными, чем страстными»102. Утонченность определяется тем самым по кон-
трасту с механическим количественным увеличением удовольствия. Градация
тяготеет к бесконечному разграничению, а не к складыванию.
В то время как разврат Фенимы носит характер утонченный, разврат
Жюльетты, альтруистичный и великодушный, равно как и разврат либерте-
нов Силлинга, оказывается жестоким, эгоистичным, преступным. Один ведет
к сладострастию, другой смешивает «малое умирание» с большим. Обращение
к мечте, способной подпитывать реальность, сосредоточенность на своем «я»,
которое вскоре раскроется и станет навязывать свою волю другим, объединя-
ют, однако, Сада и Кребийона. Это можно было бы назвать Зеноновым пара-
доксом наслаждения: нетерпеливый любовник Ахилл никогда не догонит чере-
паху, чья неспешность иллюстрирует смысл детали и потребность в градации.

Глава V
БЛЕСК РОСКОШИ
Мила мне роскошь, нега, радость,
Искусств разнообразных сладость,
Вкус, украшенья, чистота, —
провозглашает Вольтер в 1736 г. в своей поэме «Светский человек» («Le
Mondain»)103*. Чтобы оценить всю степень провокации, надо вспомнить оп-
ределение изнеженности (mollesse), которое кавалер де Жокур дает в «Энцик-
лопедии» и которое превращается под его пером в нравоучительную тираду:
«Дитя утонченной, расслабленной жизни, изнеженность есть также дочь рос-
коши и изобилия; она возникает из ложных потребностей, которые лишь
привычка делает необходимыми. Усиливая связи, что привязывают нас к
жизни, она делает их потерю еще более мучительной. Этот порок, к несчас-
тью, лишь удваивает испытываемые беды, будучи не в состоянии принести
сколь-либо существенных радостей». Безразличный к христианской морали,
которую отвергали также и другие философы-просветители, «светский чело-
век» Вольтера позиционирует себя как либертен и ищет для себя удоволь-
ствий. Он забывает о спасении на небесах, но лишь для того, чтобы лучше
устроиться на земле. Он коллекционирует яства и вина со всех концов света,
стремится удовлетворить все свои пять чувств и наслаждается как дилетант
всеми видами искусства. Физическая любовь, которую он будет искать в сре-
де куртизанок и актрис, неотделима для него от театрализации повседневной
жизни средствами архитектуры, живописи, музыки и прочих разнообразных
художественных ремесел. Подобная реабилитация чувственности не могла не
шокировать защитников традиционной религиозной морали. Год спустя Воль-
тер усиливает атаку в поэме «Защита "Светского человека", или Апология
роскоши», вкладывая в уста «ханжи» («maitre cafard»), «педанта с брыжами,
унылого цензора тех удовольствий, которые ему не ведомы», суровую крити-
ку экономического прогресса:
Предавшись пьяному безумству,
Хвалы вы расточаете искусству
* На русский язык поэма была переведена в 1797 г. Д.О. Барановым (опубл.: Аониды, или Собрание
разных новых стихотворений. Кн. 2. М., 1797. С. XIII—XIV. См. также: Заборов П.Р. Русская лите-
ратура и Вольтер. XVIII — первая треть XIX века. Л., 1978. (Примеч. пер. — Е.Д.)
64

Глава V. Блеск роскоши
И роскоши, кощунственно меняя
На настоящий день услады рая.
За это, сын мой, вашу музу
В аду поджарят, как медузу.
Вольтер тем самым создает карикатуру на критику философии удоволь-
ствия и резюмирует вместе с тем аргументы в пользу экономического развития,
которые в Англии уже в самом начале века представил Бернард де Мандевиль,
а Адам Смит вскоре систематизировал. Он совершает двойное смещение:
нравственных ценностей с небес на землю и социальных — из королевского
двора в культурное пространство города.
Роскошь, которая была предметом дискуссий моралистов XVIII в., остает-
ся предметом дебатов между историками и социологами в XX в. В противо-
вес Максу Веберу, который истоки капитализма искал в протестантской мо-
рали труда и экономии, другой немецкий социолог начала века Вернер
Зомбарт связал капитализм с роскошью и сластолюбием, аристократической
страстью к потреблению продуктов, вызывающих еще и любовную истому тел.
Согласно его формулировке, роскошь есть «законное дитя незаконной люб-
ви»104. Великие куртизанки, которых содержали известные аристократы, ста-
ли своеобразным ускорителем вращательного механизма моды и всяческой
ремесленной продукции; именно они требовательно внушали аристократии
вкус к утонченному образу жизни. Уход за телом в специально для того пред-
назначенном кабинете, туалетные комнаты (lieux d'aisance) отныне почитаются
неотъемлемыми составляющими светскости; им отводится особое место в
домах и апартаментах.
В свою очередь Норберт Элиас показал, как в придворном обществе клас-
сической эпохи утвердилась модель жизни «напоказ» (ипе vie de paraitre), ког-
да демонстрация себя и внешний блеск стали постепенно заменять честь и
службу. Знатные люди выделялись роскошью, которую постоянно надо было
обновлять и которая затем стала понемногу распространяться и в других клас-
сах населения. Знать оказывается подчинена императиву неограниченных
расходов и трат, а потому постоянно рискует остаться в должниках и разо-
риться. Архивные разыскания Наташи Кокери только подтвердили теорети-
ческие гипотезы социологов о роли аристократических особняков как объек-
та торговли и спекуляции, а также основной движущей силы потребления
предметов роскоши10^.
Элитистское требование благородного происхождения соединяется те-
перь с уважением к состоянию, и функционирование двора оказывается пря-
мо связанным с экономическим развитием. Мода на внешность, выставление
себя напоказ распространяются и за пределом замкнутого круга аристократии
и начинают служить моделью новым классам, пытающимся развить производ-
ство и потребление. Вольтер воспевает общество, в котором роскошь стала
65

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть первая. Модели
условием прогресса и удовольствия, своего рода нравственным принципом.
О воздействии его стихов можно судить по тем подражаниям, которые они
породили, где потребительское исступление соединяется с искушениями ли-
бертинажа. Жозефа Бернара Вольтер называл Милашкой Бернаром (Gentil-
Bernard). Тот был автором «Искусства любви» («Art d'aimer»), поэмы, ставшей
его звездным часом:
Роскошь — источник всех плотских утех,
Щедрой рукой осчастливила всех,
Богиня талантов, искусств и труда,
Она оживляет кругом города.
По океанам ее корабли
Мчатся от Старой до Новой земли,
Чтоб удовольствия люди вкусили
В их ослепительной, радужной силе106.
Роскошь, объясняет Милашка Бернар, располагает к нежности, а богатство
украшает красоту.
Развитие либертинажа в XVIII в. неотделимо от роскошной обстановки,
требующей средств. В рассказах об обольщении, принадлежащих перу Кребий-
она, Дюкло и Ла Морлиера, детально описываются комнаты и мебель, которые
становятся площадкой и предпосылкой любви. Написанный в 1758 г. «Малень-
кий домик» Бастида как никакое другое произведение демонстрирует эту зави-
симость либертинажа от роскоши. Если всякое жилище предполагает хотя бы
минимальную полезность, то маленький домик — это сплошная избыточность.
«Чтобы иметь большой дом, — замечает аббат Куайе, певец торговой аристо-
кратии, — нужно всего лишь тридцать тысяч ливров годового дохода; но для
того, чтобы иметь маленький домик, нужно сто тысяч» 107. Между телом, вну-
шающим вожделение, и предметами, которые его окружают и подчеркивают
его значимость, устанавливается равенство. Само название повести Бастида
делает место действия основным ее героем. Этапы обольщения воспроизво-
дят последовательность знакомства с домом и окружающим его садом. Фор-
мы, цвета, материалы, использованные в убранстве, — все это вызывает в ге-
роине состояние, которое Вольтер на своем классическом языке называл
изнеженностью (mollesse). Они пробуждают желание, сополагая между собой
завиток колонны — и мужскую ласку, фарфор — и нежный эпидермис, мифо-
логию — и настоящее время. «Убранство этой залы было настолько чувствен-
ным, что невольная нежность охватывала в ней, частично переносясь при том
на хозяина, ее обладателя»108. Взаимоотражение хозяина и гостя, места дей-
ствия и персонажей - все эти эффекты использует в своей повести «Без зав-
трашнего дня» также и Виван Денон. В самый разгар действия повествователь
неожиданно признается: «Предметом моего желания была уже более не гос-
пожа де Т... меня интересовал кабинет»1^. Риторика описания скрывает оче-
66

Глава V. Блеск роскоши
видное, но ставшее весьма пространным любовное признание; она входит в
подробности, расписывает мебель, механизмы, освещение, запахи.
В конце века Саду удается еще раз зафиксировать ту связь, что существует
между либертинажем, роскошью и элитарностью. «Сластолюбие, дитя роско-
ши и врожденного чувства превосходства, может быть описано лишь челове-
ком определенной закалки [...] тем, кто, будучи обласкан природой, становит-
ся вслед за тем счастливым обладателем богатого состояния, дабы самому
испытать то, что опишет его сладострастная кисть»110. В романе «История
Жюльетты» эту сентенцию изрекает сама героиня в тот момент, когда разгля-
дывает библиотеку распутного монаха-кармелита Клода и резко критикует
авторов порнографических романов. «Презренные маленькие книжечки,
написанные в кафе или борделях» осуждаются ею как вульгарные средства
заработка, способ существования авторов, что не имеют в кармане ни одно-
го су, а также трусливых имитаторов. Настоящий же порнограф, способный
на всяческие новшества и не связанный при этом ни предрассудками, ни эко-
номическими соображениями, должен принадлежать к либертинской и соци-
альной элите. «История Дона Шалопута, привратника картезианской обите-
ли», «Дамская академия», «Воспитание Лоры» также вызывают приговор
героини, хотя и чуть менее резкий — как в целом благоразумные романы, ав-
торы которых не посмели пойти до конца. Даже роман «Тереза-философ»
представляется ей «скомпрометированным» некоторым малодушием. Подоб-
ными суждениями, явно выражающими авторскую точку зрения, обедневший
вследствие семейных неурядиц и собственного распутства маркиз, оконча-
тельно затем разоренный революцией и собственным разводом, словно пы-
тался изгнать из себя злых духов и одновременно «выдвинуться в чин». Все
это тем более характеризует амбиции либертена, в основе которых — приви-
легии дореволюционной Франции, а также свойственный ему самому элитизм
потребления.
Изменения, последовательно вносимые Садом в редакции романа «Жюс-
тина, или Злоключения добродетели», подкрепляют суждения Жюльетты.
Приключения несчастной сироты начинаются с бессмысленного визита к
господину Дюбуру, «одному из самых богатых откупщиков Парижа», затем
устройства на работу в качестве служанки к господину Дюарпену, старому
ростовщику с улицы Кинкампуа, который не перестает стенать, глядя на рас-
тущую роскошь Парижа, и чья скаредность поистине граничит с гнусностью.
Обращаясь к своим слушателям, Жюстина начинает свой рассказ с удивитель-
ной свободой суждения и чувством превосходства, словно она — благородная
девица: «...я вас развеселю рассказом о всех проявлениях жадности, свиде-
тельницей которых я стала в этом доме»111. Рукопись романа несет следы
правки и набросков его возможного продолжения. Маргиналии свидетель-
ствуют о том, что автор предполагал изменить в том числе статус и характер
скупца. «Дюарпен, преуспев в деле с фальшивыми ассигнациями, в ходе ко-
67

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть первая. Модели
торого он разорил три или четыре семьи и заработал более двух миллионов,
оказался в Англии. Забыв о своей скаредности, он вел там, как говорят, коро-
левский образ жизни»112. Редакция «Жюстины» 1791 г- уже не предполагает
изменений в его характере, а в «Новой Жюстине» Дюарпен и вовсе исчеза-
ет. Резкий переход от жадности, выказываемой им в Париже, к пышным
празднествам, устраиваемым им в Лондоне, был лишен правдоподобия, а ис-
тория с фальшивыми ассигнациями почти повторяла эпизод с фальшивомо-
нетчиком в конце романа. Скопидом и к тому же не имеющий особых сексу-
альных пристрастий, персонаж Дюарпена не имел «той закваски», которая
должна была, по мнению Сада, характеризовать либертинаж. Он не был дос-
тоин роли преследователя несчастной жертвы. В «Новой Жюстине» вместо
него появляется госпожа Дельмонс: «Слуги, выезд, лошади, самая что ни на
есть богатая мебель вскоре дали понять Жюстине, что она находится в доме
одной из самых роскошных женщин Парижа». Только такая женщина может
быть изображена и как одна из самых развратных. В соответствии с той же
логикой Роден, другой персонаж из романа «Жюстина, или Злоключения доб-
родетели», превращается в дальнейшем из простого хирурга и учителя в бо-
гатого дилетанта, «очень сильно возвысившегося над своим положением» и
практикующего «хирургию из прихоти», а «преподавание [просвещение] — из
соображений сладострастия»113.
Рассказ Жюстины давал панораму французского общества — от воровской
шайки к банде фальшивомонетчиков, от талантливой буржуазии к феодаль-
ной аристократии, от черного духовенства к епископату. Эволюция замысла
Сада от романа «Жюстина, или Злоключения добродетели» к «Новой Жюс-
тине» и, в особенности, его обращение к «Истории Жюльетты» перемещают
интригу в правящую среду высшей аристократии даже в большей степени, чем
в «Ста двадцати днях Содома», где были выведены представители аристокра-
тической квадриги: военные, духовенство, гражданская и финансовая арис-
тократия, объединенные пристрастием к роскоши и разврату. Жюльетта
быстро покидает заведение мадам Дювержье, чтобы стать содержанкой Сент-
Фонда и Нуарсея, сменяющих друг друга во главе правительства, и попасть
тем самым во властные круги. Во время своего пребывания в Италии она
обосновывается в разных городах, открывает в каждом из них свое дело: то
как держательница игорного дома, то как высокопоставленная сводня; одна-
ко единственной ее целью остается познакомиться с принцем или другим
местным монархом. Среди них — король Пьемонта и Сардинии, герцог Лео-
польд Тосканский, Пий VI, Фердинанд Неаполитанский, венецианские пат-
риции. Так же, как и в истории Жерома, инкорпорированной в «Новую
Жюстину» и позволяющей узнать обычаи прусского двора, в рассказе Бризам-
Тестам из «Истории Жюльетты» предстают дворы северных столиц: Гааги,
Стокгольма, Санкт-Петербурга. Подобные «связи» обеспечивают преступно-
му либертинажу спокойную безнаказанность и практически неисчерпаемые
68

Глава V. Блеск роскоши
финансовые и человеческие ресурсы. Подобно тому, как философы-просве-
тители становятся воспитателями принцев, понимая прогресс как всеобщую
реформу, Жюльетта дает советы монархам в делах либертинажа, в таких же
универсальных терминах осмысляя порок.
Связь, которую маркиз де Сад устанавливает между роскошью и преступ-
ным либертинажем, парадоксальным образом объединяет вольтеровское
оправдание удовольствия и роскоши — и их традиционное осуждение как ве-
дущих к пороку и преступлениям. Эротизация мира предполагает не только
все возрастающее количество тел, которыми можно обладать, не только зна-
чительный рост трансгрессий, но также и увеличение количества сопровож-
дающих оргии предметов, обилие новых идей, декоративную насыщенность
пространства. Грандиозная оргия, которую в романе «Новая Жюстина» Жер-
нанд устраивает в своем замке, начинается с описания салона, являющегося
не только местом ее проведения, но и одним из обязательных условий всякой
оргии. Его пространство эротизировано, оно находится в ожидании тел, оно
призывает к удовольствиям и сопровождает наслаждения. Пол салона полно-
стью сокрыт под огромной кроватью, зеркальные стены отражают сплетен-
ные тела, умножая их до бесконечности. «С самого утра старухи уже приго-
товили самый прекрасный салон из всех, имевшихся в замке; на паркет вместо
ковра был постелен огромный стеганый матрац шести дюймов толщиной, на
котором оказалось две или три дюжины клетчатых подушек. В глубине ком-
наты поместилась широкая оттоманка; вокруг нее было столько зеркал, что
сцены, которые должны были произойти в этом роскошном месте, с неизбеж-
ностью множились в тысячах отражений»114. Подготовка места оргии предста-
ет вначале как дело старых служанок, затем действующие лица становятся
менее отчетливыми, лишь косвенно обозначенными («на паркет [...] был
постелен»), наконец, сами предметы, казалось бы, берут на себя инициативу
инсталляции («на котором оказалось две или три дюжины клетчатых поду-
шек»). Как и в «Маленьком домике», декор становится действующим лицом,
роскошь вызывает сладострастие.
Эротическое насыщение места требует также набора аксессуаров: столы
из эбенового дерева и порфира и есть та «мебель, которая необходима для
либертинажа и проявления жестокости» (начиная с использования искусст-
венного пениса, так называемого годемиша, и вплоть до применения инстру-
ментов пыток), а также огромный буфет, на котором расставлены «самые
сочные и самые деликатесные блюда». Никакое экономическое или социаль-
ное ограничение не должно препятствовать либертинажу, который опроки-
дывает все нравственные и даже просто физические нормы. «Графины из
горного хрусталя, смешиваясь с саксонским и японским фарфором, на кото-
рый были выложены все эти блюда, с избытком содержали в себе самые изыс-
канные вина». Ценные материалы подчеркивают качество еды и вина, в то
время как их дорогостоящая хрупкость оттеняет неистовство забав, которые
69

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть первая. Модели
должны последовать за ними. Весь мир оказывается вовлечен в действо. В «Свет-
ском человеке» упоминались корабли, что отправлялись из Техаса, Лондона,
Бордо, «обмен удачливый свершая / Богатства новые искать, / Что в недрах
Ганг своих скрывает». Так устанавливалась эквивалентность между содержа-
щим и содержимым, роскошным декором и сладострастными помыслами
либертена, обилием благ и обилием тел, разнообразием товаров, прибывших
со всех концов земли, и полиморфной извращенностью сексуальных практик.
«Обилие роз, гвоздик, сирени, жасмина, ландышей и других еще более изыс-
канных цветов» завершает декор, усиливая впечатление тем более пышного
расточительства, что речь здесь идет о предметах эфемерных, добавляет к
удовольствиям любви и пищи еще и удовольствия зрения и обоняния. Так же,
как мальчики и девочки для оргии набираются со всех концов страны, так и
цветы привозят из различных климатических зон: все это дает либертену
ощущение, что все сокровища мира сконцентрированы вокруг него. Ни одна
возможность наслаждения не должна от него ускользнуть. Цветы, излюблен-
ный атрибут любовной лирики и эмблема идеализма, служат здесь лишь со-
провождением физических утех.
Когда Сент-Фонд поручает Жюльетте организацию роскошных увесели-
тельных прогулок, одновременно являющихся мизансценированием смерти,
она тщательно выбирает самые пышные и роскошные пейзажи.
Сады также оказываются объектом пристального внимания, в неменьшей
степени, чем внутренние покои, и мизансценирование прибегает к машине-
рии, превращающей оргию в большой спектакль. «Был восхитительный ве-
чер; мы сидели все трое в зарослях из сирени и роз, освещенных магическим
светом»1'5. Эта сказочность проистекает от удовлетворения всех наших
чувств, роскоши (тарелки японского фарфора, приборы из золота), мгновен-
ной доступности всех блюд и вин, что выражается в том числе формой воз-
вратных глаголов («все течет, все подается в обилии»), и даже появления
жертв и палачей, доставляемых на сцену средствами оперной машинерии.
В «Маленьком домике» ресурсы машинерии использовались, чтобы переме-
щать «летающий стол» между невидимой кухней и столовой, где героям не
должен был мешать ни один посторонний; в таинственном кабинете повес-
ти «Без завтрашнего дня» какая-то пружина (механизм) подталкивает любов-
ников в искусственный грот116. Механизм этот устраняет психологические ко-
лебания, уменьшает время ожидания, немедленно удовлетворяя желание. Он
стирает границу между возможным и невозможным. В то время как зеркало
увеличивает размеры и множит ракурсы оргии, машинерия обеспечивает ее
концентрированность и ускоряет ритм.
Аналогичный «летающий стол» обнаруживает в Риме Жюльетта среди
либертинажных изобретений кардинала де Берни. «Пятьдесят самых краси-
вых куртизанок Рима были спрятаны под массой цветов, так что сквозь рас-
тительность проступали лишь задние части их тел». Тело таким образом ока-
70

Глава V. Блеск роскоши
зывается разделено; видимой остается лишь самая эрогенная часть, наиболее
притягивающая и остающаяся изолированной. Бедра становятся таким обра-
зом чисто эстетическим, чувственным объектом, точно так же, как ужин сер-
вируется сегментированным на отдельные блюда. «Механизм позволял варь-
ировать блюда: в момент, когда он запускался, перед гостями оставался лишь
венчик приборов, центральный же круг опускался и возвращался только бу-
дучи нагруженным шестью золотыми гондолами с наиболее изысканными и
утонченными блюдами»117. Десерт появляется в лодках из зеленого фарфора
и золота. Вина подают обнаженные юные мальчики и девочки. Роскошь ма-
шинерии стоит затрат на содержание полусотни куртизанок. Работа гастро-
номов и художников, искусно сервирующих блюда, остается такой же сокры-
той, как и остальные части тела куртизанок или же душевное состояние
маленьких жертв. Самые ценные предметы, самые прекрасные и самые све-
жие тела, — все это рискует быть потребленным и поблекнуть, как цветы или
как блюда, поданные на ужин, половина из которых затем пропадает, остав-
ляя после себя «отходы», месиво, неразбериху. Изобилие и богатство вызы-
вают и предупреждают желание, они наполняют время и пространство эро-
тическими знаками. Пятьдесят куртизанок, маленькие мальчики и девочки
олицетворяют в этом пространстве тело, готовое немедленно отдаться, тог-
да как машинерия обеспечивает готовность блюд во времени.
Оттоманка, изобретенная принцем де Франкавилем, завершает это слия-
ние тела и машины. Все, что не есть тело либертена, сводится к механиче-
скому состоянию, полной управляемости, маневрируемости и контролю. Ли-
бертинка ложится на ложе, два детородных органа оказываются у нее в руках,
«остальная часть их тел, спрятанная под черной драпировкой, остается не
видна. Искусно расположенные опускающиеся и поднимающиеся трапы под-
держивали женские тела таким образом, что после извержения семени они
тут же исчезали и на их месте немедленно появлялись новые. Еще более изощ-
ренный механизм находился на уровне бедер. Садясь на ту часть оттоманки,
которая была для нее предназначена, женщина опускалась, так сказать, сама
того не ведая, на мягкий и гибкий годемиш, который посредством пружины
не прекращая шлифовал ее изнутри, выбрасывая ей в вагину каждые четверть
часа горячий и вязкий раствор...»118. Разница между естественным мужским
членом, который постоянно заменяется на новый, и искусственным фаллосом
(годемишем), находящимся в постоянной готовности, стирается. Всякая фи-
зическая граница удовольствия оказывается устранена. Либертинка может
наслаждаться тем, что она низводит человека до состояния машины и выры-
вается тем самым за пределы органической реальности. Однако эффектив-
ность и утилитарное совершенство оказываются еще недостаточными. Меха-
ническая оттоманка должна быть покрыта черным и розовым атласом и
помещена в ротонду, находящуюся в самом центре освещенного иллюмина-
цией парка, колонны которой украшены гирляндами из мирт и сирени. И все
71

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть первая. Модели
это сопровождается звуками самой восхитительной музыки. Машина, меха-
низм, как и любой технический изыск, становятся роскошью, доступной лишь
узкому слою элиты.
Каждому этапу итальянского путешествия Жюльетты соответствует одно
и то же сочетание пышности и чувственного совершенства. Редкие виды де-
ревьев, удобная мебель, обилие цветов — все это каждый раз появляется, что-
бы ввести сексуальное удовольствие и преступную безнаказанность в число
тех привилегий, которыми пользуются высшая аристократия и правящая
верхушка. Либертен отличается своей способностью бросать деньги на ветер,
мыслить себя вне закона. Его «потребление тел» вписывается в более общую
потребность расходов, излишеств и отходов. Честь, девственность, страдания
и даже жизнь жертв оказываются в такой же мере в его полном распоряже-
нии, как и изобилие еды и роскошь мест проживания. Действие романа «Сто
двадцать дней Содома» происходит в течение четырех самых холодных меся-
цев в году, чтобы наиболее разительным стал их контраст с теплом салонов
и спален. Жюльетта и ее компаньонки питают слабость к внутренним поко-
ям и садам, роскошь которых должна быть неслыханной, дабы внушить идею
абсолютной свободы.
Подобный же декор мы находим и в современных де Саду романах Андреа
де Нерсья. В «Афродитах» и «Дьяволе во плоти» проповедующие гедонизм
франкмасоны окружают себя роскошью, которая становится контрреволюци-
онной; их требования привилегий в области секса полемично направлены
против нового требования равенства и братства и нового представления о
добродетели. Составляющие описанных Нерсья оргий оказываются теми же,
что и у Сада, вплоть до пристрастия к жестокости. В «Дьяволе во плоти»,
например, читатель попадает в огромный салон, единственной мебелью ко-
торого является гигантское канапе и «немыслимое количество подушек,
разбросанных по роскошному ковру», а также зеркала, умножающие предме-
ты, которые в них отражаются. Читатель обнаруживает затем два кабинета:
в одном собраны все аксессуары, необходимые для туалета, в другом — все
известные возбуждающие средства: «янтарные конфетки, неаполитанские
diaboleni и другие возбудители с фабрики Пафоса»11^ Уже одно их лицезрение
обещает удовольствие.
Считается, что «возбудители с фабрики Пафоса» делают безграничными
физические возможности, а законы тайного общества упраздняют соци-
альную иерархию, навязанную Историей. В этом смысле «Афродиты, или
Приапические фрагменты, служащие материалом для истории удовольствия»
(1793) Нерсья продолжают традиции аристократического либертинажа: рос-
кошь в этом сокрытом от чужих глаз пространстве предстает как опознава-
тельный знак и одновременно необходимое условие.
В наши дни эта традиция предстает уже в виде фантазма. Большинство
героев современной эротической литературы любят носить дворянский ти-
72

Глава V. Блеск роскоши
тул и считают необходимым жить в роскоши, вне зависимости от того, какую
точку зрения принимает повествование: выступает ли оно в защиту привиле-
гий или же, наоборот, настроено критически в отношении аристократиче-
ского и буржуазного декаданса. В любом случае праздность и высокие дохо-
ды подобных персонажей толкают их на поиски любовных приключений.
Так, героем «Одиннадцати тысяч розог» оказывается румынский принц; ге-
роем «Англичанина в закрытом замке» — лорд*. Частный особняк в «Истории
д'О»** и покои, куда приводят героиню, самолеты и экзотические места оби-
тания Эммануэль есть также отсылка к скромному обаянию крупной буржуазии,
которая сумела увековечить аристократические привилегии. От дворянства
Старого режима до финансовой буржуазии сегодняшнего дня, от феодализма
до колониализма фантазм господства над другим может облекаться в различ-
ные одежды, но читатель эротических вымыслов самоотождествляется все-
гда с тем, кто может насаждать свое желание. Обычная покупка книги (или
фильма, или кассеты) дает право принимать себя за того, кто может завое-
вывать тела и сознание, обладать пространствами и людьми, созданными во-
ображением.
Роскошь есть само воплощение идеи потребления, знак тождества, постав-
ленный между быть и иметь, превращение тела в декор. Современная рекла-
ма беспрестанно играет этим смещением продукта в сторону его чувственно-
го потребления, скольжением удовольствия от предмета к удовольствию от
живых существ. Потребитель в определенном смысле вынужден быть либерте-
ном, возобновляя постоянно и свои покупки, и свои победы. Но литератур-
ное и фантасмагорическое качество произведений, как это объяснял уже ра-
зорившийся Сад устами своей скандально обогатившейся героини, зависит
от возможности перейти от социальной и сексуальной реальности господ-
ства к метафорическому овладению желанием посредством письма (или же
образа). Роскошь означает способность эротизировать предметы; роль эро-
тической литературы в ее лучших проявлениях состоит в том, чтобы сек-
суально насытить пространство и время. Вопрос можно сформулировать
следующим образом: что именно в данной метафоре относится к воспро-
изведению, увековечиванию социального насилия, а что в ней способно его
вытеснить, ниспровергнуть, изменить? Что в литературном вымысле отно-
сится к сфере фрустрации или же компенсации, а что приумножает возмож-
ности существования?
* Имеются в виду эротические романы Гийома Аполлинера «Les Qnze Mille Verges ou les Amours d'un
hospodar» (1907, опубликован под инициалами Г.А.) и Пьера де Мандьярга «L'Anglais decrit dans le
chateau ferm6» (1953). (Примеч. пер. — Е.Д.)
Порнографический роман интеллектуалки Доминик Ори, переводчицы Фицджеральда, сотруд-
ничавшей в «Нувель ревю франсез», которая опубликовала его в 1954 г. под псевдонимом Полины
Реаж. (Примеч. пер. — Е.Д.)
73

т
Бог Приап. Эротические статуэтки
из собрания Национального археологического музея Неаполя
L

Часть вторая
УДОВОЛЬСТВИЯ

Перенос мощей Вольтера в Пантеон. Гравюра

Глава VI
МЕСТО ДЕЙСТВИЯ И ДЕКОРАЦИИ
Нивилизация придворного общества, проанализированная Норбертом
Элиасом, в условиях которой воин становится придворным, транс-
формирует авантюрный роман в роман аналитический. Под влияни-
иса абсолютной монархии аналитический роман, в свою очередь,
трансформируется в роман либертинажа. Следствием первого из этих двух
изменений был переход от открытого пространства рыцарского романа к
светской закрытости. Авантюра интериоризируется и становится личным
дискурсом, внутренним противоборством личности. В результате второго
изменения выделились места пребывания аристократа, различные по своему
назначению: особняк в центре города, где он мог принимать открыто, и «ма-
ленький домик», чтобы скрывать от любопытных глаз свои похождения, а в
особняке появились салоны, предназначенные для официальных приемов, и
кабинеты, ограждавшие личное пространство120.
Маленький домик и будуар
Маленький домик (petite maisori) — характерная реалия либертинажа XVIII в.
«Обычай содержать частные дома, обычно именуемые маленькими домиками,
был введен в Париже любовниками, вынужденными соблюдать осторожность
и хранить тайну встреч, а также теми, кто желал иметь прибежище для уве-
селений и оргий, боясь устраивать их в публичных домах и домах свиданий
и стыдясь их в собственном доме»121. Это свидетельство из романа Шарля
Дюкло «Исповедь графа де ***» полностью соответствует архивным докумен-
там — полицейским реестрам, куда заносились адреса всех подобных приютов
либертинажа, располагавшихся в парижских предместьях: в первую очередь
в районе Монмартра и у заставы Бланш (нынешний квартал Пигаль), где их
было особенно много, затем на востоке — в Берси и в Сен-Антуанском пред-
местье, на юге — в предместье Сен-Жак и рядом с современной улицой Вожи-
рар, и на западе — у заставы Руль, в Шайо и Пасси. Каждый вельможа считал
своим долгом иметь дом для малопристойных забав; здесь селилась содержан-
ка — актриса или иная постоянная любовница, устраивались оргии с девица-
ми, которых поставляли сводники. Существует составленный полицейскими
надзирателями «Реестр маленьких домиков, расположенных в окрестностях
Парижа, с указанием их содержателей и обитателей» (рукопись реестра
хранится в архиве Бастилии, в Библиотеке Арсенала).
77

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
Само обозначение «маленький домик» обыгрывает небольшие размеры
строения, как правило, в один этаж, состоящего из нескольких комнат, а так-
же отсылает к названию парижской лечебницы для умалишенных. Существо-
вало и второе обозначение для подобных домов: folies (букв.: безумства), так
как стоили они «безумно» дорого и существовали для «безумств». На их обус-
тройство тратились целые состояния; в результате то, что изначально скры-
валось, превратилось в демонстрацию богатства. Дюкло отмечает эту переме-
ну: «Сначала их [маленькие домики] имели, чтоб скрывать свои дела от
посторонних; но уже вскоре многие стали обустраивать их только для того,
чтобы придать себе вес вымышленными похождениями. И поскольку малень-
кими домиками могли владеть только люди высокого звания, многие стали для
вида их снимать [...]. Ныне маленький домик служит многим для ложной ви-
димости, туда едут, чтобы думали, что ищут там удовольствия, а сами втайне
ото всех скучают так же, как скучали бы оставшись дома, только заплатив при
этом несколько дороже»122.
Таким образом, маленькие домики были интегрированы в цикл светской
жизни аристократа и стали литературной темой. Под названием (или с под-
заголовком) «Маленький домик» в 1741 г- была поставлена трехактная коме-
дия Эно, в 1756 г- издана повесть Бастида, в 1789 г- Мерар де Сен-Жюст со-
чинил двухактную пьесу-поговорку, а в 1802 г. виконт де Сегюр написал
одноименный рассказ*. Это потайное место становится местом действия драм
или романов; здесь пересекаются сюжетные линии, сталкиваются мужья и
жены, любовники и любовницы и все те, кто не должен был бы там оказать-
ся. Сегюр напоминает историю происхождения маленького домика: «Эти за-
гадочные места располагались в отдаленных предместьях. Дамы садились в
серые кареты, простые, не привлекающие внимания экипажи. Тайно приез-
жали в маленькие домики, принадлежавшие их любовникам. Там всякая стыд-
ливость была забыта, распущенность брала верх над чувственностью, но те же
посетительницы, выходя из этого вертепа, принимали церемонный и даже
неприступный вид, приличествующий морали времени» 12з. Упразднение ма-
леньких домиков, которое, как когда-то и лицемерие Ларошфуко, было данью,
принесенной пороком добродетели, знаменовало скорее утрату благопри-
стойности и нравственного чувства.
Ритм светской жизни задавался оппозицией между парижскими сезонами
и отъездом в провинцию, в родовое поместье. В течение недели монотон-
ность существования нарушалась переездами из особняка в маленький домик
или множество маленьких домиков, если речь шла о богатых либертенах.
Четверо распутников, героев романа маркиза де Сада «Сто двадцать дней
Содома», устраивают «регулярно по четыре ужина в неделю в четырех разных
* Речь идет о пьесах «La petite maison» Шарля-Жана-Франсуа Эно (Henault) и «L'esprit des moeurs au
XVIIIe siecle, ou La petite maison» («Нравы XVIII века, или Маленький домик») Симон-Пьера Ме-
рара де Сен-Жюст. (Примеч. пер. — Е.Д.)
78

Глава VI. Место действия и декорации
загородных домах, расположенных на четырех окраинах Парижа». В течение
каждого вечера они предаются одному определенному виду удовольствий: с
мужчинами, дамами света, падшими женщинами и девственницами. В рома-
не «Алина и Валькур» (i795)' одном из тех своих произведений, авторство
которых Сад не отрицал и под которым поставил свое имя, число либертенов
и посещаемых домов сократилось до двух. Один из них расположен «у заставы
Гобеленов», другой — «неподалеку от Монмартра»124. Но в основе романа — тот
же фантазм: топология либертинажа, которая проецирует набор различных
извращений на географическое пространство Парижа.
Восприимчивый к настроениям эпохи Ретиф де ла Бретонн обуржуазил
этот фантазм, изобразив в «Парижских ночах» четверых парижан, переезжа-
ющих из одного дома в другой: «Есть в наши дни в Париже общество четве-
рых мужчин из разных кварталов, один из них живет в предместье Сент-Оно-
ре, другой в предместье Сен-Марсель возле новых бульваров, которые еще
только в проекте, третий — в Сент-Антуанском предместье, рядом с улицей
Рокетт, и, наконец, четвертый — рядом с улицей Куртий»12^, то есть на запа-
де, юге, востоке и севере Парижа. Постоянная смена любовных впечатлений
либертена, которые ранее разворачивались во времени, теперь перемещает-
ся в область пространства. В результате создается новая топология, состав-
ленная из стандартных определений, которые совершающий образовательное
путешествие либертен дает представительницам различных национальностей:
кокетливая француженка, сентиментальная англичанка, страстная итальянка,
ревнивая испанка и т.д.
Если маленький домик фокусирует на себе часть фантазий либертена, то
пышные особняки аристократии в центре столицы по-прежнему сохраняют
свой «галантный ресурс». Салон служит для утверждения социального стату-
са его хозяина, а в конце анфилады комнат или в укромном углу покоев оби-
тателей особняка находится «дальний кабинет» или будуар, обустроенный так,
чтобы будить желания. В парадной гостиной сама мебель как бы учреждает
иерархию и устанавливает табель о рангах, большие живописные полотна
рассказывают историю семьи и династии, блеск люстр, глубина зеркал в тя-
желых рамах — все служит демонстрации роскоши. В будуаре мебель распола-
гает к интимному общению, миниатюры на стенах изображают фривольные
сцены, полумрак формирует пространство неопределенности и вседозволен-
ности, зеркала множат и изменяют углы зрения, реальность прячется в сопря-
жении перспектив.
В романе Кребийона «Софа» (i742) повествование ведется от имени воло-
киты, превращенного в софу. Его поместили «в кабинет, расположенный
поодаль от остальных комнат»126: «Попав в кабинет и разглядев обстановку,
я усомнился в том, что эта комната служит лишь для серьезных досугов. Не
то чтобы убранство было слишком роскошным или вычурным, нет, на первый
взгляд все выглядело скорее благопристойно, чем кокетливо. Но, приглядев-
шись, можно было заметить некоторое несоответствие удобной мебели, утва-
79

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
ри, отдельных мелочей, о которых не помышляет аскет и которыми он вряд
ли умеет пользоваться, строгим жизненным принципам»12?.
Аристократическое пространство ориентировано на две модели: светское
общение и уединение, контакты в обществе и диалог с Богом. В реальности
же оно делится на публичное пространство для исполнения светских обязан-
ностей и частное, которое используется для обольщения. Две библиотеки Фа-
тимы построены по этой модели: одна, официальная, состоит из морализа-
торских книг, которые демонстрируются на первом плане; в другой собраны
спрятанные тщательным образом фривольные романы. Одна служит ширмой
для другой, так же как ритуальное исполнение светских обязанностей и со-
блюдение приличий скрывают обольщения и соития. Смысл уединения, ухо-
да из светского пространства изменился: если раньше в уединении расстава-
лись с иллюзиями века, то теперь отдаются чувственным удовольствиям и
тешат тщеславие. Место уединения называется будуаром и имеет внутри про-
странства особняка ту же функцию, что и маленький домик вне его. Дюкло в
романе «Ангола» саркастически поясняет: «Именно здесь под предлогом уеди-
нения они [эти святоши] вольны делать, не слишком заботясь о предосторож-
ностях, все то, что публика, такая скрытная, когда дело заходит о ней самой,
не прощает дамам света»128.
Л а Морлиер выстраивает длинные описания, подробно обрисовывает ин-
терьеры. Создается впечатление, что аналитический роман потерял интерес
к анатомии сердца и занялся переписью предметов. Существенным для харак-
теристики персонажей становится не прошлое их семьи и не определяющие
их исторические и социальные модели, а расстановка мебели и сама матери-
альность пространства. Мебель выглядит все более миниатюрной и превраща-
ется в безделушки, а чувства распадаются на сиюминутные ощущения. «[...] они
прошли в кабинет, располагавшийся в самом дальнем конце покоев, обстанов-
ка которого побуждала к сладострастию более, чем все, что принц видел до сих
пор. Стены были увешаны зеркалами и совершенными в своей выразительно-
сти панно, изображавшими галантные приключения: нигде нельзя было уви-
деть сколь-либо благопристойных картин — строгость, даже в живописи, была
в немилости в этой обители удовольствия. Все здесь дышало торжествующей
любовью: в нише, точно алтарь наслаждения, располагалась кушетка с розовой
с серебром обивкой из дамаста, она была отгорожена огромной ширмой. Осталь-
ная обстановка вполне ей соответствовала: консоли и угловые рельефы из
яшмы; заставленные редчайшим фарфором комоды и секретеры из Китая; ка-
мин с причудливыми фарфоровыми статуэтками в современном гротесковом
стиле; резные экраны, созданные рукой Зобеиды* и самых искусных мастеров
двора; свечи, размещенные за шторами из зеленой тафты и создающие полу-
мрак, изобретенный, кажется, только для того, чтобы освещать любовные за-
теи и прикрывать отступления от добродетели»1!^.
* Героиня романа Ла Морлиера «Анголй». (Примеч. пер. — Е.Д.)
80

Глава VI. Место действия и декорации
Кабинет распадается на части — ниши, углы и закоулки. Ширма может быть
названа огромной, потому что ничего действительно большого в кабинете нет.
Прилагательное выделено курсивом; это означает, что оно относится к жар-
гону и произнесено с акцентом, характерным для жеманницы (petite-maitresse),
хозяйки здешних мест. Ширма отгораживает пространство комнаты внутри
комнаты; внутри кабинета помещены китайские секретеры (cabinets); внутри
секретеров — отделения, ящики и ящички. Образуется пространство, органи-
зованное по принципу матрешки, как картина с перспективой, уходящей в
бесконечность. Стены делятся на части картинами. Ширма, шторы, экраны
дробят пространство, определяют назначение каждого угла, таят в себе не-
ожиданности, прячут, чтобы лучше проявить, скрывают, чтобы обнажить.
Пространство комнаты, гостиной оставляет место для сюрпризов и намеков,
время вытесняется мгновениями и случайностями. Они определяют этот мир
эротики, помещая в него тела и предметы ради того, чтобы потворствовать
вкусам, будить желание, сулить наслаждение. Изящество соседствует здесь с
шутовством, обивка розового шелка с зеленой тафтой, твердость яшмы с хруп-
костью фарфора.
Маршрут любви и раздвоение пространства
Благодаря удаленному местоположению будуара и его обустройству появ-
ляются новые возможности игры с пространством: эротическая прогулка и
дальний план. Иными словами, пространство становится повествованием,
историей обольщения или выявлением второго плана, усиливающимся жела-
нием или углубляющейся перспективой. В романе Ла Морлиера «скрытый от
глаз кабинет» не помог Зобеиде соблазнить повествователя. И только фее
Луминозе удалось лишить его невинности в пространстве «малых покоев».
«Это очаровательное место было предназначено для самых тонких и изыскан-
ных увеселений, в таких местах монархи любят скидывать с себя величие
[...]13°. Описание появляется во времена Людовика XV, который создал для
себя в Версале два жизненных пространства: помимо официальных покоев,
унаследованных от Людовика XIV, он приказал обустроить удобные и уютные
малые покои. Вдали от неизменного церемониала он изменял расположение
комнат для каждой из своих любовниц. Тем самым сокращение размеров
происходило параллельно отмене жестких правил и свидетельствовало о
пристрастии к переменам. Монарх словно хотел освободиться от огромных
размеров и собственного величия. Большие покои были открыты для всего
двора, малые предназначены для нескольких приближенных.
Мы видели, как проход через анфиладу комнат в романе Ла Морлиера
демонстрирует все градации наслаждения и типологию плотских удоволь-
ствий: от кулинарных изысков к музыке и от музыки к любовным забавам.
81

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
Наряду с понятием градации существовало понятие распределения (дистрибуции),
также заимствованное из риторики. В i737—173^ гг- Жак-Франсуа Блондель
издал свое сочинение «О распределении мест увеселения и, в целом, об укра-
шении зданий». Словарь Треву определяет дистрибуцию как «фигуру, которая
выделяет по порядку все основные качества субъекта». А дистрибуцию плана
в архитектуре — как «деление и распределение комнат, образующих план зда-
ния»131. Пространство становится сложной системой, комнаты формируют
совокупность отношений, в которой обольщение становится деталью обще-
го целого.
Эквивалентность пространства и времени обнаруживает себя также и в
истории обольщения светской дамы в романе Клода-Жозефа Дора «Жертво-
приношения любви» (1771)- Герой-повествователь, либертен, рассказывает:
«Она шла за мной под темными сводами длинной галереи (так как свечи были
стыдливо погашены); я, бережно ограждая каждое ее движение, вел ее на
свою половину. Само сладострастие позаботилось о том, чтобы украсить эти
покои. Блеск свечей, многократно отраженный в зеркалах, подбор картин,
приличествующих моменту, все, казалось, приглашало к наслаждению. [...]
Заиграли музыканты. [...] После этой прелюдии снизу поднялся стол с угоще-
нием, осыпанный цветами и освещенный гирляндами»132. Мотив «анфилады»
воспроизводится здесь в форме «темной галереи», передается контрастом
света и тьмы; музыкальные вставки и собственно эротические эпизоды обра-
зуют вынужденные остановки на пути наслаждения.
В «Маленьком домике» Бастида происходит наложение рассказа о посеще-
нии пространства на увлекательную историю обольщения. Повествование в
повести Вивана Денона следует за перемещениями повествователя и его со-
блазнительницы из Парижа в деревню, из замка в сад, из павильона в каби-
нет. Оба рассказа как бы рисуют извилистую, причудливую линию: она на-
правляет читателя внутри этого исследования пространства, которое, по
сути, является анализом сознания. В повествовательном плане канва «Малень-
кого домика» образует трилистник: большая гостиная, спальня, будуар, ку-
пальня соответствуют первому витку и правому крылу дома; второй виток пе-
реносит действие в сад и повторяет движение «петляющей по саду аллеи»;
маршрут третьего витка пролегает по левому крылу дома, проходит через
кабинет для игр, столовую и приводит читателя в будуар. Каждая комната по-
дробнейшим образом описана; сам путь героев постоянно готовит сюрпризы:
таким сюрпризом становится переход из двора в правое крыло, из сада в ле-
вое; движение сопровождается чередованием округлых и квадратных форм,
света и темноты, тишины со звуками музыки. В первой зале скульптура распре-
делена по комнате со вкусом; в смежной с ней спальне «изящные бронзовые и
фарфоровые украшения, тщательно и безошибочно подобранные, были рас-
пределены на поверхности мраморных консолей, размещенных под четырь-
мя зеркалами»; в купальне настенные панно также распределены с большим вку-
82

Глава VI. Место действия и декорации
сом1 зз. Будучи одновременно характеристикой внутреннего убранства и фи-
гурой риторики, дистрибуция формирует пространство и диктует аргумента-
цию. Распределение предметов по поверхности столов, распределение мебе-
ли по комнате повторяют распределение комнат внутри дома, которое, в свою
очередь, отражает последовательность ощущений и впечатлений молодой
женщины, череду комплиментов, намеков и прикосновений, на которые от-
важивается соблазнитель.
Сходным образом прочерчивается маршрут прогулки по расположенному
вокруг замка саду в повести «Без завтрашнего дня». Беседа повторяет ритм и
извивы этого любовного маршрута: «Она доверительно поделилась со мною
некоторыми своими секретами. Искренность взывает к ответной искренно-
сти, и я тоже кое в чем открылся ей; наши откровения становились все более
интимными и все более увлекательными. Мы гуляли уже довольно долго. [...]
Бывают поцелуи, которые сродни дружеским откровенностям: они влекут за
собой ответные, торопятся, становятся все более пылкими»^. По ходу про-
гулки чередуются движение и передышки, беседа и молчание, adagio и andante.
Наконец, гуляющие возвращаются в замок. Вечер уже готов вот-вот закончить-
ся самым удручающим образом, но мадам де Т... умело возобновляет беседу:
«Мадам де Т*** снова взяла меня под руку, и мы продолжили прогулку. Я не
замечал, куда мы идем» [...]. «Мы вступили на дорогу чувства [...]»135, — уточ-
няет далее повествователь. Не столько в метафорическом, сколько в прямом
смысле герои направляются к павильону, месту первой любовной сцены.
Прециозная литература изображала жизнь чувств в виде карты Нежности.
Либертинаж XVIII в. предложил ей взамен карту Желания, чьи дороги петля-
ют, возвращаются вспять, рисуют замысловатые арабески. Чувственное жела-
ние бесконечно и неисчерпаемо. Любовники покидают павильон, но исклю-
чительно для того, чтобы приблизиться к расположенному в замке кабинету,
месту второго эротического эпизода. Проделанный путь оттеняет контровер-
зу желания и благоразумной сдержанности, акцентирует переход от сексуаль-
ного импульса к утонченной эротике. «Мы возвратились в замок. Свет на ле-
стницах и в коридорах был погашен, мы блуждали по темному лабиринту»136.
Героям предстояло дойти до половины мадам де Т..., а там добраться до
«столь превозносимого ею убежища». Еще один «темный коридор» привел их
в кабинет, заполненный всякими механическими приспособлениями в еще
большей степени, чем будуары у Кребийона и Л а Морлиера. Пространство
обретает здесь форму долгого пути, сложных блужданий между замком и тер-
расами сада.
Парк расположен на высоком берегу Сены. Река придает открытость пей-
зажу, а диалогу любовников — более осязаемую перспективу. Фокус повество-
вания здесь тот же, что на живописном полотне, на картине, что висит в бу-
дуаре. «Сады, расположенные, как и замок, на склоне холма, спускались
террасами к Сене, которая струилась внизу, образуя бесчисленные изгибы и
83

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
живописные лесистые островки, разнообразившие картину и придававшие
дополнительное очарование этому дивному уголку»^. Изгибы Сены повторя-
ют линии рококо. После первого эротического эпизода любовники выходят
из павильона и видят перед собой очарованный остров: «[...] под прозрачным
покровом ясной летней ночи соседний островок превращался для нас в зача-
рованный луг. Нам чудилось, будто река полна резвящихся в ее волнах купи-
донов»^8. Реальный пейзаж становится картиной на мифологический сюжет,
в которой перемешаны все вариации на тему острова любви и путешествия
на остров Цитеры. Такое же смешение реальности и иллюзии мы видим в на-
полненном обманками кабинете, где несть числа любовным объятиям, кото-
рые «отражаются со всех сторон в зеркалах». Вернувшись в замок, любовни-
ки переносятся на остров любви. Уходу в глубь сада, в удаленный уголок
природы, в данном случае соответствует возвращение во внутреннее про-
странство и заточение в искусственной зеркальной клетке. Отплытие на ост-
ров любви воспринимается как заточение, бегство от реальности, уход в об-
ласть воображаемого.
Свет и музыка приглушены, смягчены, так же как и «завуалированный»
язык, который скорее намекает на происходящее. Они напоминают, что бу-
дуар как сцена любовных баталий предполагает свои кулисы. Чтобы не ме-
шать любовным подвигам хозяина или хозяйки, за невидимым театральным
задником неслышно исчезают слуги, готовые вновь явиться по первому зову.
Двойной план может дарить хозяину и радости вуайеризма. Легко предста-
вить, как господин де Т... из повести «Без завтрашнего дня», о котором из-
вестно, что он более не способен на обычные удовольствия и нуждается «в
искусственном подспорье», наблюдает за забавами жены и ее молодого любов-
ника. Возможно, ко дню примирения жена решила подарить ему возбуждающий
желания спектакль, подобный тому, что демонстрировала своему любовнику,
французскому послу в Венецианской республике монахиня-либертинка, забав-
ляясь в его присутствии с Казановой.
Такое же разделение пространства на место для любовных утех, с одной
стороны, и манипуляций, с другой, очевидно присутствует и в «Фелисии»
Андреа де Нерсья, и в «Колокольчиках» Гийара де Сервинье. Богатый англий-
ский лорд приглашает Фелисию и ее друзей в «великолепный сельский уго-
лок», где под каждым из покоев был обустроен «никому не ведомый полу-
этаж», откуда он мог беспрепятственно наблюдать за тем, что происходило в
комнатах, и неожиданно появляться через «потайную дверь». Анфиладу ма-
лых покоев и прогулку по замысловатому маршруту здесь заменяет сложная
машинерия, позволяющая хозяину обозревать и овладевать всеми теми, кто
находится в его доме. Тех, кто вызывает желание, не обольщают, а застают
врасплох. Еще более усовершенствованная техника подглядывания создает-
ся герцогом Гийаром де Сервинье, поместившим под каждой кроватью рычаг,
соединенный системой латунных проводов с колокольчиками, расположен-
84

Глава VI. Место действия и декорации
ными на половине хозяина139. Из своей комнаты он мог наблюдать таким обра-
зом за любовными сценами и оценивать оригинальный стиль каждого из гос-
тей. Пространство поделено на две части: с одной стороны находятся любов-
ники в расцвете молодости и здоровья, с другой — те, кого возраст и бессилие
заставляют искать хитроумные и изощренные способы утешения. В любом слу-
чае пространство должно быть освоено и подчинено или для того, чтобы с
помощью декораций направлять и обольщать умы, или чтобы посредством
технических ухищрений отображать и заставать врасплох тела.
К двум вышеописанным приемам добавляется еще одна особенность ис-
пользования пространства: его машинизация и превращение в оперные деко-
рации, которые могут меняться после каждого акта. Любовникам нет нужды
покидать то место, где они находятся, пространство само трансформирует-
ся в соответствии с этапами удовольствия. В чудесном кабинете из повести
«Без завтрашнего дня» рассказчика и его любовницу на одну ночь встречает
статуя Амура в храме Любви. Они подходят к гроту: «Едва мы вступили в него,
как невидимый пружинный механизм, очень умело сделанный, подхватил нас
и подбросил вверх». Но когда они возвращаются по окончании любовной
интермедии, «сцена изменилась»: «На том месте, где стояла статуя Амура,
теперь находилось изваяние бога садов. (Тот же пружинный механизм, кото-
рый перенес нас в грот, произвел эту перемену, убрав Амура и опрокинув
алтарь) »14°. «Пружинный механизм» обозначает и театральную машинерию
для смены декораций, и физиологические реакции, которые обусловливают
желание. «В нас так много от машины», — говорит чуть выше герой. Обста-
новка объективирует физиологию, становясь изящной метафорой человече-
ского организма. Амур принимает облик бога садов, т.е. Приапа, чувство пе-
реходит в грубое желание, изящный язык чувств в эрекцию. За маской
обходительности и образом храма любви скрываются сексуальные инстинк-
ты и реальность отнюдь не духовного порядка. Показательно, что этот от-
рывок текста, опубликованный Виваном Деноном в одном из выпусков «Ли-
тературной смеси, или Дамского журнала» Дора за 1777 г-> исчезает из
редакции 1812 г.: настало время либертинажа, более склонного к аллюзиям
и ностальгии.
Эта же «пружина» срабатывает и у Ретифа де ла Бретонна в романе «Со-
вращенная поселянка» (1784). Его героиня Урсула, знаменитая куртизанка,
умело организует пространство. Она размещает на стене картины фриволь-
ного содержания и зеркала, которые их отражают:
Они развешаны так, что одна из трех всегда сопровождает каждую ступень
удовольствия. Та, что изображает пролог, дерзка и нежна, та, на которую
смотрят в опьянении страсти, непристойна, та же, которую видишь потом,
полна благодарности; они следуют знакам, которых я жду, и указывают на
них. [...] Вы спросите, как можно видеть все эти разные картины в одной и
85

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
той же раме? Это одно из моих изобретений: в полу есть кнопка слоновой
кости, расположенная так, что я могу дотянуться до нее ногой; от кнопки
отходит протянутая под паркетом латунная проволока, которая двигает по-
лотно картины, как только я на нее надавлю. Механизм действует быстро и
бесшумно. Я не один раз насладилась удивлением моих обожателей^1.
Для всех трех картин, предлагающих модель образцового обольщения,
Урсула позировала сама. Она же задает движение внешнего механизма, кото-
рый контролирует человеческую механику. Сцена представляет собой еще одну
иллюстрацию «Человека-машины» (1747) Ламетри. «Еще сто лет назад, — добав-
ляет Урсула, — я бы уверила своих воздыхателей в том, что я фея или волшеб-
ница». Век Просвещения обязывает к реализму, и куртизанка становится ма-
стером в области человеческой физиологии, знатоком механики.
В i8o8 г. Куафье де Море сочинил волшебную сказку, усложнив и доведя
до совершенства придуманный им для забав либертена механизм. Повество-
ватель, оставшись ненадолго один в будуаре дамы, которую он желал видеть
своей любовницей, из любопытства открывает дверь и оказывается в роскош-
ном кабинете. В повести «Без завтрашнего дня» мы видим два варианта деко-
ра: сентиментальный и приапический. В «Совращенной поселянке» Ретифа
описываются три этапа наслаждения: пролог, исполнение и, наконец, бла-
годарность и истома. В романе «Волос» (i8o8) Куафье де Море описаны четы-
ре декорации, сопровождающие процесс обольщения. Сначала будуар, «обитый
простым хлопком ослепительно-белого цвета», вдоль стен стоят «оттоманки,
поверх которых разбросаны подушки, наполненные мягчайшим пухом» — все
это предстает самим воплощением девственности. Герой замечает на стене
пятно и случайно дотрагивается до него:
Каково же было мое удивление, когда вместо белой обивки на стенах появи-
лась обивка из черного сатина. Опасаясь возвращения мадам Дольсе, кото-
рая бы рассердилась на меня за мое любопытство, я решился, желая приве-
сти комнату в первоначальный вид, еще раз нажать на пятно на стене,
которое было не чем иным, как кнопкой, соединенной с пружиной. Злове-
щие обои исчезли, но вместо той обивки, которую я надеялся увидеть, мое-
му взору открылись яркие арабески с камеями самой искусной работы. Здесь
было изображено все, что только могло изобрести самое развращенное во-
ображение художников. Работа показалась мне столь совершенною, что я не
мог удержаться от того, чтобы не постоять несколько минут перед этими
картинами; в них ничто не доходило до пределов непристойности, но все
дышало утонченной чувственностью. Я попробовал еще раз нажать на пру-
жину, чтоб посмотреть, что будет дальше; камеи растаяли, обнажив зерка-
ла, которые, куда бы вы ни обернулись, двадцатикратно повторяли малей-
шее движение в будуаре142.
86

Глава VI. Место действия и декорации
Так повествователю открылся весь арсенал обольщения мадам Дольсе,
полный набор поз и нюансов. Она могла быть девственно-невинна, меланхо-
лична и патетична, зазывно притягательна и чувственна в отражении зеркал.
Однако порядок декораций может варьироваться. Последовавшие за тем эро-
тические сцены допускают возможные повторы декораторских приемов.
Стили обустройства пространства — своего рода актеры пьесы, которая тре-
бует видимых обновлений. Эпоху либертинажа преследует навязчивый страх:
она боится скуки и жаждет постоянно удивляться.
Куафье де Море написал продолжение к сказке, в которой описывается
высокая башня, внешне напоминавшая башню феодального замка, оборудо-
ванная внутри со всеми ухищрениями в духе времени. Первый этаж представ-
лял собой большое помещение, поделенное на десять комнат, с круглой враща-
ющейся стойкой посередине, напоминающей «круг монахини» (монашескую
исповедальню?). Для того чтобы войти в любую из комнат, надо было приве-
сти в движение всю конструкцию, так как только один вход соединял враща-
ющийся круг с остальной частью помещения. Легко догадаться, какие неогра-
ниченные возможности предоставляло подобное сооружение либертену; оно
работало как рулетка, азартная игра, в которой пары образовывались по воле
случая. Повествователь встает среди ночи, чтобы поучаствовать в игре, и, ко-
нечно же, оказывается в постели не один. Либертинская механика объективи-
рует и материализует непредсказуемую и необъяснимую природу желания.
Можно было бы ограничиться исключительно литературными примерами,
если бы в эпоху либертинажа реальность не строилась по литературным об-
разцам. В «Доподлинной истории частной жизни маршала Ришелье» расска-
зывается, что для свиданий с любовницей г-жой де ла Попелиньер Ришелье
снял квартиру в соседнем доме на этаже, находившемся на уровне его апар-
таментов; в ней он велел пробить заднюю стену камина и закрепить на шты-
рях плиту, «так что при вращении ее в одну или другую сторону образовыва-
лось отверстие достаточно широкое, чтобы можно было через него пройти».
Через этот ход герцог навещал г-жу де ла Попелиньер до тех пор, пока слу-
жанка не сообщила мужу об этой хитрости. «Вскоре секрет механизма был рас-
крыт, он заключался в маленькой пружине, открывавшей, как обычную дверь,
закрепленную на штыре плиту. С его помощью дом герцога сообщался с со-
седней квартирой» 14з. Можно также привести и подробное описание малень-
кого домика барона де ла Э, расположенного в нынешнем XV округе Парижа,
которое содержится в полицейских отчетах, изданных в 1838 г. Жаком Пеше.
В них упоминается множество механизмов, приводящих в движение живопис-
ные панно, что вызывало изумление гостей барона. В спальне, под балдахи-
ном кровати было установлено зеркало, а кроме того «коли будет на то жела-
ние, поднимаются в ногах или в изголовье кровати еще два зеркала, которые
с различных углов зрения многократно отображают любовные баталии, вно-
ся в них бесконечное разнообразие». А дальше, войдя в малую гостиную, ко-
87

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
торая служит будуаром, можно любоваться «картинами, изображавшими все
пороки сладострастия». Здесь нет зеркал, но «в какой-то части дивана, где
можно предаваться удовольствиям, находится пружина; если на нее нажать,
то поднимается ковер, скрывающий любовников, которые хотят делить свой
любовный пыл только друг с другом, избегая при том посторонних глаз»144.
Машины и устройства, которые служат новой философии для материали-
стического объяснения устройства человеческого тела, технические достиже-
ния, о которых с восторгом пишут энциклопедисты, составляют также и пред-
мет фантазмов либертинажа. Они символизируют власть либертена над его
окружением. Успехи ремесел превратили в реальность то, что еще несколь-
ко десятилетий назад казалось сказкой.
Сады и кареты
Тема пространства для обольщения не исчерпывается описанием кабине-
тов, устройств для подглядывания и прочей машинерии. Любовники на вечер
или на сезон находят приют в парках и каретах, и те становятся продолжени-
ем пространства маленького дома или будуара. На примере «Маленького доми-
ка» Бастида и «Без завтрашнего дня» Денона мы уже видели, что действие мо-
жет переноситься за пределы дома, а классический сад мыслится как единое
целое с жилыми постройками. В руках человека природа становится предме-
том искусства, а строения подражают природе. Кабинеты в обеих повестях
имитируют рощу. Мелите, вошедшей вслед за Тремикуром в будуар, кажется,
что она оказалась посреди стоящих в шахматном порядке деревьев, а сад пред-
ставляется театральной декорацией: она видит зеркальную гладь, каскады и
зеленые чертоги. В повести Денона повествователь, находясь в замке мадам де
Т..., попадает в «зеленую рошу, парившую в воздухе» с ее «решетчатыми пор-
тиками, увитыми цветами, с зелеными беседками», которые всего лишь обман-
ки, имитация искусства. Столовая в доме барона де ла Э «изображает каштано-
вую рощу со свечками цветов и широкими листьями веером. На деревьях сидят
птицы, под деревьями растут мальвы и колокольчики. [...] Из-за каштанов вид-
неется беседка, обсаженная жасмином, жимолостью и ночецветом». Все в этой
комнате искусственное: скала причудливой формы на поверку оказывается
буфетом, за которым прячется оркестр. И наоборот, классические сады опи-
сываются как кабинеты и залы, банкетки и ковры из зелени.
В конце XVIII в. Сад и Нерсья довели до предела смешение внутреннего и
внешнего пространства, особняка и сада, реального и воображаемого. Так,
Жюльетта устраивает званый ужин в саду: «Мы сидели все трое в зарослях из
сирени и роз, освещенных магическим светом, на тронах, парящих над исто-
чающими самые тонкие ароматы облаками; перед нами находилась гора, со-
ставленная из редчайших цветов вперемешку с тарелками японского фарфо-
88

Глава VI. Место действия и декорации
ра и приготовленных для трапезы золотых столовых приборов. Как только
мы сели, над нашими головами раскрылся потолок из цветов и нашему взору
открылись восседающие на огненном облаке фурии, сковавшие своими змея-
ми жертв, которых должны были убить сегодня за ужином»1^. Столовые при-
боры перемешаны здесь с цветами, вполне реальные тела жертв — с декораци-
ями мизансцены, а природный пейзаж — с оперной машинерией. В другом
эпизоде, во время завтрака, который княгиня Боргезе давала ей в Риме, Жю-
льетта подошла к апельсиновому дереву, усыпанному фруктами, и сорвала один
апельсин — он был из мороженого146. Желание и ненависть, наслаждение и боль
взаимозаменимы в мире, где природа искусственна, а материя виртуальна.
Не отстает от остальных и Нерсья: в романе «Афродиты, или приапиче-
ские фрагменты, служащие материалом для истории удовольствия» он поме-
щает своих героев-либертенов в «прелестную комнату», изображающую «рошу
с листвой, написанной рукою мастера, которая, изгибаясь, образует купол;
через отверстие в потолке, затянутое бледно-лазоревым полотном, доверша-
ющим иллюзию, в комнату проникает свет»: на стенах изображены стволы
деревьев, а ковер, как и у Вивана Денона, имитирует газон1^. Иллюзия пере-
стает быть принципом эстетики и становится этикой. Обманка — это отказ
признать ограниченность мира природы и стремление заменить его на реаль-
ность, в которой реализуются самые безумные мечты: обмануто не только
зрение, но и тело, и сердце.
Основные элементы декора, имитирующего облагороженную природу, —
это унаследованные от итальянского Возрождения роща, грот и лабиринт. Все
они ассоциируются с тенью, которая вызывала бы тревогу, если бы не была
подчинена замыслу изобретателя-садовника, точно так же, как сексуальные
импульсы воспринимаются как угроза, пока они не преобразованы с помощью
социальных кодов. Так, герои Руссо Юлия и Сен-Пре обмениваются первым
поцелуем в роще на берегу Женевского озера (другое название озера — Ле-
ман). Став г-жой Вольмар, Юлия вместе с мужем возводят в центре хорошо
продуманного и строго организованного поместья иллюзорный островок
первозданной природы, который Юлия называет «мой Элизий»: здесь и
вода, и растительность, и птицы на деревьях, казалось бы, существуют сами
по себе, хотя на деле все подчинено заранее продуманному плану. Элизий
для Юлии — способ сохранить воспоминание о преступной страсти и одно-
временно избавиться от него. Подобно этому в повести Бернардена де Сен-
Пьера «Поль и Виргиния» тропический ливень уничтожает сад, выращенный
руками юных влюбленных, которые не догадываются о том, что буйство сти-
хии — это зов страсти. В «Похождениях Фобласа» герой предается преступ-
ной любви в гроте или под большим каштаном, который сам по себе стоит
целой рощи; в конце он наказан за свое легкомыслие безумием и исцеляется
благодаря лечебному воздействию парка, осознав свои грехи и примирившись
с природой, облагороженной умелой рукой.
89

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
Либертинаж на свой лад обыгрывает переходы от дикой природы к при-
роде окультуренной. То, что в те времена называлось рощей {bosquet), не имеет
ничего общего с нашим представлением, сложившимся под влиянием англий-
ских парков и распространившегося в конце XVIII в. культа простоты. Это
была крытая галерея из зелени, прямая аллея или беседка. Грот часто стро-
ился под балконом или вместо цокольного этажа здания, декорировался в
стиле рокайль и имитировал природную нишу в породе, где благодаря неболь-
шому искусственному источнику сохранялась прохлада.
Растительный декор также «окультурен» с помощью литературных аллю-
зий. Мотив густо переплетающихся растений является классикой со времен
латинской поэзии. Герой романа Годара д'Окура «Темидор, или история моя
и моей любовницы» (i745) использует фигуру умолчания: «Все происходило
в густой аллее сада. Там, мог бы сказать вам я, влюбленный плющ приникал
к юному вязу; тут молодая лоза прикрывала ковром стену из лип и кленов:
оттуда несся серебряной волной тихий шепот, и хор птиц пел о своих печа-
лях; я мог бы еще долго продолжать в том же духе и повторить все те затас-
канные описания, которые поэты передают из рук в руки». Но либертен, для
которого любовь сводится к чувственному желанию, не теряет времени на
пространные описания: «Трава была высокой, мы упали в нее», — пишет он148.
Иносказания и метафоры становятся здесь излишними, однако автор начи-
нает с того, что все же испытывает терпение читателя.
Мирабо в романе «Hic-et-Haec, или Ученик преподобных отцов иезуитов
из Авиньона» (1798) дает длинное, на целую страницу, описание прелестно-
го сада, который выглядит вывернутым наизнанку Элизием Юлии. Несконча-
емый перечень цветов и деревьев приводит читателя в чудесный грот, где
живая природа уступает место страсти к коллекционированию, а сельский
пейзаж превращается в кабинет естественной истории: «Искусно выложен-
ные раковины, кораллы, мадрепоры, блестящий перламутр покрывали стены
грота; прохладная прозрачная вода, пробиваясь сквозь камень, собиралась в
великолепных чашах и струилась каскадом в обшитые гранитом резервуары,
словно созданные рукой самой природы; искусство ничем себя не выдавало
и оттого было еще прекрасней. Над входом в грот было написано: ЗДЕСЬ
СБИВАЮТСЯ С ПУТИ. В глубине грота [...] можно было прочесть: ЗДЕСЬ
ОБРЕТАЮТ ПОТЕРЯННОЕ»а^. Элизий Руссо давал возлюбленным, сублими-
рующим чувственное желание, иллюзию первозданной природы, тогда как сад
Мирабо предоставлял театральные декорации любовникам, свободным от
чувства вины. Лабиринт в обоих случаях символизирует некую непостижимую
сущность, фантастически головокружительное заблуждение. Именно в этом
сентиментализм смыкается с либертинажем. Так, один из персонажей рома-
на Дора «Беда от непостоянства» (i772) застает однажды летним вечером
возлюбленную в «этом лабиринте сладострастья», в «этой колыбели тайны».
Их блуждания по лабиринту символизируют неуверенность и нерешитель-
90

Глава VI. Место действия и декорации
ность героев, но само укромное место, изнуряющая жара и предзакатный час
вполне объясняет, как они оказались в объятиях друг друга на «зеленой по-
стели газона». Насилия в полном смысле слова не происходит, но и согласие
так и не было получено. «Я дерзнул воспользоваться столькими благоприят-
ными обстоятельствами, соединившимися в одном месте», — говорит герой150.
Помимо парка, грота или лабиринта местом тайных свиданий становятся
также кареты, где любовникам можно уединиться на время пути. Бенуа Мелан-
сон составил забавы ради каталог дорожных сцен, превратившихся в эроти-
ческие, проследив тем самым процесс превращения дорожной пыли в любов-
ный пыл. Романистам XVIII в. были хорошо известны все преимущества
недолгого уединения вдвоем, сопровождаемого дорожной тряской; этот же
сюжетный ход Флобер использует в «Госпоже Бовари» для описания адюль-
тера в фиакре, разъезжающем по улицам Руана; а Пруст уподобит ее самому
процессу соития в знаменитом эпизоде с орхидеей1*1. В XX в. на смену кон-
ным экипажам пришли поезда, где надолго укрываются герои Аполлинера, а
также самолеты, место первых похождений Эммануэль. В XVIII в. ездили
реже, но ситуация была не менее многообещающей. Мемуары, взращенные
на романных сюжетах, свидетельствуют о том, что эротизация кареты была
явлением реальной жизни. Местом тайных свиданий будущего маршала Рише-
лье с мадемуазель де Шароле безлунными вечерами становился парк возле
особняка принца Конде, а в другие дни — съемный экипаж. «Принцесса сади-
лась подле меня, и жалкая карета, катившая по Парижу, становилась для нас
алтарем любви»152. Порой в поездках не хватало комфорта: когда попадались
твердые сиденья или дорога была в рытвинах, у мадемуазель де Шароле, при-
выкшей к более деликатному обращению, начинала болеть голова.
Любовники не всегда бывали сообщниками, и тогда карета становилась
ловушкой. Казанова в «Истории моей жизни» описывает, к какой уловке ему
пришлось прибегнуть, чтобы сломить сопротивление молодой женщины,
которая упорно отказывала ему. Воспользовавшись грозой и отсутствием
попутчиков, либертен подсел к ней в карету. Грянул гром, лошади встали на
дыбы, молодая женщина испугалась: «Как бы желая поправить на ней накид-
ку, я приблизился, она явно склонилась ко мне, и я усадил ее себе на колени
[...]; я предоставил ей свободу называть меня нечестивцем столько, сколько
ей было угодно, и одержал полнейшую победу, которая не доставалась ни
одному самому ловкому гладиатору»153. Казанова не преминул помимо грозы
использовать еще и шантаж: женщина не могла сопротивляться, не привле-
кая внимания кучера. Читатель узнает далее, что кучер краем глаза подсмат-
ривал за происходящим в карете.
Когда же дело касается богатого обладателя кареты, а не соблазнителя, до-
вольствующегося городским экипажем, кучер становится ценным и надежным
сообщником, как о том повествует один из персонажей Кребийона: «И у меня
есть кучер, который прекрасно знаком с обычаями света. К примеру, если я
91

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
отвожу женщину домой ночью, он всегда догадывается, что мне необходимо
сообщить ей много всего интересного, и выбирает тот аллюр, который, как
он считает, я бы сам приказал ему выбрать, осведоми я его о своих намере-
ниях» х54. Маршрут длиной в одну улицу также не мешает либертену добиться
своей цели. Его партнерше на миг остается только заявить, «что это было так
низко и что с этого дня она никогда не сядет [с ним] в карету, что никогда
раньше она не поверила бы, что он способен на подобную дерзость с дамой
такого, как она, сорта».
Любовная сцена в карете стала общим местом в романе либертинажа. Она
в качестве прелюдии разворачивается уже в самом начале повести «Без завт-
рашнего дня» по дороге из Оперы в замок, в промежуток между спецэффек-
тами театрального представления и начиненного машинами кабинета. «[...]
от быстрой езды и тряски наши лица соприкасались. Вдруг экипаж подбро-
сило, и она от неожиданности схватила меня за руку, я же, совершенно слу-
чайно, обнял ее»155. Здесь уже мог бы произойти первый эротический эпизод,
но мадам де Т... решила воспользоваться возможностями, которые сулят ожи-
дание и недоговоренность. Не отличающийся подобной утонченностью, Кес-
не, автор романа «Проделки новобранца», формулирует уже вполне недву-
смысленно: «Карету трясло, и это ускоряло нашу любовную тряску» ^
В «Любовных похождениях Фобласа» Луве де Кувре пародирует данное
клише, заставляя своего героя прятаться в стоящей в сарае карете и присут-
ствовать при эротической сцене. Тряска здесь предстает уже в менее привле-
кательном свете: «Счастливые любовники, понимавшие друг друга без слов,
сели в карету. И тут же с сиденья понеслись приглушенные вздохи и томные
постанывания; карета стала содрогаться и под мощным давлением подпрыги-
вала двадцать раз в минуту, отчего становилось ясно, каким занятиям преда-
вались те, кто расположился в ней»1 м. Так Фоблас, которого таким «странным
образом укачало в неподвижной карете», стал невольным свидетелем любов-
ных утех хозяйского конюха и субретки, к чарам которой он и сам был нерав-
нодушен. Ему уже пришлось однажды, придя на свидание к маркизе де Б...,
прятаться под софой и пережидать внезапный порыв страсти мужа. Иными
словами, мы можем наблюдать тройную деградацию обольщения: переход от
действия к беспомощному соглядатайству, от светской дамы к субретке и от
стремительного конского галопа к неподвижности замкнутого пространства.
Однако пародией Луве история сцены в карете не заканчивается. Она
появится еще не раз в подражаниях Луве. Так, в «Новом Фобласе» (i799)
Жана-Франсуа Мимо есть упоминания о «неудобном передвижном будуаре» и
о «доме свиданий на колесах» ^8; в «Любовных похождениях в жанре Фобла-
са» (i8oi) Бена де Сен-Виктора герой вновь не может сопротивляться соблаз-
ну: «Она была красива и готова отдать ему все свои прелести; карета выехала
за городские ворота и, все больше отдаляясь от Лиона, катила по пустынной
дороге: все побуждало пылкого юношу к решительным действиям, и он не
92

Глава VI Место действия и декорации
устоял». Описание обратного пути подчеркивает гармонию между движени-
ем кареты и ритмом эротических экзерсисов: «Карета медленно возвращалась
в город, оба любовника нежились в объятиях друг друга, то уступая страсти,
то заводя тихую ласковую беседу»159.
Пространство обольщения, от Кребийона до Луве, складывается под сово-
купным влиянием социальной эволюции, философского консенсуса и разви-
тия жанра романа. Эволюция общества привела к тому, что пристрастие к
показному блеску сменилось модой на комфорт и интимность. Сенак де Ме-
нан в своих «Соображениях по поводу богатства и роскоши» удачно резюми-
рует суть этого перехода. «Элегантность пришла на смену пышности; помпез-
ность уступила место изысканности»160.
Философский консенсус ставит человека в зависимость от места и окружа-
ющей картины действительности, даже если характеристики этой предопре-
деленности варьируют от материалистов до спиритуалистов. Либертинаж
анализирует эту заданность индивида окружением и побуждает обольстителя
стремиться управлять желанием. И, наконец, роман развивается в сторону
погружения в повседневную реальность, демонстрируя все больший интерес
к деталям.

Глава VII
ПРАЗДНИК ПЯТИ ЧУВСТВ
Там чувства все, одновременно утоленные,
Воздают должное полумраку уединенного приюта.
Кастера. Перистера (ij8jf
Пространство, сформированное в соответствии с эстетическими нор-
мами либертинажа, любовно или цинично декорированное, призва-
но воздействовать на все органы чувств. Оно создано по принципу
концентрации эффектов, сосредоточения впечатлений, намеков и подсказок.
Либертена, его жертв или добровольных партнеров затягивает целый комп-
лекс ощущений. Зрение, главнейшее из чувств, поскольку служит метафорой
мысли, давшей название веку Просвещения, дарит наслаждение формой и
цветом и особенно переходами от света к тени, утрачивая свою исключитель-
ность. За ним следуют осязание, обоняние и вкус, считавшиеся чувствами
грубыми и приземленными, и, наконец, слух, который благодаря музыке ста-
новится более утонченным. На смену старой иерархии приходит синестезия.
Эмпиризм Локка и Кондильяка определяет человека через его совокупный
чувственный опыт. Этому представлению соответствует понятие изысканной
роскоши (le luxe): оно как бы примиряет потребность во внешних эффектах,
которой отвечает зрение, с более спокойными, тонкими ощущениями, какие
даются осязанием и обонянием.
Между светом и тенью: услады для глаз
Когда б с сих пор мы убегали
В любви, о друг мой, от людей,
Когда бы даже дни не знали
О сладких таинствах ночей!**
* Эпиграф взят из поэмы французского поэта Жана-Анри Кастера (1749—1838) «Перистера, или
Разгневанная любовь» (1787). (Примеч. пер. — Е.Д.)
** Пер. Н.А. Маркевича. Цит. по изд.: Французская элегия XVIII—XIX веков в переводах поэтов пуш-
кинской поры: Сборник / Сост. В.Э. Вацуро. М., 1989. С. 440. Ср. перевод той же элегии В.Л. Пуш-
киным (Там же. С. 70). (Примеч. пер. — Е.Д.)
94

Глава VII. Праздник пяти чувств
Уже в третьем стихотворении из «Эротических стихов» Парни, стыдливо
переименованных Сент-Бёвом161 и с тех пор более известных как «Элегии»,
возникает ассоциация между тенью и любовной тайной. Заглавие стихотво-
рения «Скромность» («La discretion») помещает любовников в полумрак, ас-
социирующийся с тайной, в молчание запретной любви. День относится к
области светских условностей, т.е. легкой беседы, тьма — к области интимных
переживаний. Чувственное удовольствие рождается из конфликта между
целомудрием и желанием, а поэзия — из контраста между сказанным и под-
разумеваемым, словом и молчанием. Днем, под любопытными взглядами ок-
ружающих, любовники как будто не замечают друг друга, вечер и полумрак
сближают их. В четвертом стихотворении «Записка» («Billet») поэт назнача-
ет возлюбленной свидание, которое сулит им наслаждение:
Лишь своею ризой темной
Ночь сокроет свет от глаз,
Лишь на башне отдаленной
Полночи ударит час,
Удовольствия толпою
Соберутся в терем твой,
И утехи чередою
Все явятся пред тобой
И пробудут до рассвета
У тебя, моя Лилетта.
Но когда бы день златой
Нам заря ни возвещала,
То другая б ночь застала,
Верно, их еще с тобой»*.
Свет вспыхнувшей в темноте свечи означает для влюбленных, мечтающих
о бесконечной ночи, угрозу, опасность того, что их застигнут и разлучат друг
с другом. Таким образом, для «Эротических стихов» характерна символика
«сумерек», оберегающих покой любовников. Укрывающая от опасности тень
дважды сравнивается с засовом, который отделяет от остального мира. По-
добно тому, как на картине Фрагонара «Засов» любовники оказываются запер-
ты между дверью и кроватью, запретом и нарушением, любовная лирика вся
целиком вмещается в пространство между светом и тенью, эксплицитным и
имплицитным. В контексте далеких островов, откуда ведет свое происхожде-
ние Парни и которые дают большой простор фантазии французам из метро-
полии, тень означает также благодатную прохладу, контрастирующую с тро-
пической жарой. В целом для сборника характерно движение от «темных
* Пер. А.В. Бестужева (стихотворение переведено как «Извещение»). Цит. по: Французская элегия
XVIII—XIX веков... С. 73. Ср. вольный перевод А.С. Пушкина «Письмо к Лиде» (Там же. С. 141).
(Примеч. пер. — Е.Д.)
95

Мишкль Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
прохладных аллей» к «сумрачным» или «темным альковам» и развитие от сель-
ской идиллии к классической элегии.
Через два года после книги Парни выходит сборник его соотечественника
Бертена, где, как и у Парни, появляется мотив дарящей радость тени. Ответ-
ная нерешительность, флер недоговоренности обостряют любовное желание:
Приди, Евкарйс, и во имя богов
Любви принеси бескорыстный обет.
В алькове царит сладострастья покров,
А день изливает и тени, и свет*162.
Шестая элегия этого же сборника повествует о том, как Евкарйс, убежав
из дома, где ее хотят запереть, к возлюбленному, скрывается с ним в «уеди-
ненной мастерской», под «бедной, безыскусной крышей», которые ей доро-
же всех земных богатств. Бледный свет оттеняет жар любовных объятий:
Не медли! Полночь бьет!
И угасающи лампады закурились,
И стражи грозные во мраке усыпились...
И руку бог любви прекрасной подает!1б3**
Гнетущая жара побуждает искать тень и вечернюю прохладу. Тело возлюб-
ленной скрыто от посторонних глаз; поэт просит ее открыться ему во всей
наготе. Чтобы пали одежды, двери должны закрыться. По желанию любовни-
ка стыдливость, обращенная вовне, может быть забыта внутри. Сдержанный,
аллюзивный язык позволяет со всей точностью называть реальности любов-
ной сцены. Жестокости мира, враждебного любви, противопоставлена оправ-
дываемая необузданность эротического желания (элегия XV, книга третья):
Мы дверь закроем на засовы,
Чтобы избегнуть расставанья.
Пусть плотных жалюзи заслоны
Нас защитят от дня сиянья.
[...]
Сними наряд, ведь здесь он лишний,
Иль страсть, преграды все сметая,
Порвет твой лен, клянусь богами... 1б«
Поэтика полумрака, которая достигает расцвета в поэзии Парни, Бертена
и Леонара, принадлежит давней традиции любовной лирики, которая обнов-
* Пер. Ю.В. Иванова.
** Пер. Д.В. Давыдова. Цит. по: Французская элегия XVIII—XIX веков... С. 181. (Примеч. пер. — Е.Д.)
96

Глава VII Праздник пяти чувств
ляется в XVIII в. благодаря развитию эстетики и знания о природе света.
Античная мораль считала, что откровенное изображение любовных сцен при
свете дня угроза не только нравам, но и самой любви. У Овидия в «Искусстве
любви» тьма ассоциируется со стыдливостью, а полумрак дома уподобляется
полумраку в природе:
Aestus erat mediamque dies exegerat horam;
Apposui medio membra levanda toro.
Pars adaperta fuit, pars altera clausa fenestrae,
Quale fere siluae lumen habere solent,
Qualia sublucent fugiente crepuscula Phoebo,
Aut ubi nox abiit nee tamen orta dies;
Ilia uerecundis lux est praebenda puellis,
Qua timidus latebras speret habere pudor.
(Песнь третья)
«Стояла обжигающая жара, и день уже перевалил за половину. Я прилег
на кровать отдохнуть. Одна из створок окна была закрыта, другая открыта.
Свет был таким, какой обычно бывает в лесу: полутьма или слабый сумереч-
ный луч, когда Феб ускользает или когда ночь прошла, а день еще не насту-
пил. Такой свет подходит, чтобы приять пугливые прелести; стыд невинно-
сти надеется укрыться в нем»*.
Далее в поэме описывается приход Коринны; она не сразу решается раз-
деться, полумрак подчеркивает красоту тел и примиряет два желания, видеть
и скрывать, соединяет сдержанность и любовный порыв. И напротив, яркий
свет низводит обнаженную красоту и сцену любви до физиологической реаль-
ности, а это верное средство внушить отвращение. Овидий напоминает об
этом в «Лекарстве от любви»165. Классическая поэзия предлагает множество
вариаций на эту тему. Милашка Бернар обращается к ней в своем «Искусстве
любви» (песнь третья):
Сквозь сумрак этих мест, — поведал бог мистерий,
Нам светит лишь закон, назначенный Цитере,
Счастливому в любви, чтоб страсть не изменила,
Бежать слепых лучей палящего светила.
В день теплый, но не яркий, не слишком и суровый,
Потребны наготе тенистые покровы;
Чем меньше видит глаз, тем боле вображает
Любовник красоту, что прелести скрывает166**.
* Пер. Ю.В. Иванова.
"Прозаический перевод текста Овидия выполнен с французского перевода Анри Борнека (опубл.: Les
Belles Lettres. 1997. P. 16—17), который Мишель Делон приводит в своей книге. (Примеч. пер. — Е.Д.)
97

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
Гармония света и тьмы становится психологическим и эстетическим прин-
ципом и определяет выбор места действия и декораций, которые скрывают
тайну, и языка, который держит в неопределенности. Тело возлюбленной
прорисовано, обозначено для глаза, но его покрывает пелена, отчего оно
недоступно даже в момент обладания. Желание никогда не совпадает с реаль-
ностью, и этот разрыв позволяет кратким объятиям перерасти в долгую
страсть.
Воображение подпитывалось рассуждениями и научными гипотезами о
природе света и формах его распространения, отличию от тени, а также и о
механизмах сенсорного восприятия и осмысления реальности. Художники и
ученые размышляли о взаимодействии света и тени, цветовой гамме и вари-
ациях световой интенсивности. Картина, полагали они, выстраивается не
только за счет источника цвета, на ее восприятие влияет расстояние между
предметами и свойства воздуха. Майкл Бэксандал, рискнувший разобраться
в сути этих рассуждений и споров, обратил внимание на «Трактат о градации
света» Пьера Буге (1760). Автор трактата делает предположение о существо-
вании атмосферических частиц, отражающих свет, и предпринимает попыт-
ку объяснить различные оттенки тени16?.
Инженеры и декораторы не отставали от научной мысли в своих попыт-
ках передать искусственными средствами все эффекты светотени. Взамен
простому противопоставлению света и тени они предлагали варьировать све-
товую интенсивность за счет рассеивания и игры отражений. Жан-Франсуа
Бастид также снабдил свой маленький домик всеми современными усовершен-
ствованиями роскошного интерьера. Будуар у него декорирован искусствен-
ными деревьями, расположенными «в шахматном порядке». Деревья в свою
очередь «украшены цветами, из которых словно произрастают жирандоли,
отбрасывающие на зеркала свет, интенсивность которого постоянно меняет-
ся благодаря газовой ткани то большей, то меньшей плотности, натянутой в
глубине комнаты на их прозрачные тела; магия здесь так хорошо сочетается
с оптическим воздействием, что кажется, будто находишься в естественной
роще, озаренной при помощи искусства»168. За неимением регулятора света
все градации освещения создаются за счет разной плотности материала.
Если интерьеры принимают вид живой природы, то природный пейзаж
преобразуется в интерьер. Водная гладь заменяет зеркала. Бывшему теат-
ральному художнику, работавшему раньше в Парижской опере и декориро-
вавшему малые покои в Версале, было поручено освещение: он «распреде-
лил свет таким образом, что переднюю часть сада освещали террины, в то
время как отдаленные части сада подсвечивались лампионами разной вели-
чины. В конце главных аллей он разместил транспаранты, манившие свои-
ми причудливыми формами» l69. Благодаря свету, «очень яркому» или «при-
глушенному», а затем и «совсем тусклому», сад стал казаться больше и не
таким однообразным.
98

Глава VII. Праздник пяти чувств
В это же самое время английские садоводы используют свет как одну из
составляющих садово-парковой архитектуры, наравне с ландшафтом, ручья-
ми, каскадами и озерами или зелеными насаждениями. Они изучают все воз-
можности светотени и преимущества световых контрастов. Томас Уотли,
автор «Замечаний о современном садоводстве, иллюстрированных описани-
ями» (177°)» связывает с каждым видом и ракурсом определенный тип осве-
щения. «Красота каждой сцены или предмета достигают наивысшей точки
только в определенные часы дня». Так, например, храм Согласия и Победы,
украшающий парк в Стоу, приобретает «необычайную красоту, когда солнце
пронизывает своими лучами прекрасную колоннаду, которая обращена на
запад: вся нижняя часть здания тонет в тени расположенного по соседству
леса, колонны выступают из темноты, которая поднимается на разную высо-
ту; некоторые из них полностью погружены в тень, другие едва освещены
слабыми лучами; третьи же от основания до капители залиты ярким све-
том» '7°. Колоннада Стоу чем-то напоминает освещенный орган, который де-
монстрирует глазу все переходы от света к тени.
Также и литература становится все более восприимчивой к деталям осве-
щения. У Руссо полумрак отражает медлительность души, сомнения, нереши-
тельность, нюансы переживаний, в черном романе он символизирует мрач-
ные стороны человеческой натуры, страшные предчувствия и опасности; но
в первую очередь он остается искусством обольщения. Роскошь характеризу-
ется одновременно и ослепительным светом, и мастерством владения полу-
тонами. Так, Мёнье де Керлон описывает в «Ужинах Дафны» загородные дома
под Парижем. Первый салон, «освещенный бесконечным множеством свечей,
отраженных в зеркалах и кристаллах», лишь оттеняет все градации освеще-
ния в других помещениях: «Когда все ухищрения художника, призванные
удержать лучи уходящего дня, уже отражают ночной свет, когда люстры и
факелы накладывают румяна невинности на лица, когда неподражаемая игра
света и тени придает чертам то мягкость, то рельефность, которую не пере-
даст и кисть мастера, можете представить, какое действие способна оказать
эта прелестная картина»171. Повесть заканчивается или, скорее, не заканчи-
вается ироническим многоточием, намекая на эротическую сцену, которая
вполне может за ним последовать: «Эта ночь была самая лучшая из всех но-
чей: я имею в виду те не слишком светлые, но и не слишком темные ночи,
которые, кажется, задуманы для любовных приключений. И, должен при-
знаться, судьба была ко мне благосклонна...»172 Многоточие сливается с точ-
кой горизонта. Подобными описаниями изобилуют либертинские тексты того
времени.
Очарованию «мягкого небесного света», «неяркого дня», «тусклого свече-
ния», «слабого луча солнца», «угасающего дня» или «приглушенного освеще-
ния» (устроенного с большим искусством) более уже невозможно сопротив-
ляться1^. Примеров использования этого мотива можно привести еще
99

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
множество. На первый план выходит термин, в полной мере передающий все
переходы света и тени, которые обостряют желание: demi-jour (полусвет, по-
лутьма). Первоначально это слово обозначало середину дня, потом период
времени продолжительностью в полдня. Оно соответствовало одновременно
и эвфемистическому характеру светского языка, и требованию точности,
которое предъявлял век Просвещения. В нем присутствовала и прециозная
уклончивость и точность. В конце XVIII в. появилось множество неологизмов
с элементом пол- (demi). Лакло отваживается на «полурадости любви» и «по-
лупризнания» (demi-jouissances, demi-confidences); мадам де Шарьер говорит о «дру-
зьях наполовину», «полуценителях», «полубезумии» и «полураскаянии» (demi-
amis, demi-appreciateurs, demi-folie, demi-repentirs); Мирабо о полураспутной жизни
(demi-desordre). Музыкальная лексика и словарь живописи также пополняются
большим числом сходных неологизмов. Вместе с тем бенедиктинец Дом Де-
шан, отдавая себе отчет в том, что живет в эпоху полу-Просвещения, про-
являл уже большую осмотрительность: он желал, чтобы «в наших сумерках
родилась тяга к более яркому свету»17! Прочие контексты, в которых ис-
пользовались подобного рода неологизмы, носят намного более фривольный
характер.
Стоит ли удивляться тому, что один из первых случаев употребления данно-
го слова мы встречаем в романе Кребийона «Софа» (1742)- «Этот полусвет,
благоприятствующий сну и чувственным удовольствиям, ничего не утаит от
взгляда и только добавит страстности»; благодаря ему «невинность смелеет и
становится сговорчивой»1^. Ла Морлиер отличался особым пристрастием к
новым словам и восприимчивостью к настроениям эпохи. В «Ангола» он опи-
сывает науку страсти нежной, к которой прибегает соблазнительница: в ее ка-
бинете, расположенном в дальнем конце дома, «свечи, размещенные за штора-
ми из зеленой тафты», создают «полумрак, изобретенный, кажется, только
для того, чтобы освещать любовные затеи и прикрывать отступления от доб-
родетели»176. Тот же термин мы встречаем и у Вивана Денона в сцене, где
мадам де Т... увозит молодого повествователя из Оперы; здесь, однако, свето-
вой эффект не акцентирован, полусвет имеет природное происхождение: «Ме-
сяц озарял чистое небо, таинственно разливая вокруг волнующий полусвет»177.
В своем памфлете «Золоэ и ее два приспешника», направленном против
Жозефины Богарне, ее муженька-генерала и их соратников, анонимный пам-
флетист упоминает воображаемый маленький домик, где встречаются все
распутники. В описании хитроумного декора присутствует «искусственный
полусвет, умелый прием кокетства»178. Эротизм может принимать и более
сдержанные формы, как в случае с высоконравственной г-жой де Жанлис.
Живописуя прогулку двора по Сен-Жерменскому лесу, она использует пей-
заж в качестве приема умолчания: «Повсюду тот же полусвет, окутанные
дымкой предметы, приглушенное пение, таинственные и ускользающие
сцены вдалеке»179.
100

Глава VII. Праздник пяти чувств
Этот же мотив полусвета-полутьмы мы встречаем в поэзии Лемьера, Руше,
а также в стихотворении Дора «Шестой поцелуй» (1770):
Как приятно мне в этой обители!
Я с тобой, воплощеньем любви.
Какой свет лучше тени-хранительницы?
Арки, травы, что манят вдали180*.
В сборнике Антуана Лемьера «Анналы» луна предстает как «вознесшийся
над природой нежный полусвет»181, а в поэме «Месяцы» (i779) Антуана Руше
сумерки в лесу описаны как «белеющий Элизий, окрашенный в бледный по-
лусвет»182. Не обошли этот мотив вниманием и подражатели Парни; школа
продолжила свое существование и в первом десятилетии XIX в.18з Однако
безмятежный аморализм мэтра уже не устраивал эпоху религиозного возрож-
дения. Феликс Лабуис отдаляется в моральном отношении от Парни; в его
стихотворении «День Гименея» упоминается только «едва различимый кон-
тур двери», которая закрывается за молодыми супругами, предоставляя их
самим себе184. У Мильвуа мы находим осуждение любовника Элеоноры, «лю-
безного язычника», который «наполовину набожен, наполовину суетен», он
«хороший поэт и плохой христианин», «Аполлон его оберегает, а Бог прокли-
нает» l85. Полутона больше не в чести, грех осуждается, и прилагательное
douteux (смутный, неясный) приобретает отрицательный и даже сомнитель-
ный смысл.
Преданный забвению Мартен де Шуази посвятил полумраку поэму в двух
песнях. Публикацию свою он сопроводил предисловием, которое связывает
его творчество с эпохой абсолютизма и Старым режимом: «Труды г-на Пар-
ни и г-на Бертена дали Франции своего Тибулла и Проперция, они украсили
нашу литературу жанром, которого ей недоставало»186. Французская револю-
ция предала забвению эту традицию и принесла в литературу ветер эпической
поэзии. Поэтому Мартен де Шуази отказывается от творчества, и его «полу-
публикация» предназначена «в портфель нескольким любителям словесно-
сти». Место действия первой песни — лес, второй — будуар. В поэме описы-
вается женский силуэт и вечернее купание:
Ту прелесть, что при свете дня она скрывала,
Которой лишь стыдилась поначалу,
Свой тайный клад, сокровища любви
Откроет Имма под покровом тьмы18?.
Устанавливается связь между вожделенным телом возлюбленной и суме-
речным пейзажем:
*Пер. Ю.В. Иванова.
101

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
Умирающим светом окрашен закат;
День еще не угас, ночь не бьет в свой набат.
Горизонт, что вдали, — узор линий и теней,
Но короче уж стали минуты видений;
Робкий сумрак, подъяв побледневший свой лик,
Закрывает врата, дня привратник, на миг.
Чарующий полумрак, смутный свет становятся символом «умирающей
стыдливости». Вторая песня переносит нас в умело отделанный будуар:
Свет смутный, как вуаль для красоты,
В нем тает стыд, строптивости черты;
Тут юная Эгле, став музой полутени,
С улыбкой, осмелев, речам любви внимает,
И вольностям любви охотно потакает.
Но в сумерках сего виденья,
Любовник не узрит, лишь слух его спасает188*.
Поэт обыгрывает мотив полумрака и полуслова, недосказанности и не-
определенности, вуали одежд и завуалированного языка. Однако к концу по-
эмы тональность стиха меняется: полумрак — это еще и прибежище страда-
ний, ведь возлюбленной героя ранее была Дафна, которую унесла ранняя
смерть. Таким образом, мотив полумрака в конечном счете объединяет мелан-
холию и чувственное желание, связь с настоящим и ощущение проходящего
времени, присутствие и отсутствие.
Радости, которые дарит осязание
Вольтер в «Защите светского человека», перечислив удовольствия от пи-
тия вина и кофе, переходит к описанию привезенных издалека предметов и
материалов, искусно обработанных мастерами.
Фарфора хрупкость, блеск эмали,
Что создана была в Китае,
Труд тысяч рук и дар творенья
Украшен жаром вдохновенья.
Чернь серебра, узор чеканки,
Наряды ваз, как иностранки,
Изъяты из чужой земли,
Их в Новый свет нам привезли1^**.
*Пер. Ю.В. Иванова.
** Пер. Ю.В. Иванова.
102

Глава VII. Праздник пяти чувств
Этот Новый свет и новый мир (nouveau monde) имеет не только свою гео-
графию, но и свою экономику и историю. Он явлен в контрастных тактиль-
ных ощущениях: легкость прозрачного фарфора противопоставляется мато-
вой тяжести серебра. Рука тысяча первого эстета гладит фарфоровую вазу,
тысяча первая ночь несет радость новизны, тысяча первое тело являет свое
изящество, которое эстет может ощутить. Жозеф Бершу в поэме «Гастроно-
мия» также использует сходство изящного предмета искусства и вожделенно-
го женского тела.
Приди, любезная Л избе!
Пусть ловкость нежных твоих рук
Льет щедро сей нектар вокруг,
В сих ваз сверкающий овал,
Что глину превратил в опал.
Но — что за чудо — сквозь фиал,
Позолоченный изнутри,
Вдруг контур проступил груди.
И я, его лаская взором,
Волшебный кубок осушив,
Познал языческого бога,
С вакханкой юной согрешив.
Помимо тактильных удовольствий от художественных изделий есть еще обо-
лочка, в широком смысле, в которую оказывается помещено тело. В XVIII в.
появилось множество предметов мебели и, в особенности, разновидностей
стульев и кресел, принимавших формы человеческого тела и приспособлен-
ных к доставлению всякого рода эротических удовольствий. «Ложе под бал-
дахином, глубокие кресла, шезлонги указывали без слов на свое предназна-
чение». В этом описании интерьера в либертинском стиле в романе Ла
Морлиера зрительное впечатление предвосхищает физический контакт, а
тактильные ощущения становятся прелюдией к эротической сцене. Андре
Шенье описывает декор, как бы обволакивающий возлюбленную, весь про-
питанный ею, как единый комплекс ощущений, в котором обоняние не про-
тивопоставлено осязанию: его волнуют «ароматные подушки, наполненные
благовониями, смятые столько раз под тяжестью ее божественного тела»1^.
Урсула, совращенная поселянка Ретифа де ла Бретонна, говорит о мебели
в своем доме, как говорила бы о либертенах-единомышленниках, которые
делят с ней чувственные удовольствия. Взаимопонимание либертена со сво-
ей средой нам заменила эргономика. «Можно подумать, что мои стулья и ку-
шетки, как и прочая мебель, живые, они кокетливы на свой лад [...]. Они
роскошны, душа же их полна сладострастия, так как мне вздумалось наде-
лить их душой. Диваны имеют совершенно особый фасон, мои мягкие по-
датливые стулья, кресла, оттоманки принимают меня в свои объятья и ка-
103

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
жутся живыми человеческими существами, энергическими, а не пассивными;
они не несут, а сжимают меня»^1.
Душа в этом святотатственном парадоксе обозначает самую грубую и от-
кровенную похоть, ставя человеческое существо в один ряд с мебелью. У Сада
это тождество принимает крайние формы. Если Ретиф оживляет мебель, то
Сад низводит человеческие существа до положения бездвижной мебели.
Минский, «в буквальном смысле гигант», которого Жюльетта встретила в
начале своего длительного путешествия по Италии, вводит в практику мебель
из людских тел и доводит до совершенства удовольствие от осязания предме-
тов быта. Вся мебель, которую вы здесь видите, объясняет Минский своей
гостье, — живая; «вся она двигается, как только я подам знак». Минский сде-
лал знак, и стол придвинулся ближе: «Он стоял в углу комнаты и теперь пе-
реместился на середину; вокруг выстроились пять стульев, с потолка спусти-
лись две люстры и повисли над серединой стола»192. Мебелью были юные
девы, «художественно декорированные». Садистская жестокость доходит до
подробного описания столов из человеческой плоти, которые стонут, когда
на них ставят обжигающие блюда, кресел, которые подставляют свои обна-
женные тела сбросившим одежду либертенам. Так пародийно обыгрывается
выражение из Писания: плоть от плоти. Подобная чувственность предмета,
ставшего живым существом, метафорическая у Ретифа, реальная у Сада, по-
разила читателей. В первое издание поэмы «Падший ангел» (1838) Ламартин
включил заимствованный у Сада эпизод, который в дальнейшем подверг са-
моцензуре:
Рабы, воспитанны для сих работ презренных,
По знаку первому своих сеньоров,
Могли принять и позы откровенны,
И белое плечо подставить как подпору
Для безобразных тел мучителей-патронов.
А те, в звериной страсти и без тени сожаленья,
Вторгались в мягкость этой нежной плоти,
Что сохраняла долго и печально
Следы локтей, и похоти, и злости^з*.
Далее еще около тридцати стихов отданы описанию этого слияния тел —
живой мебели и тех, кто к ней прикасается. В конце века Жозефен Пеладан,
вероятно, в воспоминание об этих двух текстах Ретифа и Сада описывает
следующим образом героиню из повести «Любопытная» (i886) — аристократ-
ку, пришедшую с визитом к живущей на широкую ногу куртизанке: «Принцес-
са опустилась на софу, та прогнулась под ней, обхватив своими подушками;
принцесса резко встала, съежившись от цепкого прикосновения прильнувшей
* Пер. Е.Е. Дмитриевой.
104

Глава VII. Праздник пяти чувств
к телу ткани, и пересела в кресло; здесь она вновь обрела достоинство. Дев-
ственница была напугана этим вместилищем роскоши, в котором бесформен-
ная мебель, соучастница порока, заключала всякого в свои греховные и рас-
слабляющие объятия»194. Описание Пеладана — не более чем карикатура,
пуританская и одновременно отличающаяся терпимостью, на либертинаж в
его отношении к формам и тактильным ощущениям.
Ароматы
В традиционной иерархии чувств обоняние занимает отнюдь не более
престижное место, чем осязание. Тонкие, приятные ароматы служат метафо-
рой святости, однако всегда считалось, что все земные радости и все, что
служит украшательством, ведет к греху и может на поверку оказаться духов-
ным тленом и смрадом. Разве не говорится дышать сладострастием} Но имен-
но эту легковесную и в высшей степени подозрительную способность избрал
Кондильяк для объяснения трансформации ощущений в эмоции и идеи: ста-
туя, утратившая все другие чувства, постепенно приходит к осмыслению себя
и окружающего мира. Любая незначительная информация, воспринимаемая
органами чувств, достаточна для формирования индивида. Будуар либертена —
это микрокосм, каждый претендует на роль статуи, открывающей красоту
вещей. В начиненном техническими приспособлениями кабинете из повести
«Без завтрашнего дня», как и во всех других местах, которые служили любов-
ной ловушкой, стояли курильницы благовоний, от которых исходили «тонкие
ароматы». В «Маленьком домике» Бастида говорится об изощренном искус-
стве декораторов, которые продумывают технически сложный комплекс
ощущений: краски, использованные в оформлении интерьеров, гармонируют
с формами, они нанесены искусным ремесленником, настоящим художником,
который придал им ароматы «фиалки, жасмина и розы». Краска имеет отдуш-
ку, и ее запах сливается с запахом популярных в ту пору цветов. В условиях
взаимодействия интерьеров с внешним пространством, дома с садом, природ-
ного ландшафта с декораторскими приемами появляется мода на цветы в
горшках и срезанные цветы, которые ставились в местах, предназначенных
для интимных встреч и обольщения.
Благодаря скоплению живых и искусственных цветов, картин и отражений
любой будуар становился садом. Ощущая запах цветов, любовники представ-
ляли себя Адамом и Евой, изображали пастуха и пастушку и забывали о зап-
ретах этикета: «Отовсюду долетали легкие сладкие запахи. Восхищенный взор
останавливался на корзинах с цветами, которые несли на головах миниатюр-
ные амуры»^5. Новые ароматы, легкие, сладкие и ненавязчивые, пришедшие
на смену ароматам животного происхождения и растительному мускусу, —
характерная черта революции вкусов, которую описал Ален Корбен196. Запа-
105

Мишель Дкюн. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
хи мускуса, амбры и виверы воспринимаются как тяжелые, гнилостные, на-
вязчивые, вредные, и предпочтение отдается запаху весенних цветов. Тя-
желые ароматы животного происхождения ассоциируются с занятием прости-
туцией и куртизанками, свежие растительные ароматы являются символом
невинности и первой любви. Если мускус подчеркивал запах тела, его чув-
ственность, то розовая вода и другие разновидности туалетной воды с цветоч-
ными нотами придавали изысканность и легкость.
Со временем мускус стал казаться анахронизмом или предосудительным
излишеством. Так, он долго оставался для герцога Ришелье визитной карточ-
кой либертена. Когда он поселился в Монпелье, став наместником в Ланге-
доке, то сдал внаем свой парижский особняк послу Неаполитанского коро-
левства графу Кастро-Пьяньо, который, казалось бы, должен был иметь
привычку к пряным средиземноморским ароматам, но тот не мог переносить
крепкого запаха, которым пропах дом, и утверждал, что «нет другого средства
избавиться от него, как только устроить загон для стада овец». Позднее, в
малом Трианоне, овца становится символом сельской добродетели, которая
противопоставлена либертинской развращенности нравов. Рассказывали, что
в театре от подкладки из испанской кожи на новых лосинах герцога Ришелье
исходил такой сильный запах, что из соседних лож уходили. Автор «Допод-
линной истории частной жизни маршала Ришелье» сообщает, что кардинал
де Роан получил выговор от королевы за то, что от него сильно пахло муску-
сом, и это только потому, что он сел в кресло, где до него сидел Ришелье.
Скромнейшая супруга Людовика XV, «которая, будучи особой набожной, не
переносила запахов», воскликнула: «Ах, г-н кардинал! Как можно было так
надушиться мускусом? Вы не похожи на прелата; когда б вы были двойником
г-на Ришелье, и то не источали бы такого крепкого запаха»197. Иными слова-
ми, запах может передаваться, как зараза, и ассоциироваться с распростране-
нием порочных нравов.
Маркиз де Сад в конце XVIII в. не признавал туалетную воду, считая, что
от ее употребления тело становится дряхлым и немощным. Он не пользовал-
ся никакими духами, как и папа Пий VI, на прием к которому попадает Жю-
льетта, приехав в Ватикан. Кардиналы, которые устраивают ей свидание с
папой, советуют обойтись без духов и прочих ухищрений: «Браски [Пий VI],
как когда-то и Генрих IV, хочет, чтобы каждая вещь пахла так, как ей и долж-
но пахнуть; он не переносит ничего искусственного и придерживается есте-
ственности. Таким образом, вам следует воздержаться от всего, даже от
биде»198. За полвека до Сада Фужере де Монброн также упоминал о мании
Генриха IV: сыр бри, который подали повествователю в его романе «Канапе
огненного цвета», «имел запах совершенно такой же, как тот, о котором так
пекся Генрих IV». Это сочинение Фужере де Монброна написано в гротеско-
вой манере и пародирует жанр волшебной повести. У Сада ностальгическое
упоминание старого доброго времени, когда вещи имели натуральный запах,
106

Глава VII. Праздник пяти чувств
а люди умели любить без ложного стыда и лукавства, имеет философские
корни. Он за запах, а не за аромат духов и эвфемизмам и полутонам предпо-
читает грубую первозданную природу. Риторические цветы и украшательство
хороши для людей заурядных, робких и жеманных. Садистское желание не
нуждается в этом подспорье, в сладких пилюлях, которые лишают секс ост-
роты. Большое число маний, упомянутых в «Ста днях Содома», так или ина-
че ассоциированы с запахом, вонью, которая отпугивает большинство, но
восхищает либертена. Единственная, кому удастся остаться в живых в конце
романа, — это Жюли, «по обыкновению своему грязная» вся с ног до головы,
что вызвало бы отвращение у кого угодно, кроме четырех владельцев Силлин-
га. Из клиентов борделя кто-то требует взмокшую от пота рыжую девицу, что-
бы нюхать ее подмышки, другому нужна непременно такая, которая не мылась
несколько недель^. Кульминацией темы становится копрофагия.
Если литература сентиментализма того времени исследует связи памяти с
обонянием и многократно воспроизводит сцены, в которых запах пробужда-
ет давно забытые воспоминания, то Сад в грубой форме провозглашает связь
между запахом и желанием. Прошлое и воображение отрывают восприятие
запахов от реальности, секс насильственно возвращает его к физическим
проявлениям организма.
Гастрономический либертинаж
Среди тех искусств и ремесел, которые необходимы светскому человеку Воль-
тера для процветания, не забыты также и гастрономические удовольствия.
Искусство приготовления пищи играет в это время ту же роль, что и архитек-
тура, садовое искусство, живопись, скульптура и музыка.
Уж ужин подоспел, и блюд
Десяток мне на стол несут!
Здесь повар — слепок божества!
Аглая, Хлоина сестра,
Своей божественной рукой
Подносит кубок золотой,
Где жаркий пенится Аи,
И мне смешно, друзья мои,
Взметает пробка в потолок,
Вина кометы брызнул ток,
Что с пеною своей густой
Есть образ Франции живой200.
Шампанское служит здесь метафорой блистательного рассеяния, эпику-
рейства, постоянного поиска новизны, образцами которых мыслит себя
107

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
Франция XVIII в. Оно свидетельствует о потребности удивляться и радовать-
ся жизни в стране, которую смерть старого Людовика XTV освободила от тя-
гостной атмосферы нерадостного благочестия. Его вырывающаяся из бутыл-
ки пробка рифмуется в домашних интерьерах с бьющими в саду фонтанами,
живой беседой и обменом новостями, в то время как радости еды в более
общем плане начинают соотноситься с радостями любви. Ужин есть особое
время суточного цикла светского человека, в этом смысле он занимает такое
же особое место, как прогулка в саду или парке, вечер, проведенный в опере
или театре, любовное обольщение. И так же, как и другие искусства, он пред-
ставляет собой трансформацию физической потребности в изысканное удо-
вольствие; животное потребление пищи сублимируется в сотворении челове-
ка по своему образу и подобию. Повар, «слепок божества» (mortel divin,
дословно: божественный смертный) есть художник, созидатель, а молодая
прислуга дополняет его кулинарные изобретения театрализованной расста-
новкой блюд.
Либертен является гурманом в той степени, в какой он придает значение
чревоугодию, результатом чего нередко оказывается смешение удовольствий,
получаемых от хорошего стола, и удовольствий удобного ложа. Само слово
гастрономия появляется в конце XVIII в., когда в результате революции рушит-
ся Старый режим и повар, бывший ранее привилегированным слугой в домах
у знати, превращается в художника или свободного коммерсанта, а его секре-
ты приготовления пищи становятся наукой, имеющей свои пособия и своих
теоретиков. В последние десятилетия Старого режима с трактирщиками или
кулинарами (traiteur), готовящими еду дома и поставляющими ее затем в част-
ные особняки или покои, начинают конкурировать повара, принимающие
своих клиентов у себя и подающие им «подкрепляющие» блюда (des plats
restaurants). Определение блюда даст название месту (ресторан), объект транс-
формируется в принцип. Эта тенденция усилится во время революции, ког-
да огромное количество аристократических семейств покидает свои особня-
ки. Они бегут из Франции, предоставляя тем самым свободу своим поварам,
которые теперь должны уже сами думать, как заработать на жизнь: так возни-
кают первые большие парижские рестораны. Они утверждают свою незави-
симость в отношении к дворянскому сословию и демонстрируют свое гастро-
номическое искусство (art de la table).
Это революция превращает чудаковатого юношу из неимоверно богатой
семьи в журналиста и теоретика искусства приготовления пищи. Его зовут
Александр Бальтазар Лоран Гримод де ла Реньер. В 1780-х гг. газеты только
и говорили об устраиваемых им роскошных обедах, в 1803 г. он начинает
издавать «Альманах гурмана» (Almanack des gourmands), который прекратит
свое существование лишь Bi8i2r.,ae 1808 г. появляется его «Руководство для
радушных хозяев, содержащее советы, как следует разделывать за столом
мясо, а также перечень самых необычных меню для каждого времени года и
108

Глава VII. Праздник пяти чувств
основы вежливости гурмана»201. Акцент, который делался в руководстве на
разделывании мяса, вписывался в аристократическую традицию, которая
давала представителям благородного сословия исключительное право на
ношение шпаги и владение ею, иными словами, владение большим ножом,
которым режут мясо. Но наступили новые времена, любой теперь может
выступить в роли хозяина, принимающего гостей. И потому руководство
Гримода де ла Реньера не ограничивалось тем, что предлагало набор рецеп-
тов, как это делали аналогичные пособия классического века, оно поднима-
ло приготовление еды до уровня искусства, вполне заслуживающего, чтобы
о нем рассуждали теоретически. В то же самое время молодой поэт Жозеф
Бершу создает поэму «Гастрономическое искусство» («La Gastronomie», 1801),
которое вводит во французский язык греческий неологизм и дает ему право
гражданства: в последующие годы появляется другое производное от gastronomie
существительное — gastronome (гастроном) и прилагательное gastronomique (гаст-
рономический). Искусство и наука праздничного стола обрели наконец имя.
Хвалу пою вкусившим за столом. А как
Украсить трапезу — я расскажу секрет.
Чтоб вдвое радостней был сладостный обед,
Чтоб друга можно было там себе сыскать
И в опьяненьи милый вздор болтать202.
Традиционная вакхическая поэзия трансформируется, становясь описа-
тельной и аналитической. Искусство гастрономии имеет свою историю и
свои правила. В стихотворении Бершу первая строфа отведена беглому обзо-
ру истории сервировки в древности, тогда как следующие три описывают
последовательность подачи блюд во время большого застолья, вплоть до де-
серта. Успех поэмы и количество ее переизданий доказывают актуальность
темы и своевременность неологизма. В 1815 г. Антонен Карем, шеф-повар
сначала Наполеона, затем русского царя и наконец семейства Ротшильд, из-
дает книгу под названием «Живописный кондитер, содержащий сто двадцать
пять гравированных иллюстраций»203, которая повару, во всяком случае кон-
дитеру, придает статус чуть ли не соперника архитектора в организации тор-
жественных празднеств, получающих распространение в обществе. Кухня
начинает себя осознавать как одно из изящных искусств. Наконец, в 1826 г.
появляется «Физиология вкуса» Жана Антельма Бриа-Саварена, в которой из-
лагаются теоретические основы гастрономии, а также принцип, лежащий в
основе всех великих застолий, суть которого заключается в постепенном пе-
реходе от материального к духовному от сытости к опьянению. Соответствен-
но этому подаются и блюда — от тяжелых к легким; и вина — от легких к са-
мым пьянящим. Еда становится предметом разговора и создает литературу,
где слово конкурирует с блюдом, а беседа — с едой.
109

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
Если рубеж XVIII и XIX вв. — время установления дисциплины, то тексты
эпохи Просвещения, напротив, свидетельствуют о том, что еда становится
неотъемлемой частью празднеств и светского общения и что в ней самой
велика чувственная, т.е. эротическая составляющая, нередко не знающая
меры. Роскошь трапез носит характер как экономический, так и словесный.
Большое застолье делается для того, чтобы им восхищались, о нем говорили,
передавали о нем легенды из уст в уста, обеспечивая ему долгую жизнь. Сер-
вировка стола описывается значительно подробнее, чем содержимое блюд;
внешняя пышность иногда кажется более важной, чем детали меню. Именно
потому, что Казанова лишь присваивает себе дворянский титул де Сенгальта,
таковым на самом деле не обладая, он чувствует себя вынужденным устраивать
обеды более королевские, чем у королей, а затем рассказывать о них в под-
робностях в «Истории моей жизни». Благородных дам из Кельна он пригла-
шает в загородный дом курфюрста, «настоящую копию Трианона».
Он приходит проверить, как идут приготовления к празднику. «Я увидел
в большой зале стол, накрытый для двадцати четырех человек; серебряные
приборы с позолотой, фарфоровые тарелки, а на буфете — серебряная посу-
да и большие позолоченные блюда. На двух других столах на другом конце
залы я увидел бутылки, до краев наполненные самыми изысканными винами,
которые только можно сыскать во всей Европе, и сладости всех родов». Раз-
нообразие и богатство материалов, из которых изготовлена посуда, позоло-
та, фарфор и серебро предвещает аппетитное разнообразие блюд. Повторя-
ющееся «я увидел» подчеркивает то, что вслед за Филиппом Стюартом можно
назвать кулинарным театром (Food Show, la nourriture spectacle), и то, что Пьеро
Кампорези называет оптической едой (la cuisine du regard)204. Еда сначала по-
дается как изобилие, демонстрация, приманка. Ее первичная форма — пира-
мида, нагромождение составляющих.
Ф. Стюарт отметил также связь, которая существует между классическим
застольем и театром. Он напомнил о том лексическом взаимообмене, кото-
рый происходил между этими двумя сферами. Фарс (французское farce) — это
рубленое мясо, которым заполняют внутренность птицы или пирога. Этим же
словом позже стали называть комическую интермедию, сопровождающую
серьезное действо. Ambigu (дословно: двойственный, неоднозначный) есть
название блюда, которое сочетает мясо и фрукты; от него происходит коми-
ческий ambigu, смешивающий трагическое с комическим; в 1769 г- существо-
вал даже театр с таким названием. Буффон и буфет также имеют общую этимо-
логию. Стол в классическую эпоху, как и театр, хотел нравиться и производить
впечатление, начиная с первоначального удивления от стола в целом, восхи-
щения, которое вызывает игра цветами и вкусами, и вплоть до удовольствия,
которое получаешь от каждого конкретного блюда.
Пьеро Кампорези, со своей стороны, обращает внимание на эволюцию, в
результате которой на смену барочной переизбыточности приходит изыскан-
по

Глава VII Праздник пяти чувств
ность кухни эпохи Просвещения, которая хочет стать более легкой, изыскан-
ной, более художественной. Празднество в XVII столетии не стесняется быть
пышным и весьма ароматным. Трапеза XVIII в. не смешивает более роскошь
и изобилие, вкус и аромат. Блюда, как и тарелки, могут быть поменьше, еда
менее острой. Качество еды определяется подбором ее ингредиентов, умени-
ем красиво ее подать, наконец, скольжением от реальности — к фантазии и
от блюд — к словам205.
Театральный характер гастрономических удовольствий находит также
выражение в механизмах, позволяющих менять убранство стола. В повести
Бастида хозяин маленького домика, чтобы соблазнить свою прекрасную гос-
тью, ведет ее в столовую: «Она была удивлена, увидев стол накрытым для
ужина, и остановилась у дверей». Ее недоверие не проходит в течение почти
всего ужина, тем более что в столовой не видно слуг. Она ест мало и отказы-
вается пить вино. Хозяин дома подготавливает ей сюрприз на десерт. «Ког-
да наступило его время, стол стремительно опустился в кухонные помещения,
которые располагались в подвальных помещениях, и она увидела, как с верх-
него этажа спустился другой стол, который мгновенно заполнил временное
отверстие, образовавшееся в перекрытии, защищенном на всякий случай
балюстрадой из позолоченного железа. Это чудо, невероятное для нее, нечув-
ствительно заставило ее обратить внимание на красоту и декор места, где оно
было явлено ее восхищенному взгляду». О блюдах и о еде мы ничего больше
не узнаем. Ужин становится театральной демонстрацией богатства, спектак-
лем технической изобретательности.
Либертены традиционно использовали специальную «башенку» (le tour),
через которую на стол подавались блюда, чтобы таким образом прислуга не
мешала гостям. Современный прогресс улучшает обслуживание: блюда падают
словно с неба, в то время как остатки предыдущих блюд исчезают в подземе-
лье. Технические инновации порой значат больше, чем мастерство повара,
удаленного прочь, как и другая прислуга не присутствующего при трапезе. Ба-
люстрада из позолоченного железа выполняет функции театральной рампы:
она отделяет зрелище, предназначенное для зрителей, от его подготовки, ко-
торая должна оставаться невидимой. Этот «летающий стол» не имеет ничего
общего с романическим вымыслом, подобного рода столы действительно суще-
ствовали в королевских резиденциях Франции и Европы. Они поражали вооб-
ражение и появлялись в художественных текстах как доказательство поистине
королевского умения повелевать людьми и пространством.
Голод утолен — и уже новый сюрприз и новый спектакль ожидает гостей,
идет ли речь о специальных конструкциях из еды, которые сооружались во
время Великого поста, или же об изобретениях пиротехники, которые Гри-
мо описал в своем «Альманахе гурмана». В любом случае «кулинарный спек-
такль» становится кульминационным моментом десерта, которому Бершу
посвящает последнюю строфу своей поэмы:
in

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
Следите хорошо за распорядком блюд,
Изысканный десерт есть превеликий труд.
На помощь всех искусств зовите идеал,
Чем славится и днесь Ломбардский наш квартал.
[Ломбардским назывался квартал, чье население составляли преимуще-
ственно итальянские торговцы, которые и дали название кварталу, ставшему
в классическую эпоху местом, где было расположено огромное количество
кондитерских лавок; одна из наиболее знаменитых кондитерских того време-
ни «У верного пастушка» («Au fidele berger») просуществовала там в течение
полутора века, начиная с эпохи Регентства и вплоть до ампира.]
Там сможете найти — подскажет вам каприз —
Из сахара себе галантнейший сюрприз,
Конфетные дома и замок-карамель,
Засахаренный Лувр, Версаль и Багатель206.
[Багателью назывался увеселительный домик (folier, дословно: безумие),
построенный братом Людовика XVI в Булонском лесу на спор, заключенный
с королевой.] Перечисление зрелищных яств продолжается в поэме Бершу и
в последующих строфах. Поэт предлагает своим гостям побыстрее насытить-
ся фруктами и мороженым, наслаждаясь при этом великолепным зрелищем
их аранжировки. Гением этого зрелищного десерта был Антонен Карем. На-
звав свою книгу 1815 г. «Экзотичный кондитер», он пообещал описать в ней
«огромное множество различных форм, которые могут принимать кондитер-
ские изделия: павильоны, ротонды, храмы, руины, башни, бельведеры, кре-
пости, водопады, фонтаны, загородные дома, хижины, мельницы и домики
отшельника»207. Собственно, обещание это содержалось уже в подзаголовке
книги, которая поднимала искусство эфемерное и недолговечное до уровня
архитектуры, искусства, существующего во времени. Так, скоропортящийся
и обреченный на потребление продукт присваивает себе свойства архитектур-
ного памятника.
Такая подмена удовольствий, которые можно получить во дворце, удоволь-
ствиями чисто оптического свойства, получаемыми от еды, могла бы пока-
заться опасной и плохо согласующейся с либертинажем, если бы мы не име-
ли некоторое количество текстов, описывающих собственно чувственные
наслаждения, которые способна доставлять еда. И в этом случае свидетель-
ства Казановы являются для нас очень важными: человек из народа, прошед-
ший сложный путь, который в конечном счете привел его ко дворам европей-
ских монархов, итальянец, ставший адептом французской культуры, он был
одновременно внутри и вне этого мира классической светскости. Лучше, чем
кто-либо другой, он знал, насколько важен хороший ужин в качестве прелю-
дии любви. Готовясь к посещению одной не слишком суровых нравов мона-
112

Глава VII. Праздник пяти чувств
шенкой его венецианского casin, в котором имелось вращающееся канапе для
подачи еды (porte-manger tournant), он старательно продумывает все элементы
убранства и репетирует будущий ужин, веля подавать себе одному блюда,
предназначенные для двоих. «Ужин начался, как и было предусмотрено, мне
были поданы сразу обе порции, я сопровождал своими замечаниями каждое
действие; саксонский фарфор придавал отменный вкус еде. Дичь, осетр, трю-
феля, устрицы и отличное вино. Единственное, в чем я его [повара] упрек-
нул, было то, что он забыл положить на тарелки сваренные вкрутую яйца,
анчоусы и соус, приготовленный для салата. [...] Я также сказал ему, что мне
хотелось бы, чтобы в другой раз были положены еще и горькие апельсины,
дабы придать вкус пуншу, и чтобы арак* был заменен ромом»208. В описании
Казановы еда неожиданно становится чувственной реальностью, разнообра-
зием вкусов, градус которых умело повышается при помощи соусов, приготов-
ленных на основе уксуса и горьких апельсинов. Разнообразие остается изоби-
лием, оно есть также упражнение вкусовых сосочков, которое предполагает
придворная жизнь.
Понятно, что у Казановы никакие требования постепенности не отделя-
ют гастрономическое удовольствие от эротических упражнений. В эйфории
вечера, во время которого совершаются весьма обильные возлияния, в теп-
ле casin, где в совершенстве продумана каждая деталь, любовники уже во вре-
мя ужина затевают свою первую эротическую игру, для которой используют
устрицы, еще с древних времен известные как средство для повышения сек-
суальной активности. «После пунша мы перешли к устрицам, развлекаясь тем,
что передавали их языком друг другу в рот. Она подала мне на своем язычке
устрицу в тот же самый момент, когда я пытался заставить ее всосать свою;
нет более сладострастной, более чувственной игры между двумя возлюблен-
ными, чем эта. [...] Какой соус может сравниться с тем, который я втягиваю
из любимых уст! С ее слюной, омывающей устрицу. Нельзя представить себе,
чтобы любовный восторг не увеличивался в тот самый момент, когда ее раз-
давливаешь и глотаешь»2°э. Разумеется, это говорит венецианец, привыкший
к запахам моря и вкусу его плодов. Он эротизирует твердый и вместе с тем
хрупкий состав устрицы, эту смесь плоти и соленой воды.
Провокационно доводя до предела и все принципы своего времени, пара-
доксально переворачивая их, маркиз де Сад демонстрирует от противного
весь абсурд подобного гастрономического либертинажа. Он подвергает свое-
образной систематизации тождество, существующее между желанным телом,
и пищей, извращая в то же время все его значение. В его текстах либертинаж
XVIII в. словно исчерпывает сам себя. «После наслаждений сладострастия,
нет других, более божественных наслаждений, чем те, что мы получаем от еды
* Арак — крепкий алкогольный напиток, с добавками кориандра и аниса, распространенный на
Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Европе. (Примеч. пер. — Е.Д.)
113

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
[...] Они настолько взаимно подпитывают друг друга, что невозможно пред-
положить, чтобы приверженцы первого не были одновременно любителями
второго»210.
Либертены размышляют об излишестве, которое поначалу носит количе-
ственный характер: речь идет о разнообразии блюд и напитков, концентра-
ции на одном столе гастрономических яств со всего мира, преодолении огра-
ничений, которые накладывают география и погодные условия. Но затем
излишество оценивается с нравственной точки зрения, осмысляясь тем са-
мым как безнравственное: в этом случае оно должно рассматриваться как
насилие в отношении тех, кто беден и страдает от лишений. «Один этот обед
встал, конечно же, в сумму, которая была бы достаточна, чтобы прокормить
десять или двенадцать несчастных семейств в течение месяца». Как и либер-
тинаж, гурманство Сада становится полиморфным и преступным.
Герои Сада в полной мере иллюстрируют взаимодействие между едой и
сексом, преступностью и гурманством. Они возносят похвалы аперитиву: эст-
рагон, способствующий аппетиту, действует так же, как афродизиак. «Мне
сделали из него (эстрагона) напиток настолько аппетитный (aperitive), что я
взалкал, едва выпив его. И поскольку чувственность наша воспламеняется так
легко, нельзя ли предположить, что столь же легко она может возбудиться и
от гурманства?» Один из гостей имитирует Клеопатру, «одну из самых боль-
ших гурманок древности», которая имела обычай «никогда не садиться за
стол, не совершив прежде несколько омовений», которые герой Сада заменя-
ет содомским грехом. «Я никогда не сажусь ужинать, прежде чем меня дюжи-
ну раз не отмолотят». Порочное тождество устанавливается между орально-
стью и анальностью, поглощением и отторжением. Поскольку рот является
одним из храмов любви, логично, чтобы анус стал храмом гурманства. «Сколь-
ко новых сил, потребных сладострастию, прибавляется нам, как только мы
выходим из-за стола, дабы воскурить ему фимиам».
Гурманство отождествляется с жестокостью, поскольку лишает необходимо-
го нуждающихся. Либертен, которого подобная мысль только возбуждает, же-
лает даже, чтобы умирающие от голода бедняки физически присутствовали при
его трапезе: «Признаюсь, что, поглощая таким образом еду, я испытываю одно
из самых сильных чувственных наслаждений, когда в этот момент ко мне при-
водят несчастных, умирающих от голода». Пример, заимствованный из Антич-
ности, подчеркивает преступный характер подобного гурманства. «Я часто
желал, признаюсь, подражать оргиям Апиция, этого столь знаменитого рим-
ского гурмана, по приказу которого его рабов живыми бросали в садки, чтобы
сделать мясо рыбы, которую там разводили, более нежным: жестокий в своей
похоти, я смог бы превзойти других и в этой форме разврата и при необходи-
мости не задумываясь пожертвовал бы тысячью людей, чтобы поданное мне
блюдо стало более аппетитным и более изысканным». Характерно, что Сад
смешивает здесь двух исторических персонажей, собственно Апиция, проела-
114

Глава VII. Праздник пяти чувств
вившегося «своими поисками в области гурманства», как о том было написано
в «Энциклопедии», и Ведия Полиона, друга Августа, будто бы отдавшего свое-
го раба за некий проступок на съедение рыбам. Сад контаминирует историче-
ские предания, чтобы сделать из развратника — преступника; смешивая рыбу,
подаваемую в качестве блюда, с рыбой, пожирающей раба, он превращает ли-
бертена в настоящего людоеда. Так невоздержанность в еде, какой бы марги-
нальной, в особенности по отношению к сластолюбию, она ни была, предста-
ет в конечном итоге и впрямь как «мать всех пороков».
В «Ста двадцати днях Содома», вершине садовской фантасмагории, дохо-
дящей поистине до грани возможного, показывается, как чередуются между
собой, взаимно друг друга дополняя, речь, еда и сексуальное наслаждение. Еда
и ее потребление служат метафорой самого текста. Во введении, в самом
конце, повествователь предупреждает читателя: «Это будет история восхити-
тельной трапезы, где шесть сотен различных блюд будут предложены тебе на
выбор. Сможешь ли ты попробовать их все? Разумеется, нет, но это многооб-
разие расширит возможности твоего выбора, и, восхищенный этим увеличе-
нием своих способностей, ты не упрекнешь радушного хозяина, который тебя
угощает. Подобным образом поступи так же и здесь: выбери, что тебе нравит-
ся, и не трогай остального, но не критикуй его по той единственной причи-
не, что оно имело несчастье тебе не понравиться»211. Излишество может здесь
рассматриваться как одна из форм полноты, энциклопедизма, но оно есть
также воплощение динамики, движения, которое вовлекает либертена в по-
стоянный перехлест. В первом случае читатель сам совершает свой гастроно-
мический выбор; во втором он начинает страдать от головокружительной
булимии. В этом-то и заключается отличие гастронома (gourmet) от гурмана
(gourmand).
Либертены должны есть много, чтобы компенсировать почти постоянную
потерю спермы, но они должны также «нажираться» и «напиваться», чтобы
их существование находилось по ту сторону слишком уже упрощенной оппо-
зиции удовольствия и боли, желания и отвращения. Трансгрессия дает им
возможность войти в царство неразличения, в котором предметы гастроно-
мического потребления становятся эквивалентны объектам потребления
сексуального, где поглощение пищи уравнивается с ее отторжением, пищева-
рение — с расстройством желудка. Они наполняют себя, чтобы из себя изверг-
нуть, будь то в форме семяизвержения или же в виде рвоты. То, что погло-
щается, становится предметом мены между отверстиями, верхним и нижним,
которые превращаются в сообщающиеся сосуды. К огорчению некоторых
поклонников маркиза, начиная с девятого дня герои «Ста двадцати дней Со-
дома» погружаются во всеобщую копрофагию. Количество противоестествен-
ных соитий увеличивается. Происходящее описывается в тексте глаголами
без дополнений: «герцог исторгает, финансист глотает», затем, соответствен-
но, «Тереза исторгает, герцог получает».
115

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
Пищевые диеты приспосабливаются к этой извращенной форме принятия
пищи. Одна из рассказчиц говорит: «Я была обречена на то, чтобы есть че-
тыре раза в день; во время трапезы подавалось бессчетное количество блюд,
которые, впрочем, я очень любила, — такие как рыба, устрицы, соленья, яйца
и разные виды молочных продуктов <...> Основу моей обычной трапезы со-
ставляло огромное количество белого мяса птицы и дичи без костей, приго-
товленных самыми разнообразными способами, немного мяса животных безо
всякого жира, очень мало хлеба и фруктов. Надо было есть все эти сорта мяса
даже утром за завтраком и днем за полдником». В то время как пища либер-
тена освобождается от какой бы то ни было диеты, жертве или же покорной
любовнице предписан строгий режим, который обеспечивает «два стула (deux
selles) в день, очень нежных и мягких, самого изысканного вкуса». Метафора*
преобразует тело молодой женщины в «блюдо», «кусок говядины», то есть в
продукт, отданный на откуп прожорливости своего хозяина или любовника.
Логическим продолжением этой картины становится людоедство. Контроль
над телом другого, его питанием и пищеварением находит свою кульминацию
в пожирании другого.
Тем не менее пристрастие к гастрономии мстит за себя. Жюльетта, оли-
цетворение торжествующего порока, рассказывает о празднике, который был
устроен в папском Риме с привлечением самых известных куртизанок горо-
да. «Наши либертены, заставившие нас снова одеться на время трапезы, по-
требовали, чтобы последующее обнажение, которое они хотели лицезреть,
совершалось, как у куртизанок Вавилона, очень постепенно. Когда подавали
первое блюдо, мы сняли шейные платки, когда подавали второе, были распу-
щены корсеты, и так далее, вплоть до момента, когда наконец были поданы
фрукты и наши одежды полностью были отброшены»212. И хотя деспотизм
Сада в большинстве случаев предполагает полную доступность тел и их готов-
ность к «потреблению», культура еды делает его эротизм если не менее бру-
тальным, то во всяком случае более опосредованным. Сервировка еды от
одного блюда к другому, от твердой пищи к опьянению вином задает ритм
желанию. Каждая эрогенная зона должна быть оценена так же, как и каждое
блюдо, каждое кулинарное творение. Таково могущество гастрономической
модели, что ей удается утвердиться даже в самом средоточии садовской фан-
тасмогории.
Садизм не составляет сущность подлинной эротики Просвещения: он есть
лишь производное от упоения злом и эгоизмом, тогда как опьянение либер-
тена предполагает веселую эйфорию человека общительного и общественно-
го. Он трансгрессивен, состоит в нарушении норм, в то время как век мыслил
себя в категориях оправдания. В модальности кошмара он напоминает о том,
* Selles по-французски означает одновременно «испражнения» и «седло крупа у животных». (Примеч.
пер. - ЕЛ)
116

Глава VII. Праздник пяти чувств
что роскошь и изысканные удовольствия гурмана не являются доступными
для всех, но остаются лишь достоянием элиты. Эта нечистая совесть прида-
ет иное измерение гастрономическому либертинажу XVIII в., напоминая то,
что Марко Феррери в своем фильме «Большая жратва» («La Grande Bouffe»)
говорит о болезнях нашего века массового потребления. И все же он (т.е.
садизм) никогда не заставит шампанское, которое Вольтер восславил в сво-
их стихах, перестать пениться, а устриц потерять частицу того любовного
йода, который воспел Казанова. Язык эпохи Просвещения придал свой стиль
искусству еды точно так же, как он придал свой стиль искусству любви.
Музыка
Либертенам известно, какое действие оказывает гармония и какое смяте-
ние вызывает музыка у тех, кого они вознамерились соблазнить. Они, долж-
но быть, читали описание меломанки в начале повести Ламетри «Человек-
машина»: «Все впечатления от звуков оркестра отражаются, как на картине,
на ее лице. Глаза ее смягчаются и наполняются умилением, то смеются, то
горят геройской отвагой. Все это можно принять за безумие. Но она не безум-
на. Если не считать безумием способность к наслаждению»21з. Если подобная
восприимчивость к музыке столь ярко проявляется уже в оперной ложе на
глазах у публики, то какие формы может она принимать в уединении малень-
кого домика, специально предназначенного для занятий любовью? В «Малень-
ком домике» Бастида хозяин использует музыку наравне с другими искусства-
ми: «Он подал знак, и в то же мгновение из коридора, где сидели музыканты,
донеслись звуки чарующей музыки». Молодая женщина растерялась от неожи-
данности. Она отошла, пытаясь спрятаться от этих звуков. "О чем вы думае-
те?" — спросил либертен. "Об этой музыке, — сказала она. — Я полагала, что
смогу от нее убежать, но издалека она кажется еще более трогательной"». Этот
уход суггестивен. В нем скрыт робкий призыв, едва уловимая провокация. Во
втором эпизоде, на этот раз в саду, музыканты снова остаются за сценой.
«Невидимые взору пастушеские свирели выводили оживленную мелодию;
чуть далее голос исполнял арию из "Иссе"». Во время посещения второго
крыла здания и в преддверии развязки либертен решает, что настало время
для более «прямолинейной» музыки. «Он воспользовался [паузой], чтобы
попросить ее спеть. У нее был чудесный голос, но петь она отказалась. Он по-
нял, что она лишь на мгновение поддалась соблазну, и сожаление об этом вы-
разилось в одном лишь вздохе. Он спел сам»214. Он пел арию из «Армиды» Кино,
великой оперы о любви, написанной на сюжет Торкватто Тассо*. В конце сце-
ны музыка сливается с любовными вздохами.
* Речь идет о либретто, написанном Филиппом Кино по мотивам поэмы Торкватто Тассо «Освобож-
денный Иерусалим» для оперы Люли «Армида» (1686). (Примеч. пер. — Г.Ш.)
117

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
«Все впечатления» от музыки отражаются на лице меломанки из повести
Ламетри. Либертинский роман подробно описывает исполнение, темп и само
движение музыкального произведения. «Кларнетисты заиграли, — рассказы-
вает либертен из «Жертвоприношений любви» Дора, гордый действенностью
своей методы. — Я просил, чтобы первые пьесы игрались медленно, звучали
приглушенно и исполнялись с перерывами, чтоб не слишком возбуждать ос-
лабшие от усталости члены. Чувства возвращались постепенно, в унисон»21^.
Музыкальный термин здесь выделен курсивом, что подчеркивает его метафо-
рический смысл. После этого медленного вступления темп и ритм меняются:
за ужином звучит веселая, жизнерадостная, быстрая и даже напоминающая
вакхическую музыка. Более спокойный пассаж сопровождал переход в буду-
ар. «Тут мой оркестр грянул громко и весело. Музыка — резвая, быстрая, выра-
зительная — передавала жар, живость и учащающиеся повторы первых ласк».
Собственно эротическая сцена не описывается прямо, а передается ритмами
музыки. В конце ритм замедляется: «тихие, томные, прерывистые звуки орке-
стра, напоминающие вздохи» соответствуют любовной истоме. «В конце кон-
цов после череды мгновений иступленного восторга и экстаза я утомил сво-
их музыкантов»216.
В романе «Тереза-философ» в музыкальную тему привносится нота бур-
леска. Бемоль, взятый вместо бекара, разрушает гармонию, и любовник от
неожиданности вдруг теряет весь свой пыл217; комичность ситуации усили-
вается весьма заезженной игрой слов, построенной на втором значении му-
зыкального термина бемоль (по-французски bemol означает смягчение, ослаб-
ление). В двух своих сочинениях — «Афродитах» и «Одержимости» — Нерсья
превращает оргии в грандиозные оперные постановки, на музыку Гретри и
на музыку Гайдна218. Эротизация музыки достигает наивысшей точки в «Ис-
тории Жюльетты» — в сцене представления, режиссером которого был фло-
рентийский герцог. Повествование ведется от имени Жюльетты. Были при-
глашены шестнадцать девушек, их объединили в пары с шестнадцатью
молодыми музыкантами. «Пары должны были заходить по очереди. Перед их
выходом герцог называл мне позу или тот вид удовольствия, которое каждой
из них следовало изобразить. Музыканты были предупреждены, и по звуча-
нию музыки пары должны были догадаться, что им делать»2^. Если они дога-
дывались, герцог становился участником сцены и делил с ними удовольствие,
или же актеров постигала неудача, и тогда их стегали плетью. Когда с боль-
шим или меньшим успехом сменились, одна за другой, восемь пар, музыкан-
ты смешались с актерами и стали участниками оргии, разрушая ту грань, ко-
торая разделяет эстетическое и сексуальное удовольствие. Это уподобление
приобретает совсем скандальный смысл, если вспомнить о воздействии музы-
ки на чувства, о котором Саду также было хорошо известно. В финале «Алины
и Валькура» добродетельная Алина, разлученная с возлюбленным и запертая в
мрачном замке черного романа, поет романс. Она исполняет импровизиро-
118

Глава VII. Праздник пяти чувств
ванную вариацию на мотив арии из оперы «Нина»* и «с яростью разбивает
о стену гитару» со словами: «Прочь от меня, бесполезный инструмент! Мне
больше не спеть о моем возлюбленном, так зачем ты мне теперь?»220 Разби-
тая гитара предвещает самоубийство и является доказательством непоколе-
бимой веры в чистоту любви.
В одном из либертинских романов того времени музыкальный отрывок,
сыгранный на фортепиано любовницей сразу же после любовной сцены, за-
ставляет либертена задуматься о некой сверхчувственной реальности: «Игра
была такой совершенной, а голос таким нежным и выразительным, что я
испытал восторг почти равный тому, которым меня только что одарили удо-
вольствия совсем другой природы. Чарам мелодичного голоса трудно сопро-
тивляться. В нем слышится сама душа»221.
В полемических высказываниях эпохи Просвещения музыка ассоциирует-
ся то с телом, то с душой, то с физическим влечением, то с метафизическим
предчувствием. Усилиями августинцев и авторов медицинских трактов музы-
кальная тема оказывается вписанной в духовный или же материалистический
контекст. В трактате «De musica» Блаженный Августин определяет музыку как
образ и отражение божественной гармонии. Сочинения по медицине посвя-
щены соответствиям между материальными и органическими вибрациями.
Либертинская же традиция находит в вокальной и инструментальной музы-
ке средство эротизации ритма, но также и эстетизации оргии.
* Здесь, вероятно, имеется в виду опера Николя Далейрака «Нина, или Безумная от любви» (1786).
(Примеч. пер. — Г.Ш.)

Глава VIII
ВЛАСТЬ НАД ВРЕМЕНЕМ
Crede mihi, non est Veneris properanda voluptas,
Sed sensim tarda prolicienda mora.
Овидий. Наука любви. IT
Но не спеши! Торопить не годится Венерину
сладость:
Жди, чтоб она, не спеша, вышла на вкрадчивый зов.
(Пер. М.Л. Гаспарова)
Изобретение неспешности
«
Желание мое воспламенялось все более и более, маркиза нежным
молчанием ободряла мои действия; свободно блуждая рукой по ее
телу и видя, что желания мои не встречают никакого препятствия,
я бросился, наконец, на нее с такой поспешностью, что последний знак бла-
госклонности был мне оказан, когда у меня на боку все еще висела шпага, а
под мышкой я держал свою шляпу»222. Молодой граф *** не теряет времени.
Он многое себе позволяет, пользуясь молчанием и отсутствием сопротивле-
ния со стороны партнерши. Его поспешности неведомы этапы. Шпага на боку
и шляпа под мышкой оставляют еще некоторое сомнения относительно ка-
чества удовольствия, полученного таким образом, и подчеркивают расстояние,
что существует между соблюдением приличий и брутальностью любовной
атаки. Потом граф соглашается поужинать, но при условии соблюдения того
же ритма: «Ужин был коротким; я не оставил маркизе времени поведать мне
о своих чувствах, и, как мне показалось, у нее его не было даже, чтобы о них
и подумать». Подобно словесному поединку и утонченности манер, чувство
представляется лишь околичностью, промедлением, потерянным временем,
наконец. Скорость завоевания уже предвещает: подобная страсть долго не
продлится. Обольщение, совершенное столь суровым образом, не позволит
почивать на лаврах. «Мы прожили месяц подобным образом, но вскоре я по-
чувствовал, что утратил способность ей нравиться». Либертинаж, каким его
показывает Дюкло, освобождает обольщение от всяких психологических
предпосылок, или, правильнее сказать, сводит речь влюбленного к игре
120

Глава VIII Власть над временем
иллюзий и обманок. Он фиксирует внимание на моменте, когда обольститель
может навязать свою волю. Он сближает желание и его удовлетворение, так
же как потом свяжет удовольствие и разлуку. Он исключает паузы, будь то
сомнения в процессе завоевания или же истома в момент обладания. Всякое
замедление рискует обернуться скукой, подвергнуть сомнению репутацию
обольстителя, стать утратой его достоинства, победой, одержанной време-
нем над его волей. История с маркизой, описанная в самом начале романа
«Исповедь графа де ***», открывает длинный список, который герой-пове-
ствователь будет продолжать, бросая вызов традиционной морали и време-
ни. Список, состоящий из последовательности отдельных моментов, которые
есть в то же время победы. Невозможность придать континуум моменту в
объятиях одной женщины оборачивается затем чередованием сменяющих
друг друга женщин.
Граф, по мысли Дюкло, фигура весьма типичная для аристократической
Франции XVIII в. Кребийон одним из первых описал правила обольщения:
«О том, что женщина красива, говорится три раза; этого вполне достаточно:
в первый раз она вам, разумеется, верит, благодарит во второй. И, как пра-
вило, вознаграждает на третий. [...] Первая встреча уже решает дело: но вме-
сте с тем редко это дело доживает до следующего дня»22з. «Заблуждения серд-
ца и ума» (1736—1738) повествуют о наивности того, кто еще не постиг ритма
светской любви и теряет время в домыслах и сомнениях. Он не знает, что
женщины отдаются без «напускных длиннот» и что затем их надо покидать
«без шума, без выражения чувств, без промедлений»224. Роман заканчивается,
когда герой впервые, наконец, смог довести дело до конца. Читатель догады-
вается, что привычка отныне усвоена и молодой человек уже не остановит-
ся на своем столь удачно начатом пути. Кребийону достаточно назвать пер-
вое имя из списка, как тут же легко вообразить все, что за ним последует.
Стиль подобных произведений — эффектный и эллиптичный — соответству-
ет характеру обольщения. Он так же чурается лишних слов, как либертен
избегает промедлений.
«Гусарская» сцена, измышленная Дюкло, повторяется у Лакло, только на
этот раз она описана с позиции жертвы, или, во всяком случае, той, которая
эту роль играет. Маркиза де Мертей сообщает Вальмону (письмо 85): «Пред-
ставляете вы себе, виконт, меня в легком ночном туалете, идущей робкими,
осторожными шагами открыть неверной рукой дверь своему победителю? Он
увидел меня — удар молнии не бывает стремительнее! Что вам сказать? Я была
побеждена, совсем побеждена, не успела и слова сказать, чтобы остановить
его и защититься»225. Удар молнии (coup defoudre, любовь с первого взгляда)
носит здесь не сентиментальный, но физический характер, он всего лишь
электрический разряд, о котором больше и сказать нечего: спешка делает
слова лишними и в момент совершения действия, и a posteriori. Маркиза де
Мертей хочет объяснить своему корреспонденту всего лишь тактику, которую
121

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
она применила. Стремительность обольстителя здесь иллюзорна, она есть
одна из составляющих женского обольщения, подготовленного заранее и за-
мышленного втайне. Робкий и осторожный шаг, «неверная» (дрожащая) рука
есть сценическая игра, которой Преван оказывается обманут. Побежденная
победительница, Мертей торжествует, потому что смогла точно рассчитать
время. Либертинское обольщение не есть отрицание времени, оно лишь пе-
ремещает его из области сердца в сферу рассудка, из области чувства в область
сознательного намерения, из частной истории женщины (или мужчины) в
обобщенную историю женщин (или мужчин). Объект обольщения значит
меньше, чем сама идея обольщения, которая утверждается в циклическом
повторении и беспрестанном усложнении.
Принцип повторения становится очевидным в списке «Mille e tre»*, которых
обольстил Дон Жуан. Этот список включает все национальное и социальное
разнообразие женщин, выявляет их типологию, характеры. В «Признаниях
графа де ***» граф сначала проходит через опыт «общения» с представитель-
ницами разных социальных слоев, затем разных европейских стран. Цикличе-
ское повторение ситуации провоцирует ее постепенное усложнение. Речь
может идти о том, чтобы завоевать одновременно двух женщин, — именно это
Дон Жуан проделывает с двумя крестьянками. Или даже трех — вспомним
историю Превана и трех неразлучниц (inseparables) в «Опасных связях» или же
Честера в «Счастливых сиротах» (1754) Кребийона: «Они были здесь все трое
вместе, и в мгновение ока у меня появился замысел одержать победу над всей
этой компанией»226. Усложнение может заключаться в попытке соблазнить ту
(тех), кто кажется менее всего подверженной соблазну, или же отнять у само-
го Бога ту, которая решила посвятить Ему свою жизнь. Именно это, как пред-
ставляется, движет Вальмоном, когда он останавливает свой выбор на прези-
дентше де Турвель: «Я всегда выбираю либо самый трудный, либо самый
веселый путь» (письмо 71 )227- Главное здесь — пари, т.е. моделирование дру-
гого человека, разгадывание его возможного развития. Открытие необычно-
го, странного, прохождение через опыт трансгрессии, нарушения всех правил
также влечет либертена. «Мне теперь нравятся только необычные вещи», —
признается Вальмон (письмо но)228. Либертинское время предполагает отри-
цание времени психологического. Соблазнитель, коллекционирующий свои
победы, оказывается тем самым включенным в длительность, которой он
лишает своих жертв.
Эта тенденция доведена до предела у маркиза де Сада. Молодые мальчики
в «Ста двадцати днях Содома» должны постоянно находиться в распоряжении
четырех либертенов Силлинга, которые в любой момент могут их потребо-
вать. Либертены наряжают их в костюмы, которые ни на секунду не задержи-
* Тысяча трех (ит.). Легендарное количество возлюбленных Дон Жуана, которое фигурирует также в
одноименной опере Моцарта. (Примеч. пер. — Е.Д.)
122

Глава VIII. Власть над временем
вают исполнение их желаний: «Это был своего рода маленький узкий сюртук,
легкий, украшенный как прусский мундир, но гораздо более короткий, дохо-
дивший лишь до середины ляжек; маленький сюртук, застегнутый на крючки
на груди и на басках, как и все мундиры, должен быть из розового атласа с под-
кладкой из белой тафты; отвороты и отделка были из белого атласа, а под
сюртуком — что-то вроде короткой курточки или жилета, также из белого
атласа, как и штанишки; штанишки эти имели вырез в форме сердца сзади от
пояса, так что, просунув руку в эту щель, можно было взяться за попки без
малейшей трудности, лишь большая лента, завязанная бантом, прикрывала ее;
когда кому-то хотелось иметь ребенка совершенно голым в этой части, сто-
ило лишь развязать бант»*229.
Прусская реминисценция, аллюзия на военную дисциплину и нравы Фрид-
риха II не менее здесь ироничны, чем вырез в форме сердца. Как и шпага на
боку, и шляпа под мышкой в «Признаниях графа де ***», детали одежды, со-
четание атласа и тафты, розового и белого цветов контрастируют с бруталь-
ностью желания, которое не выносит отлагательств. При этом те же самые
нетерпеливые либертены предельно четко организуют поступательное дви-
жение времени в течение тех четырех месяцев, т.е. ста двадцати дней, кото-
рые они проводят в добровольном заточении в замке Силлинг. Они отрица-
ют время на уровне частных тел, чтобы тем лучше сконструировать его
длительность, создав память проституции и основав школу либертинажа.
Структура «Ста двадцати дней Содома», начинающихся со вполне невин-
ных трансгрессий и заканчивающихся самыми кровавыми преступлениями,
представляет собой идеальную модель текста, в основе которого лежит голо-
вокружительное ускорение. Все более увеличивающееся число жертв подвер-
гается все более жестоким оскорблениям. «Сто двадцать дней Содома» оста-
лись неоконченными, но они и не поддаются завершению, поскольку автор
поставил себе целью изобразить сам процесс утекания, вплоть до истощения
человеческих ресурсов в замке, вплоть до потери речи самим романистом.
Осуществленная на практике мания сексуальных извращений в три последних
месяца уже более не подвергается детализации: все сводится к абстрактным
взаимоотношениям полиморфного либертена и его жертвы, обреченной на
всевозможные страдания во вневременном настоящем их встречи.
Если ускорение приводит к массовым убийствам и молчанию, то, возмож-
но, следовало бы и литературно, и просто по-человечески вновь вспомнить
о неспешности и скрытых в ней ресурсах. Сам Сад, смакуя, описывает вновь
и вновь тела, стремительно обнажаемые, доступные и незамедлительно по-
требляемые. Одежда, будь то розовая или белая, символична: она сливается
с цветом кожи и не представляет потому никакого препятствия: «Он заставил
приблизиться к себе одного из этих молодых людей [...], он распустил легко
* Цит. по изд.: Маркиз де Сад. 120 дней Содома. М.: Кооператив «Живое слово», 1992. (Примеч. пер. —
ЕЛ)
123

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
завязанный узел огромной волны розового банта, который поддерживал рей-
тузы из белого газа, и обнажил все прелести, которые прикрывала эта одеж-
да»^0. Но Сад знает, что надо опять прикрыть тело одеждой, чтобы сделать
более изысканным желание. Таков римский пир, в котором участвует его ге-
роиня Жюльетта и о котором мы уже упоминали в связи с градацией и гаст-
рономией. Придворные должны раздеваться там постепенно, в ритме смены
блюд. Эротизм Сада умеет приспосабливаться к медленным ритмам эстетства.
И тогда он вновь обнаруживает значение детали, вписанного в длительность
мгновения. Телу общедоступному, сведенному к гениталиям, противостоит
последовательное фокусирование на каждой из его частей, медленное исчер-
пание его эротических возможностей. Саду хотелось бы увековечить совокуп-
ления, увековечить пытки. Остановить, сделать неподвижным наслаждение,
которое, как мы знаем, слишком мимолетно, и страдания, которые слишком
быстро реверсируют в смерть. Деталь удерживает пылкость желания и про-
воцирует воображение писателя.
В то время как рациональность эпохи Просвещения изобрела гильотину,
чтобы свести юридический смертный приговор к одноразовому механиче-
скому действию, избавляющему от страдания, но лишенному какого бы то ни
было искупительного смысла, Сад неистовствует со своими жертвами: он уве-
ковечивает жестокие ритуалы Старого режима, существенно преувеличивая
их реальную жестокость. В «Ста двадцати днях» Содома и в «Новой Жюсти-
не» описываются механизмы, которые представляют собой антитезу гильоти-
не: «машина из зубчатой стали, которая очень медленно и по кусочкам рас-
пиливает шею», машина, лезвие которой иногда «кромсало, во всяком случае
очень медленно разрывало связки шеи [...], заставляя несчастную жертву
страдать малыми порциями»^1. Помятуя о странностях Калигулы, о которых
повествует Светоний, инцестуальный дядя и мерзкий злодей, один из либер-
тенов «Истории Жюльетты», советует своему палачу: «Действуй медленно,
очень медленно [...] я хочу, чтобы моя дорогая племянница почувствовала,
как она умирает»2з2. Исступление, которое выражалось в принудительном
повторении акта, находит себе выход в замедлении, продлении впечатления.
Так и маркиз де Сад получает удовольствие от описаний мучительных ощуще-
ний, однако в целом тенденция эта проявляется также и в менее жестких и
жестоких контекстах.
При этом чаще всего длительность означает все же победу сердца и чув-
ственности, менее агрессивной, чем та, которая была описана выше. В «Опас-
ных связях» рассказывается, как Вальмон открывает для себя ритмы жизни,
казалось бы, ему чуждые. В первых же письмах к нему маркиза де Мертей
предупреждает его об опасности замедления: «Но вы, переставший быть са-
мим собой, ведете себя так, словно боитесь иметь успех. С каких это пор дви-
гаетесь вы черепашьим шагом и окольными путями? Друг мой, чтобы добрать-
ся до цели, надо мчаться на почтовых или по большой дороге!» (письмо ю)2зз.
124

Глава VIII. Власть над временем
Маркиза не признает Карту Нежности с ее фантазийной географией, заменяя
ее современной ей дорогой с разветвленной сетью почтовых станций и
стремлением увеличить скорость перемещений. Она вписывает свои метафо-
ры в логику, которую Кристоф Стюдени называет изобретением скорости
{invention de la vitesse): «Дорога нового времени прочерчивает резкий профиль
скорости в повседневном пейзаже» 234. В «Опасных связях» аристократическое
самоутверждение всадника, обладателя коня, во многом близко сознанию со-
временного человека на скоростной трассе. О том же свидетельствует и реп-
лика Превана: «Я уверую в добродетель госпожи де Мертей лишь после того,
как загоню, ухаживая за нею, шестерку лошадей» (письмо 70)235.
Что касается Вальмона, то он уже более не желает «вести свою жертву к
цели» быстро», он хочет, чтобы «добродетель ее умирала медленной смер-
тью» (письмо 70)236. Он объявляет Мертей, что отныне методы их различны.
«Я намереваюсь говорить с вами не о госпоже де Турвель; слишком медлен-
ный ход этого дела вам не нравится. Вы любите только законченные дела.
Тягучие сцены внушают вам скуку; я же никогда не испытывал такого удоволь-
ствия, как в этих мнимых проволочках» (письмо ф). Далее он еще раз повто-
ряет: «Вы полагаете, что тут я стал стремителен, пылок — не правда ли? Ни-
чего подобного. Уверяю вас, у меня появился вкус к медлительности. Раз ты
уверен, что придешь к цели, для чего торопиться в пути?» (письмо дб). Меся-
цем ранее (письмо 57) Вальмон сам диагностировал тенденцию влюбленно-
сти в другом персонаже, которая выразилась в замедлении процесса обольще-
ния: так и первые влюбленности и открытие чувства у будущих либертенов
протекают неспешно, поскольку там присутствует еще элемент удивления и
новизны2з7. Теперь виконт, охваченный любовью, мог бы поставить этот ди-
агноз самому себе. Мертей форсирует события, чтобы воспрепятствовать
вызреванию страсти, и роман жестоко заканчивается смертью обоих любов-
ников. Что касается Дюкло, то его граф де *** в конце концов устает от кару-
сели мимолетных любовниц и учится любить. Неспешность есть знак призна-
ния другого, внимания к взаимности, созиданию пары. Так и мариводаж*
оказывается медленным открытием друг другом молодых людей, которые изу-
чают себя и открывают себя посредством вербального общения.
На самом деле альтернатива заключается не в выборе между либертинажем
и сентиментализмом. Неспешность вполне может быть чувственной и даже
в прямом смысле слова эротической. Мадам де Т... в повести «Без завтрашне-
го дня» знает, как заставить ждать рассказчика, от имени которого ведется
повествование. Она похищает его с той скоростью, с какой меняют лошадей
*Лагарп определил мариводаж как «тончайшую смесь метафизики и тривиальности, двусмысленных
чувств и просторечных оборотов». Происходит от имени французского писателя Мариво (1688—
1763), создавшего в своих пьесах своеобразный стиль, в котором возродились некоторые тенден-
ции прециозности XVII в. Но уже в XIX в. понятие стало употребляться в негативном смысле как
синоним вычурности и напыщенности. (Примеч. пер. — Е.Д.)
125

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
на каждой почтовой станции, не допуская при этом никаких вольностей. Она
обуздывает его желания и открывает ему глаза на то, что телесное наслажде-
ние начинается по ту сторону простого сексуального удовлетворения. Езда в
карете есть время первых прикосновений, ночная прогулка в саду представ-
ляет собой постоянную смену состояний, герои то идут по саду, то присажива-
ются на скамейку, то снова продолжают прогулку. И если в зеленой беседке
они оказываются в объятиях друг друга, то это вовсе не завершает цикл
обольщения, но лишь открывает новые перспективы: «Все произошло слиш-
ком поспешно. Мы были недовольны собой. И теперь обстоятельно начали
все сначала, дабы восполнить упущенное. Избыток страсти — враг нежности.
Спеша к наслаждению, мы губим радости, которые ему предшествуют: лома-
ется застежка, рвется кружево, — вожделение всюду оставляет свой след, и вот
уже наш кумир больше напоминает жертву»2з8. Всякая поспешность есть чув-
ственное заблуждение, утрата нюансов, смешение деталей. Мадам де Т... уме-
ло мизансценирует повторное развитие их флирта, на этот раз замедляя его,
приумножая, делая ощущения более живыми благодаря окружающему декору
и охватившей их усталости. «Вздохи заменили нам слова. Все более нежные,
все более частые, все более горячие, они были переводчиками наших чувств,
их непрерывного нарастания»239.
Либертены воли отрицают ритмы тела, стремясь к наискорейшему дости-
жению цели; либертены удовольствия, такие как мадам де Т..., отрицают дли-
тельность самоутверждения, подменяя его длительностью удовольствия. Соз-
дается впечатление, что мадам де Т... свои ухищрения, которые приведут
рассказчика в ее объятия, придумывает постепенно; она сама кажется попав-
шей в восхитительную ловушку, которая заставляет их обоих открыть для себя
высокое наслаждение, неведомое им с постоянными партнерами в атмосфе-
ре лжи и суеты светской жизни.
Ритмы удовольствия смешиваются с арабесками рокайльного декора и
причудливого маршрута прогулки по дому и саду в «Маленьком домике» Бас-
тида. На первых страницах нетерпению маркиза де Тремикура противосто-
ит неспешность Мелиты, которая поклялась устоять перед обольщением. Но
по мере того как молодая женщина поддается очарованию изысканного убран-
ства и утонченности манер хозяина этих мест, последний отказывается от
поспешности, им овладевает чувственное волнение, которое сближает обо-
их. «Тремикур мог бы воспользоваться ее экстазом и незаметно закрыть
дверь, дабы заставить себя выслушать; но он желал, чтобы поступательное
движение его победы шли вослед поступательному нарастанию ее удоволь-
ствия»240. В разных изданиях Мелита то уступает своему соблазнителю, то,
наоборот, остается неприступной перед натиском Тремикура, словно смысл
финала повести не зависит от того, произошло ли физическое сближение
пары. Важнее оказывается та чувственная общность, что их объединяет,
взаимность удовольствия, разделенный обоими вкус к неспешности. По-
126

Глава VIII. Власть над временем
весть, которая начиналась с нетерпения, заканчивается тем, что в ней
признается желание и право другого, — желание мужчины, согласно одной ре-
дакции, желание женщины в соответствии с другой. «После того поступатель-
ного нарастания удовольствия (les gradations), которое я пережила, — объясня-
ет Мелита, — ничто уже не кажется более невозможным». Настоящее время
удовольствия направлено в бесконечность, которая противостоит ускоре-
нию, бегству вперед, бегу к смерти. Внешнее умножение способов обольще-
ния, сменяющих друг друга, подменяется внутренней множественностью для-
щегося обольщения. «Моменты» не складываются более в перечень, который
можно продолжать до бесконечности; они организуются в соответствии с
принципом постоянно усиливающейся градации.
Можно ли тогда удивляться названию, которое Милан Кундера выбрал для
своего романа, в котором решил сопоставить нашу современную цивилиза-
цию с культурой и обществом XVIII в., какими они изображены в повести
Вивана Денона? Он назвал свой роман «Неспешность». Современная цивили-
зация находит свое воплощение в машине и мотоцикле. «Я сижу за баранкой
и наблюдаю в ретровизор за идущей позади нас машиной. Мигает огонек сле-
ва, машина прямо-таки захлебывается от нетерпения. Водитель только и ждет
случая, чтобы меня обогнать; он стережет этот миг, как ястреб стережет во-
робья»*241. В другом умозрительном ретровизоре романист наблюдает за од-
ной из сцен повести «Без завтрашнего дня». Современный человек имеет
тенденцию к культивированию скорости, позволяющей ему лучше абстраги-
роваться от времени в его стремлении к будущему. И Кундера сокрушается:
«Почему исчезла услада неспешности? Где они теперь, эти праздношатающи-
еся былых времен». Где эти любовники, для которых обольщение каждый раз
предполагает новое переживание неспешности?
Ностальгия по старым временам, выносит свой вердикт Филипп Соллерс,
который роману Кундеры противопоставляет свою биографию Вивана Дено-
на. Похищение героя должно было бы, считает он, задавать тон в повести
Денона: «Мы можем написать теперь огненными буквами: врагами всякого
наслаждения являются неспешность, хлопотливость, тирания процесса. Для
каждой эпохи они свои. Враги удовольствия стремятся замедлить, надоесть,
тиранизировать умножением количества своих приемов»242.
Сегодня же речь идет о том, чтобы увидеть, наконец, в неспешности не
ложную стыдливость или уловку, но прогулку влюбленных, любопытство к
детали, интерес к удовольствиям, — короче, все то, что Пьер Сансо называет
«правильным использованием неспешности»24з.
* Здесь и далее текст Кундеры цитируется в переводе Ю. Стефанова по изд.: Кундера Милан. Неспеш-
ность. Подлинность. СПб.: Азбука классики, 2002. С. 9 и др.
127

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
Завтрашний день
Было бы весьма неточным сводить всю проблему к простому контрасту
между сексом — и чувством; физической стороной любви, которой ведомо в
основном настоящее, — и метафизикой, озабоченной непрерывностью, дли-
тельностью, иными словами, вечностью. Эпикурейская традиция помещает
человека здесь и сейчас, призывает его пользоваться настоящим моментом, опа-
саться как иллюзии в равной степени и прошлого и будущего. Она предлагает
набор вариаций вокруг горацианского Carpe diem. Она повторяет вместе с Ронса-
ром: «Отдай же молодость веселью, — / Пока зима не гонит в келью, / Пока
ты вся еще в цвету, / Лови летящее мгновенье, — / Холодной вьюги дунове-
нье, / Как розу, губит красоту». Или же, как говорит Ронсар уже в другой оде,
«был день — и вот уже прошел он, / А завтра, завтра, старина... / Так пусть
бокал мой будет полон, / Хочу упиться допьяна...»* Тем решительнее метафи-
зика любви отрицает обманчивость тела, слишком ограниченного и погреши-
мого, и делает ставку лишь на возможное постоянство сердца.
В течение первых десятилетий XVIII в. слово «метафизика» метафориче-
ски начинает употребляться для определения произведений мадам де Ламбер,
Мариво и, — шире — для описания новой волны прециозности, а в это же
время светский либертинаж начинает истолковывать завет эпикурейцев как
призыв к смене впечатлений. «Первая встреча, — объясняет Кребийон, — уже
решает дело: но вместе с тем это дело редко доживает до следующего дня; но
разве скорое расставание не избавляет нас от неминуемого отвращения?»244
Четверть века спустя Франсуаза де Керальо предложит женскую версию это-
го tempo: «Первый момент заставляет ее решиться. Она уже готова сделать все
для нового любовника, чтобы назавтра забыть и его, и все те милости, кото-
рыми она его осыпала»245. Завтрашний день оказывается таким образом самим
воплощением принципа непостоянства и подвижности.
Ирония Кребийона заключается в том, что он оставляет героя «Заблужде-
ний сердца и ума» на рассвете, на завтрашний день его первой ночи любви с
Мадам де Люрсе: «...и начинало светать, а я все еще никак не мог прийти в
себя. Поскольку мадам де Люрсе строжайшим образом соблюдала благопри-
стойность, она меня отослала, и я ее покинул, обещав, несмотря на все угры-
зения совести, которые я испытывал, прийти к ней рано утром на следующий
день (дословно: на завтрашний день. — Е.Д.), решительно настроенный к тому
же сдержать слово»246. Этот параграф, завершающий роман, построен на трой-
ном расхождении: между естественным циклом восхода и заката солнца — и
социальным ритмом визитов; между любовью героя к Ортанс, заставляющей
* Мишель Делон приводит здесь фрагменты из од Ронсара «Пойдем, возлюбленная, взглянем»
(«Mignonne, allons voir si la rose») и «Эй, паж, поставь нам три стакана». Цит. в переводе В. Левика
по изд.: О вечном. М., 1997. С. 123, 124. (Примеч. пер. — Е.Д.)
128

Глава VIII. Власть над временем
читателя сомневаться, можно ли ее назвать метафизической, — и страстью,
испытываемой к мадам де Люрсе, которая со всей очевидностью носит фи-
зический характер; между обещаниями и клятвами — и реальностью поведе-
ния. В природном цикле мы уже переживаем следующий день, но в светской
жизни этот следующий день еще не наступил. К этому следовало бы добавить
еще и сложный узел верности—неверности героя по отношению и к Ортанс,
и к мадам де Люрсе, развязать который может одна только «удобная метафи-
зика», — термин, ранее используемый для обозначения идеализма в любви и
который отныне становится термином казуистики и сделки с совестью. Роман
заканчивается (или не заканчивается) «в зазоре» между вчера и завтра, меж-
ду ложью и правдой.
В то время как письмо, написанное Сен-Пре «на завтрашний день» после
его первой ночи любви с Юлией, представляет собой великую песнь и люб-
ви, и страсти по ту сторону времени, либертинский роман создает многочис-
ленные вариации на тему «сексуального потребления», в которых время мыс-
лится как прерывистое и преходящее. Руссо в своем романе дает почувствовать
разницу, которая существует между Юлией, внутренне готовой также и к
чисто духовной любви, и ее любовником, прилагающим все силы, чтобы
прийти именно к имевшей место развязке. Завтрашний день служит им испы-
танием и нравственным критерием; об этом напоминает примечание автора:
«О, легковерные женщины, угодно ли вам знать, любят ли вас? Подвергните
испытанию своего друга после того, как он насладился любовными утехами.
О, любовь! Если я и сожалею об ушедшей молодости, которая есть твоя пора,
то вовсе не из-за часа любовных утех, а из-за часа, который за ними следует»
(письмо LV)247.
Знак равенства между теорией кратковременного удовольствия и полити-
кой завтрашнего дня окончательно ставит Лакло. Красавчик Преван дает тому
пример. Чтобы завоевать и погубить трех неразлучниц, он начинает с того,
что обольщает каждую из них по отдельности, а уже затем приглашает их всех
в свой маленький домик. «Две из них, правда, немного поломались, но в чем
откажешь на другой день после того, как и так уже все отдано?» (письмо 79)248
Троица прежде неразлучных молодых женщин и их обманутые любовники
оказываются, таким образом, вместе на оригинальнейшем из ужинов. «Эта
удивительная оргия длилась до самого утра, а когда все разошлись, женщины
могли думать, что прощены. Мужчины, однако, затаив злобу, на следующий
же день объявили о разрыве, оказавшемся безвозвратным. Они не удовлетво-
рились тем, что покинули своих легкомысленных любовниц, но еще и завер-
шили мщение, предав это приключение огласке»2^. Женщины становятся
жертвами подобной политики; сами они склонны следовать принципу непре-
рывности, в то время как мужчины предпочитают прерывистость, т.е. дис-
кретность. Для одних завтрашний день предстает как продолжение и длитель-
ность; для других — как разрыв или синкопа.
129

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
Не остается в долгу и Вальмон. От ночи, проведенной с юной Сесиль, он
получает удовольствие не большее, чем от завтрашнего дня: «Я до страсти
люблю наблюдать за тем, как выглядит женщина на следующий день после
свершившихся событий. Вы и представить себе не можете, как выглядела
наутро Сесиль! Она с трудом передвигала ноги, все жесты ее были неловки,
она казалась растерянной, глаза все время опущенные, опухшие, с темными
кругами! Круглое личико так вытянулось!» (письмо 96)250. В комментарии ви-
конта, по сути, присутствуют три темы: светская наука уметь «держать лицо»;
опасность, которой либертен подвергает свою жертву; а также мужской фан-
тазм овладения и оставляемой после него метины.
В придворном обществе насилие было словно загнано внутрь и потому
носило ритуализованный характер; жесты и речи представляли собой знаки,
которые надо было интерпретировать; личные отношения определялись
«чтением» тел и, прежде всего, лиц. В этом мире «маски и этикета»251 либер-
тен пользовался репутацией мастера по чтению знаков. Либертен «ощупыва-
ет» лицо, которое его неискушенная жертва имеет на завтрашний день, так
же как ночью он ощупывал ее тело. Именно на этом основана игра Вальмона
с Сесиль. Ему удается овладеть ею, заставив ее испугаться шума и скандала, и
отныне он наслаждается тем страхом, который она испытывает перед опас-
ностью разоблачения. Последний акт либертинского обольщения есть пуб-
личность, обнаружение связи. Выражение лица у женщины па следующий день
таит в себе опасность, поскольку тем самым жертва признается в собственной
слабости сама. Внимание к выражению лица есть производное еще одного
мужского фантазма: во время первой сексуальной близости женщина изменя-
ется. В некоторых обществах после первой брачной ночи вывешивалась про-
стынь, что являлось публичной демонстрацией как факта девственности мо-
лодой невесты, так и того, что брак «состоялся» (consomme). Выражение лица
на следующий день есть светский и либертинский аналог того же явления.
Вальмон всячески педалирует свою одержимость властью над женским телом:
он приучает Сесиль к непристойному языку, который нравственно маркиру-
ет ее в той же мере, что и физическая дефлорация, и радуется первым при-
знакам беременности. Он наслаждается тем, что оставляет след своего обла-
дания в женской плоти.
Сесиль соответствует фантазмам своего обольстителя: «А утром, встав с
постели, я посмотрелась в зеркало: можно было в ужас прийти, так я измени-
лась» (письмо 97)252. И все же она проявляет внезапное сопротивление, о
котором в своем отчете Мертей с возмущением пишет Вальмон: «...сегодня
вечером, когда я хотел, как было условлено, прийти к ней в комнату, я нашел
дверь запертой изнутри! Что вы на это скажете? Подобное ребячество позво-
ляют себе иногда накануне, но на другой день! Не забавно ли?» (письмо 99)-
Сесиль сопротивляется, мадам де Турвель бежит, Мертей высмеивает викон-
та за его двойное поражение: «Так, значит, вы остались решительно ни с чем!
130

Глава VIII. Власть над временем
И это с двумя женщинами, из которых одна уже пережила великое событие,
а другая только о нем и мечтала» (письмо юб) (дословно: одна из которых уже
была в завтрашнем дне, а другая ничего другого не желала, как только в нем
оказаться)253. Быть в завтрашнем дне становится синонимом быть совращенной
(обольщенной), стать жертвой мужских ухищрений и махинаций. Чуть далее в
том же письме Мертей иронизирует над самоуверенностью Вальмона и над
тем, с каким тщеславным удовольствием он рассматривает выражения лиц
своих жертв на завтрашний день: отчаявшееся лицо Сесиль чуть было не раз-
жалобило ее мать и не разрушило план мести маркизы. Эффект этих лиц зав-
трашнего дня был таков, что Мертей подчеркивает курсивом слово, заимство-
ванное ею у своего адресата (письмо юб)254.
Наиболее жестокую насмешку над мужской «славушкой» мы находим, ко-
нечно же, в «Любовных похождениях Фобласа» Луве де Кувре. Граф де Розам-
бер в них играет роль либертена, обольстителя женщин, но вместе с тем и
мужа, трепетно относящегося к девственности своей молодой супруги. Свое-
го друга и ученика Фобласа он приглашает на утро следующего дня: «Я пригла-
шу вас без всяких церемоний присутствовать при пробуждении новобрачной.
Любите ли вы выражение лиц на следующий день? Нравится ли вам созерцать
женщину совсем иной, изменившейся, с немного смущенной походкой, опу-
щенными глазами и все еще удивленным видом?»255 Луве, не смущаясь, заим-
ствует текст у Лакло, чтобы высмеять Розамбера и его мужские претензии, а
вместе с тем сюжетно реализует метафору завтрашнего дня, делая ее менее
дистанцированной и, возможно, менее циничной. Когда новобрачную пред-
ставляют Фобласу, то она узнает в нем девушку, с которой еще совсем недав-
но провела весьма приятную ночь, — иными словами, переодетого в девушку
молодого человека, познакомившего ее с радостями плотских утех. «Вот, —
восклицает Розамбер, — вот это настоящее узнавание, такое необычное и
совершенно театральное! Только мне кажется, что в этой пьесе, хотя и весь-
ма забавной, я играю не самую выигрышную роль»256. А некоторое время спу-
стя он понимает, что это была месть со стороны маркизы, его бывшей любов-
ницы, подстроившей его брак с «юной девой, выдавашей себя за девицу, но
весьма смахивавшей на бывалую женщину»25?. Тому, кто остается в плену этого
странного мужского фантазма, утверждая, что может расшифровывать выра-
жение лиц на завтрашний день, женщины в романе Луве де Кувре упорно пред-
почитают Фобласа, без стеснения переодевающегося в одну из них258.
Другой разновидностью критики мужского эгоизма становятся случаи,
когда сам он доводится до логического предела, а насилие, которое от него
исходит, становится невыносимым. Это именно то, что делает маркиз де Сад,
когда относительно безобидный либертинаж Кребийона начинает превра-
щать в танец смерти. Создается впечатление, что персонажи Сада не переста-
ют упрекать своих жертв за то, что те сохранили в себе частичку иллюзии,
подпитывающей всякое сексуальное желание. И потому завтрашний день пре-
131

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
вращается у него в момент полнейшей утраты всех иллюзий — когда желание
мутирует в отвращение и агрессию. Post coitum animal triste est. Животное печаль-
но после соития. У Сада оно не только печально, но и жестоко. Такова, на-
пример, среди прочих, история Бризам-Тестам, соблазнившего молодую жен-
щину в Лондоне; он заставляет ее провести с ним брачную ночь, подвергая
ее непростым испытаниям; а на следующий день собирается покинуть Анг-
лию: «На следующий день я чувствовал себя таким уставшим от своей богини,
что, если бы я прислушивался только к своим чувствам, Клотильда, по прав-
де говоря, так и осталась бы в Лондоне»259. Богиня предполагает метафизику
и вечность; завтрашний день превращает метафору в жестокую насмешку.
Публичное поведение светских обольстителей, отдающих своих жертв на
жестокий суд общественного мнения, злодеи Сада заменяют откровенным
насилием и смертью. Среди его героев немало тех, кто наслаждается женщи-
ной, лелея при этом мысль о ее убийстве. Так и Жюльетта развлекается с
собственным отцом, предполагая убить его на следующий день. «И он насту-
пил, этот счастливый завтрашний день, в который я должна была, наконец,
вкусить немыслимое очарование преступления, несвершенность которого
(имеется в виду отцеубийство. — Е.Д.) заставляла меня так страдать: приро-
да, которую я собиралась столь жестоко обидеть, никогда мне не казалась
столь прекрасной, никогда я не ощущала себя столь хорошенькой, свежей
и здоровой»260.
В тех случаях, когда злодеи не доходят до подобных крайностей, они любят
рассматривать следы бичевания, которому подвергались их жертвы (к этой
теме мы еще вернемся чуть позже). Выражению лица на завтрашний день,
слишком психологическому, слишком неуловимому, они предпочитают сле-
ды ударов, более чем реальные.
Каков все же смысл названия, данного Виваном Деноном своему произве-
дению? Означает ли «Без завтрашнего дня» carpe diem? Или же carpe noctemT
Мадам де Т... и молодой рассказчик наслаждаются маргинальным характером
переживаемого ими чистого удовольствия. Одна вернется затем к своему
любовнику, другой — к своей любовнице; ни один из них не будет праздновать
победу над другим, не сможет насладиться выражением лица на завтрашний
день. Ни рассказчик, позволивший маневрировать собой как новичком, каким
он, собственно, и являлся; ни мадам де Т..., которая не смогла скрыть удоволь-
ствия от единственной ночи, проведенной ею со своим юным любовником.
Оба они — сообщники в деле мистификации, которая позволила им обмануть
его любовницу и ее мужа, а также ее официального любовника. У них общая
тайна. Их отказ от завтрашнего дня — это выбор в пользу физического, здесь
и сейчас, далеких от всякой метафизики чувства, верности, обладания. Подоб-
* Carpe diem (лат.) — букв.: срывай день, т.е. лови мгновение (цитата из Горация). Carpe noctem
(лат.) — лови ночь. (Примеч. пер. — Е.Д.).
132

Глава VIII. Власть над временем
ная интерпретация названия в сторону чистой чувственности не есть упроще-
ние. Рассказчик верил в верность, мадам де Т... была рабыней приличий, оба
они, как представляется, открывают то качество удовольствия, которое, вне
всякого сомнения, не будет иметь завтрашнего дня, если только мы не позво-
лим себе здесь игру слов, позволяющую истолковать выражение point de
lendemain (без завтрашнего дня) по модели point du jour (рассвет). Оба они насла-
дились чувственным чудом, подобно Фиордилиджи и Фернандо, героям опе-
ры Моцарта «Cosi fan tutte» («Так поступают все»), которые лишь во время
своих переодеваний и затеянной ими несколько жестокой игры сумели ощу-
тить счастье любовной истомы. Но счастье это исчезает — вместе с возвраще-
нием к своей идентичности и своим постоянным партнерам. Эротическое
соучастие Вивана Денона — того же свойства, что и гармония, внесенная в
музыку Моцартом, торжествующее и вместе с тем ностальгическое.
Этот двойной регистр завтрашнего дня становится очевиден в двух стихо-
творениях, которые Вивану Денону посвятил Эварист Парни. Одного толь-
ко изменения перспективы оказывается достаточно, чтобы изменилась так-
же и тональность поэтического текста, восторженность превратилась в
горечь, а счастье любви уступило страху перед будущим. Стихотворением
«Завтрашний день» открывается сборник «Эротической лирики» Парни. В то
время как роман Кребийона «Заблуждения сердца и ума» заканчивался сексу-
альной конкретизацией, которую читатель ожидал начиная с первых же его
страниц, Парни в своих «Эротических стихотворениях» избегает сомнений
и прелюдий, показывая лирического героя во всей его зрелой мужественно-
сти. Поэт выступает здесь в амплуа любовника, он взывает к своей дорогой
Элеоноре, желая избавить ее от какого бы то ни было чувства вины:
О милый друг, ты наконец узнала
Привет любви, прелестный и немой,
Его боялась ты и пламенно желала,
Им наслаждаясь, трепетала, —
Скажи, что страшного влечет он за собой?
«Элеоноре»261*
Наследие христианства выражается здесь в двойном оксюмороне, постро-
енном как хиазм: страх неотделим от желания и даже удовольствия. Физиче-
ское и психологическое преображение молодой женщины предвещает ее рас-
цвет, в котором нет места угрызениям совести:
Уже свой роза блеск сливает
С твоею бледностью лилейною ланит,
* Перевод Д.П. Ознобишина. Цит. по изданию: Французская элегия XVIII—XIX веков. С. 67. В
оригинале присутствует непосредственное обращение к «дорогой Элеоноре» («Enfin, ma chere
Eleonore...»). (Примеч. пер. — Е.Д.)
133

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
В очах пленительных суровость исчезает
И нега томная горит...262*
Эпикурейская традиция утверждает здесь чувственную и радостную дли-
тельность. Завтрашний день, одновременно результат и предвестие, вписыва-
ется в полноту любовных отношений, которые на наших глазах созидаются
и приобретают глубину.
Оставим цензорам суровым
Нас осуждать за тяжкий грех.
Что будто нас опутал всех
И крепко держит нас в оковах.
Других богов я буду петь,
Тех, кто восславил жизни сладость,
Кто показал, какая радость
В объятьях милой умереть.
Храни же семя сих утех,
Блаженствуй, лжи их злой не веря.
Их лицемерно злое рвенье,
Так сладок не бывает грех2бз.
Рвение (zele) означает здесь религиозное пуританство: те, кто позволяют
себе испортить красоту завтрашнего дня, — всего лишь ханжи и святоши.
В цикле «Картины» предстает уже иная реальность. Теперь поэт выступает
не как действующее лицо, но как свидетель и живописец любовных сцен. Ше-
стая картина озаглавлена «Завеса» («Les rideaux»): в ней описывается мужская
и женская одежда, что разбросана по комнате, а также завеса, скрывающая
любовную сцену. Но только соблазнитель Жюстины на сей раз либертен:
Вальсен, твое непостоянство
Не знало сладострастья счастья,
Что спрятано в тени аллей.
Красе ты явишь безучастье;
Но пощади невинность в ней264.
Тень, что омрачает завтрашний день, уже более не пуританство, но свет-
ский либертинаж и жестокое осуждение, которое грозит героине:
Полузадумчива, скучна,
Лилета шить садится снова...
* Французская элегия XVIII—XIX веков. С. 67. Далее в переводе Ознобишина выпущены два стиха,
имеющие принципиальное значение для содержания данной главы: «...[les molles langueurs], / Qui
de nos plaisirs enchanteurs / Sont a la fois la suite et le presage» (дословно: [нега], которая есть одновре-
менно результат и предвестие наших чарующих наслаждений). (Примеч. пер. — Е.Д.)
134

Глава VEIL Власть над временем
И вот иглу берет она;
Но удовольствия живого
Приметен след в ее чертах!
Их бледность томная покрыла!
[...]
Но, Лила! Как скромна ни будь —
Твой вид рассеянный, стыдливый
И принужденные шаги
Открыли, тайные враги,
Восторги ночи молчаливой!
«Утро» 2б5*
Томность Лилеты (в оригинале — Жюстины) — это и есть выражение лица
на завтрашний день, столь ценимое всеми Вальмонами и Розамберами, одним
словом, всем этим «миром нечисти». Осуждение носит отныне более соци-
альный, нежели религиозный характер. Следующие «картины» подтвержда-
ют мрачные предчувствия героини, их названия: «Неверность» («Infidelite»)
и «Раскаяние» («Les regrets»). В них речь идет о разочаровании, об открыв-
шейся лжи, о жестоком опыте мужского непостоянства. В последней карти-
не, правда, рисуется возвращение Вальсена к Жюстине (русской Лилете), но
что-то уже дало трещину, и «очарование исчезло навсегда».
В либертинском романе IX года революционного летоисчисления с его ал-
люзивным названием «Галантный и наблюдательный сильф», заставляющим
нас вспомнить самый первый рассказ Кребийона («Сильф») и, в более общем
плане, моду той эпохи на сильфов, завтрашний день воспевается как утверж-
дение одновременно сексуальной полноты и длительности любовного чув-
ства. Роман начинается с обыгрывания общего места: «Но не замечаете ли вы
некоторое выражение завтрашнего дня: более наблюдательный взгляд, неж-
ную меланхолию, походку, себя выдающую, и это нежное смущение, обяза-
тельный признак сердца, все еще сохраняющего свою девственность даже
после испытанных наслаждений любви?»266 Девственность физическая и пси-
хологическая более не сопряжены друг с другом, целомудрие и сладострастие
уже не выступают как исключающие друг друга антитезы. Отсюда и романс:
Наутро после нашей страсти,
В восторгах пламенной любви,
У сладострастия во власти,
Вдыхаю я ее духи.
Воспоминаньем о любимой
И счастием наполнен весь,
И драгоценный образ милой
* Перевод A.M. Редкина. Цит. по изданию: Французская элегия XVIII—XIX веков. С. 149. (Примеч.
пер. — Е.Д.)
135

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
Мне сердце наполняет днесь.
Я не бесчувственный любовник,
Что любит лишь мгновенья сон;
Твоей красой заворожен
Я, постоянный твой храмовник.
Вдали меня влечет к тебе,
Я с жадностью тебя алкаю,
О дне грядущем я мечтаю,
Предавшись сладостной волшбе267.
Любовное чувство не есть чистая длительность, оно переживается как
ритмическая последовательность завтрашних дней, как временная динамика
желания, история чувственного единения и чувствительного согласия. Со-
ответственно, и сексуальное удовольствие не может систематически пере-
черкиваться приносящим разочарование завтрашним днем, как оно не пе-
речеркивается и пересохшим после ночи горлом. В лучших художественных
и литературных произведениях, которые породил либертинаж, традицион-
ное противоречие между удовольствием и чувством все же оказывается пре-
одолено. И тогда завтрашний день не чудесно (miraculeusement), но чудно
(merueilleusement) примиряет взрыв мгновенной страсти — и длящееся, неиз-
менное чувство; мирит мимолетность и продолжительность. Это лишенное
сакрального смысла чудо обретает плоть в ариях Моцарта, фресках Тьеполо,
письме Вивана Денона.
Рана и рубец
Ты не исчез.
Буквы твоего имени остаются все еще рубцом,
татуировкой бесчестия на лбах.
Октавио Паз. Пленник
Почему мы вновь и вновь возвращаемся к Саду, автору, имеющему репута-
цию писателя постоянно повторяющегося и скучного? В «Жюстине», словно
четки, перебираются бесконечные, набившие оскомину несчастья, что угото-
ваны добродетели, а «История Жюльетты» симметричным образом собира-
ет все наслаждения, уготованные греху. В обоих этих взаимодополняющих
романах философские размышления перемежаются с оргиями: антирелиги-
озные и безнравственные сентенции переходят из одного монолога в другой;
точно так же, из одной сцены в другую, повторяются соития, бичевания, му-
чения, пытки. Риторические фигуры и эротические позы, кажется, тоже по-
вторяются бесконечно, они взаимоподменяемы, как если бы персонажи и
136

Глава VIII. Власть над временем
читатели никогда ранее не жили и не читали всего, что предшествовало Саду,
или как если бы они тут же обо всем забывали. Как будто они ничего не усво-
или, ничего не поняли, будучи обречены на вечное пережевывание своих
безотчетных влечений. Человеческая бестия словно заключена в узкий круг
ее физиологических потребностей: ее удел — забвение, невозможность вы-
рваться из порочного круга повторения.
История Жюстины предстает как повторение с небольшими вариациями
одной и той же сцены: юная сирота исповедует принцип добродетели, за что
оказывается жестоко наказанной; она рассказывает свою историю человеку,
кажущемуся ей спасителем, но он оказывается опасным либертеном и не пре-
минет воспользоваться ее доверчивостью. Эта повторяемость внутри художе-
ственного текста сопровождается повторяемостью обстоятельств написания
романа: Сад, узник Бастилии, сочиняет повесть под названием «Злоключения
добродетели» («Les infortunes de la vertu»), которую затем дважды еще раз пе-
репишет и дополнит. Будучи освобожден и став гражданином Садом, в 1791 г-
он издает роман, представляющий собой расширенную версию повести, под
названием «Жюстина, или Несчастья добродетели» («Justine ou les Malheurs
de la vertu»). Вновь освобожденный, теперь уже после того, как был подверг-
нут заключению по решению революционного трибунала, он опять возвраща-
ется к тексту и отдает на суд публики в 1799 г- еЩе ОДНУ расширенную версию
романа «Новая Жюстина». Когда его в i8oi г. последний раз арестовали в
доме у издателя, в полицейском доносе сообщалось, что у Сада была с собой
пространная рукописная версия продолжений мучений Жюстины. Кажется,
что романист мог продолжать до бесконечности список несчастий, происхо-
дящих от добродетели, подобно тому как сводня, у которой укрывалась Жю-
льетта, продавала сотни раз своим весьма наивным клиентам девственность
ее сестры Жюстины. Удовольствие, которое доставляет изнасилование невин-
ности и принуждение девственницы, стоит того, чтобы забыть, что невин-
ность эта весьма относительна, а девственность — приблизительна. Рассказ от
первого лица предполагает наличие памяти, способной воскресить прошлое,
превратить его в пережитой опыт, но он наталкивается на фантазм, жела-
ющий, чтобы его повторяли бессчетное количество раз.
Изнасилованная своим предшествующим преследователем, Жюстина
укрывается в монастыре. Она хочет исповедаться и окончательно успокаива-
ется, когда видит участие со стороны настоятеля Дом Северино:
«Несколько движений, несколько слов его все же выдали: увы, я это смогла
понять лишь по зрелом размышлении; после того, как я успокоилась по
поводу этого происшествия, я не могла не вспомнить, что монах множество
раз позволил себе совершать движения, которые показывали, что страсть
играла немаловажную роль в вопросах, которые он мне задавал, и что эти
вопросы [...] охотно касались самых непристойных сцен»268.
137

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
«По зрелом размышлении» Жюстине уже более невозможно отрицать
очевидное и не вспоминать. Те, кому она доверяется, все без исключения мер-
завцы: вместо того чтобы защищать бедных и невинных, институты Право-
судия и Церкви лишь способствуют угнетению злыми людьми людей добрых.
Амнезия, которая охватывает героиню, как только она вырывается из рук
одного преследователя и думает, что наконец нашла себе защитника, есть род
недобросовестности (дословно: дурной веры (mauvaise foi) или же попросту веры.
«Множество раз» и «множество движений» — неловкое повторение в расска-
зе Жюстины вполне сознательно: рукописи Сада свидетельствуют о работе
стилиста, внимательного к тому, чтобы устранять всяческие стилевые повто-
ры; здесь же повторение лишний раз подчеркивает разрыв между реальнос-
тью пережитого и силой желания. Все говорит молодой христианке, что мир
отдан на откуп силам зла, а она по-прежнему хочет продолжать вести себя в
соответствии с правилами, которые ей внушили, хочет продолжать верить в
добро. Ее вера предполагает забвение, эпизод за эпизодом, всего пережито-
го. Многое испытав во время своего пребывания с монахами в монастыре Сен-
Мари-де-Буа, она бежит. Но стоит ей немного отдалиться от рокового монас-
тыря, как она вновь начинает надеяться:
«Там я стала думать об этой беспримерной фатальности, которая, несмот-
ря на тернии, которыми я была окружена на своем пути к добродетели, при-
водила меня всегда, что бы ни случалось, к почитанию Божества и к выра-
жению любви и смирения по отношению к Высшему существу, эманацией
и образом которого оно является»269.
Момент передышки, — и вот уже она обретает нравственное целомудрие,
неповрежденную наивность, психологическую и физическую свежесть, кото-
рых оказывается достаточно, чтобы она попала в руки новых своих палачей.
Эта фатальность есть одновременно условие рассказа, который может разви-
ваться далее лишь благодаря забвению героини, но также и веры, которая
утверждается в отрицании земных благ. Дополнительный нюанс вносят пред-
чувствия, которые иногда охватывают Жюстину, но никогда не спасают ее от
иллюзий. Скорее предчувствие подчеркивает роковую необходимость всего,
что с ней происходит. Жюстина спасает несчастного, которого обворовали
и оставили на дороге умирать; собственное ее милосердие умиляет ее и не
позволяет понять, с кем она имеет дело. Чтобы в ней зародилось некоторое
сомнение, необходимо, чтобы тот увел ее в пустынную местность: «Неболь-
шое беспокойство охватило меня помимо моей воли»2?0. Она хочет забыть о
своем опыте и игнорирует действительность. Каждый раз, как только время
проходит и у нее уже нет возможности отступить назад, очаровательные ге-
рои, готовые ей помочь, превращаются в жестоких подлецов. Память, кото-
рая обеспечивает ретроспективное развитие рассказа от первого лица и ко-
138

Глава VIII Власть над временем
торая находится у истоков самого жанра мемуаров, оказывается лишь преодо-
лением серии забвений.
Характеры обеих сестер противоположны, но они проходят через одни и
те же испытания. Единственное их различие состоит в том, что Жюльетта
требует за них денежного вознаграждения. Ей даже удается добиться суще-
ственного возмещения убытков. Ее карьера куртизанки также предполагает
большую способность к забвению. Она устраивает с тремя своими компань-
онками увеселительную пирушку в маленьком домике в Сен-Мор: хозяин дома
жестоко бичует девушек и завершает бичевание тем, что выливает им кипя-
щее масло на ягодицы. «И мы поднялись, имея вид, который лучше опишет
хирург: ему понадобилось десять дней, чтобы заставить исчезнуть следы этой
ужасной сцены» 2?\
Кража, совершенная Жюльеттой в доме у либертена, вознаграждает ее за
боль и лечение. Затягивающийся рубец на теле довершает забвение: «На де-
сятый день все настолько исчезло, что я чувствовала себя свежее, чем преж-
де». Это уже не мнимая девственность, продаваемая нескольким глупцам, но
настоящее физическое здоровье, которое забывает агрессию и, более того,
делает ее источником свежести.
Через некоторое время после этого Жюльетту арестовывают за воровство.
Она оказывается в темной камере, ей угрожает виселица. Два дня спустя она
обвиняет невинную, которая будет осуждена вместо нее, а сама выходит на
свободу. Ванна — модное изобретение того времени — способствует быстрей-
шему заживлению следов волнений и заточения. «Мои служанки ожидали
меня, чтобы приготовить ванну. Я провела в ней два часа, столько же за туа-
летным столиком и свежая, как роза, появилась затем на ужине у министра,
прекраснее, как меня в том уверили, чем то светило, коего я была лишена в
течение двух дней по милости этих отвратительных плутов»272. Министр Сен-
Фон, о котором идет речь, — скато- и урофил. Сцена, которая у него проис-
ходит, совершенно отвратительна. «Я все выполнила», — говорит Жюльетта
лаконично, и этот лаконизм есть скорее следствие радикальности самого де
Сада, чем классического требования сдержанности. Она тем легче соглаша-
ется на худшие гнусности Сен-Фона, что совесть ее не отягощена ни малей-
шими угрызениями, а тело не сохраняет и следов насилия. Грязь и преступ-
ления не пристают к ней; все стирается и забывается. «Биде и несколько
флаконов духов уничтожили все дерьмо, которое еще на мне оставалось»2?з.
Забвение Жюстины — результат прощения за нанесенные ей оскорбления,
у Жюльетты оно проистекает от безразличной аморальности — того, что сам
Сад называл апатией либертена. И если забвение объясняет огромное количе-
ство романов Сада и скуку, которую испытывают те, кто не могут или не хо-
тят их читать, то все же его одного недостаточно для объяснения текстовой
динамики. Одна из сцен, о которых мы только что упоминали, — история фла-
геляции (бичевания) и нанесения ожогов в маленьком домике в Сен-Мор —
139

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
демонстрирует связь, что существует между следом (отметиной) и его забве-
нием. В течение девяти дней на теле Жюльетты остается след, который дол-
жен залечить хирург. Жюстина, кажется, подвергалась более жестокому об-
ращению, но обретала в конце каждого эпизода относительно хорошую
физическую форму, можно сказать, даже отличную форму, если не считать
девственности, которая есть не более чем социальный фантазм. Но как толь-
ко она попадает в руки хирурга, медицинская помощь превращается в свою
противоположность: Роден решает заставить ее страдать дольше, чем одно
мгновение, страданием, которое не стирается из памяти:
«Да, продолжил он, мы накажем ее во сто крат больше, чем если бы лиши-
ли ее жизни: мы заклеймим ее, поставим на ней печать; это унижение [...]
приведет ее к тому, что ее повесят или она сдохнет с голода; так что она бу-
дет страдать по крайней мере до последнего мгновения своей жизни, и наша
месть станет более продолжительной и оттого более приятной. [...] и ужас-
ный Роден приложил мне к плечу раскаленное железо наподобие того, ка-
ким клеймят воров»274.
Теперь Жюстину начинают преследовать за убийство. Плоть ее заклейме-
на. Она не может более забыть хирурга, который не только извратил суть
своего ремесла, превратив его в извращенное удовольствие, а выздоровление
в нескончаемое страдание, но еще и лишил смысла юридическое решение.
Невинность носит клеймо преступления для того, чтобы настоящий преступ-
ник смог избежать наказания.
Регенерирующий тело туалет и эффективная фармакопея могут иметь
прямо противоположные функции. Они могут излечить жертву, равно как и
виновника, но также и закамуфлировать факт злодеяния. Причина первого
скандала, запятнавшего имя Сада в 1768 г., — порка молодой девушки розга-
ми в его маленьком домике в Аркее. Будучи арестован, он пытается оправдать-
ся, прикрываясь научными интересами: будто бы он проводил опыты, испы-
тывая, по одной версии (мадам дю Деффан), «бальзам, который моментально
заживляет раны», по другой — «бальзам или же эликсир» (дневник Симона-
Проспера Арди), а возможно, еще и «специфическое средство для лечения
ран, действующее за одни сутки» («Нижнерейнский курьер»)2?5. Польза от
такого бальзама заключалась не в том, чтобы излечить больного, но чтобы
обмануть правосудие. Преступление исчезает вместе со следом, который о
нем свидетельствует. Так, во время оргии, где с ожесточением травят юную
венецианку, Жюльетта приободряет одного из участников:
«Тебе хотелось бы ее отхлестать, не так ли, мой друг, — сказала я Зено,
ты хочешь разодрать этот восхитительный зад и ты не осмеливаешься?
Ну что ж! — сказала я, — удовлетвори свое желание; у меня есть в карма-
140

Глава VIII Власть над временем
не лечебная вода, которая за три минуты уничтожит все следы; и если, для
доказательства того, что она перенесла, плутовка захочет показать следы,
реальность ее опровергнет, и все, что она будет потом говорить, только
придаст в еще большей степени сказанному окраску клеветы»2?6.
В 1768 г. еще верили в мгновенное исцеление ран или, по крайней мере,
в исцеление за 24 часа. Художественная литература выбирает, разумеется, то,
что более всего поражает воображение: за три минуты средство стирает всю
память о прошлом, делает невинным виновного и обвиняет жертву. Правосу-
дие защищает преступника, а амнезия становится соучастницей злодеяний.
Если забвение необходимо, чтобы помочь либертену продолжать свои
преступления и вновь пробуждать желания, лишь отметина, след позволяет
желанию преодолеть границы физических возможностей. Возможности стра-
дания и наслаждения безнадежно слабы, их можно преодолеть, лишь погру-
жая физическое в нравственное, при помощи воображения. Моралист XVIII в.
знает, что нет иной реальности, кроме физической, но воображаемое есть
одна из составляющих этой реальности. Когда бичующий бичует своих жертв,
то первейшая тому причина имеет непосредственно утилитарный характер:
подчинить их себе и выдрессировать, что на его языке называется придать им
гибкость (les assouplir). Вторая причина предполагает уже доводы мыслительно-
го свойства: палач получает наслаждение от сравнения своего положения и
положения своей жертвы, иными словами, от сознания неравенства.
Это наслаждение может носить еще более утонченный характер, когда оно
уже не связано с реальностью подлинного бичевания, но лишь с намерением
или воспоминанием. Отсюда важность следа (клейма), означающих невозмож-
ность забыть. Министр-злодей Сен-Фон, который использовал Жюльетту как
вдохновительницу своих оргий, умело подчеркивает дистанцию, которая су-
ществует между ними. Он наносит ей «три удара тростью в плечо, след от
которых остается виден в течение нескольких дней». Сен-Фон действует не
сам, отстранение уже предвещает растущую автономию воображаемого. Он
зовет для выполнения операции одного из своих молодых любовников. «Мо-
лодой человек вооружается его тростью и наносит мне три столь сильных
удара в плечо, что следы от них оставались на моем теле еще в течение двух
недель. Сен-Фон, находясь прямо напротив меня, наблюдает за мной во вре-
мя этой экзекуции с игривым любопытством; затем он осматривает синяки,
сожалеет, что они недостаточно яркие...»277
Различные моменты садистского удовольствия подлежат тончайшей диф-
ференциации: кризис, т.е. совпадение действия и удовольствия во времени,
затем послевкусие от рассматривания ушибов, надежда на продолжение и
другие формы наслаждения. Так программируется уже новая сцена. Министр
приходит навестить Жюльетту. «Придя, он заперся на несколько минут со
мной, ощупал мои плечи и показался недовольным, не найдя на них более тех
141

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
следов, которые он захотел на мне оставить в последний раз, когда мы с ним
виделись»2?8. Как классический моралист Сад анализирует ситуацию, которая,
не будучи terra incognita и до него, чаще всего представала у его предшествен-
ников в модальности намека, аллюзии. Абстракция анализа усиливается здесь
динамикой романического повествования. Жюльетта не жертва, она —
соучастница, сила желания которой и преступное могущество не уступают ана-
логичным качествам у Сен-Фона. Она сопротивляется «программе» хозяина:
как представляется, ее тело, которое стремится забыть сцену флагеляции, не
поддается синякам и ушибам. Ей удается обратить страдание в наслаждение,
и она утверждает в отношениях с Сен-Фоном равенство в либертинаже. Впо-
следствии она еще перехватит инициативу у министра. Приспешник и в са-
мом деле появится в следующем эпизоде и откроет свое имя: это Делькур,
палач города Нанта. Сен-Фон представляет его Жюльетте: «Вы должны по-
мнить его, в течение некоторого времени вы носили его клеймо на своем
теле». Из каприза либертена флагеляция превращается в пародию на право-
вую систему в соответствии с той же логикой, по которой Роден заклеймил
Жюстину как воровку. Но Жюльетта оказывается заклейменной лишь времен-
но. Она усваивает жестокие приемы Сен-Фона, отдается Делькуру, требуя,
чтобы он сладострастно ее изнасиловал:
«Делькур, сказала я, о, божественный разрушитель человеческого рода! Ты,
которого я обожаю и которым хочу насладиться, потрепли посильнее свою
шлюху, запечатлей на ней следы твоей могучей длани, ты видишь, как она
дрожит от нетерпения их получить. У меня начинается оргазм при одной
мысли, что кровь моя потечет под твоими пальцами, не щади ее, любовь
МОЯ»279.
Позорное клеймо (след) превращается в самодовольное требование его
поставить; причиненное страдание принимается за любовное заблуждение; а
привилегированный аристократ хочет видеть себя своего рода колесованным
развратником*. Либертен отрицает всякую инстанцию, будь то социальная
или религиозная, которая была бы вправе осудить его поступки. Он лишь
берет на вооружение их законы, которые сможет обходить, запреты, которые
сможет нарушить. Если след (клеймо) есть знак зависимости, принадлежности,
подчинения хотя бы и собственному прошлому, он его отрицает и даже
утверждает, что в состоянии о нем абсолютно забыть. Жюльетта в своей «ас-
кезе» проходит через решающий эпизод, который воспроизводит и одновре-
менно выворачивает наизнанку центральную для всей сентименталистской
литературы того времени сцену — обретения родных. Волнение, которое
* В оригинале игра слов: французское гоиё (развратник, плут, пройдоха) означает также «колесован-
ный» (от la roue — колесо). (Примеч. пер. — Е.Д.)
142

Глава VIII. Власть над временем
объединяет родственников, наконец нашедших друг друга, эйфория единства
семьи — все это становится для литературы уроком исключительной нрав-
ственной важности. Читателя, зрителя охватывают те же чувства, что и пер-
сонажей в романе или на сцене. Частная семья становится метонимией боль-
шой человеческой семьи. У Сада все происходит наоборот: к Жюльетте,
сироте, возведенной в ранг высокопоставленной куртизанки, обращается не-
известный, который оказывается ее биологическим отцом: «Одному мне вы
им [т.е. рождением] обязаны; кофейное пятно у вас под правой грудью дока-
жет истину моих слов... Жюльетта, есть ли у вас этот отличительный знак?»280
Жюльетте ничего не стоит ответить на вопрос утвердительно: подобный от-
личительный знак не связан у нее ни с каким воспоминанием, переживани-
ем, он не есть знак верности: она может иметь пятно кофейного цвета под
правой грудью, но у нее нет сердца под левой грудью. Пятно не есть ни по-
зор, ни знак славы. Биологический отец не имеет права на слезы более обиль-
ные, чем отец юридический. Куртизанка извлекает из этих открытий лишь
повод для невиданной сцены похоти и коварства. Она обольщает своего но-
вонайденного отца, развлекается с ним, а затем велит убить у себя на глазах.
Семейные ценности, связанные с идеей продолжения рода, неизменность
чувства — все это приносится в жертву кратковременному наслаждению, ин-
тенсивность которого лишь увеличивается от сознания забвения долга. Убий-
ство отца представляло собой решающее испытание в процессе инициации
злодейки-либертинки.
Молодая и очаровательная Жюльетта предвещает уже парадокс Оскара
Уайльда: физическая красота не имеет ничего общего с красотой нравствен-
ной; способность Дориана Грея обольщать, кажется, связана именно с его
аморальностью. Подобно тому, как Дориана освобождает от груза его грехов
картина (портрет), служащая его двойником и призванная его заменять,
Жюльетта коллекционирует жертвы, которые страдают ради ее удовольствия,
а также временных сообщниц, которых она в конце концов приносит в жерт-
ву. Став затем мадам де Лорзанж, она рассказывает историю своей преступ-
ной жизни Жюстине, своей сестре, на которую и переносится ее грех. Удел
Жюльетты — забвение, что находится в явном противоречии с тем двойным
накоплением, которое она совершает: с одной стороны, состояния, сколочен-
ного проституцией, кражей и банковскими махинациями, а с другой — памя-
ти, которая и позволяет ей рассказать историю своей жизни. В конце рома-
на автор дает понять, что она умрет в расцвете своей красоты, не успев
постареть, в то время как Жюстина погибнет, пораженная разрядом молнии,
которая полностью ее обезобразит. Одну пощадит время, тело другой будет
наказано за все грехи, которых она не совершала, зажарено, как на костре,
предназначенном для самых страшных казней. Читатель ничего не узнает о
жизни Жюльетты после смерти ее двойника, ее портрета в виде молодой доб-
родетельной девушки, ее идеального изображения словно в стиле Дориана
143

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
Грея. В то время как в «Несчастьях от добродетели» и в «Жюстине» доброде-
тель говорит от первого лица, в «Новой Жюстине» и в «Истории Жюльетты»
она лишена речи и памяти, которые остаются на долю торжествующего по-
рока. Всякий опыт сводится теперь лишь к осознанию мирового зла. Добро-
детель становится иллюзией, а либертинская проницательность доходит до
порога возможного знания о человеке, жизнь которого подчинена пульсиру-
ющим ритмам тела и неистребимого желания. «История Жюльетты, или
Процветание порока» написана Садом на грани забвения, в равновесии небы-
тия и молчания.
В эти же небытие и молчание погружаются «Сто двадцать дней Содома»,
естественная история страстей, типология извращений сладострастия. Пове-
ствование здесь ведется от имени четырех рассказчиц (historiennes), которые
воплощают собой либертинаж и подводят ему итог. Они сохранили память
обо всем, что они прожили и чему были свидетельницами. Их задача не вос-
произвести свой жизненный путь, но классифицировать и зафиксировать в
образах все безумства желаний. Четыре месяца отведены на это предприятие
энциклопедического свойства, кульминацией которого становится страсть к
убийству. Рассказчицам по очереди предоставляется слово: четвертый месяц
принадлежит Дегранж, на которую возложена задача раскрыть самые сокры-
тые глубины перверсии. Она — главная из рассказчиц, и она сохраняет в сво-
ей памяти и на своем теле воспоминания о самых страшных и самых сладо-
страстных насилиях. У нее «вид мертвенно-бледный, глаза потухшие, губы
мертвенные»281. От ее красоты, о которой свидетельствуют те, кто когда-то
ее знал, остался один лишь «остов». Она является воплощением смерти, с
которой она беспрестанно соприкасалась, которую видела и которой сама
бывала причиной. Ее зад — «увядший, истрепанный, отмеченный, растерзан-
ный». Градация эпитетов ведет от изношенности к ране. К старости, приход
которой ускорен дебошем, добавляются еще увечья и судебные клейма.
Об увечьях мы узнаем уже из первого портрета персонажа: «В довершение
всех прелестей, эта отважная атлетка с острова Цитеры, пострадавшая во
многих боях, была без одной груди и три пальца у нее были отрезаны, она
хромала и у нее также не было шести зубов и одного глаза». Отрезанная грудь
могла быть аллюзией на амазонку, а нагнетание увечий тела, с головы до ног,
напоминает бурлескную инверсию. Слава военных ран пародируется бесслав-
ным либертинским изнашиванием. Но этот портрет не более чем метафора,
напоминание о преступлениях, которые она совершила: «Она поджигала, за
ней были грехи отцеубийства и кровосмесительства, содомии, лесбиянства,
она убивала, отравляла, насильничала и грабила, была виновна в абортах и
святотатствах». Портрет предвещает также страсть к убийствам, которую она
в полной мере выкажет в финале «Ста двадцати дней Содома». В эпизоде, где
появляется либертен, имеющий особую склонность к женщинам, у которых
«искалечены какие-либо части тела, женщинам поротым или клейменым», ее
144

Глава VIII. Власть над временем
заставят раздеться, чтобы показать позорящие следы наказаний, которым она
подвергалась. Она повинуется не без некоторого кокетства. Стыд перед безоб-
разием уступает место мнимому целомудрию кокетки:
«Наконец, показывается ее изрубцованная спина и становится ясно по бук-
ве "В" и букве "М", что она дважды испытала на себе позорную операцию,
последствия которой тем не менее так сильно воспламеняют бесстыдные
желания наших распутников. Остальные части этого истасканного и изъязв-
ленного тела, этот зад, словно из узорной тафты, это смрадное широкое от-
верстие, что виднеется посреди, это увечье груди и трех пальцев, эта корот-
кая нога, заставлявшая ее хромать, этот беззубый рот, — все это распаляет,
возбуждает наших двух либертенов»282.
Парадоксальное восхваление этого деформированного тела, отмеченного
двойным клеймом воровки и убийцы, возвращает нас к ее первому портрету
и подготавливает кровавый финал. Память жизни, состоящей из преступле-
ний, это тело воплощает собой невозможность забыть прошлое. Характерный
для расправ без суда принцип наказания тела «за ту часть», которой оно гре-
шило, смешивается с общественным правосудием, которое «вписывает» в
тело начальную букву совершенного преступления. Желание теперь рождает-
ся не из напряжения между телом внешне невинным и нетронутым и агрес-
сивным насилием, на него направленным, но от следа всех уже перенесенных
агрессий. Оно порождается теперь не забвением, но перегруженной памятью.
Двое из четырех либертенов, самые пресыщенные, бросаются на Дегранж:
«Они, казалось, оспаривали между собой этот уже готовый труп, как два дога,
обезумевшие от падали, и, предавшись самым грязным эксцессам, выплесну-
ли, наконец, свою сперму...» Семяизвержение, как и смерть, несет с собой
всегда опасность истощения желания. Один из либертенов запирается затем
в потайном кабинете со специальными инструментами для сексуальных прак-
тик, которые, однако, в книге не описаны. Зарубцованное тело, которое оли-
цетворяет собой Дегранж, немыслимо без умолчания и суггестивности сцены,
вновь запускающей желание и тем самым рассказ о нем. В «Ста двадцати днях
Содома» заложено, таким образом, противоречие, с одной стороны, между
подростками и взрослыми обоих полов во всем расцвете красоты, которая,
кажется, не ведает или же предала забвению все свое сексуальное прошлое,
а с другой — женщинами старыми, которые несут в себе тяжелую память ус-
талости, болезни и излишеств, соседствующих уже с разрушением.
Позорящая буква на теле есть эхо позорного текста, созидаемого на бума-
ге28з. Все письмо Сада и есть своего рода рубец, след некоего опыта, некой
раны. Оно жестко напоминает, что желание всегда связано с насилием, а на-
слаждение — со смертью. Однако то, о чем он во весь голос говорит в самых
своих радикальных текстах в модальности эвфемизма или иронии, аллюзии
145

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
или литоты, становится предметом обсуждения всей литературы либертина-
жа. Даже у Руссо или Дидро недостатки тела, изъяны лица вызывают эроти-
ческое смущение, эстетическое волнение. Рубец Сада указывает на тенденцию
эпохи. Классическая красота ассоциируется в романах маркиза с ирреально-
стью добродетели, безличностью абстракции. Утверждается новая красота,
индивидуализированная, вписанная в утекающее время, которое оставляет на
ней свой след. И хотя Сад с особой обстоятельностью описывает конвульсии
страданий, шрамы, которые оставляет на теле опыт, сам он остается не со-
всем удовлетворен финальной бездной «Ста двадцати дней Содома». Жюсти-
на и Жюльетта разыгрывают у него свои партии в зазоре между забвением и
памятью, свежестью тела и рубцами, которое оно на себе несет. Либертин-
ские тексты, которые, как нам представляется, существуют в состоянии неве-
сомости, не подвластные ни времени, ни смерти, находятся в том же самом
зазоре, только их авторы используют все свое умение и сметливость, чтобы
обратить мрак — в глубину, боль — в меланхолию, насилие — в жанр allegro.
Сегодня нам хорошо известно, как легко могут соседствовать друг с другом
свежее, нетронутое тело и агрессия, тем более что реклама пытается насадить
повсюду идеал гладкой кожи и молодежных стереотипов. В «Истории О» за-
горелое, ослепительное тело героини оказывается обреченным на отметины
кнута, язвы от плети. Фильмы, как, например, «Crush» Давида Кроненберга,
романы, как «Евангелие от Эроса» Флоренс Дьюгес, широко эксплуатируют
мотивы механической травмы, раненного железом тела, эротического волне-
ния, через которые наша современная чувствительность выражает свои апо-
рии желания. Маркиз де Сад, учениками которого числят себя создатели по-
добных произведений, выявляет в самом центре либертинажа не только
тревогу, которая останавливает желания, но также и динамическое беспокой-
ство творческого свойства. В повторяемости конфигураций в эротической
сфере, начиная с седой древности и до нашего времени, он видит темное
родство желания и разрушения, жизни и смерти. Однако метафора рубца
позволяет установить равновесие между увечьем и здоровьем. Работа письма
и художественного творчества позволяет, хотя бы частично, стереть самое
дурное, обрести невинность и наивность. Зарубцовывание есть, по-видимому,
одна из самых совершенных форм неспешности и завтрашнего дня.

Глава IX
ЗЕРКАЛО И РОМАН
Чтобы уйти от поспешности своего обольстителя, Мелита «подошла к
одному из зеркал, делая вид, что поправляет шпильку в прическе.
Тремикур стал перед противоположным зеркалом и благодаря этому
ухищрению мог смотреть на нее с еще большей нежностью, не заставляя ее при
том отводить взгляд — получилось, что это была ловушка, которую она расста-
вила самой себе». В этом-то и заключается опасность зеркал в будуаре маленько-
го домика одноименной повести Бастида — будуаре, в котором «все стены <...>
завешаны зеркалами». В них смотришься, но одновременно в них и отражаешь-
ся. Поворачиваешься спиной к другому и оказываешься с ним словно лицом к
лицу. Зеркало возбуждает самолюбие и инициирует процесс обольщения.
«Опасность чтения романов» — таково было заглавие повести, опублико-
ванной в «Меркюр де Франс» в 1770 г. и переиздававшейся затем в составе раз-
личных сборников; она представляла собой своего рода компендиум всевоз-
можных предостережений против увлечения романами и доводов в пользу
того, какие дурные примеры могут подать любовные истории. Героине пове-
сти i6 лет, и за ней ухаживает ее кузен. Приходит разносчик книг и предла-
гает на выбор несколько романов. Лиза приобретает «Историю любви Люси-
ля и Долиньи», одну из тех сентиментальных историй, название которой,
соединяющее в себе имя героини с фамилией героя, уже само по себе про-
граммно284. Уже за туалетом Лиза принимается за чтение:
«Ее сердце, казалось, начало открываться любви, столь успешно изображен-
ной; несколько выражений, исполненных силы и чувства, заставили ее не
единожды покраснеть; но она увлеклась своеобразием и очарованием сти-
ля: прислуга оставила ее одну в тот момент, когда она уже почувствовала себя
растроганной; ее влажные глаза стали от этого еще более прекрасными и
трогательными. В это мгновение в комнату входит Монроз, ее славный ку-
зен, легкой поступью он приближается к Лизе, которая его все еще не заме-
чает: он видит, как слезы застилают ей глаза; и вот уже он, взволнованный,
растроганный, оказывается у ног своей юной родственницы»2^.
Рефлекс стыдливости заставляет Лизу оттолкнуть возлюбленного и дикту-
ет ей сентенции об уважении и чести. А далее — наивность или лукавство? —
чтение кажется ей лучшим способом выйти из щекотливого положения. Лю-
бовник получает таким образом разрешение прочитать несколько писем из
147

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
романа. То, что должно было быть развлечением, становится пособником
любви. Люсиль вновь оказывается под воздействием чувства, тем более зара-
зительного, что его с ней разделяют.
«Она хотела скрыть от него свое волнение и смятение сердца; но ее взды-
мающаяся грудь, более томные, нежели обычно, взгляды, огонь, распрост-
ранившийся по ланитам и окрасивший лоб, — все это подсказало Монрозу,
что сердце Лизы прониклось трепетом любви; он убеждает ее, что она пре-
краснее, любимее, чем Люсиль... Молодой человек, сжалься над возлюблен-
ной, убереги ее от будущих слез; но, безрассудный, он уже не слышит ниче-
го, кроме собственного желания»286.
Повесть завершается счастливее, чем «История любви Люсиль и Доли-
ньи»: свадьба исправляет заблуждения неосторожной читательницы.
Зеркала и романы наполняют мир либертенов, являя в нем своеобразное
mise en abyme*, онирическое удвоение реальности. Нарциссизм светских людей,
которые заботятся о своей внешности и подражают культурным моделям
эпохи, придает особую значимость зеркалам и вымыслу: и то и другое позво-
ляет им восхищаться собой и превращать в спектакль собственное поведение.
Увеличение количества зеркал в интерьерах — явление относительно новое
для XVIII в. Античность и Средние века знали металлические зеркала, как пра-
вило, из полированной бронзы, небольшие по величине. Лишь к концу XV в. в
Мурано, недалеко от Венеции, начали производить стеклянные зеркала — со-
вершенно в иной технике и иного качества. Венеция удерживала почти пол-
ную монополию на торговлю зеркалами, ставшими очень модными в Европе,
до тех пор пока в дело не вмешалась французская монархия. Действительно,
Франция была большой потребительницей всех видов зеркал: карманных,
туалетных, декоративных. Привычка иметь в доме зеркала, будучи поначалу
привилегией особ королевского рода, получила затем распространение и
среди аристократии, а в течение XVII в. постепенно захватила и парижскую
буржуазию.
В 1665 г. Кольбер создал так называемое Королевское производство стек-
ла и зеркал (Королевскую зеркальную мануфактуру) и начал настоящую торго-
вую войну с Венецией. Франция пустила в ход все формы шпионажа и другие
способы добычи информации; она пыталась добиться увольнения венециан-
ских рабочих с целью выманить у них секреты производства. Венеция, со сво-
* Термин средневековой геральдики, mise en abyme в дальнейшем стал применяться в архитектуре и
живописи для обозначения бесконечной цепи отражений, возникающей при помощи располо-
женных друг против друга зеркал (в живописи иногда именуется эффектом Дросте или эффектом
Уробороса). В области литературы термин применяется для обозначения отражающихся друг в
друге отдельных элементов литературного повествования (другое обозначение — металитература,
принцип матрешки, принцип китайских шаров). (Примеч. пер. — Е.Д.)
148

Глава IX. Зеркало и роман
ей стороны, стремилась противостоять французской экспансии, однако от-
крытие Зеркальной галереи в Версальском дворце в 1682 г. ознаменовало
собой победу французской индустрии, особенно когда речь шла о зеркалах
большого размера. В 1695 г- новая мануфактура Сен-Гобен окончательно ут-
вердила превосходство Франции28?.
С этого времени зеркала наводняют модные интерьеры, выполняя неред-
ко функцию настоящих панно. Они помещаются между оконными перепле-
тами и над каминами, а их оправы становятся едва заметными или вовсе ис-
чезают. Окна, открывающиеся в сад, и зеркала, в которых отражается пейзаж,
располагаются друг против друга, включаясь в игру между реальностью и
иллюзией, искусством и природой. В аристократических особняках зеркала
начинают появляться на стенах туалетных комнат, равно как в будуарах и
альковах. Зеркало сопровождает процесс совершения туалета, который необ-
ходим светскому человеку, чтобы предстать перед обществом, но также и
сцены обольщения, в которых эффект неожиданности почти всегда бывает
тщательнейшим образом подготовлен.
Исповедники и моралисты предостерегают от этой ловушки, которую рас-
ставляет человеческое тщеславие. Луи Себастьян Мерсье возмущается: «Ког-
да куртизанка, чтобы усилить свою привлекательность, запирается, сидя на
софе, в зеркальном кабинете, когда франт помещает свою фигуру в простран-
ство между четырех зеркал, чтобы проверить, хорошо ли рейтузы облегают
его тело, своей узкой и облегающей одеждой следуя за самыми нескромными
проявлениями моды [....], то эти, обреченные на разврат и изнеженную празд-
ность создания, не думают о кровавом поте, орошавшем поверхность зеркал,
в которых они любуются своим светским обликом»288. Вся эта глава из «Кар-
тин Парижа» построена на контрасте между либертеном и рабочим, развра-
том и трудом, сексуальными изысками, с одной стороны, и усталостью,
несчастными случаями и увечьями — с другой.
Зеркало вначале есть спутник уединения, оно необходимо, чтобы привес-
ти себя в приличный вид при пробуждении и совершить минимально необ-
ходимый туалет вдали от посторонних глаз. Оно может быть также соучаст-
ником репетиций сцен обольщения: либертен или либертинка учить свои
роли, пробует разную мимику. Зеркало может быть предназначено для двоих
или даже для множества, когда во время туалета принимают приближенных,
или же стать предметом социального ритуала. В таком случае уход за телом,
макияж, прическа, одевание приобретают театральный, а возможно, даже и
эротичный характер. Отражение удваивает перспективу и может, как, напри-
мер, веер на светском вечере, дать увидеть то, что якобы не хотят показывать.
Наконец, в алькове зеркала окружают любовников и умножают «картинки»,
делая видимыми все позы и продлевая тем самым удовольствие.
Роман Ла Морлиера изображает юного Ангола в окружении обольститель-
ниц, которые умело используют собственное отражение в зеркалах. Первая
149

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
из них увлекает молодого человека, еще не знающего кодекса либертинажа,
в свои покои. «Мне от природы дано наводить страх», — говорит она. Слова
произносятся «в то время, как она беззаботно поправляла прическу перед
трюмо». После ужина атмосфера становится более интимной, пара переходит
в кабинет, находящийся в глубине дома и, как и полагается, уставленный зер-
калами. Если принц Ангола и не лишается девственности в этот день, то ви-
ной тому никак не ухищрения обольстительницы и не ее отражения в зерка-
лах. Другая светская дама подхватывает эстафету, она приглашает Ангола
присутствовать при ее отходе ко сну, уверяя, что эта милость нисколько не
нарушает правил благопристойности. «Это было сказано в то время, как она
развязывала перед трюмо ворох лент и распускала корсет, позволивший уви-
деть сокровища ее восхитительной груди...»
Функция зеркала здесь двойственна: оно позволяет невинному юноше от-
крыть для себя тело женщины и вместе с тем позволяет ей самой контроли-
ровать то впечатление, которое она производит. Героиня названа Люминё-
зой (Светлая, Светящаяся), как будто для того, чтобы подчеркнуть, что ее
красота связана с движением света и взгляда. «Люминёза заметила в трюмо
волнение, которое вызвало у принца созерцание ее прелестей; и чтобы уси-
лить желание препятствием, сделала вид, что рассержена оттого, что остави-
ла их на мгновение доступными взгляду, и поспешно прикрыла их рукой....»2^
Ему ничего более не остается, как забраться в постель и воплотить оптиче-
ский эффект зеркала в сюжетную реальность романа: зеркало рождает жела-
ние, а роман снабжает его инструкцией для применения.
За зеркалами, служащими прелюдией, следуют зеркала потребления. Пер-
вые, пропедевтические, подбадривают и направляют желание; вторые — мно-
жат и углубляют удовольствие. Виван Денон ведет ночных любовников в изыс-
канный кабинет в глубине замка, это «огромная зеркальная клетка, стены
которой были столь искусно расписаны, что все изображенные на них пред-
меты, множась в отражениях, создавали полную иллюзию.реальности»^°.
Зеркало не есть пассивное воспроизведение внешней реальности, оно
рождает вымысел, создавая магическую или романическую реальность. Пара
оказывается в нише, где «под балдахином, поддерживаемым амурами, были
во множестве разбросаны подушки. Владычица этих мест небрежно опусти-
лась на них. Я упал к ее ногам; она склонилась ко мне, протянула руки, и в тот
же миг, благодаря зеркалам, где эта картина отразилась со всех сторон, наш
остров заполнился счастливыми влюбленными парами». Клетка, простран-
ство заточения, открывается, чтобы стать островом, радостным и счастливым
островом Цитеры. Любовники могут любить и смотреть на то, как они любят.
Они оказываются объединены с природой в едином порыве. Опытный пси-
холог, Денон комментирует: «Желания, будучи отраженными, оттого лишь
увеличиваются». Сенека-младший повествует о причудах римского развратни-
ка Гостия Квадры, который предавался своим порокам лишь перед специаль-
150

Глава IX. Зеркало и роман
ным зеркалом, которое фантасмагорически увеличивало размеры его дето-
родного органа. Иллюзия, которую создают зеркала в повести «Без завтраш-
него дня», не арифметического свойства, умножение здесь носит поэтический
характер, оно развоплощает, превращая двоих в толпу.
Развитие романа в XVIII в. и его успех в обществе не уступает успеху зер-
кал. Способы его чтения сопоставимы с модальностью использования зеркал.
Чтение уединенное и молчаливое, а потом и чтение вдвоем вслух предпола-
гают два типа ситуации, посредством которых роман, и в особенности роман
либертинский, демонстрирует собственную эффективность. Разница между
сентиментальным нравоучительным романом, романом светского либертина-
жа и романами эротическими и порнографическими зависит не столько от
характера тех или иных сцен, сколько от их эксплицитности и оценок, дава-
емых действиям персонажей. Жанр романа в это время становится столь же
самоотражающим, или «рефлексивным» — если воспользоваться неологиз-
мом, введенным Лейбницем в 1714 г-> — как и жанр комедии, питающей при-
страстие к приему театра в театре. Принцип матрешки (raise en abyrne) позво-
ляет тексту превращаться в описание его возможного прочтения, задавать
способ и ритм потребления романов. Он способствует самоотождествлению
читателя с персонажами, стимулирует потребность имитации, которая есть
специфическая особенность как чувствительной, так и порнографической
литературы. Читать — это разделять переживание, нравственное или чув-
ственное, представлять себя в романической обстановке и быть включенным
в тот тип отношений, которые сейчас стали предметом исключительного
интереса историков культуры и, в отдельных случаях, писателей^1.
«Признания одной красивой женщины», написанные в то же время, что
и «Опасность чтения романов», дают детальное описание чтения вдвоем, при
котором не нарушаются правила благопристойности и нравственности: раз-
вязка его, однако, остается тайной. Героиня повествует о своих первых пере-
живаниях с возлюбленным, столь же неопытным, как и она. Предметы стано-
вятся вехами их первых шагов на пути любви. Сначала она ищет и не может
найти потерянный веер, функция которого одновременно скрыть свое лицо
и вместе с тем его обнаружить; на его месте она находит «на подушке, брошен-
ной на кресло бержер» книгу, которая, подобно вееру, что-то приоткрывает
и чем-то разочаровывает, подсказывает и оставляет неудовлетворенным:
«Это была одна из тех тайных продукций, чьи сладострастные картинки
вливают тайный яд даже в самую подготовленную душу... Несколько строк,
что мы прочитали вместе, вызвали в нас живое любопытство. Я уже читала
многие книжки, ни одна из них не показалась мне столь пикантной. Что ка-
сается Графа, то, кажется, он впервые заглянул в произведение такого рода.
Он предложил мне читать его вместе; я согласилась! »292
151

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
То, что было неожиданностью чувства и чувственности в «Опасности чте-
ния романов», становится в «Признаниях одной красивой женщины» сгово-
ром любовников: они выходят из дома, чтобы укрыться в тени сада, «в самой
уединенной роще замка». Возрастающее желание отмечает процесс чтения
своими знаками: остановками, молчанием, вопросами:
«Мы начали чтение с равной жадностью; поразительные картины, которы-
ми оно было наполнено, заставляло нас обоих краснеть, не сговариваясь.
Взволнованные, возбужденные, мы продолжали, не осмеливаясь при этом
ни говорить, ни смотреть друг на друга»^з.
Появляется мать, вдвойне виновная в том, что бросила открытым либер-
тинский роман и отправилась со своим другом в ту же самую отдаленную
рощу. Но тем искуснее она разыгрывает возмущенную добродетель.
Дополнительный градус эксплицитности мы находим у Ла Морлиера:
юный принц неважно начинает: он не умеет взять инициативу в свои руки и
не осмеливается быть смелым. Его любовная инициация произойдет благода-
ря вспомогательным средствам: зеркалу и роману. Поиграв со своим отраже-
нием в зеркале, соблазнительница заставляет своего слишком робкого по-
клонника взять в руки книгу:
«Мне надо с вами поговорить сегодня вечером, — сказала она ему, — прихо-
дите ко мне в мои покои, мы вместе будем читать брошюру, которая появи-
лась только недавно: мне любопытно узнать, найдете ли вы ее увлекатель-
ной»^.
Молодой человек полагает, что чтение отдаляет его от осуществления
желания, в то время как на самом деле оно сможет для него в полной мере
реализоваться, и при этом будут даже по-своему соблюдены правила светской
жизни, запрещающие женщинам откровенно брать на себя инициативу. Толь-
ко тогда он поймет тождество, что существует между книгой и телом:
«Принц вздыхал от отчаяния при виде того, как исполнение его намере-
ний все более и более отодвигалось; он начал чтение. Ситуации, описыва-
емые в книге, были любопытны, стиль прозрачен, события правдоподоб-
ны и хорошо изложены. В особенности история двух любовников была
описана там самыми сладостными красками: оба были счастливы и люби-
ли друг друга любовью легкой и приятной, свободной от многословия и
утомительных длиннот старинных романов. Принц вздыхал о столь счас-
тливом состоянии. Его голос прерывался, лицо горело. Сам того не заме-
тив, он перестал читать...»2^.
152

Глава IX. Зеркало и роман
Логика сентиментального, а также эротического романа состоит в том,
чтобы приостановить чтение, подготовить паузу, позволяющую читателю
идентифицировать себя с персонажем, а реальность — с вымыслом. Многото-
чия дают возможность представить себе все, что превышает возможности
описания; само чтение предполагает моменты рассеяния, паузы, способству-
ющие домысливанию текста и экстраполяции интриги на реальность. Благо-
даря вздохам, слезам, рыданиям в чтении начинает участвовать тело, которое
прерывает и вместе с тем продолжает чтение, вводит вымысел в жизнь. Со-
блазнительница и ее неловкий возлюбленный еще не дошли до самой верши-
ны переживаний. Фигура умолчания и отрицания намекает и вместе с тем
провоцирует развязку, которую еще предстоит пережить:
«Нам надо бы завершить чтение, но мне кажется, что, по чести, лучше для
нас будет его прервать. Мы уже подошли к развязке, она обещает быть слиш-
ком нежной и не слишком подходящей для того, чтобы внушить вам то ува-
жение, которое мне хочется, чтобы вы ко мне испытывали. [...] Прочитав
несколько страниц далее, он подошел к интересному эпизоду: речь шла о
свидании наедине, и оно было весьма живым [...] Все это было так трога-
тельно описано, что взволновало Ангола. Он был вне себя, читал дрожащим
голосом и ежесекундно устремлял на Люминёзу взоры, выражавшие самые
страстные желания»^6.
Ангола ничего не остается, как сопроводить чтение действием и, в прямом
смысле слова, последовать за текстом. Он читает, что ему надо делать, и де-
лает то, о чем он читает. Преуспевая все более и более, он позволяет себе
наконец полностью отдаться своему желанию «и, более-менее догадываясь, к
чему должны привести подобные начинания, он использует преимущества
своего положения, приписав их собственной просвещенности»^7. Книга становит-
ся таким образом не только вспомогательным средством и катализатором, но
еще и пропедевтикой и учебником. Отныне нет ни одного будуара, в котором
бы не было библиотеки. Как остроумно заметил Патрик Вальд Л азовски, «кни-
га и желание сплетаются в единый узел сладострастия»^8.
Эта модель чтения вдвоем предполагает разные структурные варианты, в
зависимости от пола действующих лиц, а также от того, идет ли речь в той
или иной книге о тексте или о гравюрах. Гетеросексуальная пара читателей
может быть заменена двумя женщинами или двумя мужчинами. «Картины
нравов нашего времени», приписываемые историку-гугеноту Лансело Вуазе-
ну де Ла Попелиньеру, предстают как серия диалогов. В семнадцатом и по-
следнем диалоге выведены графиня и мадам де Растар; о последней говорит-
ся, что у нее «голова загорелась от чтения одной книги», которую она
«проглотила, не останавливаясь». Речь идет о брошюре, где описываются
нравы женщин далекой и экзотичной Каракатеи:
153

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
«Это два небольших томика, которые называются: "История Зайретты,
часть первая и вторая". Я прочитала первую, прежде чем покинуть дом се-
годня утром; я прочитала вторую в ванной. Она у меня с собой в кармане.
Стиль ее поэтичен, а форма столь же искусна, сколь глубоко ее содержа-
ние»^.
Мадам де Растар соглашается дать графине почитать эту вторую часть, но
только на несколько часов, потому что она уже обещала томик другой своей
подруге на вечер. Сцена указывает еще и на то, как быстро распространялись
некоторые книги, а также на туалетную комнату (ванну) как место чтения.
Брошюрой в то время называлась книга, которую не было времени перепле-
сти: она предполагала быстрое потребление. Что касается ванны, то она ас-
социирует процесс чтения с чувственным удовольствием, испытываемым от
воды и созерцания обнаженного тела и его податливости. Чтобы дать понять
графине, о чем она будет читать, мадам де Растар пересказывает ей первую
часть: героиня, оказавшаяся в монастыре как незаконная дочь своих родите-
лей и инициированная там в таинства сафической любви, похищена затем
итальянским сеньором, захвачена пиратами, продана в Каире одному паше,
а после императору в Каракатее. Диалог завершается описанием сераля, куда
попадает Зайретта.
«Вот более-менее все, о чем идет речь в первой части истории Зайретты.
А вот вам и вторая часть. Более я вам ничего не скажу. Оставайтесь в по-
стели: не впускайте к себе никого: читайте книгу в полном одиночестве и
верните мне ее запечатанной. Я надеюсь увидеть вас вечером, вы мне рас-
скажете о впечатлениях»з°°.
На этом «Картины» заканчиваются. Читателя тем самым отсылают к затек-
стовой реальности: описанию забав в серале между двумя читательницами.
Эротический текст предполагает недосказанность: чтения недостаточно,
чтобы его исчерпать, в ход пускаются намеки, аллюзии, которые указывают
на предмет желания, но оставляют его недостижимым; эмблемой же желания
выступает далекий сераль. Эротизм и экзотизм тем самым метафорически
дополняют друг друга. Если эротическая книга описывает любовную утопию,
освобожденную от всяческой цензуры, она должна тем не менее удерживать
напряженность желания посредством игры перспектив, дистанции, постоян-
но присутствующей между фантазмом и его осуществлением, между моделью
и ее практическим применением.
В романе «Hic-et-Haec, или Ученик преподобных отцов иезуитов из Ави-
ньона» Мирабо мы застаем двоих мужчин, погруженных в скабрезное чтение.
Название романа дает возможность угадать, какого рода сцены в нем будут
описаны. Рассказчика приучает к педерастии его учитель латинского языка:
154

Глава IX. Зеркало и роман
«Однажды, а в то время мне было чуть более тринадцати лет, он посадил
меня между колен, чтобы следить глазами за тем, как я перевожу и понимаю
сатиру Петрония; его лицо запылало, глаза горели, дыхание стало частым
и прерывистым; я смотрел на него с беспокойным любопытством, которое,
отвлекая меня, заставило сделать ошибку»301.
Ошибка в переводе влечет за собой наказание, подразумевающее наготу и
бичевание, которые не могут не закончиться любовными утехами: «Он стал
моим Сократом, а я его Алкивиадом». Женские забавы в «Картинах нравов
нашего времени» Ла Попелиньера перемещали читателя в чужое географи-
ческое пространство, на фантастический и сладострастный Восток; что каса-
ется гомосексуальности «Hic-et-Haec», то здесь экзотика уже скорее истори-
ческая, возвращающая читателя в развратную Античность. Физическое
волнение иезуита есть игра текста, расхождение между обозначением и теми
коннотациями, которые оно вызывает. Прерывистость дыхания — это преры-
вистость самого текста, который, не замыкаясь в самом себе, не перестает
воздействовать на читателя чем-то, к самому тексту уже имеющим слабое от-
ношение. Невнимание ученика, его промахи становятся кодовым знаком
неизбежной иносказательности произведения, его буквы, за которой скрыва-
ется дух.
В романе «Жительница области Ко, или Мемуары знаменитой куртизан-
ки» книги становятся всего лишь статичным элементом убранства. Героиня
оказывается в роскошном замке в предместье Парижа. Гости знают, что бу-
дут участвовать в бурной оргии. Описывается место действия, приготовления,
а также книги, которые находятся в библиотеке. Длинный список, в котором
театральные пьесы следуют за романами и стихами, включает в себя пятьде-
сят названий. Нет никакой надобности читать все эти книги и даже их откры-
вать: названия их столь говорящи, что ни один знаток не может их не знатьз°2.
«Кошуаза» вписывается в традицию эротической литературы, которая дела-
ет прочитываемыми разбросанные в романе знаки, что придает дополнитель-
ный эффект предшествующей оргии сцене. Согласно формуле Патрика Вальд
Лазовски, «эротический капитал» текста увеличивается пропорционально
количеству упомянутых в нем книгз°з.
Тем самым эти чтения или не-чтения вдвоем становятся своеобразными
mises en abyme, посредством которых эротическая литература идентифициру-
ет читателей и героев романа. При этом они не отражают наиболее частого
случая потребления романического чтива, которое в это время становится все
более уединенным и молчаливым. Эта разновидность приватного чтения вос-
ходит, по всей видимости, к сцене, нередко встречающейся в либертинской
литературе: вуайер (подглядывающий), а вместе с ним и читатель, застает
женщину, которую чтение непристойной литературы приводит в состояние
крайнего возбуждения. Потребителями этого типа литературы были в основ-
155

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
ном женщины; господствующая тендерная идеология придавала женскому
телу статус объекта, она показывала его охваченным желанием, заставляющим
ее ожидать партнера, с которым читатель-мужчина не мог подспудно не отож-
дествлять себя. Подобная ситуация, при которой мужчина вначале отсутству-
ет, затем внезапно себя обнаруживает, кажется, гораздо более удовлетворя-
ла самолюбие читателя мужского пола, чем согласное чтение мужчины и
женщины, от слов любви переходящих постепенно к действиям. В этом слу-
чае появление мужчины в романе «оправдывается» зрелищем женщины, ох-
ваченной желанием и пытающейся удовлетворить его, в том числе и посред-
ством мастурбации.
«Софа» (1742) Кребийона помещает нас в положение наблюдателей в жен-
ском пространстве, самим воплощением которого является будуар. В тради-
ции восточной волшебной сказки герой, будучи превращенным в софу, пере-
мещаемую из одного будуара в другой, становится свидетелем проделок и
уверток лицемерных женщин, неспособных сочетать удовольствие с искрен-
ним чувством. Первая из них, Фатима, уверяет окружающих, что удаляется для
духовных упражнений, в то время как ее часовня становится театром упраж-
нений отнюдь не духовного свойства. Этому лицемерию отвечает и двойствен-
ный характер ее библиотеки, а точнее, библиотек. Одна, доступная взгляду
и даже выставленная напоказ, наполнена исключительно благочестивыми
книгами. Вторая, «искусно врезанная в стену и умело сокрытая от посторон-
них глаз», содержит книги совсем иного рода:
«Мне показалось, что книга, взятая из второго шкафа, не очень заинтере-
совала мою госпожу, хотя это был толстый сборник размышлений, состав-
ленный неким брахманом, [...она] затем отбросила эту книгу и принялась за
первую, взятую из потайного шкафа и оказавшуюся романом, исполненным
нежных сцен и живых картин»з°4.
Этот двойной стандарт и есть то, что противопоставляет литературу офи-
циальную литературе галантной и даже непосредственно порнографической
продукции. Повествователь следит за воздействием, которое таинственный
роман производит на Фатиму: «...у меня создалось впечатление, что книга
нравилась ей. В ее глазах появился блеск, она отложила роман, но не для того,
чтобы избавиться от мыслей, навеянных чтением, а напротив, чтобы предать-
ся им с большим сладострастием»з°5. Логика подобного типа романа подска-
зывает необходимость уединения и отказа от общества.
Если рассказ либертена, превращенного в софу, открывается подобной
сценой, то роман «Тереза-философ» ею заканчивается. Не случайно картины
одиночных практик помещены в ключевых местах обеих историй. Тереза
почти уже стала философом, ей остается преодолеть еще несколько предрас-
судков, чтобы стать им вполне. Она отказалась от религиозных и нравствен-
156

Глава IX. Зеркало и роман
ных иллюзий, но все еще упорствует в своем сопротивлении графу, своему
благодетелю. Последний привозит в имение, где он поселил молодую девуш-
ку, свою «галантную библиотеку» с «собранием картин в том же стиле»з°6. Он
предоставляет Терезе полную свободу пользоваться ею: «Я ставлю свою биб-
лиотеку и свои картины против вашей девственности: вы не сохраните свое-
го целомудрия даже и в течение двух недель, как вы то обещаете». Тереза
начинает читать «Историю Дона Шалопута, привратника картезианской оби-
тели», «Историю привратницы монастыря кармелиток», «Дамскую акаде-
мию», «Церковные лавры», «Темидору», «Фретийон» и т.д.з0? Но к окончатель-
ному падению или «эмансипации» ее подталкивают картины, развешанные в
спальне. В постели она принимает позу богини из картины «Любовь Марса
и Венеры» и сама зовет к себе графа:
«Какой сюрприз! Какой счастливый миг! Вы внезапно появились, более
гордый, более блестящий, каким и сам Марс не являлся на картине. Лег-
кий халат, вас прикрывавший, тут же был сброшен. "Я был слишком дели-
катен, сказали вы мне, чтобы воспользоваться первым же преимуществом,
которое ты мне дала: я был у двери, откуда видел все, слышал все; но я не
хотел быть обязанным своим счастьем одному лишь выигрышу в хитроум-
ном пари. Я пришел, милая моя Тереза, лишь потому, что ты сама меня по-
звала" »з°8.
Граф идентифицируется здесь с изображенным на картине богом Марсом,
в свою очередь читатель-мужчина волен вообразить себя графом. Роман на
всем его протяжении требовал эротического домысливания и предлагал тео-
ретические обоснования: он завершается тем, что Тереза отдает просвещен-
ному мужчине в дар свое тело, а также — метафорически — свою жизнь, согла-
шаясь превратить ее всю в рассказ от первого лица.
В то же время, что и «Тереза-философ» (1748), появились «Колокольчики»
(1749) Гийара де Сервинье. Путь чувственного познания рассказчика начина-
ется в провинциальном городке, он оставляет ученые книги ради более лег-
кого чтения: «Новая книга заставляла меня торопить время, чтобы остаться
наедине с самим собой; я отсылал своих слуг с нетерпеливостью, которую
может испытывать мужчина моего возраста в предвкушении интересного
чтения»з°9. Книга обязательно должна быть новой, ^тобы стать своего рода
инициацией для молодого человека, но также приобщить его к миру измене-
ний и моды, непостоянства и сюрпризов желания. Место действия рассказа
меняется, и вот уже волнение и эротическое искушение вызывает у героя не
книга, но женское тело: он обнаруживает, что окна его выходят на спальню
красивой соседки, которая в этот самый момент разоблачается, ложась в по-
стель и принимаясь за чтение книги:
157

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
«Моя юная богиня достала из подголовья брошюру и раскрыла ее. Мне лег-
ко было понять, что чтение это ее увлекало: чего не заметят глаза любовни-
ка? Потому что, без сомнения, я уже стал им. Мне показалось, что я начал
различать выражение томности, охватившее все ее существо. Несколько
мгновений спустя голова ее склонилась, книга упала, она вытянула свои пре-
красные руки, дыхание ее стало учащенным, целомудренная и еще только
созревающая грудь стала подыматься и опускаться, а ее закрытые глаза вы-
зывали у меня опасение, как бы она не потеряла сознания; все это произво-
дит на меня такое впечатление, что я начинаю подвергаться подобной же
опасности; неведомое смятение одолевает меня, неуловимое пламя распро-
страняется по всему телу»зю.
Книга вызывает волнение у девушки; созерцание реального, хотя и нахо-
дящегося на расстоянии тела вызывает волнение у молодого человека. Чита-
теля-мужчину от подобного женского фантазма, не имеющего конкретного
объекта, спасает ситуация, которая дает ему возможность отождествить себя
с рассказчиком, получающим наслаждение от реального тела, явленного ему,
хотя и недоступного. Нетерпению героя суждено было продлиться еще нема-
ло дней, прежде чем оно было удовлетворено. Содержание книги, которую
читал он, и брошюры, которую читала она, автор не уточняет. Достаточно,
что и книга, и брошюра вызывают у обоих смятение, выявляют латентное
желание и превращают их встречу в любовь с первого взгляда. Их поведение
в отношении книги и по отношению к возникающему желанию могло бы быть
истолковано как сходное, если бы рассказ не устанавливал иерархии между
той, которая является обнаженной, и тем, кто ее созерцает, вовсе не будучи
ею замеченным. Дистанция между двумя окнами символизирует невозмож-
ность для читателя преодолеть границы вымысла. Мастурбация так и остает-
ся деянием женского рода, уделом же мужчины оказывается вуайеризм, из
которого он в полной мере извлекает удовольствие. Сам же текст становит-
ся метафоричным, дабы в негрубых терминах и иносказаниях описать физио-
логию:
«Моя любезная незнакомка, которая обнаружила местонахождение этого
храма, занялась поиском входа в него: она углубилась в переулки, набож-
ность ее доходила до своего рода исступления, и я уже полагал, что она бро-
сит кровавый вызов охранникам, защищавшим вход в храм; но препятствия
увеличились, божественная рука ее отвела. Она не знала, что лишь любов-
нику даровано право открыть ворота храма и принести в нем жертву всем
богам. Проблеск счастья утешил ее в тщетных попытках и вернул ей в руки
брошюру, ранее отброшенную в сторону: она нашла в ней новые сюжеты для
мечтаний, волнений и иллюзий».
158

Глава IX. Зеркало и роман
Подобные сцены мы находим не только в «Софе», «Терезе-философе» и
«Колокольчиках», но и в романе Нерсья «Фелисия, или Мои проказы»
(1775)311' a также во многих других романах того времени. Все они почти что
с одержимостью изображают женское тело, смятенное желанием, которое
мастурбация подготавливает к появлению мужчины. Этому полностью соот-
ветствует и сюжет гравюры, служащей отправной точкой в исследовании
Жана-М. Гуло о порнографической литературез12. Гуашь Пьера Антуана Бодуэ-
на называется «Полдень». В то время как эротические сцены происходят, как
правило, под покровом тьмы вечером или ночью, в гравюре «Полдень», на-
против, выбирается время дня, когда свет и жара доходят до своей высшей
точки: на картине изображается юная девушка, одна, в отдаленном уголке
сада, предоставленная лучам горячего солнца и чтению книги. Прекрасная чи-
тательница только что уронила зонтик и книгу, о природе которой можно
только догадываться: рука ее проскользнула под платье, беспорядок кружев
на котором словно отражает густоту окружающей ее растительности. Здесь
нет софы, которая могла бы наблюдать за движениями молодой девушки; ни
один спрятавшийся в тени свидетель не присутствует при сцене, чтобы быть
визуальным рупором зрителя, фокусируя его взгляд. Но на самом деле, как и
в истории с украденным письмом Эдгара По, мужской взгляд, организующий
сцену, здесь все же присутствует: он запрятан в самом центре эстампа, буду-
чи воплощен в статуе, что представляет собой бюст молодого человека, постав-
ленный на украшенный ангелами и амурами пьедестал. Каменный молодой че-
ловек — всего лишь статуя, взгляд, лишенный тела и потому оставляющий
женской плоти право на зрелищное признание собственного смятения и сла-
бости. Но поскольку гуашь называется «Полдень», подлинным мужским взгля-
дом становится солнце, источник бушующей чувственности, свидетель ослеп-
ляющий и невидимый. Именно ему принадлежит прерогатива наслаждаться
этой доведенной до пароксизма женщиной.
Подобная ситуация предполагает множество структурных вариаций. Сви-
детель может быть того же пола, что и взволнованная читательница. Игра
перспектив приобретает особое значение в «маленькой историйке», опубли-
кованной, скорее всего, в 1794 г- П°Д названием «Поступательное движение
либертинажа» («Les Progres du libertinage»), в которой вновь демонстрируется
взаимодополняющая роль книги и зеркала. Местом действия повести является
женский монастырь, который, как утверждала философская и революцион-
ная пропаганда, был оплотом самых различных форм любви. Рассказчица, с
самых юных лет привыкшая к гомо- и гетеросексуальным забавам, проника-
ется страстью к маленькой пансионерке по имени Лора. Она подбрасывает
в ее библиотеку иллюстрированный экземпляр «Терезы-философа» и следит
через щель в перегородке, разделяющей кельи, за впечатлением, которое
текст книги и помещенные в ней гравюры тут же производят на девочку. Она
следит за этапами пробуждающейся чувственности: рефлекс целомудрия,
любопытство, физическое волнение...
159

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
«Она все еще не отрываясь смотрела на эстампы. Желание узнать превоз-
могло ученые наставления Гранпина (исповедника с говорящим именем. —
М.Д.*). Она поставила зеркало на пол, положила книгу на стол. Ей хотелось
проверить, одарила ли ее природа теми же прелестями, что и женщин на эс-
тампах, которые, как она видела, так умело ими пользовались»3*3.
Сцена опять выстраивается в тройной перспективе: взгляд Лоры на кни-
гу и зеркало; взгляд повествовательницы на Лору; взгляд читателя на обеих
женщин — ту, что описана в тексте, и ту, что изображена на одной из гравюр,
иллюстрирующих «Поступательное движение либертинажа». Как и в произ-
ведениях, о которых мы уже говорили, рассказчица появится затем в келье
воспитанницы и воспользуется ее замешательством. Однако роль книги не
сводится к одному лишь сексуальному возбуждению. После первой физиче-
ской близости обе молодые женщины вновь обращаются к «Терезе-философу»:
старшая дает урок младшей, используя эстампы в качестве наглядного посо-
биязч И вновь ресурсы читаемой книги остаются не полностью исчерпанны-
ми. Лора и в дальнейшем постоянно обращается к книге:
«Я нашла ее погруженной в размышления; "Тереза-философ" все еще лежа-
ла подле нее. Мой прогноз о последствиях ее увлечения этой книгой оказал-
ся правильным: очарование стиля любезной рассказчицы заранее обеспечи-
ло и полное подчинение моим желаниям»з15.
Сафические забавы героини становятся прелюдией к любовным играм
гетеросексуального характера с настоятелем монастыря и исповедниками,
которые подробнейшим образом описываются далее.
В романах можно найти также случаи уединенного мужского чтения, од-
нако самые разительные примеры того, как читали в век Просвещения, мы
находим в литературе автобиографического характера, а также в творчестве
маркиза де Сада, во многом извратившего образ либертена. В «Исповеди» Рус-
со эротические книги поначалу если и присутствуют, то в модусе отрицания.
При этом подростком Жан-Жак Руссо испытал самую настоящую «страсть» к
чтению, что сделало его постоянным клиентом Л а Трибю, «знаменитой кни-
готорговки»^16.
«И все же, если вкус и не уберег меня от пустых и блеклых книг, то моя сча-
стливая звезда уберегла меня от книг непристойных и развратных. Не то
чтобы Трибю, женщина во всех отношениях очень сговорчивая, стеснялась
их мне предлагать. Но чтобы повысить их в цене, она упоминала о них с та-
ким таинственным видом, который заставлял меня отказываться, как из от-
* В оригинале — Grandpine, т.е. Большой фаллос. (Примеч. пер. — Е.Д.)
160

Глава IX. Зеркало и роман
вращения, так и стыда; и случай настолько оказался в согласии с моим це-
ломудренным настроем, что мне нужно было дождаться своего тридцатиле-
тия, чтобы заглянуть в одну из этих опасных книг, которые красавицы все-
го мира находят неудобными, поскольку, как говорят они, их можно читать
лишь одной рукой»зг7.
Жан-Жак не только утверждает, что якобы он не читал подобной продук-
ции, он возлагает ответственность за эту пагубную привычку на двойной жен-
ский образ: на торговку книгами и на одну из тех «прекрасных дам», которые
напоминают персонажа с гравюры П.А. Бодуэна. Страсть к чтению развива-
ет у него — и об этом свидетельствует «Исповедь» — поиск спасения в вооб-
ражении и автоэротизме, не прибегающем к литературе непосредственно
порнографической.
Ретиф де ла Бретонн не отличался умеренностью своего учителя Жан-
Жака. Получив место помощника наборщика в Оксере, он благоразумно об-
ручился, испытывая лишь самые почтительные чувства к своей невесте Зефи-
ре. Позже в романе «Господин Никола, или Разоблаченное человеческое
сердце» (i794—1797) он преподаст урок, основанный на собственном опыте.
«Всю опасность таких книг, как "Привратник картезианской обители"*, "Те-
реза-философ", "Монахиня в рубахе" и многих им подобных доказывает тот
внезапный и пагубный эротизм, который они вызвали во мне после длитель-
ного воздержания!»з18 Однажды в воскресный день друг приносит ему «При-
вратника картезианской обители». «Будучи человеком живым, горячим и лю-
бопытным, я с волнением схватил книгу и начал читать ее еще в постели; я
забыл обо всем, включая и Зефиру. На двадцатой странице я весь уже был
охвачен огнем». Молодая портниха, зашедшая к нему, становится первой
жертвой этого огня. «После ее ухода я продолжил чтение...» Вторая встретив-
шаяся ему женщина также подвергается атаке... «Я снова взялся за роковое
чтение...»3J9 Три новые посетительницы становятся очередными жертвами
разбушевавшегося читателя, который ретроспективно заметит: «Вот каковы
последствия эротического чтения. Но я знаю книгу еще более опасную, чем
те, что я назвал: это — "Жюстина"; она порождает жестокость; чтобы возбу-
диться, ее читал Дантон»з2°. Молодой подмастерье дает зарок, что более не
даст поймать себя подобным образом: «Это пятикратное приключение и его
последствия вызвали у меня отвращение к непристойным произведениям, я
отстранил их так далеко от себя, как только мог, и стал вновь верен своим
принципам». Нравственное осуждение отличает этот пассаж от всего того,
что мы находим в литературе либертинажа. Чтение не открывает перед мо-
лодым человеком пространство интимных мечтаний, оно лишь провоцирует
* Полное название — «История Дона Шалопута, привратника картезианской обители» («Histoire de
Dom Bougre, portier des Chartreux»). См. также с.28, 67, 157 наст. изд.). (Примеч. пер. — Е.Д.)
161

Мишель Дкяон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
резкое возбуждение, которое требует немедленного удовлетворения. Читате-
лю уже не отводится место пассивного вуайераз21.
Есть еще одна автобиография, что также не прошла мимо темы чтения
эротических книг. Так, Казанова обольщает в Венеции монахиню, которая
одновременно является любовницей посла Франции, будущего кардинала де
Берни*. Свидание назначено в casin молодой женщины в Мурано. Казанова
прибывает туда первым и обнаруживает маленькую библиотечку:
«В ней можно было найти все, что самые мудрые философы написали про-
тив религии, и все, что самые сладострастные перья писали о материи, един-
ственном предмете их привязанности. Обольстительные книги, чей воспла-
меняющий стиль заставляет читателя вернуться к реальности, которая одна
способна умерить пламя, бушующее в его венах»з22.
Сборники похотливых эстампов дополняли библиотеку, равно как и не-
большие картинки на стене. «Час прошел совершенно незаметно». Казанова
был уже почти доведен до состояния «мастурбирующего школьника», но в это
время, к счастью, прибыла монашенка-либертинка. Она тоже относилась к
числу тех «прекрасных дам», что читают запретные книги, описанные Руссо.
При этой сцене присутствовал также и вуайер, кардинал де Берни, принимав-
ший, как объясняет монашенка Казанове, посильное участие в любовных за-
бавах в своем потайном кабинете:
«Он попросил меня также соблаговолить позволить ему находиться при
нашей первой встрече в месте, которое есть настоящий тайник и откуда он
мог не только видеть все, что мы делаем, не будучи видимым сам, но еще и
слышать весь наш разговор. Об этом кабинете невозможно догадаться»з2з.
Последующие свидания проходят под знаком книги и чтения: любовники то
воспроизводят позы Аретина, изображенные в сборнике эстампов, то, когда
благодаря появлению второй сговорчивой монахини их становится трое, ищут
вдохновения в гравюрах Иоганна Мерсиуса и в «Дамской академии»324. Спокой-
ная аморальность этих страниц на самом деле противостоит установкам либер-
тинского романа, несмотря на тайную угрозу, исходящую от «свидетеля», пря-
чущегося в своей своеобразной обсерватории, и его утонченный разврат.
Эротическая книга и ее «пользователи» уже освоились: ничто не отделяет воз-
буждающее чтение от его сексуального удовлетворения, ни одно отступление
не указывает на место читателя, который рад бы был войти и даже вломиться
в текст. За действиями влюбленного Казановы внимательно следит Берни. Но
мы все же наблюдаем за сценой глазами первого, а не второго.
* См. об этом с.70 наст. изд. (Примеч. пер. — Е.Д.)
162

Глава IX. Зеркало и роман
Сад представляет другую тенденцию ниспровержения традиции либерти-
нажа. В то время как романисты-либертены опирались на традицию своих
предшественников и тщательно мизансценировали переход из вымысла в
реальность, двойная установка определяет истории Жюстины и Жюльетты:
дезавуировать самые знаменитые романы либертинажа и, с другой стороны,
вознести воображение над жалкой реальностью, которая постоянно ощуща-
ется Садом как недостаточная. Первая цель становится очевидной в сцене
посещения Жюльеттой и ее сообщницей Клервиль гарсоньерки кармелита
Клода. Они осматривают библиотеку. «Трудно помыслить, сколько эстампов
и непристойных книг мы нашли». Всего лишь четыре книги останавливают
их внимание; «в остальном же это были печатные маленькие брошюрки, сфаб-
рикованные в кафе или борделях, которые свидетельствуют о двойной пус-
тоте их ничтожных авторов — пустоте мысли и пустоте желудка» 325.
Но и «Привратник картезианской обители», «Дамская академия», «Воспи-
тание Лоры» и «Тереза-философ» не удовлетворяют аристократа, видящего
в либертинаже лишь (и в первую очередь) социальную и интеллектуальную
привилегию. «Привратник картезианской обители» — более шалость, чем
неподдельная мерзость; план «Дамской академии» хорош, но воплощение его
плохое; «Воспитание Лоры» неудачно, ему не хватает смелости. «Тереза-фи-
лософ» — единственное произведение, которое «наметило цель, но не достиг-
ло ее до конца». Это высказывание не столь уж рефлексивно, ибо демонст-
рирует поразительное тождество романического вымысла и реальности:
Жюльетта и Клервиль намерены превзойти все образцы точно так же, как и
Сад, полагающий, что сделает либертинаж своих предшественников значи-
тельно более радикальным. Его героини овладевают Клодом, умерщвляют его,
отрезают его мужское достоинство и делают из него фаллоимитатор. Также
и Сад ниспровергает традицию фаллоцентрического либертинажа, смешивая
полы и ниспровергая традиционные роли.
Литература оставляет обеих героинь Сада недовольными. И наоборот, в
«Новой Жюстине» читателя, читающего его собственную «Философию в бу-
дуаре», оставляет равнодушным реальность. Жюстину приводят к епископу
Гренобля; она встречает у него толстого аббата: «Он читал на диване <...>
"Философию в будуаре"»326. Реальность желания и удовольствия, которую
воплощают собой Жюстина и ее подруга по несчастью, менее привлекает
пресыщенного либертена, чем крайности вымысла и воображения. «Все еще
держа книгу в руках»327, он ощупывает и осматривает их весьма небрежно.
Парадоксальный перевертыш руссоистской формулы о книге, которую чита-
ют «лишь одной рукой», и вместе с тем ирония автора, развлекающегося тем,
что он цитирует самого себя. В конце концов и аббат, внимательный читатель
Сада, и Жюльетта, разочарованная читательница его предшественников,
объединяются во все той же апологии воображения, которое есть единствен-
ный двигатель трансгрессии и чрезмерности.
163

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть вторая. Удовольствия
Роман «Опасность чтения романов» был еще очень наивным предостере-
жением. Произведения Сада головокружительны еще и потому, что они ра-
ботают на грани языковых возможностей и пытаются сами перейти границы
возможного. Читатели, воспитанные в либертинской традиции, удовлетворя-
лись взаимодополняемостью вымысла и реальности: они принадлежали клас-
сическому периоду в истории образа (representation). Сад же беспощадно подчер-
кивает глубинное расхождение желания и действия, жеста и слова. Чтение
становится блужданием, беспокойством, вечной незавершенностью. От эйфо-
рии — к скрежещущей иронии, от беззаботности — к трансгрессии: либерти-
нажу постоянно необходимы дистанция, отражение, культура.
Жан Оноре Фрагонар. Засов. 1776 (Лувр)

Часть третья
ФИГУРЫ

N
' .
'
г
ISP*^
Иллюстрация Антуана Бореля к роману «Тереза-философ». Гравюра

Глава X
МУЖЕСТВЕННОСТЬ
И ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ
К МУЖСКОМУ ПОЛУ
Подвергая ритуализации, а в ряде случаев и эстетизации сам процесс
обольщения, в обоих случаях либертинаж не упускает из виду разни-
цу тендерных ролей. Мужчина может демонстрировать то, что жен-
щина должна скрывать. Пока мужчина наивен и неопытен, он постигает коды
светской жизни. Овладев ими, он начинает коллекционировать количество
обольщений и увеличивать список побед. В зависимости от темперамента он
может усваивать различные стили поведения. При том, что все либертены от-
рицают традиционную мораль брака, очевидно, что некоторые из них следу-
ют при этом моде, в то время как другие, наоборот, утверждают тем самым
свою «особость». Петиметры (щеголи, вертопрахи) все походят друг на дру-
га манерой своеобразно одеваться, мимикой и использованием светского
жаргона. Этим они демонстрируют свое происхождение, богатство, знание
света. Распутники (повесы, les roues), напротив, культивируют свой собствен-
ный стиль, они играют на границах дозволенного, позволяют себе грубости
в выражениях и буйство в поведении. Им импонируют аморальные поступки.
Даже если забыть об этимологии слова, которым обозначается этот тип лю-
дей, и проглядывающую за ним тень колеса*, распутник (le roue) предпочита-
ет излишества там, где петиметр удовлетворяется тем, что следует норме.
Разумеется, в обоих случаях речь идет об излишествах кодифицированных,
да и содержание нормы постоянно меняется; и все же два этих типа порож-
дали и разные характеры. Современники умели их различать. Иногда они
подразделяли либертенов на фатов (fat) и вертопрахов (etourdi). Фата интере-
сует лишь собственный нарциссизм; он обольщает лишь для поддержания уже
созданного им образа, — в то время как вертопрах, или рассеянный (distrait),
не упускает ни одной возможности и растрачивает себя при всяком удобном
случае. У фата все сводится к нему самому, у вертопраха же действия направ-
лены на окружающий мир. Неверность первого объясняется тем, что он не
интересуется никем, кроме собственной персоны, второго — что он живет
одним мгновением и не способен к длительной привязанности.
Моралисты классической эпохи выстраивали типологию человеческих ха-
рактеров, осуждая их отклонения от идеала благородного человека (honnete
* См. с. 23-24, 142 наст. изд. (Примеч. пер. — Е.Д.)
167

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть третья. Фигуры
homme). Комедия выводила на сцену недостатки людей, их неумение приспосо-
биться к социальной жизни. Литература XVIII в. исходит не столько из природ-
ных задатков человека, сколько из того, как они соотносятся с либертинажем
того времени. Мольер заставил смеяться над своим Ветреником (UEtourdi), a
Жан-Франсуа Реньяр — над Рассеянным (Le Distrait) в одноименных комеди-
ях. Создавая свою галерею оригиналов, Лабрюйер также задел и рассеянно-
го. Герой анонимного романа 1784 г. «Ветреник» («L'Etourdi»*), который по-
переменно приписывали то Нерсья, то Саду, открывает для себя, что ничто и
никто в мире не заслуживает того, чтобы ему придавалось большое значение: доб-
родетель есть не более чем химера, а чувство — иллюзия. Он меняет места про-
живания, женщин, рассеивается и растрачивается, разбазаривает свое состояние
и тратит здоровье. Непостоянство героя соответствует непостоянству его мимо-
летных подруг, «фривольных, хитрых, коварных, ветреных, легкомысленных и
непостоянных». Легкомыслие заключается в том, чтобы погрузиться в вихрь све-
та и никогда при этом не испытывать меланхолии, спутницы истинного чувства.
Кавалер де Фоблас, появившийся в литературе несколько лет спустя, ока-
зывается менее ветреным, чем рассеянным, менее погружен в легкомыслен-
ную и столь захватывающую реальность, зато в гораздо большей степени
подпадает под искушение красотой во всех ее видах. Навещая свою сестру в
приемной монастыря, он сразу же подпадает под очарование одной из ее
подруг и теряет при ее появлении дар речи. Пережив затем множество дру-
гих приключений, он становится узником женского монастыря. Очарованный
на этот раз своими тюремщицами, он быстро забывает о положении, в кото-
ром находится. «Что вы хотите? Я так создан. Во всех жизненных обстоятель-
ствах, какие бы затруднительные они ни были, я не мог увидеть рядом с со-
бой женщину, лицезрение которой меня бы не отвлекало»328**.
По-видимому, Луве полагал, что рассеянный вполне мог быть счастливым
ветреником, но при условии, что его бесконечные связи не приводили в кон-
це концов к драме, а непостоянство, вызванное светским рассеянием, не за-
канчивалось катастрофами, заставляя его отказаться от ветрености как жиз-
ненного принципа.
Мораль сурово осуждала кокетство женщин. Кокетство мужчин называлось
фатовством, самомнением (fatuite). Определив фата как наглеца, нахала
(impertinent), человека пустого (sans jugement), исполненного тщеславия и кото-
рый все делает ради выставления себя напоказ (ostentation), словарь Треву до-
бавляет: «Фат и петиметр — синонимы». Потому и рассказы о соблазнениях, так
называемые recits de seduction, могут называться «Исповедь одного фата» (роман
Бастида 1749 г-) или же «Успех одного фата» (роман мадам Керальо 1762 г.).
Герой Бастида демонстрирует парадокс мужского фатовства: желание со-
* На русский язык традиционно переводится как Шалый или же Сумасброд. (Примеч. пер. - Е.Д.)
" В оригинале: sans avoir de longues distractions — выражение, в котором заложен двойной смысл: от-
влекаться, забавляться, но также и быть рассеянным. (Примеч. пер. — Е.Д.)
168

Глава X. Мужественность и принадлежность к мужскому полу
блазнять своих жертв, демонстрируя в то же время полное отсутствие како-
го бы то ни было к ним интереса. Он оценивает женщин исходя из их внешно-
сти, предпочитая тех, кто, не задерживаясь на прелюдии, соглашаются быс-
тро перейти к делу, к беспутствам разного рода. Именно поэтому в своем
маленьком домике он сводит вместе проститутку и даму света, чтобы тем ус-
пешнее заставить их поменяться ролями: «С одной из них обращались лучше,
чем с самой прекрасной из принцесс, а с другой — гораздо хуже, чем с самой
затрапезной шлюхой !»з2э
Мадам Керальо подчеркивает социальный аспект подобного эгоизма, пре-
вратившегося в образ жизни: «Фат, став идолом самого себя, разрушает целые
семьи, чтобы потешить объект своего сладострастия; состоянием двадцати
несчастных он оплачивает ужин своей мессалине» зз°.
Сын бретонского ремесленника, вполне заслуженно ставший пожизнен-
ным секретарем Французской академии в обществе, основу которого состав-
ляло глубочайшее неравноправие, Шарль Пино-Дюкло в своих «Мемуарах,
служащих для истории нравов XVIII века» глубоко анализирует эпоху, кото-
рую называет «роскошным веком фатовства». «Принципы фатовства во Фран-
ции столь же древние, сколь и монархия, но никогда ранее фатовство не яв-
лялось наукой столь усовершенствованной, какой оно предстает в наши дни».
Искусство выставлять себя напоказ составляет сущность аристократической
элитарности и изысканности, свойственной придворному обществу. Но фа-
товство становится наукой только тогда, когда либертинаж превращается в
норму жизни, когда внешности придается значение большее, чем истинным
достоинствам, а провокация, заставляя забывать о чувстве чести, ставит под
угрозу и само существование либертена. «Я не хочу вменять себе в заслугу
обнародование того, что не составляет более ни тайны, ни секрета, — пишет
Пино-Дюкло, — но я уже не сомневаюсь, что очень скоро мы станем свидете-
лями полного исчезновения фатовства, которое погибнет, как погибли ког-
да-то, вследствие чрезмерной экспании, великие империи древности» зз*.
И в рассеянии, и в самоутверждении мужчина не расстается с фантазмом
всесилия. Истории завоеваний королей и все эти вымыслы о сералях, кото-
рые так любила эпоха, хорошо демонстрируют связь, что существовала меж-
ду идеей политической власти и сексуального обольщения. Простейшей фор-
мой выражения этого сексуального всемогущества становится постоянно
возникающая тема гиперболизованной мужской силы, «мужественности»
(virilite). Роман «Бес в ребро» («Le diable au corps») Нерсья открывается дис-
куссией между двумя женщинами на тему: «Существуют ли в наши дни Тирци-
ты?» Имя, которое должно было бы напоминать пастушка, почтительно взды-
хающего о предмете своей страсти, в контексте повести означает нечто
совершенно иное и должно быть понято как Tire-six (Tircis)*. Одна из участниц
* Омонимическая игра слов: tire-six означает дословно пронзи (выстрели) шесть раз; фонетически
звучит так же, как имя Тирцит. (Примеч. пер. — Е.Д.)
169

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть третья. Фигуры
диалога рассказывает о неприличном предложении, сделанном ей одним гас-
концем: «Даю вам слово чести, что самый ничтожный дворянин в Гасконии —
шестиразовый, восьмиразовый, а то и девятиразовый стрелок» (tire-six, huit,
neuf). Спорщик предлагает даме заплатить 50 луидоров за первую милость,
30 — за вторую, 20 — за третью, ничего за четвертую, за пятую она сама за-
платит ему 20 луидоров, за шестую — 30 и 50 — за седьмую, и все это за неболь-
шой промежуток времени. И маркиза начинает рассказывать в подробностях
о том, как она проиграла неутомимому гасконцу пари, дойдя до седьмого раза:
«Чтобы у меня не появилось сомнения, на этот раз с еще большим чувством, чем
прежде, он представил моему взору излишек своих приношений» зз2. Ненасытно-
сти женщины соответствует, таким образом, постоянная готовность мужчины.
Собственно в этом же духе написан и «Бес в ребро», в котором увеличива-
ющееся количество подвигов, которые совершают представители обоих по-
лов, превращается во всеобщий приапизм. Подобную ситуацию мы довольно
часто встречаем в либертинской литературе. Как, например, в стихотворении
Колле, описывающем четыре вдовства и пять последовательных замужеств
одной наконец-то насытившейся гурманки. Ее первый супруг, хотя и был кра-
савцем брюнетом, смог удовлетворить ее всего лишь один раз; второй, кото-
рого она приняла за сатира, — лишь три раза; третий оказался из рода Тир-
цитов, а четвертый дошел до семи раз:
Последний мой лишен ума
И без гроша в кармане,
Его заботит лишь уха,
Он ходит как в дурмане;
Но каждую ночь
Он не прочь
Дойти до семи,
Утешив мои печали!333
Можно было бы подумать, что речь идет о романическом или поэтическом
вымысле, однако реальность постигается через сходную призму. «История
моей жизни» есть литературная реконструкция стареющим Казановой свое-
го жизненного пути, идеальный пример сочетания воображаемого и пережи-
того. Казанова повествует об успехах одного из своих соотечественников в
Париже: «Я нашел эту женщину безумно влюбленной в моего друга, которо-
го она называла графом Шести залпов — имя, которое навсегда закрепилось за
ним во время его пребывания в Париже. Она признала в нем сеньора вотчи-
ны, которая во Франции представляется сказочной страной, и пожелала стать
в ней прекрасной дамой»зз4.
Особенность фантазма заключается здесь в том, что на сцену метафори-
чески выводится расхождение, которое существует между реальностью и
170

Глава X. Мужественность и принадлежность к мужскому полу
желанием, географическим положением Франции — и Италии (или, как у
Нерсья, Парижа — и Гаскони), социальным положением традиционной ари-
стократии — и аристократии секса, которая возводит Казанову в ранг кавале-
ра де Сенгальта, а упомянутого выше «Тирцита» славит как графа Шести зал-
пов. Казанова вовсе не претендует на то, чтобы превзойти своего друга, но
также и свои похождения он описывает в соответствии с принципом герои-
ческого повторения и умножения подвигов, которым ведет счет.
И наоборот, мы погружаемся уже в чистый фантазм, когда узник Сад, чьи
возможности были сведены лишь к эротическим фантазиям, измышляет
персонаж — герцога де Бланжи, одного из четырех либертенов «Ста двадца-
ти дней Содома»: «Герцог в своей юности испытывал оргазм до восемнад-
цати раз в сутки, и последняя потеря спермы утомляла его не более, чем
первая. Шесть или семь раз за тот же промежуток времени все еще не пуга-
ли его, несмотря на то что ему исполнилось уже полвека». Несколько лет
спустя в качестве одного из персонажей «Истории Жюльетты», для того
чтобы оправдать его «рабочие характеристики», будет выведен великан:
«Мне сорок пять лет; мои похотливые способности таковы, что я не засы-
паю никогда без того, чтобы не истечь десяток раз». Подобную сексуальную
готовность он объясняет своим скоромным режимом или, точнее, людоед-
ством и добавляет: «Обилие удовольствий никогда меня не утомляет: мои
извержения на десятый раз столь же бурные, как и в первый»зз5. И все же
ни одна женщина не обрадуется подобному свидетельству здоровья, которое
лишь агрессивно и разрушительно.
Персонаж герцога Мультиплиандра в «Посмертных записках» («Les
Posthumes») Ретифа де л а Бретонна есть также плод фантазма. Стареющий
графоман и многоженец, Ретиф создает образ сверхчеловека, способного удов-
летворять всех женщин мира и оплодотворять своим семенем целые страны.
Подобные мечтания, носящие компенсаторный характер, симптоматичны
для мужской силы, ощущающей себя под угрозой и которой потому необхо-
димы бесконечные подтверждения количества свершенных подвигов. Герцог
де Бланжи в «Ста двадцати днях Содома» в этом смысле соотносится с Дюр-
се, другим персонажем романа, который, в отличие от Бланжи, не способен
на эрекцию и тем самым обречен на пассивную содомию; в соответствии с той
же логикой также и бахвальства мнимых мачо нередко предстают как резуль-
тат их жалких подвигов на любовном фронте.
Европа классической эпохи охвачена манией «завязывания шнурков» (так
называемых aiguiettes) — ритуал, который представлялся верным средством
сделать мужчину бессильным. Трактаты по демонологии и процессы против
ведьм конца XVI в. изобилуют детальным описанием жестов, при помощи
которых чародей воздействует на мужские достоинства молодого новобрач-
ного, а также разного рода предосторожностей и заговоров, при помощи ко-
171

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть третья. Фигуры
торых можно избежать этой опасности, и лекарств, которые помогают «развя-
зать шнурок». Ритуал, делающий мужчину импотентом, заключается в завязы-
вании веревки или шнурка после того, как было оскоплено животное. Тому
же, кто оказался подверженным порче, предлагается проткнуть бочку с белым
вином и пропустить первую брызнувшую оттуда струю через обручальное
кольцо, облегчиться через это кольцо или же через отверстие в замке церк-
ви, в которой венчали новобрачных. Иногда рекомендовалось обручаться но-
чью, уронив обручальное кольцо, прежде чем надеть его на палец или же спря-
тать его в туфлю. Огромное количество суеверий, осужденных церковью и
высмеянных философами, сохранились в деревнях и в человеческой памяти.
В 1731 г- Буассье, публикуя «Сборник писем, касающихся порчи и чар», пред-
лагает дьявольское объяснение феномену завязывания шнурка.
Число легенд о «завязывании шнурков» растет одновременно с обеспоко-
енностью по поводу сексуальности, которую в это же время пытаются конт-
ролировать Церковь и государство, сделав ее предметом обсуждения. Бесси-
лие становится настоящим наваждением в период, когда возникает практика
так называемого конгресса. Речь идет о проверке сексуальных способностей
мужа, за эрекцией и пенетрацией которого призваны теперь следить специ-
ально для этого назначенные врачи и матроны. Все это осуществляется под
контролем Церкви, хранительницы нерушимости брачных уз. Отчеты и экс-
пертизы становятся главными документами в процессе расторжения брака по
причине бессилия. Пьер Дармонзз6 исследовал материалы архивов, чтобы
воссоздать историю обвинений, возводимых женами на своих мужей, и про-
цессов, которые за тем следовали и могли длиться месяцами, а иногда и го-
дами. Практика конгрессов была упразднена указом 1677 г-> но практика наблю-
дений сохранялась в целях констатации девственности истиц, определения
мужской силы обвиняемого и предания его злорадному суду общественного
мнения, которое получало от всех этих анатомических и физиологических
подробностей неподдельное удовольствие.
В 1712 г. маркиза де Жевр жалуется на бессилие того, кто тремя годами
ранее стал ее мужем. Наблюдения и отчеты, констатирующие степень энер-
гичности, подвижности и крепости «орудия» маркиза, целью которых было
определить, насколько удовлетворительным было его состояние в плане «на-
пряженности, твердости и длительности», продолжаются вплоть до 1714 г-
Благородное происхождение супругов придает процессу светский характер,
о чем с возмущением пишет Сен-Симон: они могли бы избежать «этого позор-
ного шума» и не разыгрывать в свете подобный фарс.
В этой связи можно вспомнить и другой случай: в i735—174° гг- одного
добропорядочного амьенского буржуа заставляют в ультимативном порядке
доказывать свою мужественность публично; он жалуется, утверждая, что при-
сутствие врачей сводит к нулю все его старания: «Каков бы ни был мой жезл,
как бы он ни наполнялся и ни увеличивался в размерах, но после того, как он
172

Глава X. Мужественность и принадлежность к мужскому полу
побывает в руках у Гаранжо (имя одного из докторов), как не предположить,
что он тут же станет дряблым и расслабленным? »зз7
В 1734 г- президент Буйе самым серьезным образом предлагает восстано-
вить практику конгрессов в своем «Трактате о способах, которые применяют-
ся во Франции, чтобы доказать бессилие мужчины». Обычай этот остается
тяжелым воспоминанием в общественной памяти вплоть до отделения госу-
дарства от церкви в период Французской революции и введения института
развода.
Но даже когда Церковь и правосудие не вмешиваются в подобные дела, в
архивы все равно попадают документы, свидетельствующие о страданиях
мужчин, чья мужественность ставится под сомнение. Даньель Тесер нашел в
архиве письменные консультации, которые в 1765 и *77б гг- доктора Пети и
Тиссо давали Эли де Бомону по просьбе самого пациента. Адвокат, ставший
знаменитым после процесса Каласа и Сирвена, в котором он вместе с Воль-
тером и другими философами выступил на стороне жертв обвинения, конста-
тирует в своем теле прогрессивное развитие ожирения и связанного с ним
бессилия. Он хочет иметь детей, взывает к помощи лучших медиков Парижа
и Монпелье, отвечает на самые нескромные вопросы, требует от врачей по-
становки диагноза и лечениязз8.
Другие довольствуются лечением быстродействующим и прибегают к по-
рошку шпанской мухи или же к флагеляции. Розги (кнут) есть составляющая
повседневной жизни Старого режима. Считается естественным пороть детей,
учеников, слуг, и церковь одобряет бичевание как один из стимуляторов по-
каяния. Тот факт, что либертен нередко прибегает к розгам, не представля-
ет собой в этом контексте ничего необычного: каждый дом терпимости дол-
жен был иметь инструменты для упражнений подобного рода. В конце века
доктор Доппе публикует текст под названием «Внешние возбуждающие сред-
ства, или Трактат о кнуте и его воздействии на физическую сторону любви»
(1788); в это же время Мерсье де Компьень переводит с латыни трактат Ме-
бомиуса «О пользе бичевания в медицине и удовольствиях брака» (i795)- Так,
в конце века, сознательно антиклерикального, обе книги осуждают обычай
религиозного умертвления плоти и бичевания в качестве педагогического
наказания как скрытые и лицемерные способы доставить себе удовольствие,
но допускают в необходимых случаях использование кнута в любовных целях.
Оба автора рекомендуют соблюдать вначале умеренность и гигиену в интим-
ной жизни, но признают, что физическая конституция, болезни и возраст
могут сыграть злую шутку с влюбленными мужчинами. В таком случае кнут
(или розги) не должны игнорироваться из соображений ложной стыдливости.
Для доказательства своего тезиса авторы приводят множество примеров и
физиологических объяснений.
Побуждаемый заботой о деторождении и общественном благе, Доппе до-
полняет свой трактат «Рассуждением о лекарствах, способных возбудить
173

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть третья. Фигуры
страсть к любовным утехам». В нем описываются полезные микстуры, как,
например, декокт или отвар из подслащенного шалфея с добавлением неболь-
шого количества гвоздичного сиропа или же водки, смешанной с кровью
молодого петуха, корицей и кристаллами сахара; а также ванны для гениталь-
ных органов из чабреца, заваренного в красном вине, и мазь из меда, мускат-
ного масла, перца и мускуса, которой следует смазывать член. В общем переч-
не возбуждающих средств перечислялись достоинства камфары, майорана,
оригана и шалфея, гвоздики, горчицы, имбиря и женьшеня. Перечень этот
занимает на самом деле около двенадцати страниц, изобилует подробностя-
ми и советами по изготовлению лекарств. Реабилитация физической любви
в общественном мнении оправдывает умеренное использование возбужда-
ющих средств.
Однако либертинаж не исчерпывается этой простой логикой мужского
подвига и тех возбудителей, которые помогают его совершить. Соблазнитель
гордится тем, что он может продемонстрировать доказательства своей люб-
ви, однако в отдельных случаях он умеет извлечь выгоду также и из своей
несостоятельности. Литература того времени неистощима в описании самых
разнообразных расхождений, которые существуют между мужским желанием
и женским оргазмом, между наслаждением, воображением и анатомией чело-
веческого тела. Реальность эрекции и бессилия она предпочитает описывать
прикрываясь метафорой и переносит все неприличное на условный Восток
или в не менее условную сказочную страну, где пенис превращается в фаллос
в процессе самых невероятных метаморфоз.
В «Танзае и Неадарне, японской истории» (i734) Кребийон делает своего
молодого героя Танзая неспособным воспользоваться правом молодого мужа
очаровательнейшей из принцесс, причиной чему становится шумовка, появля-
ющаяся у него на месте детородного органа. Чары исчезают лишь после двой-
ной невольной неверности, которую совершают молодые супруги, открывая
физическую реальность любви с партнерами, которых они не любят.
Название романа Фужере де Монброна «Диван огненного цвета» («Canape
couleur de feu») (1741) обязано своему происхождению метаморфозе, которая
происходит с героем на канапе после того, как он не сумел удовлетворить одну
всемогущую фею. Она могла бы позабыть о его неверности, если бы при этом
над ним не свершились чары развязанного шнурка (иносказательное обозначе-
ние для слишком плотно застегнутой ширинки): «Рейтузы мои опустились
почти до каблуков, и я ощущал себя в положении не совершенно благородном;
и все же под воздействием неодолимых чар я готов был уже над ней потру-
диться, когда узкий шнурок, поддерживавший ее грудь, развязался и две ог-
ромных груди спустились ко мне ниже пояса. Это происшествие вывело меня
из-под воздействия чар, которые были дьявольским наваждением: при виде
столь чудовищного предмета наслаждения я перестал быть хозяином своего
тела». Гротескное и смешное остраняют непристойность этой сцены, в кото-
174

Глава X. Мужественность и принадлежность к мужскому полу
рой неразделенное желание описывается в столь фарсовой манере. Мужское
тело теряет свою силу в тот самый момент, когда женское тело теряет свою
привлекательность. За совершенную ошибку герой оказывается превращен-
ным в диван: «Ты будешь содрогаться от сотрясений, которые станут совер-
шаться на тебе, и не обретешь своего былого облика, пока не станешь ареной
того же самого прегрешения, которое совершил сам». Мужчине отводится
таким образом пассивная роль, отдающая его на произвол чужих желаний.
Далее в рассказе разворачивается список обладателей дивана и тех причуд,
которые на нем удовлетворялись, плоть до старого прокурора, неспособно-
го исполнить свою роль супруга. Именно он в конечном счете и освобожда-
ет героя, от имени которого ведется повествование. Последний исправляет
свои былые ошибки и может, наконец, жениться на той, которую любит.
В «Софе» Кребийона действие развивается сходным образом. Пустой и
незатейливый петиметр оказывается превращенным в софу и должен ожи-
дать, пока двое любовников-девственников на найдут на нем своего счастья.
В чреде пар, следующих в его рассказе друг за другом, выделяется светская
пара, нечуждая кодексу галантности. Светский человек оказывается неспособ-
ным удовлетворить свою случайную любовницу и пытается повернуть ситуа-
цию в ее пользу: «Если одна надежда на возможное наслаждение достаточна
для того, чтобы смутить любовника, судите о том, какое впечатление долж-
но произвести на него приближение этих счастливых моментов, которых он
так живо желал, насколько душа его должна чувствовать себя изнуренной
восторгами, которые тому предшествовали, и может ли неудача, в которой вы
меня вините, быть неприятнее для мыслящей женщины, чем хладнокровие,
на которое вы хотели бы, чтобы я был бездумно способен». Физиология же-
лания и его сексуального удовлетворения воспринимается теперь как «хлад-
нокровие», в то время как выражением истинной страсти считается бессилие.
Отсутствие желания таким образом предстает как обычное состояние пети-
метра, а его равнодушие есть лишь повод для его любовниц покапризничать.
Ту же схему воспроизводит Антуан Брэ в романе «*****, болтливая исто-
рия» («Le *****, histoire bavarde») (1749)' Уже самим названием побуждая чи-
тателя пытаться расшифровать то, что скрывается за звездочками. Речь на
самом деле идет о биде, которое в это время стало появляться в туалетных
комнатах и стало приметой роскоши и либертинажа. Молодой человек в са-
мый неподходящий момент оказывается превращенным в биде, а его мужское
достоинство — в мочалку. Обратное превращение совершается в два этапа:
сначала биде станет человеческим телом, правда кастрированным, и лишь
затем «сухая пористая материя» вновь приобретет форму фаллоса, возвратив
телу изначальную цельность.
Ив Ситон посвятил интересное исследование этим сценам проявления
мужской слабостиззэ. Он выделяет среди них ритуалы инициации, когда герой
должен выказать бессилие, чтобы обрести право на сексуальность и брак, и,
175

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть третья. Фигуры
с другой стороны, демонстрацию индифферентности светским человеком,
который пользуется неудовлетворенностью своей любовницы, чтобы тем
вернее утвердить свое господство. Обусловленное обстоятельствами в первом
случае и будучи продуктом условностей во втором, бессилие переходит, как
отмечает Ив Ситон, из области невроза в область перверсий, от индивидуаль-
ной недостаточности к социальной разнузданности. Молодые супруги мечта-
ют о слиянии своих желаний и тел. Либертены же знают, что женское и муж-
ское тела несовместимы и что иллюзия составляет неотъемлемую часть
всякого желания. Молодой супруг верит в свою мужественность, он хочет
доказать ее на деле, в то время как либертен понимает, что это сексуальное
всемогущество есть не более чем обман, род театрализации, результат соци-
ального дискурса.
Опыт бессилия может спровоцировать два противоположных типа пове-
дения. Либо он толкает на агрессивный либертинаж, обращающий собствен-
ный изъян в отчуждение другого, либо на либертинаж гедониста, который
подменяет воображаемую мужскую силу фактом принадлежности к мужскому
полу, придавая последнему факту особую значимость. Агрессивный либерти-
наж доводит до своих крайних пределов маркиз де Сад, в творчестве которо-
го этот тип либертинажа становится одновременно саморазоблачением и
самоотрицанием. Сексуальный гигант, каким явлен герцог, и почти что им-
потент Дюрсе — задуманные, по всей видимости, как персонажи-антагонисты
в «Ста двадцати днях Содома», — в конце концов смешиваются с другими раз-
вратниками Сада. И гиперсексуальность, и бессилие оказываются двумя
аспектами одного и того же явления: мужская суть начинает сводиться к при-
надлежности мужскому полу и обладанию членом, а сексуальность — к поло-
вому акту. Гедонистский либертинаж, напротив, исходит из разнообразия
чувственных отношений между людьми. Он достигает своего расцвета в осо-
бенности у подростков и авантюристов, которые не самоотождествляются с
социальным имиджем мужчины.
Художественная литература дает существенный импульс фантазмам эпохи.
Керубино, Фоблас, а также герой романа «Дитя борделя», родоначальник
персонажей подобного типа, — все они являются воплощением пылкой и
полиморфной чувственности, спонтанного либертинажа, остающегося за
рамками традиционной модели мужчины. И крестник графини Альмавива в
«Севильском цирюльнике» Бомарше, и герой романа Луве де Кувре, и «дитя
борделя» находятся на пороге взрослой сексуальности. Они еще достаточно
юны, чтобы позволить себе переодеться в девушек и воспользоваться возмож-
ностями своего межеумочного состояния. Их женский костюм не является
аллюзией на их сексуальную ориентацию, но пародирует социальное распре-
деление ролей между полами. Керубино охвачен чувством, которым не может
совладать и которое одухотворяет всю природу вокруг. Он признается Сюзан-
не, горничной графини: «Потребность говорить кому-нибудь я вас люблю ста-
176

Глава X. Мужественность и принадлежность к мужскому полу
ло для меня так велико, что я произношу эти слова один-одинешенек, гуляя в
парке и адресуя их твоей госпоже, тебе, деревьям, облакам, ветру, который
их уносит вместе с теми словами, что я еще не произнес». В словосочетании
один-одинешенек можно было бы услышать признание онаниста, однако любов-
ный порыв разрушает логику индивидуализма, он приобретает очертания
либертинажа, лишенного чувства собственности и своей эксклюзивности,
когда человеческие тела существуют в ритмах растений и космоса, подобно
тому как это происходит в материалистической версии «Сна Д'Аламбера»
Дидро. Керубино не останавливают ни социальные различия, ни соображе-
ния возраста: он легко влюбляется в камеристку Сюзанну и в графиню Рози-
ну, совсем еще юную Фаншетту и старую Марселину. Он ничего не знает о
правилах моногамии. Он не испытывает угрызений совести, позволив Сюзан-
не, решившей примерить на нем свои платья, переодеть себя, а затем появ-
ляется в таком виде среди поселянок. Будучи символически помещен между
женихом, готовым дать обет верности, и графом Альмавивой, который
утверждает, что обладает всеми красивыми женщинами мира, он воплощает
силу желания, которое не знает ни остановки, ни предела.
Кавалер Фоблас постарше, и он на деле осуществляет то, о чем Керубино
только мечтал. Но так же, как и Керубино, он выказывает полную беспечность
в отношении социальных последствий собственных поступков. Его переоде-
вают в женщину для бала в Опере, и он оказывается заложником этого пе-
реодевания, придуманного женщинами, но вместе с тем оно позволяет ему
обойти запреты и избежать ревности. Его воспитание чувств обретает вид бе-
зостановочной скачки по столице и бесконечную смену масок. Это не разврат-
ник, который переодевается, чтобы тем вернее утвердить свое царственное
«я», это молодой человек, неспособный отказаться ни от одного соблазна и
тем самым постоянно вовлекаемый во всевозможные авантюры. Его переоде-
вание осложняется переодеванием его наставницы, появляющейся в мужском
наряде. Традиционные роли полностью опрокинуты, и аристократический
либертинаж перерастает в революционный лозунг. Финал «Женитьбы Фига-
ро» в тени каштанов, под которыми от героев остаются одни лишь их тела и
их либидо; костюмированный бал, открывающий «Историю любовных по-
хождений Фобласа», и вся та комедия нравов и положений, что разыгрыва-
ется в романе, напоминают Старому режиму о принципах равенства, а элити-
стскому либертинажу — об анархии желания. Будучи оба современниками
Французской революции, Луве и Бомарше показывают несостоятельность
этого типа мужского поведения и состояния (masculinite), который делает вид,
что насмехается над мужественностью (virilite). В третьей пьесе трилогии
Бомарше «Преступная мать» зрителю сообщается о смерти Керубино одно-
временно с историей совершенной им ошибки и испытанного чувства вины.
Паж графа, крестник его супруги, так и не дорос до состояния взрослого муж-
чины и до времени принятия на себя ответственности за собственные дела.
177

Мишкль Делон. Искусство жить либертена. Часть третья. Фигуры
Что касается героя Луве, то он расплачивается потерей разума за рассеяние
любовных связей, их обилие, а также за свое безразличие к требованиям об-
щества.
Роман «Дитя борделя» VIII года революционного летоисчисления анони-
мен. Его часто приписывали Пиго-Лебрену. Автор позволяет своему герою
избежать смерти, которая настигает Керубино, и безумия, в которое погружа-
ется Фоблас; действие романа лишено какой-либо конкретной исторической
привязки, а бордель становится не столько местом экономического отчужде-
ния любви, сколько уголком утопической свободы, где не действуют ограни-
чения социума. Герой, который на самом деле уже не ребенок, переодевает-
ся в женщину не для того, чтобы смущать свою подругу, а, наоборот, помогать
ей продавать свое тело за деньги. Его самого обстоятельства не вынуждают
заниматься проституцией, однако, переодетый в женское платье, он неожи-
данно осчастливливает мужчину, который, кажется, до того не осознавал
пассивного характера своих желаний, а также молодую женщину, которая
считала себя безразличной к удовольствиям гетеросексуального характера.
В искрометном повествовании под сомнение ставятся ограничения и анахро-
низмы, которыми грешит сама категория пола. В уже принявшей Граждан-
ский кодекс Франции эпохи Консульства, пестрящей униформами и вскоре
оказавшейся в жестком корсете новой морали, предписывающей мужчинам
быть солдатами и отцами семейства, ребенок из борделя напоминает о фан-
тазме мужского пола (masculinite), движения которого еще не сковывает уни-
форма мужественности (virilite).
В этом смысле авантюрист остается до самой смерти подростком, и его
дела на любовном фронте не определяются эксклюзивным пониманием муже-
ственности. Читая мемуары двух классиков либертинажа, маршала де Рише-
лье и Казановы, современный читатель с удивлением обнаруживает приклю-
чения, которые он охарактеризовал бы как гомосексуальные. Однако Стефан
Цвейг, посвятивший знаменитому венецианцу биографическое эссе, в кото-
ром он называет его homo eroticus, замечает: «...типичная примета мужествен-
ности подобного эротизма: как бы буйно и неутомимо ни циркулировала в
венах кровь, никогда его (Казановы) мужское естество не переходит грани-
цы, предначертанные природой». Инстинкт Казановы внезапно заставляет
его остановиться на самой грани. Он испытывает отвращение от прикосно-
вения кастрата и палками прогоняет от себя гермафродита; с поразительной
последовательностью все извращения и перверсии остаются у него уделом
исключительно представительниц женского пола»34°. Заблуждение Цвейга
объясняется тем, что он использовал редакцию «Истории моей жизни», под-
слащенную и отцензурированную издателем XIX в.
Описывая гетеросексуальные опыты маршала де Ришелье, недавний его
биограф упоминает в приложении то, что сам он называет «маргинальны-
ми заблуждениями», быстро забытыми с наступлением зрелого возраста:
178

Глава X. Мужественность и принадлежность к мужскому полу
«Герцог де Ришелье слишком любил женщин, чтобы к нему можно было при-
менить эпитеты педераста и тем более гомосексуалиста, неправдоподобные
уже a priori»**1. Термином a priori покрывается либо гомосексуальная, либо ге-
теросексуальная сущность индивидуумов. Однако свобода нравов и фанта-
зии XVIII в. были иного рода.
В «Доподлинной истории частной жизни маршала де Ришелье», напротив,
описываются любовные похождения персонажа, изобилующие опытом само-
го разного рода. «Количество любовниц, которых он имел в период с 1715 т*
по 1725 г-> когда его назначили чрезвычайным послом в Венеции, огромно.
<...> Его пристрастие к женщинам не исключало у него других пристрастий,
осуждать которые имеет все основания женский пол; во всяком случае мадам
де Шароле, у которой был молодой и очень красивый швейцар, не раз упре-
кала маршала в том, что он чересчур заглядывался на него». Это пристрастие
к мужчинам более всего давало себя знать в армии. Так, например, описыва-
ется его пребывание в гарнизоне Байонны: «У герцога был сердечный друг,
и эта сердечность простиралась весьма далеко, ибо, как уже было сказано,
одни пристрастия не исключали у него других; итак, у него, как я уже сказал,
был друг, полковник другого полка по имени Дю Сайан». Историю эту вовсе
не следует списывать на свойства меридионального климата. Подобная же
история произошла в гарнизоне города Кале. И носила там даже публичный,
коллективный и провокативный характер. «Герцог имел в своем полку офи-
цера по имени Лабулардери, которого очень любил; это был веселый либер-
тен, отменно гостеприимный, умеющий, как и герцог, выказывать самые раз-
нообразные пристрастия; он был весьма смазлив, и герцог оказывал ему такие
знаки внимания, которые стали казаться подозрительными. Этот человек,
гордый дружбой своего полководца, позволял себе всяческие излишества»342.
Накануне Великого поста Лабулардери, «о котором, как и о Цезаре, можно
было сказать, что он был мужем множества женщин и женой более чем одного
мужчины», предложил своим товарищам устроить «публичную оргию, весьма
необычную»: создав, содомируя друг друга на оружейной площади вокруг увен-
чанного распятием обелиска, круг. Предложение это было с восторгом при-
нято: «Все участники исполнили известную застольную песню из оперы Кино:
"Восхитительная цепь / Будет в вечности звенеть"»*. То, что по нашей склон-
ности к этикеткам мы называем ныне бисексуальностью, было делом, широко
распространенным в полку герцога де Ришелье.
Но и Казанова не отказывал себе в удовольствиях подобного рода. В сво-
их мемуарах он практиковал род автоцензуры, которую довершил Жан Ла-
форг. Именно ему издательский дом Брокгауза поручил впоследствии подго-
товить рукопись «в приличном для печати виде». Однако в самих мемуарах
* В оригинале: «Une chaine si belle / Devrait etre eternelle». Игра слов: имеется в виду цепь (круг), кото-
рую участники оргии образуют вокруг обелиска, но также и «брачные цепи», которые становятся
здесь мишенью насмешки. (Примеч. пер. — Е.Д.)
179

Мишкль Делон. Искусство жить либертена. Часть третья. Фигуры
присутствует множество сцен, где грань между полами остается все же неяс-
ной. Не достигнув еще и 20 лет, юный авантюрист встречает в трактире ита-
льянского города Анкона труппу оперных певцов, и среди них — двух краси-
вых мальчиков. Один — «настоящий профессиональный Гитон»*. «Это не
редкость в Италии, склонной к разного рода причудам, где нетерпимость в
этой области не отличается ни чрезмерностью, как в Англии, ни ожесточен-
ностью, как в Испании». Он целует взасос Казанову, однако последний умал-
чивает о том, что произошло далее. Второй, Беллино, «красив, как божий
день», скорее всего, он — кастрат, воспламенивший Казанову, но может быть
и переодетая молоденькая девушка, чего будущему обольстителю хотелось
еще больше. Беллино открывает Казанове правду о его собственных желани-
ях: «Вы влюблены в меня, независимо от того, девочка я или мальчик». И тут
же исчезает. Ловкий казуист, Казанова пытается найти выход из положения:
«Мне кажется, что будет меньше зла, если мы на природу спишем грех, кото-
рый философией может быть расценен лишь как глупая и не имеющая послед-
ствий игра, чем если будем действовать так, что болезнь духа, которую разум
расценивает как преходящую, сделаем неизлечимой»3^. Таким образом, разум
советует Казанове попробовать свой шанс с Беллино, что, собственно, и про-
исходит на деле. При этом комплекс мужественности не пострадал: Беллино
на самом деле зовут Терезой.
Год спустя атмосфера Востока помогает Казанове сделать решительный
шаг. Он становится предметом домогательств своего хозяина в Константино-
поле. Сначала Казанова отказывается, но несколько недель спустя соглашает-
ся стать участником спектакля особого рода. Мужчины устраиваются в каби-
нете, окна которого выходят на бассейн, в котором резвятся три роскошные
женщины. «Я был вынужден удовлетвориться предметом, который имел под
рукой, чтобы погасить жар, возбужденный во мне тремя сиренами, которых
мы созерцали то в воде, то снаружи»344. Возникает вопрос: было ли купание
сирен игрой или нет? Казанове импонирует идея женщин-«сообщниц», чье
присутствие превращает охватывающее мужчин смятение в «безумную игру»:
«Мне хотелось думать, что так оно и было, и я испытывал от этого еще боль-
шее удовольствие, Измаил же торжествовал от того, что призван был заме-
нить находящийся на расстоянии и потому для меня недоступный объект же-
лания. Мне пришлось даже пойти на то, чтобы он меня удовлетворил. Было
бы не очень любезно с моей стороны, если бы я тому противился, и к тому
же отдавало бы неблагодарностью, на которую я не способен от природы».
Разум и вежливость подсказывают терпимость, которая к тому же доставля-
ет удовольствие; и все же мемуарист очерчивает его границы: «Это было един-
ственное удовольствие подобного рода, которое я имел в Константинополе,
* Имя мальчика-любовника в «Сатириконе» Петрония; в XVIII в. стало употребляться во француз-
ском языке для обозначения молодого гетеросексуала, находящегося на содержании; но вместе с
тем и как синоним привлекательного эфеба. (Примеч. пер. — Е.Д.)
180

Глава X. Мужественность и принадлежность к мужскому полу
где воображение занимало в моей жизни больше места, чем реальность». Если
либертинаж и есть игра с общественными нормами, результат смены перспек-
тив и театрального мизансценирования, то Казанова остается, даже и в этом
отступлении, самим собой.
Двадцать лет спустя, на этот раз в Санкт-Петербурге, он знакомится с дву-
мя братьями Луниными, «в то время лейтенантами, а сегодня генералами».
Младший был блондин, «хорошенький, как девица». Презирая предрассудки,
он вбивает себе в голову обольстить Казанову, склонного полагать, что речь
идет, как это уже однажды было, о девушке, переодетой в мужской наряд.
Однако на этот раз сомнений нет, как и нет поблизости женщины, которая
бы согласилась играть роль посредницы. Впрочем, есть другая женщина, сама
желающая вступить в игру. Но обольститель не видит никого, кроме офице-
ра. «Не будучи равнодушным, я не считал необходимым притворяться в рав-
нодушии. Я сказал девице, что она не имела никакого права вмешиваться в
наши дела. Последнее Лунин воспринял как род объяснения в его пользу <...>.
Мы одарили друг друга, молодой русский и я, свидетельствами самой нежной
дружбы и поклялись, что она будет вечной»з45. Позже новые друзья спокой-
но наблюдают за оргией, где ревнивица с досады отдается сразу четверым
мужчинам.
Среди материалов, использованных Казановой для написания своих мемуа-
ров, Мари-Франсуаз Л юна обнаружила по меньшей мере три записи, которые
позволяют предположить, что опыты этого рода у Казановы обусловливались
не только турецким или русским экзотическим контекстом. Эти лаконичные
записи не были использованы в «Истории моей жизни»: «Моя любовь к гер-
мафродиту герцога д'Эльбефа», «Педерастические игры с * в Дюнкерке», «Пе-
дерастия с Базеном и его сестрами»з46. Речь здесь идет не о том, чтобы путать
исключение с правилом, а о том, чтобы понять, насколько либертинаж это-
го времени подпитывается капризами, а принадлежность к мужскому полу
(masculinite) не укладывается в прокрустово ложе мужественности (virilite), как
она будет понята в XIX в.

Глава XI
ЖЕНСКИЙ ЛИБЕРТИНАЖ
Маркиза де Мертей, возможно, наиболее поразительная фигура жен-
ского либертинажа. Она редко оставляет безразличными читателей
и читательниц «Опасных связей». При самом появлении романа она
привела в негодование госпожу Риккобони, которой Лакло не преминул по-
слать свое произведение, и стала тем самым главным предметом эпистоляр-
ной дискуссии, противопоставившей уже известную романистку и ее молодо-
го собрата по перу, также мечтавшего стать знаменитым. В своей первой
записке госпожа Риккобони осуждает изображение греха и отвергает возмож-
ность нравственной пользы, которую будто бы могут принести подобные
изображения: «Нет никакой необходимости опасаться характеров, которые
просто не могут существовать, и я хотела бы, чтобы господин Лакло никогда
не украшал порок той привлекательностью, какой он наделил мадам де Мер-
тей». В следующем письме она развивает свой тезис: «Как женщина, сударь, как
француженка, как патриотка, пекущаяся со всем рвением о чести своей нации,
я почувствовала свое сердце оскорбленным характером мадам де Мертей»347.
Нужно сказать, что Франция, как и Англия, переживает в это время кри-
зис из-за войны за независимость Америки. Чтобы оправдаться, Лакло дока-
зывает существование людей, подобных маркизе, которые являются в мень-
шей степени частным порождением французского общества, но скорее —
общей типологии характеров. Он отстаивает право романиста изображать зло
и считает себя в этом смысле наследником Мольера, создателя Тартюфа. Он
пытается также более равномерно распределить нравственное осуждение
между Мертей и Вальмоном, поскольку порок в его романе олицетворен в
них обоих — представителе мужского рода и женского, — и напоминает, что
госпожа де Розмонд, как и госпожа де Турвель, представляют, напротив,
пример женщин добродетельных и любезных. Тем самым он отводит от себя
упрек в том, что будто бы выступил в своем романе против женского пола
как такового.
Столетие спустя в своих заметках об «Опасных связях» Бодлер подхватывает
сравнение романа с комедией Мольера и восторгается обоими персонажами,
и Мертей, и Турвель. «Мертей — Тартюф женского рода, тартюф XVIII века. На
голову выше Вальмона и постоянно это доказывает». Комментируя 20-е пись-
мо, он еще раз подчеркивает превосходство де Мертей, «у которой все чело-
веческое словно подверглось обжигу». Но и образ президентши вызывает у
182

Глава XI. Женский либертинаж
него не меньшую похвалу: «характер простой, грандиозный, трогательный»,
«восхитительное создание». И поскольку его точка зрения не есть точка зре-
ния моралиста, он может допустить взаимодополняемость обоих характеров:
президентши, своего рода «трогательной Евы», и Мертей, «Евы сатанинской».
В наше время существует две противоположных партии: историков лите-
ратуры, утверждающих, что функция маркизы в романе сводится к созданию
безнравственного фона как точки отсчета от противного для других персона-
жей; другие же — в основном это романистки — более или менее отождеств-
ляют себя с Мертей. Так, Доминик Ори в статье 1951 г. утверждала сходство
Мертей и Турвель, видя в искренности длинных писем маркизы Вальмону
свидетельство страсти, которую она якобы к нему питала. Рене Этьембль в
третьем томе истории литературы, опубликованной в серии «Плеяды», воз-
ражает ей, приводя признание самого Лакло в том, что он сделал свою геро-
иню «женщиной с живыми реакциями и сердцем, неспособным любить» 348.
«Сердце, глухое к любви» — таково также прочтение Жаном Фабром образа
маркизы: «Рано и очень глубоко раненная первым и роковым опытом того,
что трудно было бы назвать соблюдением приличия и еще менее любовью,
свое отвращение и жажду мщения она прячет под маской поиска наслажде-
ний, который выдает за нечто, призванное прославить ее пол, стать возмез-
дием за все причиненные ему унижения. Свой реванш она пытается взять,
используя орудие собственного унижения — нравственный либертинаж, кото-
рый рассматривает женщину как предмет насмешки и удовольствия»349. Роль
мстительницы, как считает Фабр, позволяет ей скрыть досаду незадачливой
возлюбленной, в то время как привилегия принадлежности к аристократичес-
кому роду исключает всякое подозрение в феминизме.
Лоран Версини пытается осмыслить персонаж, исходя из традиционной
типологии: Мертей — молодая вдова, кокетка, злостная манипуляторша350. Это
светская женщина, наделенная умом, но также и темпераментом, которая
прибегает к услугам «крепких партнеров какой-нибудь леди Чатерлей», мани-
пуляторша, берущая на себя функции драматурга или романиста. Термин «ин-
трига», столь часто употребляемый в отношении действий маркизы де Мер-
тей, может отсылать к нравственному осуждению, но также и к эстетическому
описанию. «Интриги» Мертей, направленные на то, чтобы подтолкнуть юную
Сесиль в объятия Дансени и Вальмона или же чтобы разлучить последнего с
президентшей, составляют изрядную часть общей «интриги» романа. Но
именно на этом и заканчивается отождествление романиста со своей герои-
ней, и «Опасные связи» повествуют о крахе, поражении той, которая хотела
стать выше любого естественного чувства и которая в итоге оказывается во
власти ревности и мести, приводящих ее к непредсказуемым последствиям.
Не будучи провозвестницей будущей женской эмансипации, маркиза олицет-
воряет в романе 1782 г. образ действия и тактику, которая в наши дни уже
начинает терять свою актуальность.
183

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть третья. Фигуры
Иногда Сесиль, Мертей и Турвель рассматривали как три женских типа,
чьи действия подчиняются соответственно чувству, разуму и сердцу. Госпо-
жа де Розмонд, де Мертей и де Турвель воплощают собой также три эпохи
женской чувствительности: аристократического бунта мадам де Ламбер, ко-
торая на заре XVIII в. требует уважения к женщине; светски эмансипирован-
ного либератинажа середины века в духе Кребийона и, наконец, героизма
сердца, который благодаря Руссо и его последователям, еще не называющим
себя романтиками, входит в моду в конце века. Нежная дружба между ста-
рой мадам де Розмонд, чуткой и всепрощающей, и ее молодой, неопытной
и слишком чувствительной подругой означает покачивание исторического
маятника, который отбрасывает маркизу де Мертей как уже пройденный
этап истории.
И тем не менее именно маркиза, казалось бы занятая исключительно со-
бой, вызывает если не сочувствие современных женщин, то во всяком случае
их страстный интерес, в особенности некоторых романисток, попытавших-
ся вступить с ней в диалог. «Опасная связь. Письма из Гааги» нидерландской
писательницы Геллы С. Гаасе, изданные в 1976 г. и переведенные на француз-
ский язык двадцатью годами позже, представляют собой эпистолярный диа-
лог между маркизой де Мертей, нашедшей прибежище в Голландии, и писа-
тельницей XX в. «Зима красоты» Кристианы Барош датирована 1987 г. В ее
основе — две соотносящиеся между собой истории, одна из которых проис-
ходит в XVIII в., а другая в конце XX в.^1 Гелла Гаасе и Кристиана Барош
придумывают продолжение приключений маркизы, сосредоточившись, и та
и другая, на Голландии как конечной цели беглянки и на голландском эпизо-
де как основе для дальнейшего развития действия. Они в меньшей степени
рассматривают эту страну как центр торговли нового типа и убежище для всех
находящихся вне закона европейцев, чем как родину трудолюбивой и торже-
ствующей буржуазии. И тем самым транспонируют на голландскую почву кон-
траст, который сначала Бодлер, а затем Роже Вайан увидели между старой
аристократией, представленной Вальмоном, и новым служилым дворян-
ством, к которому относится президентша де Турвель. Обе романистки до-
пускают искажения, впрочем весьма продуктивные: будто бы маркиза есть
представительница этого нового класса, к которому она должна вернуться
после смерти мужа и затем Вальмона, чтобы начать новую жизнь, занявшись
интеллектуальным трудом и коммерцией. Гелла С. Гаасе в конце своего ро-
мана заставляет маркизу вновь отправиться в Англию, где она сможет стать
настоящей героиней приключенческого романа. Что касается Кристианы
Барош, то она изображает Изабель, как теперь зовут де Мертей, на пути в
Новый Свет, куда она бежит из Европы, где революционная французская
армия сметает с лица земли Старый режим, так и не сумевший придумать
новое общество, о котором мечтает героиня. Оба художественных произве-
дения фиксируют противоречие, которое современной женщине представ-
184

Глава XI. Женский либертинаж
ляется весьма сомнительным, — между высокомерным и презрительным сно-
бизмом де Мертей и ее в высшей степени феминистским сознанием.
Действительно, нам трудно избежать здесь этого анахронизма. Ведь если
слово феминизм и появляется лишь в первой половине XIX в., то дебаты, при-
чем весьма воинственные, о социальном и политическом статусе женщины
разгораются уже в конце XVIII в. О том, как роман Лакло поддавался феми-
нистской интерпретации, можно говорить очень долго. Большинство иссле-
дований подобного типа прослеживают связь романа, показывающего разру-
шительные последствия отсутствия женского образования, с теоретическими
трактатами Лакло о воспитании, которое необходимо женщине352. В этом
смысле «Опасные связи» вписываются в контекст «Новой Элоизы» и размыш-
лений Руссо о воспитании, которые мы находим и в «Речи о происхождении
неравенства», и в «Эмиле». Однако то, как ведут себя герои художественных
произведений, и то, что автор предлагает в своих теоретических трактатах, —
далеко не одно и то же. Необходимо различать частную несправедливость,
совершаемую в отношении женщин, — и то юридическое отчуждение, жерт-
вой которого они оказываются в обществе; требование женщиной радикаль-
ного изменения своего статуса — и солидарность женщин, которая индивиду-
альную, обреченную на неуспех борьбу превращает в совместную борьбу за
общее дело. Если осознание несправедливости и протест против нее отчет-
ливо выражены уже в первом письме маркизы де Мертей, которая, как она ут-
верждает, желает «отомстить за свой пол», то именно в дружбе, которую ма-
дам де Розмунд испытывает к президентше, выражается солидарность между
женщинами, подобная той, что связывает в «Женитьбе Фигаро» графиню и ее
горничную Сюзанну. Расхождений в позициях трех женщин не намного боль-
ше, чем у самого Лакло в трех его трактатах, где он колеблется между револю-
ционным радикализмом и реформистской осторожностью. Размышление о
феминизме романа не должно поэтому ограничиваться изучением отдельных
его персонажей, здесь важнее дискурсивная стратегия текста в целом.
К тому же характерной чертой эпохи было то, что в результате социаль-
ного кризиса с особой остротой был поднят женский вопрос. Не случайно в
литературных текстах именно женщины произносили исполненные горяче-
го порыва речи, выдвигая требования женской эмансипации. За год до «Опас-
ных связей» появляется пьеса (поставленная, правда, лишь два года спустя
после публикации романа), в которой автор (Бомарше) вкладывает в уста
своей героини Марселины обличительный монолог против мужчин, исчезнув-
ший из пьесы, правда, после первых же представлений: «Неблагодарные муж-
чины, вы, кто бесчестит презрением игрушки ваших же страстей, ваши соб-
ственные жертвы! Это вас нужно наказывать за ошибки нашей юности; вас и
ваших судей, самодовольно уверенных в том, что имеют право нас судить, и
которые своей порочной халатностью лишают нас всех честных способов
существования. <...> В более благородном обществе женщины имеют от вас
185

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть третья. Фигуры
лишь знаки смехотворного уважения; обманутые внешним почтением, они на
деле пребывают в абсолютном рабстве; как к малым детям относитесь вы к
нам, как только речь заходит о нашем состоянии; и караете нас, как больших,
когда дело касается наших ошибок!»353
Персонаж квазикомедийный неожиданно обретает здесь величие и пафос,
что почти превращает комедию в драму, а плебейские требования Фигаро
объединяются тем самым с феминистскими требованиями той, которая ока-
залась его матерью.
Через год после появления «Опасных связей» другой автор, Луазель де
Треогат, вводит в свой роман «Долбрез, или Герой времени, приведенный к
истине чувством и разумом» (1783) воображаемую филиппику светской жен-
щины, выступающей против несправедливостей, совершаемых в отношении
представительниц ее пола. Один из героев романа говорит: «Если бы одна из
этих женщин, привлеченная на суд разума, захотела выступить в защиту себе
подобных, она могла бы столь же пылко выступить и против представителей
нашего пола, сказав: "Несправедливые мужчины! Вы, кто присваивает себе
право бесчестить нас после того, как вы же нас и соблазнили; — когда, по
единодушному и жестокому соглашению, существующему между вами, исходя
из права сильного и без какой-либо иной причины, кроме как ваше собствен-
ное настойчивое желание, вы наказываете нас за слабости и пороки, на ко-
торые сами же нас и толкаете, — подумайте хоть однажды, насколько велика
ваша вина!"»з54 Бурная речь продолжается на пяти страницах, причем она не
может быть приписана ни одной героине романа, но является скорее выра-
жением коллективного сознания.
Спустя еще несколько лет либертинка маркиза Б***, персонаж романа
Луве де Кувре, переодевшись в мужской костюм, вместе с Фобласом ведет
свою интригу, не задумываясь скрещивает шпаги с петиметром и обнаружи-
вает поразительную трезвость в понимании его образа жизни. В его либерти-
наже она видит «беспокойный дух, страстную душу», отдающуюся во власть
заблуждений и не имеющую другого стимула для существования, кроме как
распутство и нравственную беспорядочность, которую почему-то называют
общественным порядком355.
Мы должны еще раз перечитать удивительное 8 i-е письмо де Мертей, уви-
дев в нем нечто большее, чем приватный эпизод из жизни маркизы. Мертей
выказывает в нем высокомерное презрение по отношению к другим женщи-
нам, которые позволяют случаю и привычке руководить их поступками. Од-
нако, чтобы обозначить ту разницу, которая существует между подобными
женщинами и ею, она использует язык наблюдения, опыта и рациональности,
который есть язык Просвещения, обличающий метафизику, предрассудки и
светский жаргон во имя физики и объективного знания. И, с другой сторо-
ны, она использует язык всех тех, кто был обделен при рождении, тех Фига-
ро Старого режима, что противопоставляли случайности фортуны заслугу
186

Глава XI. Женский либертинаж
собственного труда. От языка Просвещения идет и ее стремление к наблюде-
нию и размышлению, ее плодотворное любопытство. Когда Лакло исправляет
«размышлять и думать» («mediter et reflechir») на «наблюдать и думать»
(«observer et reflechir»)356, он тем самым переходит от классической ритори-
ки к экспериментальному и эмпирическому действу. Слово «труд», которое
дважды встречается на одной и той же странице, и его производные заим-
ствованы на самом деле из языка буржуазии и плебейства, выступающих
теперь со своими требованиями: «Столь же тщательно, но с большим тру-
дом училась я подавлять проявления неожиданной радости»; «Эта работа
над собой заставила меня внимательно следить за выражением лиц и харак-
тером физиономий»357.
Работа над собой, которая была характерна для Контрреформации и эпо-
хи Нового времени358, обретает под пером Мертей совершенно новое значе-
ние, даже если сходное словоупотребление мы найдем в письме 125-м Валь-
мона, где он описывает усилия, которые прилагает, чтобы не влюбиться в
президентшу: «...мысль о ней не покидала меня более, и мне пришлось сделать
над собой усилие воли (дословно: поработать над собой. — Е.Д.), чтобы от-
влечься». Мертей же противопоставляет конформизм виконта и его легкость
в обращении труду и собственным заслугам: «Что совершили вы такого, чего
бы я тысячу раз не превзошла? Вы соблазнили и даже погубили множество
женщин. Но трудно доставалась ли вам победа? Где заслуга, что целиком и
полностью принадлежит вам? Красивая внешность, чистый результат случая,
изящные манеры, которые почти всегда приобретаешь опытом, несомненный
ум, но который, в случае нужды, можно подменить краснобайством (дослов-
но: светским жаргоном. — Е.Д.), весьма похвальная дерзость, но ей вы, воз-
можно, обязаны легкости, с которой одержали свои первые успехи»3^.
«Что сделали вы, чтобы обладать столькими благами?» — спрашивает Фи-
гаро в своей знаменитой тираде, имевшей для Бомарше явно автобиографи-
ческий характер; и сам отвечает с горечью: «Вы дали себе труд родиться,
более ничего» (акт V, сцена з)- Используя возможности театрального моно-
лога, Фигаро, адресуя речь графу Альмавиве, не обращается к нему непосред-
ственно. Маркиза де Мертей пишет свое (8i-е) письмо как монолог, предна-
значенный для Вальмона, только он не способен ее услышать.
Подобная трезвость ума оказывается взрывоопасна, как это показывают
истории обольщения шевалье Дансени и Превана. Письмо io-е повествует о
«похищении» шевалье, которого привозят в маленький домик, орудие и ин-
струмент мужской свободы и непостоянства, превращенный здесь в простран-
ство, где царит женщина. Вручение ключа счастливому любовнику имеет
здесь цель предотвратить его раздумья о возможности появления других сча-
стливцев: «Этим ловким ходом я предупредила размышления, на которые
могло навести его то подозрительное обстоятельство, что у меня имеется
маленький домик». Настоящая хозяйка приюта любви заставляет тем самым
187

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть третья. Фигуры
шевалье думать, что хозяин здесь — он. «...Я забавлялась тем, что превраща-
ла его в султана среди сераля, поочередно изображая самых различных ода-
лисок. Неистощимые его ласки (дословно: знаки почтения. — Е.Д.) расточа-
лись всегда одной и той же женщине, но всякий раз новой любовнице».
Верность и непостоянство тем самым меняются местами: та, у кого множество
любовников, заставляет шевалье поверить в то, что сам он — любовник огром-
ного количества женщин.
Необходим перелом, произошедший в сознании Вальмона, чтобы марки-
за внесла уточнения в использование восточной метафоры. «Иногда у меня
появлялись притязания на то, чтобы заменить собою целый сераль, но я ни-
когда не соглашалась быть всего лишь одной из его одалисок» (письмо 127).
Она отказывается стать вновь одной из штатных любовниц Вальмона, «ожи-
дая в качестве покорной рабы своей очереди на благосклонную милость Ва-
шего Величества». Три месяца спустя она глумится над Вальмоном по поводу
его любви к президентше, доказывая, что эта любовь подобна той, «какую
султан может питать к любимой султанше, что не мешает ему порой предпо-
честь обыкновенную одалиску» (письмо 141-е). Она претендует на то, что
владеет разнообразием, свободой выбора, и тот факт, что она является обла-
дательницей маленького домика, придает ей статус султана.
Несколько лет спустя герой романа мадам*де Сталь «Коринна, или Италия»
(1807), человек северного темперамента, неприятно пораженный свободой,
которой пользуются итальянские женщины, объяснит эту инверсию ролей:
«Здесь [т.е. в Италии] можно сказать, что женщины играют роль султана, а
мужчины — сераля»з6°. Ироническое переосмысление восточной метафоры,
низводящее мужчину до его сексуальной функции, превращается здесь в ра-
дикальное опровержение мужской гегемонии. Как и в «Персидских письмах»
Монтескье, критика рабства, имеющего место в серале, использует полити-
ческую лексику, а критика абсолютизма осуществляется посредством лекси-
ки экзотической окраски.
Обольщение Превана тем более характерно, что сам он воплощает, в такой
же мере и даже еще более, чем Вальмон, систему угнетения женщин. В деле
трех неразлучниц Преван разрушает всяческую солидарность между женщи-
нами и сплачивает гнусное пособничество мужчин. Готовящаяся тройная ду-
эль оборачивается в итоге веселым завтраком, благодаря которому агрессив-
ность любовников направляется на «неверных любовниц» (письмо 8д).
Письмо 81-е, выполняющее роль манифеста, а затем и иллюстрация механиз-
ма обольщения в письме 85-м предстают как ответ маркизы де Мертей на про-
вокацию, каковой и является дело троих неразлучных. Одна из деталей в исто-
рии обольщения Превана дополнительно демонстрирует инверсию ролей и
условностей. Мертей подчеркнуто играет роль женщины, чтобы тем лучше узур-
пировать роль мужчины. В тот момент, когда гости направляются к столу, она
принимает руку Превана и «имеет коварство» «идти рядом с ним, опустив гла-
188

Глава XI. Женский либертинаж
за и глубоко вздыхая» (письмо 85). Подобное поведение есть знак женской
покорности, именно так оно и воспринимается Преваном. Вечером на отто-
манке, которая вновь ненавязчиво вводит восточную тему, тот же опущенный
взгляд служит Мертей, чтобы довести до совершенства свою роль обольщен-
ной женщины, а на самом деле чтобы свести своего мнимого обольстителя
до простой функции объекта любовной манипуляции: «Вы сами понимаете, что
робкие мои взоры не осмеливались встречаться с глазами моего победителя:
но когда я обратила их к нему более покорным образом, они вскоре открыли
мне, что я добилась впечатления, которое хотела произвести».
Традиционно именно мужчинам принадлежит прерогатива разглядывать
и описывать тело женщины. Начиная с шестого письма «Опасных связей»
Вальмон использует преимущества, которые дает открытая одежда августа
месяца, чтобы скользить по госпоже Турвель «взглядом, брошенным украд-
кой, но пронзающим». Мертей действует по принципу: око за око, зуб за зуб;
она бросает на мужское тело подобный же ответный взгляд. Она вниматель-
нейшим образом наблюдает за движениями тела Превана, особенно его ниж-
ней части; но эффект, который она хотела в нем вызвать, а именно эрекцию,
она описывает в исключительно целомудренных светских выражениях. Но,
несмотря на изящную метафору «шпаги», которую Преван «собирается вы-
нуть из ножен» в финале письма, действие, которое здесь описывается, пред-
стает в своей органической и физиологической брутальности. Опущенные
глаза, обычно характеризующие женскую скромность, становятся знаком дей-
ственности эротической провокации. Мертей вступает в пространство, обыч-
но оставляемое за мужчинами: сведения любви к сексуальности, а сексуально-
сти к гениталиям.
В то время как Вальмон открывает неспешность в тех действиях, которые
предваряют акт любви, или же в тех, которые за ним следуют, маркиза прак-
тикует обольщение сродни Blitzkrieg и сексуальность, которая не более чем
соитие. Разряд молнии не продлился бы дольше. На самом деле в нем нет
ничего от этого самого разряда, coup defoudre (как по-французски метафори-
чески обозначают любовь с первого взгляда), — это выстрел, кратковремен-
ность которого, кстати, более удовлетворяет Мертей, чем Превана, которо-
му все же хочется чуть более чувственного отклика. Сознание того, что она
избавится от партнера, как только он исполнит свою роль, обостряет наслаж-
дение маркизы, тут же симулирующей богомолку. В своем циничном отказе
от любви как метафизической парафразы реальности, носящей всего лишь
физический характер, маркиза превосходит и Превана, и Вальмона. Она ло-
вит их на слове и ведет себя как либертинка в гораздо большей степени, чем
они. Вальмон вторит маркизе, смешивая нежную влюбленность с иллюзией
и безрассудством: «...без вздора не бывает нежности, и вот почему женщины
* Молниеносная война (нем.). (Примеч. пер. — Е.Д.)
189

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть третья. Фигуры
столь превосходят нас в искусстве писания любовных писем» (письмо 7°)-
Мертей ему доказывает, что они могут превосходить мужчин также и в том,
что XVIII век называет «физикой любви», а через каких-нибудь двадцать лет
эту мысль отлично продемонстрирует Жюльетта маркиза де Садаз61.
В финале романа Лакло виконт не может более играть роль конфидента,
которому маркиза рассказывает историю соблазнения юного, невинного Дан-
сени, а еще ранее — пылкого Бельроша и либертена Превана. Во всяком слу-
чае, как говорил Лакло мадам Риккобони, весь текст романа показывает, что
она наделена «активным сознанием» и исполнена решимости удовлетворять
мужчин методами, которые, как они считают, доступны только им. Ее макиа-
веллизм, равно как и неопытность Сесиль, демонстрируют в «Опасных свя-
зях» мысль Бюффона и других медиков эпохи Просвещения, утверждавших
опасность игнорирования сексуальных потребностей как у женщин, так и у
мужчин и отстаивавших право каждого человека на их осуществление. Роман
тем сильнее иллюстрирует буйство инстинкта, что построен в соответствии
со строгими правилами рассудка.
Если вообще позволительно говорить о феминизме этого времени, то в
первую очередь имея в виду роль женщин в развитии интриги, где они вы-
полняют функцию своеобразного пособничества автору, рупорами которо-
го становятся. Так это происходит, например, в эпизоде с госпожой де Л а
Помере в «Жаке-фаталисте» Дидро, а также в «Женитьбе Фигаро» Бомарше.
У Дидро госпожа де Ла Помере открывает маркизу Дезарси мир чувства и
страсти; у Бомарше графиня и Сюзанна мешают осуществлению намерений
графа и приводят в смущение самого Фигаро; именно они подготавливают
развязку комедии. Подобным же образом основное действие «Опасных свя-
зей» определяется поступками и вдохновением двух женщин, госпожи де
Мертей и госпожи де Турвель. Первая отстаивает свои права на мужские при-
вилегии, она находит в себе сходство с мужчиной, другая верит в различие и
взаимодополняемость полов — того, который наслаждается, и того, который
наслаждается его наслаждением. Но роман разбивает вдребезги оба принци-
па: и женское начало и мужское превосходство в социальной области и в об-
ласти чувств. Он показывает нам разных женщин, абсолютно несводимых к
единому понятию «Женщина», которые, каждая по-своему, обладают нрав-
ственной силой и способностью к действию — либо для того, чтобы самоутвер-
диться, либо чтобы принести в жертву себя. Маркиза де Мертей и президент-
ша де Турвель обрекают на поражение мужскую солидарность: солидарность
Превана и трех потерпевших фиаско любовников, солидарность Вальмона и
Дансени. Они добиваются этого либо чисто мужскими средствами, либо бла-
годаря женсщ ХарИЗМС НО В ОбОИХ Случаях С одинаковой эффективностью.
Развитие действия романа лишний раз подтверждает данную тенденцию,
которую пока еще не приемлет социум: именно потому одна из героинь ока-
жется в финале обреченной на смерть физическую, а другая навсегда умрет
190

Глава XI. Женский либертинаж
для света. Но и в дальнейшем роман будет прочитываться и современниками
и потомками Лакло чаще всего как простое обольщение мужчин женщинами.
В действительности же история эта не имеет какого бы то ни было заверше-
ния и какой бы то ни было теоретической аргументации; она словно програм-
мирует собственную туманность, невозможность свести текст к единому смыс-
лу. «Опасные связи» заставляют работать метафоры и саму форму романа,
чтобы дать насладиться читательнице или читателю зрелищем женской энер-
гии, грозной и многообещающей.
Эпоха знала две формы женского либертинажа, которые лишь бегло за-
тронуты Лакло: лесбийское содружество и экономическое господство. И дей-
ствительно, маркиза де Мертей развлекается тем, что ласкает невинную Се-
силь, искушая и испытывая ее простоту; к тому же она ловко позволяет
финансам циркулировать между Парижем, Женевой и Нидерландами. Мно-
гие из ее современниц, реальных или вымышленных, с неизбежностью долж-
ны были выбрать тот или другой путь. Примером подобного отстаивания прав
лесбиянства может служить актриса Франсуаз-Мари-Антуанетт Сосеротт, изве-
стная под именем мадемуазель Рокур, которая дебютировала в Комеди Фран-
сез в 1772 г. и имела оглушительный успех в заглавной роли трагедии Ле Франка
де Помпиньяна «Дидона». Образ покинутой царицы, обманутой мужчиной,
призван был в дальнейшем оправдывать ее неверность в отношении мужско-
го пола в течение всей ее жизни. В 1779 г- в свете становится известно сти-
хотворение, воспевающее свободу молодой актрисы:
До мозга костей мы либертинки;
Встречен будешь нами ты как есть.
Позабудь про разум и про книжки,
Их ведь все равно не перечесть.
Потакай желаниям, и Небо
Наградит тебя на зависть всем глупцам.
Девам назначай свиданья смело,
Не люби их и обманывай всех самз62.
В скандальных хрониках того времени с большими или меньшими по-
дробностями упоминаются Лесбийская ложа и Анандринская секта, в кото-
рых актриса играла центральную роль. Множество деталей о ее жизни и де-
ятельности можно найти в книге «Английский шпион» (1785), которая
начиная с 1789 г. неоднократно переиздавалась под названием «Исповедь
Сафо». В ней описывается, в частности, обряд инициации при вступлении
в ложу. В маленьком домике, закрытом от посторонних глаз деревьями, есть
будуар, превращенный в храм Весты. Девушек оставляют наедине в центре
комнаты, украшенной приапическими картинками. Как и римские весталки,
они должны заниматься разведением огня, оставаясь безразличными к со-
блазнам гетеросексуальной любви, в изобилии изображенной на картинах.
191

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть третья. Фигуры
Именно таким образом они доказывают, что могут посвятить себя исключи-
тельно культу Сафо.
Сцена поразила современников. Реверони Сен-Сир переписывает ее, рас-
сказав историю с мужской точки зрения в тексте под названием «Паулиска,
или Современная развращенность» (1798). Молодого польского офицера
похищает секта так называемых мизантрофилок — женщин, испытывающих
непримиримую вражду к мужскому полу, чтобы использовать его как подопыт-
ное животное и орудие своих инициации. Его заключают в клетку вместе с
обезьяной и попугаем — животными, традиционно служащими сатирой на
мужчин. Он используется как наглядное пособие в гневной речи председатель-
ницы ложи, изобличающей утверждения о так называемой женской неполно-
ценности: «Злодеи в политике, существа, абсолютно непостоянные в любви
и чуждые дружбе, представители этого рода должны быть не только лишены
преимущества, которым они несправедливо пользуются. Они даже не заслу-
живают того, чтобы мы обращались с ними, как в свое время амазонки, снис-
ходившие иногда до него [мужского пола], впрочем, с презрением и един-
ственной целью не дать исчезнуть самой разумной породе. Впрочем, даже и
эта способность служит у них одному лишь пороку» з6з.
Сказано — сделано. С героя снимают одежды, помещают его в позу Анти-
ноя и предлагают в качестве натуры членам секты, которые своими рисунка-
ми должны доказать полное отсутствие интереса к представителю мужского
пола. Смущение, которое молодой человек выказывает перед большим коли-
чеством разглядывающих его женщин, вызывает язвительный комментарий
председательницы: «Обратите внимание, насколько безлично желание муж-
чины. Не различая наши черты, спрятанные под вуалью, не испытав к нам
доселе никакого чувства привязанности, его жадный взгляд распространяет
на всех нас свое исступление и доказывает убедительнее, чем любые слова,
грубость этого пола»364. Повествование ведется от имени жертвы, а интригу
создает одна из рисовальщиц, неофитка секты, которая предает ее идеалы,
поддавшись любви, вспыхнувшей в ее сердце к прекрасному офицеру.
И наоборот, весьма женская точка зрения доминирует в романе начала
XIX в. «Юлия, или я Как спасла свою розу» (1807), который приписывается
Фелисите де Шуазель-Мез и название которого есть по сути резюме его содер-
жания. Это история молодой девушки, рассказанная от первого лица. Герои-
ня проходит через опыт разного рода удовольствий, не дойдя притом ни разу
до последнего. Она заставляет партнеров мужского пола отказаться от фал-
лических прерогатив, чтобы открыть для себя то истинное наслаждение,
которое испытывает женщина. Путь либертинки приводит ее в сафическую
секту, созданную по образцу секты мадемуазель Рокур. И опять мы находим
описание будуара в виде храма, а также ритуал ишщиадии. йсе ето этапы рас-
сказчица проходит в объятиях той, что названа Каролиной: «Каролина, чьи
желания не знали более удержу, заставила меня пройти, дабы их удовлетво-
192

Глава XI. Женский либертинаж
рить, через все градации удовольствия. Я испытала за один вечер немысли-
мые наслаждения, которые смогла бы узнать лишь после долгого периода
ученичества, если бы необыкновенная страсть, которую я ей внушила, не за-
ставила ее приобщить меня сразу же к самым сокровенным мистериямз65. Сво-
еобразная мораль женского удовольствия отказывается делать различие меж-
ду партнерами мужского и женского рода. Отказ от фаллического обладания
открывает пространство для свободы и экспериментаторства.
В своей книге Оливье Блан описал портреты тех, кого он называет «либер-
тинками»^66, воспользовавшимися революционными событиями, чтобы завое-
вать полную независимость, как экономическую, так и нравственную. Это
были женщины, которые в равной степени умели использовать свое женское
очарование и политическое влияние, приобретать капитал и секретную ин-
формацию. Истинные аристократки и выскочки-актрисы, опытные авантюри-
стки и новоиспеченные шпионки, до 1789 г- они нередко вращались в кругу
Марии-Антуанетты, затем их присутствие обнаруживается среди контррево-
люционеров, впрочем, им удавалось завязывать некоторые полезные связи
также и в революционных кругах. Никакие незаконные дела их не смущали.
О госпоже де Сент-Амаран, внучатой племяннице маркиза де Сен-Симона и
одно время любовнице принца де Конти, украшавшей собой знаменитый
игорный дом под названием «Пятьдесят», говорили, что она живет как «жен-
щина, сама себе принадлежащая» («en femme qui s'appartient»). Совершив ряд
необдуманных поступков во времена Террора, она окончила свои дни на
гильотине.
Привычка к сцене давала некоторым из этих женщин ощущение относи-
тельности бытия, театрализовала любовные и социальные отношения, дела-
ла призрачными богатство и любовь. Игра на деньги прививала другим вкус
к золоту, что течет рекой, и к удовольствиям, которые надо только вовремя
ухватить. Симпатизируя революции, но чаще выступая против нее, они в
полной мере сумеют пережить сотрясение основ и ускорение хода времени.
Либертинаж, первая модель которого была мужской и военной, становится
для них искусством жить по-женски, дистанцируя себя от традиционных цен-
ностей и новой морали, просветительской и буржуазной.

Глава XII
ВОЗРАСТ И ГРОТЕСК
lam suprepet iners aetas neque amare decebit
dicere nee cano blanditias capite*.
Маркиз де л а Фар перевел стихи первой элегии к Делии, в которых Ти-
булл призывает старость отказаться от любви:
Как старость подошла, то наши все желанья
При виде скрюченной покинули сей свет.
Не стыдно ли вздыхать и слушать щебетанья,
Когда на голове и волосинки нетз67.
Но советы никогда никому не мешали испытывать желания, никогда не
препятствовали их выражать и пытаться удовлетворить. Подданные Людо-
вика XIV могли видеть старого маршала Ришелье, который все еще верил в
то, что способен соблазнять. Он стал самим воплощением либертинажа
века, с которым порой бывал наразлучен самый грубый смех. Как правило,
смех бьет рикошетом по тем, кто дает волю сатирическому пылу и питает
пристрастие к гротесковым портретам. Безобразие увеличивается по мере
того, как оно начинает верить в собственную неотразимость, и должно быть
наказано точностью литературного портрета, объектом которого становит-
ся. Так, Кребийон описывает в «Шумовке...» (i734) Фею Огурогуру**, кото-
рая упорствует в своем обольщении юного Танзая: ей почти удается внушить
ему желание, но тем горше оказывается фиаско. Жесток контраст между
роскошной одеждой и физической реальностью отдающегося тела, между
окружающей красотой и уродством возлюбленной. И если красота плохо
поддается переводу в слово, то безобразие есть принадлежность языка по
полному праву. Подробность портретной зарисовки отвечает чрезмернос-
ти персонажа, сочетающего бестиальность и человекоподобие, вожделение
и отвращение, любовь и болезнь. Гротеск здесь рождается из разноцветия
красок, контраста ощущений и впечатлений, гиперболизированного богат-
ства и отвращения, которое оно вызывает:
* Скоро к нам старость вползет — и уж будет зазорно влюбляться,
Страстные речи шептать с белой как снег головой (лат.). (Строки из элегии Тибулла (1, 71—72);
цит. в пер. Л. Остроумова). (Примеч. пер. — Е.Д.)
** В оригинале: Concombre, т.е. огурец. (Примеч. пер. — Е.Д.)
194

Глава XII. Возраст и гротеск
«...принц осмотрелся и остолбенел, узнав в набеленной, нарумяненной пре-
лестнице в бантах и кружевах фею Огурогуру. И действительно, это была
она собственной персоной. Чтобы встретить принца подобающим образом,
она унизала свои совиные уши красивыми камнями. Ее плешивую голову об-
вивал светло-коричневый ободок, украшенный цветами и сорной травой,
волосы были забраны назад, и, чтобы придать себе привлекательности, она
нахлобучила на макушку белый чепчик в розовую крапинку и кокетливо за-
вязала под подбородком продернутый в нем шнурок такого же цвета. В этом
нелепом обрамлении перед принцем предстало нечто, отдаленно напоми-
нающее лицо, на котором можно было различить красные припухшие бега-
ющие глазки. Гигантский нос, усеянный бородавками, нежно упирался в
запавший бесформенный рот с лиловыми отвисшими губами, в котором
зияла полинявшая от времени беззубая челюсть. Дряхлые щеки лежали на
подушке, напоминая студень. Полчища родинок и угрей всех видов усеива-
ли синюшную рябую кожу, а глубокие морщины проступали даже сквозь тол-
стый слой жирного крема, которым они были замазаны. Ее шею обхватыва-
ла золотая цепь, унизанная бриллиантами и гроздьями жемчуга. Из корсета,
расшитого кружевами и перехваченного в трех местах узкой розовой лентой,
вываливались груди, каждая весом не менее чем в полтора пуда»368.
Следующий параграф добавляет к этому набору ужасов «невыносимое зло-
воние», которое распространяется несмотря на все ароматы, используемые
для его маскировки. Модный светский жаргон: «светло-коричневый ободок»
(«un tour blond maronne»*), «белый чепчик в розовую крапинку» («une petite
coiffe blanche mouchetee de couleur de rose»), «шнурок такого же цвета» («un
desespoir** de meme couleur»), «полчища родинок и угрей всех видов» («une
quantite innombrable de mouches et d'assassins»***); «полчище бриллиантов и
жемчужин» («un esclavage de perles et de diamants»****; «корсет, расшитый кру-
жевами» («un corset garni de dentelles frisees»*****); «узкая розовая лента» («une
non-pareille couleur de rose»******), — все это диссонирует со стареющим телом,
разрушенным, чахлым, больным. Неологизмы и поиск выражений, которые
красота молодой женщины могла бы сделать вполне приемлемыми, становят-
ся смешными. Иронически-прециозные метафоры («отчаяние» — «desespoir»;
«рабская цепь» — «esclavage») переворачиваются, возвращаясь к своему пер-
воначальному смыслу, бесповоротно негативному. Богатые и пышные украше-
ния в конце концов начинают даже корреспондировать с телом, которое само,
'Дословно: светлая башня-шиньон с каштановым отливом. (Примеч. пер. — Е.Д.)
"Дословно: отчаяние; слово стало прециозной парафразой для обозначения шнурка. (Примеч.
пер. — Е.Д)
*** Дословно: мух и убийц». (Примеч. пер. — Е.Д.)
"" Дословно: рабская цепь жемчужин и бриллиантов. (Примеч. пер. — Е.Д.)
""'Дословно — курчавыми кружевами. (Примеч. пер. — Е.Д)
****** Дословно: несравненность цвета розы. (Примеч. пер. — ЕД.)
195

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть третья. Фигуры
кажется, выходит за пределы всякой формы. Розовый цвет чепчика и корсе-
та, белила и румяна начинают соотноситься с краснотой глаз, синюшностью
губ, чернотой кожи, с этим смешением цветов, которое бросает вызов всяким
приличиям. Тело «очаровашки» феи Огурогуры разоблачает безумие моды,
но также и безумия желаний, поскольку принц в определенный момент все
же забирается в постель феи и не единожды там ее осчастливливает. Гротеск
функционирует одновременно как социальная сатира и вместе с тем как на-
мек на реальность из области подсознания. Танзай делит ложе с Огурогурой,
чтобы получить доступ к прекрасной и желанной Неадарне; он должен пре-
возмочь свои страхи и тревоги, принять тело, обреченное на смерть, чтобы
сполна прожить плотскую связь с той, которую любит. Физические отноше-
ния со старой феей представляют собой испытание, через которое ему нуж-
но пройти, чтобы быть достойным Неадарне, но также чтобы пересилить
страх плоти и отказаться от какой бы то ни было идеализации, которой не-
ведома правда человеческого тела.
Молодой Мелькур в «Заблуждениях сердца и ума» оказывается в аналогич-
ной ситуации. Он любит идеальную и чистую молодую женщину Ортанс; не-
винности его лишает женщина намного старше его, хотя все еще красивая.
Своим «образованием», однако, он обязан светской даме, портрет которой
тяготеет уже к гротеску. «Мадам де Сенанж была красива, но черты ее уже
стерлись; в глазах, томных и вялых, нельзя было более обнаружить ни огня,
ни блеска. Румяна, которые окончательно обесценивали печальные остатки
красоты, чрезмерные украшения, ее вызывающее поведение делали ее еще
менее сносной». Мелькур чувствует себя обязанным ответить на приглашение,
он наносит ей визит на следующее же утро: «Мадам Сенанж была еще занята
своим туалетом; и это не удивительно: чем более прикрасы уменьшаются у
женщины, тем более времени ей потребно, чтобы компенсировать их поте-
рю; а мадам де Сенанж компенсировать надо было многое. Она бы показалась
мне приблизительно такой же, какой была накануне, если бы свет дня не
прибавил ей несколько лет и не убавил несколько красот»з69. От гротеска здесь
пока еще удается уйти: во-первых, потому, что автор остается уклончивым и
избегает конкретных деталей, и, во-вторых, потому, что сцены любви между
Мелькуром и престарелой светской красавицей упомянуты, но никогда непо-
средственно не описаны читателю. Незавершенность романа придает эпизоду
характер туманного намека.
У Фужере де Монброна, подражавшего Кребийону, мы также находим гро-
тескное преувеличение, нагромождение форм и красок, несовместимых с
правилами классического вкуса. «Диван огненного цвета» (1741) облекает
сюжет, подобный тому, который мы находим в «Софе», в бурлескные тона,
пародирующие всякую претензию на благородные чувства. Старый прокурор
не может воспользоваться супружескими правами, его бессилие разрушает
чары, превратившие в диван закоренелого либертена. Последний может те-
196

Глава XII. Возраст и гротеск
перь рассказать свою историю и, в первую очередь, объяснить причины сво-
ей ссоры с принцессой Краподиной*: «Принцесса была четырех футов в вы-
соту и три в ширину, у нее были маленькие подозрительные трубчатообраз-
ные глазки, нежные и очаровательно томные; треугольный маленький лоб,
брови и волосы невиданной в мире рыжины; свисающие и мертвенно-блед-
ные, но вполне аппетитные щеки, рот весьма приличной величины, украшен-
ный полудюжиной зубов цвета шоколада; все это чудеснейшим образом соче-
талось с самым очаровательным остреньким носиком, который только можно
увидеть, на шее имелся легкий, едва различимый рубец от золотухи, две ог-
ромнейших черных груди представлялись единым массивом благодаря узкой
перемычке, которую природа провела между ними, обе подпирались и под-
держивались надежной прорезью»37°.
Бурлекс использует смену социальных регистров: принцессу застают в тот
момент, когда она чистит лук и занимается приготовлением пищи, что позво-
ляет обогатить текст (как это было и в «Шумовке») обонятельным ощущени-
ем: кусочек сыра бри источает «точно такой аромат, какой столь высоко це-
нил король Генрих IV». В портрете Краподины, как и в портрете Огурогуры,
лексика, выражающая удовольствие, сочетается с лексикой, передающей чув-
ство отвращения: автор насильственно ассоциирует претензии старой жен-
щины с ее неспособностью возбуждать малейшее желание.
Подобный парадокс поддается двум противоположным трактовкам. Он
может быть указанием на социальную несправедливость, и тогда влюбленная
старость, чьим воплощением бывают чаще всего представители мужского
рода, становится эмблемой общественного строя, преследующего молодость
и препятствующего ее свободному расцвету. Но возможно, парадокс отража-
ет сложную природу желания, а фантазия порождает его уже по ту сторону
гротеска. Юная Люсетта, героиня романа Нугаре (1765), представляла собой
тип совращенной поселянки еще до того, как появился одноименный роман
Ретифа де л а Бретонна. Деревня, где она родилась, относилась к владениям
видного финансиста, любовницей которого она в конце концов и становит-
ся. Появление данного персонажа в рассказе подчеркивает контраст между
любезностью героини и несносным характером того, кто прибывает в свое
имение в карете и имеет говорящее имя Мондор**: «Бесформенная масса пло-
ти появляется сперва в проеме кареты. Она поворачивается боком, два лакея
поддерживают ее и опускают осторожно на землю: это чудище и есть госпо-
дин Мондор. Ростом он в три с половиной фута, он покачивается на своих
толстых и коротких ножках, дышит шумно, голова его почти такой же вели-
чины, что и все остальное тело»371. Его сопровождают петиметр и придвор-
ный аббат, персонажи скорее смешные, нежели гротесковые, которые при-
* Имя образовано от франц. crapaud — жаба. (Примеч. пер. — Е.Д.)
** От франц. Mont d'or — золотая гора. (Примеч. пер. — Е.Д.)
197

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть третья. Фигуры
званы символизировать в романе последовательные этапы падения героини,
поступательное движение ее либертинажа, заставляющего ее отдаться Мон-
дору, а затем и каждому из них. Желание, которое выказывает финансист,
кажется совершенно несовместимым с его физической внешностью. «Он
страстно желал Люсетту. Его тяжелая масса воспламенилась. Огонь любви
проник в плоть и обременявший его жир, достигнув самого сердца»372. Порт-
реты Кребийона смешивали красоту костюма с уродством тела, портрет Ну-
гаре пародийно использует здесь метафоры любви для описания не слишком
привлекательной органической реальности.
Гротеск, который разоблачает финансового парвеню, наносит также удар
парламентарию, чье благородство не может соперничать с легкостью и вку-
сом придворного аристократа. Нерсья делает смешными всех тех, кто не в
состоянии участвовать в веселой сарабанде аристократического либертина-
жа. Так, в романе «Фелисия, или мои проказы» (1775) Фелисия приезжает со
своими друзьями в провинциальный городок, их встречает старый президент
и его жена: «Увидев нас, госпожа президентша пришла в такую радость, что
даже на какой-то момент привела в движение все свои пятнадцать центнеров
жира; затем она тяжело опустилась в свое широкое кресло бержер». Как и у
Нугаре, жир (полнота) играет здесь роль антитезы ума и любви. Фелисия, от
имени которой ведется рассказ, не более деликатна и в описании мужа, но
свой шарж она смягчает все же отдельными проблесками симпатии: «Этот
человек, которого иссушил огонь слишком активной квазигениальности,
очень походил на одетую на французский манер мумию. Крупные черты лица,
на котором выдавались огромные, резкие, навыкате глаза, окаймленные ро-
виками морщин, плоский рот, орлиный нос и острый подбородок, который,
казалось, сожалел о том, что никак не может опуститься, — все это придава-
ло персонажу хотя и сумасшедшее, но остроумное и довольно доброе выра-
жение; и если бы не эта смехотворность, которая пронизывала почтенного
президента с ног до головы, то можно было бы легко привыкнуть к его жи-
вописному уродству»373. Жена здесь описана как воплощение доведенной до
крайности полноты, муж — доведенной до крайности худобы. Когда оно не
отвратительно и не агрессивно, безобразие может выйти из-под власти гро-
теска. У Нерсья оно не угрожает героине, напротив, оно представляется бе-
зобидным. Президент, остающийся верным аристократическим формам пред-
шествующего столетия, не в состоянии справиться с проделками Фелисии.
По-иному опасны претенденты, навязываемые хрупким героиням Леонар-
да и маркиза де Сада их авторитарными отцами. Тереза, героиня романа Лео-
нарда «Письма двух лионских любовников» (1783), описывает своей подруге
появление того, кого отец хотел бы видеть ее мужем: «Отец представил мне
мужчину, которого он прочит мне в мужья: лучше было бы пожелать мне смер-
ти. Раньше я никогда не знала, что такое антипатия; этим чувством я обязана
этому странному человеку. Представьте, моя дорогая Констанс, сухопарое и
198

Глава XII. Возраст и гротеск
долговязое привидение, темный цвет лица которого отдает желтизной, повы-
шающее с важным видом свой загробный голос, разглядывающее меня свои-
ми пустыми и лживыми глазами и улыбающееся так, что от этой улыбки по
телу бегут мурашки».
В предыдущем примере президент был мумией; жених Терезы есть уже
привидение с загробным голосом. Словно метонимически предваряя будущее
насилие, он овладевает рукой Терезы и целует ее против ее желания. Несколь-
ко дней спустя протеже отца, сколотивший себе состояние на торговле коло-
ниальными товарами, наносит визит молодой девушке во время ее утренне-
го туалета. Вторжение в интимное женское пространство являет собой еще
один акт агрессии: «Золотистого цвета и очень дурного вкуса одеяние, каза-
лось, только подчеркивало неуклюжесть его манер. Он восхитился моими
распущенными волосами: отец, смеясь, обвил их мне дважды вокруг головы.
Колонист пришел в экстаз и, подняв свои большие руки, от которых мне ста-
ло страшно, приблизился ко мне: мне показалось, что он обовьет меня ими,
как змея; я закричала и была уже готова упасть в обморок»374. Худоба, прису-
щая меланхолическому или желчному темпераменту, не противоречит неук-
люжести манер. Нарисованный портрет исключает всякую симпатию, чело-
век оказывается отброшенным назад к бестиальности. Терезу охватывает
ужас, как если бы она наступила на «ядовитую рептилию». Мужчина и в самом
деле олицетворяет собой смерть: он вызывает отвращение у героини и при-
водит ее в конце концов к самоубийству.
Также и Алина, героиня маркиза де Сада, кончает самоубийством. Роман
«Алина и Валькур» (i795) начинается с рассказа о появлении в один прекрас-
ный вечер, перед ужином, жениха, выбранного для дочери отцом. «За не-
сколько минут до того, как начали подавать на стол, появился еще один ко-
ротконогий и широкоплечий тип, хребет которого украшал суконный камзол
оливкового цвета, по нему сверху вниз шла вышивка шириной в восемь дюй-
мов; ее рисунок напомнил мне орнамент на королевской мантии Хлодвига.
Этот маленький человечек обладал довольно большой ногой, выряженной в
туфлю с высоким каблуком, на который опиралась огромная ляжка. Стоило
взглянуть на его талию, как тут же грозила опасность упереться в живот; хо-
телось получить представление о том, как выглядит его голова, — тут же на
первый план выступали парик и галстук, из которого время от времени вы-
рывалась нестройная фистула, заставлявшая задаться вопросом: была ли глот-
ка того, кто эту фистулу исторгал, действительно глоткой существа чело-
веческого или же старой попугаихи»з75. В портрете доминирует мотив
бесформенного и огромного: человек безразмерен, он кажется даже лишенным
собственного тела; он принадлежит царству смерти, во всяком случае, — про-
шлому; его голос маркирует его принадлежность к бестиальности. В резуль-
тате некоего происшествия он оказывается распростертым на полу в тот са-
мый момент, когда пытается сделать реверанс. Это падение (опрокидывание)
199

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть третья. Фигуры
есть словно момент истины в отношении персонажа, который в прямом смыс-
ле слова оказывается лишенным верха и низа, что вызывает бешеный хохот
подруги Алины:
«Галстук отлетел в одну сторону, парик в другую, и бедняга, распростертый
подобным образом и оголенный, вызвал в моей безумной Евгении такой
спазматический приступ хохота, что пришлось ее унести в соседний каби-
нет, где, как я думала, она потеряет сознание...»
Этот приступ хохота той же природы, что и чувство отвращения, которое
охватывает героиню Леонарда. Это панический смех перед угрозой, в кото-
ром смешиваются все точки отсчета и ориентиры. Безобразие и бесстыдство
вскрываются неожиданно за благопристойностью и внешними прикрасами.
Несколько мгновений спустя течение вечера возвращается в свое привычное
русло, внешний порядок восстановлен, но подспудное чувство опасности
охватывает двух юных подруг, равно как и чувствительного читателя «Алины
и Валькура»:
«Двое лакеев подняли человечка, похожего скорее на опрокинутую черепа-
ху, которая, потеряв эластичность, не может более владеть своим телом,
чтобы перевернуться на живот. Ему водрузили на голову парик; галстук был
вновь изящно завязан; Евгения вернулась в салон».
Два лакея, помогающие герою встать на ноги, выполняют ту же функцию,
какую выполняли лакеи Нугаре, извлекавшие из кареты Мондора: это суще-
ства из плоти и крови, составляющие контраст гибридам, в которых жизнь
смешана со смертью, естество с искусственностью и которые не могут не
вызывать чувства тревоги. Частое использование префикса -re выражает здесь
попытку заговорить угрозу, чтобы вернуть человеческое обличье и соци-
альную значимость созданию, которое сравнивается с черепахой, будучи до
того соположено со старой попугаихой.
Отец Алины жесток и страшен, но муж, которого он навязывает своей
дочери, есть персонаж поистине гротесковый, он — согласно известной фор-
муле Бомарше — есть тот, над которым лучше смеяться, чтобы впоследствии
от него не заплакать. Он заставляет вспомнить об извращениях, которые есть
потеря всех эстетических и нравственных устоев, всякой опоры на здравый
смысл. Если деятели эпохи Просвещения, будучи учениками Мальзерба, не-
редко определяли добродетель как любовь к порядку, то гротеск оказывает-
ся тем, что дает предощущение сущностного хаоса. Он представляет в экзо-
терическом романе, каковым является «Алина и Валькур», эквивалент того
вселенского ужаса, который источает эзотерический текст «Ста двадцати
дней Содома».
200

Глава XII. Возраст и гротеск
Президент де Кюрваль, глава либертенов Силлинга, уже не «просто скелет»:
«Он был высокого роста, сухой, худощавый, глаза пустые и потухшие, рот мер-
твенно-бледный и нездоровый, поднятый подбородок, длинный нос»з76. Опи-
сание продолжается в том же духе на пространстве целой страницы. «Изну-
ренный развратом», он практически импотент, но тем более воплощает собой
неистовую силу умозрительного желания, которое не щадит на своем пути ни
молодость, ни красоту. Он воплощает собой также «безобразие» правосудия
и властного аппарата, к которому принадлежит как парламентарий. Четыре
«историографини», рассказчицы Силлинга режиссируют проходящее перед
читателем дефиле извращенцев, чьи физические и нравственные изъяны
сродни порокам президента. Любовь превращается в содомский грех, аналь-
ность и бестиальность. Гротеск уже более не является эпизодом, который
служит противовесом основному действию, но составляет саму сердцевину
повествования, входит в природу вымысла.
С Садом мы подходим к другой интерпретации гротеска, дающего пред-
ставление о желании, которое не сводится ни к какой рациональности. Те-
перь уже общественное устройство не просто не отвечает потребностям ин-
дивидуумов, теперь уже внутренние импульсы и инстинкты полностью
подтачивают сознание. В либертинистских романах XVIII столетия нередко
повторяется сцена, когда в результате плохого освещения желаемое тело не-
чаянно заменяется другим, которое a priori должно было бы быть гораздо
менее желанным, но становится ему эквивалентно с чисто сексуальной точ-
ки зрения. Сюжет этот обнажает парадоксальное открытие: оказывается, удо-
вольствие и наслаждение не имеют ничего общего ни с красотой, ни с оча-
рованием. Фелисия во время костюмированного бала позволяет соблазнить
себя неизвестному танцору, она отдается ему в повозке, которая нимало не
походит на карету: «Я шла сама навстречу своему поражению... Он восполь-
зовался желанием, иллюзией и темпераментом... Мы были счастливы»377.
Партнер оказывается гораздо менее желанным, чем поначалу предполагает
героиня, и сцена приобретает бурлескный характер с вторжением пьяного
возницы, уличными выкриками, любопытством соседей.
Еще более гротесковый характер носит сцена в уже упоминавшемся выше
романе «Дитя борделя». Повествователь и его сообщница подстраивают так,
что в постели хозяйки дома оказывается любовник, но только не тот, кого она
ожидает: «Напротив дома мадам Д и жил казначей, привратник которого,
сапожник по профессии, был приблизительно одного со мною роста, хотя и
возраста более солидного, сорока пяти годов. Этот некрасивый господин, а
он действительно был отвратителен, представлял собой настоящего сатира,
преследовавшего всех огородных нимф квартала». Как только свечи оказыва-
ются потушенными, все складывается ко всеобщему удовольствию, и сапож-
ник не менее семи раз берет свою крепость приступом. Дневной свет откры-
вает подмену. Мадам Д и просыпается первой и видит спящего мужчину:
201

Мишель Делон. Искусство жить либертена. Часть третья. Фигуры
«Боже!., какое превращение!.. Это уже не свежий, проворный, хорошенький
Керубин; это гадкая, темная, изрытая оспой рожа, которую украшает два круг-
лых, окаймленных краснотой глаза, а также рот, уставленный пятью или
шестью пеньками зубов»378. Она ожидала идеальное существо, которого еще
не коснулся возраст, а находит тело слишком реальное, со своими естествен-
ными красками, уже тронутыми временем. Воображаемый объект превратил-
ся в конкретное существо, к которому можно притронуться. В рассказе мета-
морфоза является конечно же плодом проделки двух шаловливых подростков,
но она тем не менее описывает пропасть, которая существует между любым
желанием и его реализацией. Гротеск есть выражение разочарования или же
невысказанного желания.
Фантастический сюжет недвусмысленно выражает тождество, которое
может возникнуть между отталкивающим объектом и объектом желания. Ге-
роиня романа мадам де Вильнев «Красавица и чудовище» (i74°) живет в те-
чение дня бок о бок с «ужасным чудовищем», нос которого похож на хобот
слона; ночи же она проводит в мечтах с «молодым человеком, прекрасным,
как Амур»379. И ей необходимо понять бестиальную природу желания, чтобы
Чудовище превратилось в желанного партнера; ей нужно принять бестиаль-
ную сущность любви, чтобы познать наслаждение со своим любовником.
Монструозность воплощает запреты, страхи, опасения в отношении любви.
Героине мадам де Вильнев удается их преодолеть, чтобы познать уже взрос-
лую сексуальность. Герою же романа Казотта «Влюбленный дьявол» (1772),
по всей видимости, никогда не удастся достичь подобного примирения ужа-
са и желания. Страшный верблюд с неправдоподобно большими ушами, не-
истово вопрошающий его о желании («Che vuoi?»), превращается в белую
испанскую ищейку, ищущую ласки, которая оказывается затем маленькой
женщиной, превращающейся в элегантного пажа Бьондетто, способного в
свою очередь превратиться в певицу Фьорентину и назад в любимого Бьон-
детто. Эти последовательные метаморфозы преодолевают границу между
животным и человеческим миром, между мужским и женским, так же как и
между молодостью и старостью, красотой и уродством.
Ужас и гротеск тесно связаны с желанием, они есть его перевертыш или
анаграмма. В момент, когда герой Казотта осознает свою любовь, он обнару-
живает рядом с собой стадо фосфоресцирующих улиток, затем «ужасающую
голову верблюда», которая повторяет ему громовым голосом: «Che vuoi?» —
и показывает «безмерный язык». «Che vuoi?» — что есть твое желание? Так, в
начале и в конце повествования звучит вопрос о природе желания и повто-
ряется прилагательное безмерный, которое маркирует утрату смысла и потерю
ориентиров.
Доктор из Саламанки выводит за героя возможную мораль его приключе-
ний. В итоге он изобличает беса: «После того как он ослепил вас ровно на-
столько, насколько вы этого хотели, представая перед вами во всем своем
202

Глава XII. Возраст и гротеск
безобразии, он повинуется вам как раб, который замышляет бунт; он не мо-
жет допустить, чтобы какая-нибудь разумная или отчетливая мысль возникла
в вашей голове, смешивает гротеск с ужасом, ребячество светящихся улиток
с пугающим откровением своего ужасного облика... »з8°
Красавица, придуманная мадам де Вильнев, не слишком долго «ломалась»,
прежде чем отдаться Чудовищу. «Neque amare decebit» — не пристало любить
вне узких правил, установленных религиозными и социальными законами.
Запрет на старость есть лишь одно из правил, которые заявляют о себе сквозь
этот чудовищный гротеск.
«Я вижу отсюда гроты, гораздо более опасные, чем грот Портичи», — го-
ворит все тот же доктор из Саламанки, вспоминая руины, в которых начи-
нались дьявольские любовные игры героя Казоттаз81. Если платоновские
идеи отбрасываются на поверхность пещер, то желания мечутся во глуби-
не этих гротов, в которых, по преданию, и возник гротеск. «Этот тип изоб-
ражения, который мы называем также орнаментом или арабеской, был назван
гротеском, потому что он есть подражание некоторым древним изображени-
ям, найденным в подземных пещерах», — объясняет кавалер де Жокур в «Эн-
циклопедии^82.
«Разновидность милого безрассудства», восстанавливающая в правах кра-
соту и правила, — в этом и заключается функция гротескных отступлений в
романах последователей Кребийона. Но как только использование гротеска
перестает быть «осторожным и умеренным», как того хочет Ватле, как толь-
ко чудовища начинают множиться у Сада и Гойи, мы с тревогой ощущаем
непрочность разума и порядка. Либертинаж вступает в конфронтацию с на-
силием общества и подсознанием. Литература дает свой собственный ответ
на угрозу.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Постоянно переходя от насилия к изыскам градации, от сладости на-
стоящего к горечи кнута, от красоты к гротеску, либертинаж не пе-
рестает удивлять своими перевертышами и постоянной переоценкой
ценностей. Он претендует на то, чтобы примирить и даже преодолеть про-
тиворечия. Выдвигая требование свободы в век цензуры, он становится ис-
кусством дистанцирования и использования запретов. Когда цензура смягчает-
ся, он служит превентивным противоядием на освободившейся территории.
Инквизиторы могут спать спокойно: время, старость, смерть от этого не ста-
новятся менее серьезной угрозой. Реальность любви и интимной жизни тре-
буют в повседневности своего искусства и своей эстетики. Восславив под носом
у цензоров красоту желания и взрыв удовольствия, либертинаж продолжает
давать урок легкости всем желающим им воспользоваться.
В конце своей книги «Изобретение свободы» Жан Старобински поместил
картину Франческо Гварди «Подъем воздушного шара над каналом Джудек-
ка»3®3. Хрупкая корзина поднимается над каналом. Любопытные толпятся,
чтобы восторженно понаблюдать за ее полетом, они видят в этом, по-види-
мому, всего лишь зрелище, скольжение монгольфьера по небесной синеве,
рифмующееся со скольжением гондол по водной поверхности лагуны. Но эта
хрупкая машина, внешне столь бесполезная, есть свидетельство мастерства
человека. В пространство, в котором летали кометы, куда вписывались зна-
ки роковой предопределенности, наука вводит новую технику. После того как
человек овладел морем, он начинает завоевывать воздух. Он вносит в него
новую форму свободы. Могущество ученого словно принимает эстафету у
любопытствующего взгляда в лагуне. Венецианцы, которым всегда угрожала
грязь и вода, восхищаются этим освобождением от оков земного притяжения,
по той же самой причине, по которой они любят «небеса Тьеполо»384, эти фрес-
ки, которыми покрыты своды стольких церквей в Венеции: вознесение ангель-
ских тел, грандиозные небесные празднества. Патрик Вальд Л азовски изящно
описал XVIII век, влюбленный в воздушные шары и бабочкиз85. Век ветреный,
т.е. любопытствующий, эклектичный, гурманствующий и свободный.
Таков Фрагонар. Молодая женщина в «Счастливых случайностях качания
на качелях» — вся в движении, в ощущениях, с разметавшейся юбкой. Она дает
улететь своей лодочке-туфле. Рядом, в густой растительности, находятся двое
мужчин: один раскачивает качели, другой пользуется возможностью следить
за юбками, разметавшимися на ветру, взглядом386. Соперники они или сообщ-
ники? Движение качелей направлено от одного к другому. Летящая туфля, что
это такое? Знак, дар, провокация, эмблема падения? Картина Фрагонара ока-
204

Заключение
зывается рассказывать «историю», она воспевает мгновение, счастливую слу-
чайность. Тело кажется ускользающим от тяжести, от обладания. Легкое опь-
янение рождается от этой неожиданной легкости. Веревки, поддерживающие
качели, служат не узами, но предпосылкой еще большей свободы. Созерцатель
картины находится в положении вуайера: если он не может непосредственно
воспользоваться подглядыванием за открывающимися ему частями женского
тела, то он все равно получает наслаждение от сцены в целом, от ситуации
треугольника, от ее воздушности. Победа, одержанная над тяжестью, есть
также победа над смыслом. Любовники ускользают от запретов, искусство
уходит от толкования. Либертинаж как раз и располагается в пространстве
этой воздушности и неокончательности.
Жан Батист Патер, Никола Ланкре и Антуан Ватто рисовали качели еще
до Фрагонара. И еще до Фрагонара они связывали движение качелей с со-
мневающимся чувством и с головокружением от удовольствия. Однако мо-
лодые женщины изображались на качелях чаще в состоянии неподвижнос-
ти (отдыха), в то время как Фрагонар запускает женщину в пустоту, в самое
средоточие животрепещущей природы. В картине Ватто «Отплытие на ост-
ров Цитеры» причудливое желание увлекало пары, оживляло листву дере-
вьев, колеблющаяся поверхность воды подсказывала влюбленным движение.
Подобное же движение просто вскипает у Фрагонара. Качели служат допол-
нением к игре в жмурки: почва исчезает, а с ней утрачивается и зрение. Иг-
рок или играющая бросаются в неизвестное. Отдают себя ощущениям, бу-
дучи уверены в своих товарищах по игре. Они соглашаются на мгновение
потерять контроль над самими собой, чтобы тем лучше насладиться безответ-
ственностью, не-тяжестью (apesanteur). Знаменитый «Засов» также намекает на
движение качелей: раскачивание между силой мускулов и психологическим
обольщением, между блондинкой и брюнетом. Картина заставляет застыть
жесты, ловит момент порыва. Покачнув бедром вправо, чтобы закрыть засов,
молодой человек повлечет свою подругу на кровать, находящуюся в левой
части картины. На столике у изголовья яблоко играет ту же роль, что и туфель-
ка у Фрагонара. Оно может означать падение, например Евы и Адама, или же
взять на себя значение совершенно материальное и физическое — знаменито-
го яблока Ньютона. В этом тоже заключен либертинаж: в отказе от фикси-
рованного смыслаз87. Означает ли засов, который задвигает юноша, принуж-
дение в отношении молодой девушки или ее освобождение? Является ли
молодой человек орудием насилия или же защищает интересы любовников?
Можно ли увидеть в мужской поспешности грубое обращение с испуганной
молодой женщиной, или же два желания идут навстречу друг другу? Необ-
ходимо, чтобы эти вопросы оставались без ответа, чтобы живописное по-
лотно превратилось в простыню, обивку и рубашку, чтобы сама живопись
стала белой, желтой и красной, а либертинаж стал в полной мере эстетикой
удовольствия.
205

Мишель Делон. Искусство жить либертена
Недоговоренность «Счастливых случайностей качания на качелях» и «За-
сова» оставляет незавершенным и роман «Заблуждения сердца и ума». В ро-
мане-диалоге «Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры» читатель оставляет
героев-любовников ранним утром, не зная, что с ними приключится потом.
«Они расстаются». Эти последние слова можно истолковать и в прямом смыс-
ле, и в переносном. Также и «Без завтрашнего дня» остается без морализиру-
ющего вывода или заключения. Что касается «Маленького домика» Бастида,
то финал текста имеет две версии: проигранного молодой женщиной пари и
ее «падения» или же, наоборот, неудачи, которую терпит соблазнитель. Од-
нако удовольствие от осмотра дома и сада не сводится к финальным «да» или
«нет». Необходимо отринуть одержимость смыслом и целеполаганием, что-
бы насладиться каждой деталью обольщения и оставить завтрашнему дню
красоту обновления.
В некоторые повести (сказки, contes) либертинаж проникает также и в об-
разе сильфа или сильфиды, существ невесомых и все же весьма ощутимых, не
видимых глазами разума, но очень хорошо — глазами страстиз88. В эпоху ко-
медий Бомарше он находит воплощение в андрогинном очаровании Керуби-
но. Все понимают, что время и революция унесут с собой его невинность.
Юный паж приходит в волнение от любого женского тела, которое оказыва-
ется поблизости. Он переносит свое желание на всю природу, не пренебре-
гает ни малюткой Фаншеттой, которая еще ребенок, ни старой Марселиной.
Исполненный восторга, он говорит «я вас люблю» деревьям, облакам, ветру,
который их уносит вместе с другими словами. Этот порыв — тот же, что и в
сценах Фрагонара среди пышно разросшейся растительности. Облака и небо
хорошо передают невесомость любовного волнения, которое не останавли-
вает ни предрассудок, ни нравственный запрет. Керубино выпрыгивает в
окно, свертывается калачиком в кресле, вскакивает на коня, переодевается
женщиной, чтобы уйти от гнева графа и от тяжести драмы. Легкость, кото-
рая может быть недостатком серьезности или следствием непостоянства в
мыслях, составляет здесь само очарование либертинажа.
Эротические романы изобретают «машины сладострастия», в которых
находит отражение воздушная мечта. Качели Фрагонара теряют в них свое
метафорическое значение, а вознесение Тьеполо становится удивительно
земным. В анонимной повести 179° г- «Поступательное движение либертина-
жа» описывается шезлонг, который поддерживается над землей четырьмя
веревками и приводится в движение соответствии с ритмом любящих друг
друга тел. «Раскачивание машины, увеличивая наслаждение, заставляло нас
замирать, и мы оставались в этом состоянии оцепенения и страсти в течение
многих часов»з89. Та, кто в качестве третьей раскачивает шезлонг, приводя
машину в движение, также получает свое удовольствие; она — полноправный
партнер, извлекает наслаждение от вуаиеризма, прежде чем самой принять
участие в забавах. Олимпия Боргезе, принцесса, которая в романе маркиза де
206

Заключение
Сада вводит Жюльетту в римские дворцы, помещает ее «на своего рода пере-
вязи из мягких ремней, обтянутых черным сатином», затем приводит в дви-
жение этот эротический гамак, который окружают пять юных девушек, лас-
кающих тело Жюльетты до изнеможения, в то время как находящиеся за
кулисами музыканты сопровождают сцену музыкойз9°. Насилие Сада здесь
словно приостановлено. Все эти ухищрения напоминают оперную машинерию,
которая могла бы разрушить иллюзию спектакля, если бы удовольствие не за-
ключалось в музыке и вере в вымысел. Мечта о невесомости присутствует в
изобретениях, степень достоверности которых не имеет особого значения.
То, что материализуется в подобной машинерии, что фокусируется в на-
слаждении сексуальном, может постигаться на всем протяжении жизни день
за днем, будучи присуще самым разным слоям общества, а не только приви-
легированным кругам. Фанни де Богарне описывает в своем романе «Вольси-
дор и Зюльмени» (1776) ту разновидность светскости, которая не знает ниче-
го, кроме «очарования легкости» («charme de la legerete»). Воспитание героя
поручено в нем ученому, автору книги «Естественная история бабочек». Сам
он тоже вскоре заразится непостоянством этих невесомых крылатых насеко-
мых. Мораль истории сводится к формуле: «Время летит; так постараемся же
быть легче, чем оно»^1.
Мемуарист, автор «Доподлинной истории частной жизни маршала Рише-
лье», обещает своим читателям, что они увидят маршала, «храбреца в одиноч-
ном бою, бесстрашного перед лицом врага», который «с такой же легкостью
встречает самую большую опасность, с какой обольщает хорошенькую жен-
щину»392. Уже не любовь переживается как военная кампания, теперь уже сама
война обретает фривольность «галантерейного» свойства.
Общество, со всей его нищетой и неравенством, пытается следовать этой
тенденции. Аристократический либертинаж охватывает и трудовые сословия.
«Очарование непостоянства», которое казалось неотделимым от праздности,
заражает и тех, кто вынужден работать. Луи Себастьян Мерсье задается во-
просом: что есть выражение парижского духа? Воздух ли, смешение товаров,
привозимых в Париж со всех концов света? «Отсюда, по всей видимости, и
рождается это живое и легкое чувство, которое отличает парижанина, остро-
умие, составляющее его отличительную черту». Или же это собрание всех
умений и ремесел? «Все чувства оказываются востребованными в одно и то
же мгновение; кто-то дробит, кто-то шлифует, полирует, отделывает; метал-
лы подвергают самой различной обработке, заставляющей их принимать са-
мые различные формы» («Картины Парижа», глава 1)зэз.
Материя оживляется, наполняется эросом, становится духом. Тяжесть
жизни превращается в эстетику повседневности. В столице искусство беседы
становится достоянием салонов и улиц. «С какой легкостью раскачивается в
Париже общественное мнение!» Идеями и принципами обмениваются, пере-
брасываются, ими играют — и все это ради удовольствия общения. «Надо
207

Мишель Делон. Искусство жить либертена
признать, что беседа достигла в Париже такой степени совершенства, что
подобного мы не найдем ни в какой другой части света. Каждая мысль похо-
дит на взмах весла, легкий и одновременно глубокий» (глава VIII)394. Легкость
более не исключает серьезность.
Дух либертинажа и заключен в этом взмахе веслом, который может быть
мазком кисти Фрагонара или Тьеполо, арпеджио из оперы Моцарта или же
ритмом прозы Вивана Денона. Начало повести «Без завтрашнего дня», в ко-
тором мы видим сейчас само выражение XVIII столетия, представляет собой
на самом деле воспоминание, написанное треть века спустя, как если бы ли-
бертинаж — это то, что уходит вместе с юностью, и то, что заново открыва-
ется с каждой новой страстью: «Я любил без памяти графиню де ***; мне было
двадцать лет, и я был неопытен; она обманула меня, я устроил сцену, она меня
бросила. Я был неопытен и пожалел об этом, но мне было двадцать лет — она
простила меня; и поскольку мне было двадцать лет и я был неопытен, по-пре-
жнему обманут, но не брошен, то полагал себя счастливым любовником и,
следовательно, счастливейшим из людей»395.

БИБЛИОГРАФИЯ
Anthologie de la poesie franc.aise du XVIIIe siecle / Michel Delon (ed.). Paris: Gallimard-
Poesie, 1997.
Benabou Erica-Marie. La Prostitution et la police des mceurs au XVIIIe siecle. Paris: Perrin, 1987.
Blanc Olivier. Les Libertines. Plaisir et liberte au temps des Lumieres. Paris: Perrin, 1997.
Bourguinat Elisabeth. Le Siecle du persiflage. 1734-1789. Paris: PUF, 1998.
Brulotte Gaetan. (Euvres de chair. Figures du discours erotique. Paris; Quebec: L'Harmattan-
Presses de l'universite Laval, 1998.
Cazenobe Colette. Le Systeme du libertinage de Crebillon a Laclos // Studies on Voltaire. № 282.
Oxford: The Voltaire Foundation, 1991.
Charles-Daubert Frangoise. Les Libertins erudits en France au XVIIe siecle. Paris: PUF, 1998.
Cryle Peter. Geometry in the boudoir. Configurations of French Erotic Narrative. Ithaca; Londres:
Cornell University Press, 1994.
Cusset Catherine. Les Romanciers du plaisir. Paris: Honore Champion, 1997.
Darnton Robert. Edition et sedition. L'Univers de la litterature clandestine au XVIIIe siecle.
Paris: Gallimard, 1991.
Delon Michel. LTnvention du boudoir. Toulouse: Zulma, 1999.
Delon Michel. Les Liaisons dangereuses de Laclos. Paris: PUF, 1986 (4-е изд. — 1999).
Delon Michel. LTdee d'energie au tournant des Lumieres, 1770—1820. Paris: PUF, 1988.
Delon Michel. Sylphes et sylphides. Paris: Desjonqueres, 1999.
Delon Michel, Mauzi Robert, Menant Sylvain. De l'Encyclopedie aux Meditations, 1750—1820.
Arthaud, 1984 (2-е изд. — GF Flammarion, 1998).
Delon Michel, Malandain Pierre. La Litterature franchise du XVIIIe siecle. Paris: PUF, 1996.
Dictionnaire europeen des Lumieres. Paris: PUF, 1997.
Dubost Jean-Pierre. Eros und Vernunft. Literatur und Libertinage. Francfort; Athenaum, 1988.
El arte de la seduccion en los siglos XVII у XVIII / Dolores Jimenez, Elena Real Ramos (ed.).
Universitat de Valencia, 1997.
Eros philosophe. Discours libertins des Lumieres / Francois Moureau, Alain-Marc Rieu (ed.)
Paris: Honore Champion, 1984.
Eros volubile. Les Metamorphoses de I'amour du Moyen Age / Dolores Jimenez, Jean-Christophe
Abramovici (ed.). Paris: Desjonqueres, 2000.
Fischer Carolin. Garten der Lust. Eine Geschichte erregender Leckttiren. Stuttart; Weimar:
Metzler, 1997.
Goulemot Jean M. Ces livres qu'on ne lit que d'une main. Lecture et lecteurs de livres porno-
graphiques au XVIIIe siecle. Aix-en-Provence: Alinea, 1991 (2-е изд. — Paris: Minerve,
1994).
Hartmann Pierre. Le Contrat et la seduction. Essai sur la subjectivite amoureuse dans le roman
des Lumieres. Paris: Honore Champion, 1997.
209

Мишель Делон. Искусство жить либертена
Jaquier Claire. L'Erreur des desirs. Romans sensibles au XVIIIe siecle. Lausanne: Payot, 1998.
Lafon Henri. Les Decors et les choses dans le roman frangais du XVIIIe siecle de Prevost a Sade //
Studies on Voltaire. № 297. Oxford: The Voltaire Foundation, 1992.
Laroch Ph. Petits-maitres et roues. Evolution de la notion de libertinage dans le roman francais
du XVIIIe siecle. Quebec: Presses de l'universite Laval, 1979.
Libertins du XVIIe siecle / Jacques Prevot (ed.). Paris: Gallimard (Bibl. de la Pleiade), 1998.
Mainil Jean. Dans les regies du plaisir... Theorie de la difference dans le discours obscene,
romanesque et medical de l'ancien regime. Paris: Kime, 1996.
Michel Ludovic. La Mort du libertin. Paris: Larousse, 1993.
Nagy Peter. Libertinage et Revolution. Paris: Gallimard, 1975.
Pintard Rene. Le Libertinage erudit dans la premiere moitie du XVIIe siecle. Paris: Boivin, 1943.
Pintard Rene. Les problemes de I'histoire du libertinage, notes et reflexions // Dix-septieme
siecle. 1980. № 127, avril-juin.
Rabineau Isabelle. Modernes libertins. Un art de la resistance. Paris: Le Castor astral, 1994.
Reichler Claude. L'age libertine. Paris: Ed. de Minuit, 1987.
Romans libertins du XVIIIe siecle / Raymond Trousson (ed.). Paris: Robert Laffont, Bouquins,
1993.
Rustin Jacques. Definition et explicitation du roman libertin au siecle des Lumieres // Travaux de
linguisique et de literature. 1978. T. XVI.
Rustin Jacques. Le Vice a la mode. Etude sur le roman frangais de la premiere moitie du XVIIIe
siecle. Paris: Ophrys, 1979.
Saint-Amand Pierre. Seduire ou la passion des Lumieres. Paris: Meridiens-Klincksieck, 1987.
Schneider Gerhardt. Der Libertin. Zur Geistes- und Sozialgechichte des Btirgertums im XVI. und
XVII. Jahrhundert. Stuttgart: Metzler, 1970.
Seguin Jean-Pierre. Le mot libertin dans le dictionnaire de l'Academie ou comment une societe
manipule son lexique // Le Francois moderne. 1981. № 40.
Starobinski Jean. L'Invention de la liberte. Geneve: Skira, 1964.
Stewart Philip. Le Masque et la parole. Le Langage de l'amour au XVIIIe siecle. Paris: Jose Corti,
1973.
Stewart Philip. Engraven Desire. Eros, image and text in the French Eighteenth Century. Durham;
Londres: Duke university Press, 1992.
Van Crugten-Andre Valerie. Le Roman du libertinage. 1782—1815. Redecouverte et rehabilitation.
Paris: Honore Champion, 1997.
Vasquez Lydia. Elogio de la seduccion у el libertinaje. Alegia (Esp.): R&B, 1996.
Versini Laurent. Laclos et la tradition. Essai sur les sources et la technique des «Liaisons
dangereuses». Paris: Klincksieck, 1968.
Vidler Anthony. L'Espace des Lumieres. Architecture et philosophie de Ledoux a Fourier. Paris:
Picard, 1995.
Wald Lasowski Patrick. Libertines. Paris: Gallimard, 1980.
Wald Lasowski Patrick. L'Ardeur et la galanterie. Paris: Gallimard, 1986.

ПРИМЕЧАНИЯ
1 Rabineau Isabelle. Modemes libertins. Un art de la resistance. Paris: Le Castor astral, 1994.
2 Benabou Erica-Marie. La Prostitution et la police des moeurs au XVIIIe siecle. Paris: Perrin, 1987.
3 См.: Darnton Robert. Edition et sedition. L'Univers de la litterature clandestine au XVIIIe siecle. Paris:
Gallimard, 1991; Goulemot Jean M. Ces livres qu'on ne lit que d'une main. Lecture et lecteurs de livres
pornographiques au XVIIIe siecle. Aix-en-Provence: Alinea, 1991 (2-е изд. — Paris: Minerve, 1994).
4 Pintard R. Le Libertinage erudit dans la premiere moitie du XVIIe siecle. Paris, 1943.
5 См.: Schneider Gerhard. Der Libertin. Zur Geistes- und Sozialgeschichte des Burgertums im XVI. und
XVII. Jahrhundert. Stuttgart, 1970.
6 Pintard R. Les problemes de l'histoire du libertinage, notes et reflexions // XVIIe siecle. 1980. Avril-juin.
№ 127.
7 Seguin J.-P. Le mot libertin dans le dictionnaire de l'Academie ou comment une societe manipule son
lexique // Le Frangais modeme. 1980. Juillet.
8 Такого рода тексты по-разному интерпретируются исследователями: Луиза Годар де Донвиль счи-
тает либертинаж фантазмом, порожденным теологами (Donville Louise Godard de. Le Libertin des
origines a 1665 // Papers on French Seventeenth Century Literature. Seatte, 1989), Жак Прево определя-
ет его как отказ от традиций (Prevot Jacques. Libertins du XVIIe siecle. Bibl. de la Pleiade. T. I. 1998), a
Франсуаза Шарль-Добер полагает, что это течение характеризуется большим концептуальным
единством (Charles-Daubert Frangoise. Les Libertins erudits en France au XVIIe siecle. Paris: PUF, 1998).
9 См. комментарии Клода Рейхлера в издании: L'age libertin. Paris: Ed. de Minuit, 1987.
10 Prevot J. Libertins du XVIIe siecle. P. XLIII.
11 Charles-Daubert F. Les Libertins erudits en France. P. 36—43.
12 Le Spectateur francos. 1723. 12 mai.
13 La Bataille Gaillard de. Histoire de Fretillon. Paris, 1739.
14 [Tilly Alexandre de.] Memoires du comte Alexandre de Tilly pour servir a l'histoire des mceurs de la fin du
18 siecle. Paris: Mercure de France, 1965. P. 110.
15 Benabou E.-M. La Prostitution et la police des mceurs au XVIIIe siecle. Perrin, 1987.
16 Pierre Richelet. Dictionnaire de la langue franchise ancienne et modeme. Paris, 1740.
17 Dictionnaire universel frangais et latin. Paris, 1721. Популярное название словаря — Dictionnaire de
Trdvoux. (Примеч. пер. — Е.Д.)
18 Anthologie de la poesie franc.aise. Poesie. Paris: Gallimard, 1997. P. 48—51.
19 Mittie Jean-Stanislas. Requete au roi. s.d. (1782?); La Morandiere Denis Laurian Turmeau de. Police sur les
mendiants. 1764. См. также: Benabou E.-M. \j& Prostitution et la police des mceurs... P. 416—417.
20 Diderot D. Salon de 1767. Hermann, 1995. P. 288.
21 Жан М. Гульмо, напротив, предлагает выделить собственно порнографический жанр, чтобы про-
анализировать повествовательные стратегии (Goulemot Jean M. Ces livres qu'on ne lit que d'une main.
Lecture et lecteurs de livres pornographiques au XVIIIe siecle. Alinea, 1991 (2-е изд. — 1994)).
22 См.: La Vicomterie Louis. Les Crimes des rois de France. Paris, 1792; Les Crimes des reines de France.
Publies par L. Prudhomme. Paris, 1791; Dulaure Jacques-Antoine. Vie privde des ecclesiastiques, prelats et
autres fonctionnaires publics qui n'ont pas prete leur serment sur la Constitution civile du clerge. Paris,
1791.
23 См.: Valerie van Crugten-Andre. Le Roman du libertinage. 1782—1815. Redecouverte et rehabilitation.
Champion, 1997.
24 См.: Vigarello Georges. Histoire du viol. XVIe-XXe siecle. Paris: Seuil, 1998. P. 53-54.
25 [Menetra Jacques-Louis.] Journal de ma vie. Jacques-Louis Menetra compagnon vitrier au XVIIIe siecle /
Ed. par Daniel Roche. Paris: Albin Michel, 1998. P. 173.
26 Sade. Aline et Valcour// Sade. (Euvres. Paris: Gallimard, Bibl. de la Pleiade, 1990. T. I. P. 857.
27 Boureau Alain. Le Droit de cuissage. La Fabrication d'un mythe. XHIe—XXe siecle. Paris: Albin Michel,
1995.
211

Мишель Делон. Искусство жить либертена
28 См. вступительную статью Бенедетта Кравери в издании: La vie privde du marechal de Richelieu. Ed.
Desjonqueres, 1993.
29 Memoires du baron de Besenval. Mercure de France, 1987. P. 37.
30 Servigne Guillard de. Les Sonnettes ou Memoires de M. le marquis d' ***. Zulma, 1995. P. 65.
31 Retifde La Bretonne. Monsieur Nicolas / Ed. Pierre Testud. Paris: Gallimard, Bibl. de la Pleiade, 1789. T. II.
P. 403, 377.
32 [Barbet du Bertrand V.R.] Lettres de M. de Fronsac, fils du due de Richelieu, au chevalier Dumas, ou son
histoire de quelques mois a la cour de Russie, publiee par V.R. Barbet, Paris, an X (1801). T. I. P. 169. T. II.
P. 40.
33 La Veritable vie privee du marechal de Richelieu. Le Promeneur, 1996. P. 351.
34 Pages Francois. Le Delire des passions, ou la vie et les aventures de Gerard Montclar. Paris, an VII de la
Republique. T. I. P. 34.
35 Louvet de Couvray. Les Amours du chevalier de Faublas. Paris: Gallimard (Folio), 1996. P. 124.
36 Restifde la Bretonne Nicolas Edme. Le drame de la vie (1793).
37 Casanova. Histoire de ma vie. Wiesbaden; Paris: Brockhaus-Plon, 1961. T. IX. P. 302.
38 Sade. La Nouvelle Justine // Sade. CEuvres. Paris: Gallimard, Bibl. de la Pleiade, 1995. T. II. P. 616.
39 Crebillon-fds. Les egarements du coeur et de l'esprit. Paris: Ed. du Boucher, 2002. P. 152. См. также рус-
ское издание: Кребийон-сын. Заблуждения сердца и ума. М., 1974. (Примеч. пер. — Е.Д.)
40 Castiglione Balthasar. Le livre du courtisan / Presente et traduit de I'italien par Alain Pons. Ed. Gerard
Lebovici. Paris, 1987. P. XXIV.
41 Le Parfait Courtisan du comte Baltazar Castillonnais, en deux langues. Paris, 1585. P. 65.
42 Castiglione Balthasar. Le livre du courtisan. P. 54. Аббат Дюамель призывал: «Избегайте во всех ваших
действиях, как опасного подводного камня, аффектации; используйте, напротив, некоторое пре-
небрежение, скрывающее искусственность, что заставляет думать, что то, что сделано, было сдела-
но бездумно и легко» (Le Parfait Courtisan et la Dame de cour. Traduction nouvelle de I'italien du comte
Baltasar Castiglione. Paris, 1690. P. 61).
43 L'Homme universel, traduit de l'espagnol de Baltasar Gracien par J. de Courbeville. Paris, 1723. P. 18. В сво-
ем переводе Амело де ла Уссе говорит о «золотой середине между дерзостью и смущенностью, дабы
не быть ни неприятным, ни смешным» (L'Homme de cour de Baltasar Gracian. 7e ed. Rotterdam, 1716.
P. 47).
44 Moncrif Paradis de. Essais sur la necessite et sur les moyens de plaire. Paris, 1738. P. 124.
45 Costard J.-P. L'Homme de bonne compagnie, ou l'Art de plaire dans la societe, par I'auteur du manuel de
la bonne compagnie, etc. etc. Paris, an XIII (1805). P. 63.
46 Hamilton. Memoires du comte de Grammont. L'Ecole des lettres, 1994. P. 288.
47 La Morliere. Angola, histoire indienne / Ed. J.P. Sermain. Paris: Desjonqueres, 1991. P. 57, 102.
48 Duclos Charles. Les Confessions du comte de *** / Ed. L. Versini. Desjonqueres, 1992. P. 30.
49 Histoire d'une comedienne qui a quitte le spectacle, 1781, a la suite de Les Sonnettes, ou Memoires de
M. le marquis d'***. Tchou, 1967. P. 155.
50 Dorat Claude-Joseph. Les Sacrifices de l'amour. Paris: Le Promeneur, 1995. P. 11—12.
51 Denon Vivant. Point de lendemain. Bastide Jean-Franqois. \j& Petite Maison. Paris: Folio, 1995. P. 72.
52 Gerard Philippe Louis, abbe. Le Comte de Valmont, ou les Egarements de la raison. 7e ed. Paris, 1784. T. I.
P. 21.
53 Mme de Stael. Delphine (часть I, письмо XXIX).
54 Crebillon-fds. Les egarements du coeur et de l'esprit. P. 152, 153. См. также: Crebillon Claude-Prosper. Les
egarements du coeur et de l'esprit / Ed. Jean Dagen. Paris: Flammarion, 1985. Coll. GF. P. 218, 219.
55 Ibid. P. 146,113,240.
56 Ciceron. L'Orateur (XXIII, 78).
57 Crebillon Claude-Prosper. Lettres de la marquise de M*** au comte de R***. Desjonqueres, 1990. P. 47.
58 Mme de Graflgny. Lettres d'une Peruvienne. Coll. G.-F. P. 250.
59 Rousseau J.-J. Julie ou La Nouvelle Heloise // Rousseau J.-J. CEuvres completes. Paris: Gallimard, 1964.
Bibl. de la Pleiade. T. II. P. 15.
60 Sade marquis de. Aline et Valcour. P. 1013.
212

Примечания
61 Crebillon-fils. Les egarements du coeur et de l'esprit. P. 13.
62 Ibid. P. 57.
63 Ibid. P. 59.
64 Ibid. P. 121.
65Ibid. P. 81.
66 См.: Castiglione Balthasar. Le livre du courtisan. P. 79—80.
67 Diderot Denis. De la grace, de la negligence et de la simplicite (Pensees detachees sur la peinture) // Diderot
Denis. Salons IV. Paris: Hermann, 1995. P. 437. Затем Дидро заменяет слово термином «небрежность»
{nonchalance), цитируя при этом Цицерона. Он обращает также внимание на социальную состав-
ляющую небрежности. Так, о Шардене он пишет: «Он работает как аристократ {homme de qualite),
имеющий талант, легкость ifacilite) и который удовлетворяется тем, что выражает свою мысль че-
тырьмя мазками кисти. Он пристрастился к забытым художникам {peintres negliges)...» {Diderot
Denis. Essais sur la peinture. Salon de 1761. Paris: Hermann, 1984. P. 143).
68 MarmontelJean-Frangois. Soliman II // Marmontel J.-F. Trois Contes moraux. Le Promeneur, 1994. P. 23.
69 Crebillon-fils. Les egarements du coeur et de l'esprit. P. 78.
70 Crebillon Claude-Prosper. L'Ecumoire ou Tanzai" et Neadarne. Histoire japonaise / Ed. E. Sturm. Nizet,
1976. P. 262.
71 Crebillon-fils. Les egarements du coeur et de l'esprit. P. 78. To же мы встречаем и в «Сильфе»: «Я не знаю,
куда бы привела меня моя растерянность и его взволнованность, если бы горничная, которая вошла
в этот момент, его не отпугнула» (Sylphes et Sylphides. Paris: Editions Desjonqueres, 1999. P. 75).
72 Crebillon Claude-Prosper. Les egarements du coeur et de l'esprit. P. 245.
73 Ibid. P. 247.
74 Ibid. P. 217.
75 Спутница Ортанс в Тюильри с ужасом говорит о женщинах, которые «переходят от заблуждения к
заблуждению, не предвидя их и не ощущая» (Ibid. P. 108). Здесь заблуждения понимаются как гра-
дации, переживаемые бессознательно и пассивно.
76 Crebillon Claude-Prosper. Le Sopha / Ed. Franchise Juranville. Paris: Frammarion, 1984. Coll. G.F. P. 52.
77 Ibid. P. 53.
78 Ibid. P. 77.
79 Ibid.. P. 109.
80 Crebillon Claude-Prosper. Les Heureux Orphelins / Ed. J. Dagen. Desjonqueres, 1995. P. 209.
81 Crebillon Claude-Prosper. Lsl Nuit et le moment, suivi de Le Hasard du coin du feu / Ed. J. Dagen. Paris:
Flammarion, 1995. Coll. G.F. P. 192.
82 Ibid. P. 117.
83 Dorat. Les Sacrifices de l'amour. P. 70.
84 Denon Vivant. Point de lendemain. P. 50. В первоначальной редакции повести 1777 г. было: «все удо-
вольствия, которые тому предшествовали» («toutes les delices qui la precedent» (p. 87).
85 [Bastide Jean-Francois..] Les Gradations de l'amour de M. de Bastide. Amsterdam; Paris, 1772. P. 35—36.
В «Опасных связях» госпожа де Мертей во второй раз отказывает Превану в том, в чем президент-
ша не отказала Вальмону (письма 85 и 125).
86 Montaigne Michel. Les Essais / Ed. Albert Thibaudet. Paris: Gallimard, 1950. Bibliotheque de la Pleiade.
P. 990.
87 La Morliere. Angola. P. 90.
88 Ibid. P. 159. В двух других случаях упоминается «множественность градаций», от некоторых из ко-
торых избавляет любовника опыт» (р. 91) и «нечувствительные градации, посредством которых
входит в сердце любовь» (р. 122).
89 Denon Vivant. Point de lendemain. Bastide Jean-Frangois. La Petite Maison. P. 128.
90 Bibiena. La Poupee / Ed. Henri Lafon. Desjonqueres, 1987. P. 84, 87.
91 Ibid. P. 133. Ср. другие случаи использования автором слов «градация» (р. 106, 113) и «последова-
тельное увеличение» (progression, progressif — p. 107, 126).
92 La Mettrie. L'Art de jouir// (Euvres completes. Paris: Fayard (Corpus des oeuvres de philosophic en langue
franchise), 1987. T. II. P. 314—315. Уже в статье «Сладострастие» 1749 г. Ламетри отмечал: «Когда
213

Мишель Делон. Искусство жить либертена
сладострастник желает насладиться дарами любви, тысячи предварительных наслаждений пред-
шествуют последнему наслаждению: к вершине наслаждения он подходит постепенно. В особенно-
сти ему нравится сопротивление, в той мере, в какой оно способствует удовольствию» (Ibid. P. 118).
93 В «Опытах о революции» (1797) Шатобриан использует живописное сравнение в контексте поли-
тическом: набросок конституции представляет, по его мнению, «бесконечную цепь истин и оши-
бок, как на картинах, где художник постепенно, нечувствительными градациями переходит от
тьмы к свету» (ч. 1, гл. 5).
94 La Mettrie. Le degre des ages du plaisir // L'Enfer de la Bibliotheque nationale. Paris: Fayard, 1987. T. VI.
P. 439.
95 Ibid. P. 322.
96 Sade. Histoire de Juliette ou Les Prospdrites du vice // Sade. CEuvres. Paris: Gallimard, Bibl. de la Pleiade,
1998. T. III. P. 798.
97 Ibid. P. 752.
98 Ibid. P. 333. Сен-Фон воспевает удовольствия, которые разрушают все границы: «Так, постепенно
{de gradation en gradation) мы можем подойти к настоящей цели удовольствий этого рода, лишь до-
ведя безумство чувств до последних возможностей человеческого существования» (Ibid. P. 482).
99 Sade. Les Cent Vingt Journees de Sodome // Sade. CEuvres. Paris: Gallimard, Bibl. de la Pleiade, 1990. T. I.
P. 39.
100 Mirabeau Honore Gabriel Riquetti. Le Rideau leve ou l'Education de Laure // L'Enfer de la Bibliotheque
nationale. T. I: CEuvres erotiques de Mirabeau. Paris: Fayard. 1984. P. 403. Сцена свидания там также
описана: «Наши ласки и наши поцелуи начались вновь; будучи далеки от мысли ускорять их раз-
витие, мы обращались с нашими желаниями, как с приятными собеседниками, дабы продлить их
длительность, увеличить наслаждение и задержать приближение главного удовольствия» (р. 412).
01 Ibid. Р. 421.
02 Ibid. P. 423.
03 Anthologie de la poesie franchise du XVIIIe siecle. Paris: Gallimard, 1997. P. 68.
04 Sombart Werner. Liebe, Luxus und Kapitalismus; tiber die Enstehung der modernen Welt aus dem Geist
der Verschwendung. Berlin: Verlag Klaus Wagenbach, 1996.
05 Coquery Natacha. L'Hotel aristocratique. Le Marche du luxe a Paris au XVIIIe siecle. Paris: Publications
de la Sorbonne, 1998.
06 Poesies de Gentil-Bernard. Quantin, 1884. P. 39-40.
07 [Coyer Г abbe.] Bagatelles morales et dissertations par M. Г abbe" Coyer. Londres-Francfort, 1755. P. 26—
27. В те времена доход дворянина доходил до 40 тысяч ливров, а принца крови — до 100 тысяч.
08 Bastide Jean-Francois. La Petite Maison. P. 111.
09 Ibid. P. 56, 92.
10 Sade. Histoire de Juliette. P. 591.
11 Ibid. T. II. P. 13, 17.
12 Ibid. P. 30 (вариант а). См. также: Sade marquis de. Les Infortunes de la vertu / Ed. J.-C. Abramovici.
Paris: CNRS-Zulma, 1995. P. 33.
13 Sade. La Nouvelle Justine. P. 419, 521.
14 Ibid. P. 903.
15 Sade. Histoire de Juliette. P. 232.
16 Denon Vivant. Point de lendemain. Bastide Jean-Frangois. La Petite Maison. Paris: Folio, 1995. P. 130,
60, 96.
17 Sade. Histoire de Juliette. P. 390.
18 Ibid. P. 1063.
19 Nerciat Andrea de. Le diable au corps. Paris: L'Or du temps, 1969. T. II. P. 126—127.
20 См.: Pardailhe-Galabrun Annik. La Naissance de l'intime. 3000 foyers parisiens. XVIIe—XVIIIe siecles.
Paris: PUF, 1988; Eleb-VidalMonique. Architecture de la vie privde. Maisons et mentalites. XVIIe—XVIIIe
siecles. Bruxelles, 1989.
21 Duclos Charles. Les Confessions du comte de ***. P. 79.
22 Ibid.
23 Segur vicomte J.A. de. Les Femmes, leur condition et leur influence dans l'ordre social chez les differents
peupels anciens et modernes. Paris, 1820. T. III. P. 263.
214

Примечания
124 Sade. CEuvres. T. I. P. 18-19, 435, 466.
125 Retifde La Bretonne. Les Nuits de Paris. Paris: Folio, 1986. P. 75.
126 Crebillon Claude-Prosper. Le Sopha. P. 24.
127 Duclos Charles. Les Confessions du comte de ***. P. 66.
128 La Morliere. Angola. P. 80.
129 Ibid. P. 80.
130 Ibid.
131 См. также: Blondel Jacques-Frangois. L'Homme du monde eclaire par les arts, publie par M. de Bastide.
Amsterdam; Paris, 1774. T. II. P. 31.
132 Dorat. Les Sacrifices de l'amour. P. 69.
133 Bastide Jean-Frangois. La Petite Maison. P. 112, 114, 116. Курсив мой. — М.Д.
134 Ibid. P. 41, 43.
135 Ibid. P. 46. 48.
136 Ibid. P. 56.
137 Ibid. P. 41. Курсив мой. - М.Д.
138 Ibid. P. 50.
139 Ibid. P. 181-182.
140 Servigne Guillard de. Les Sonnettes... P. 66.
141 Denon Vivant. Point de lendemain. P. 95—96.
142 Retifde La Bretonne. La Paysanne pervertie. Paris: Flammarion, 1972. P. 380-381.
143 Coiffierde Moret Simon. Le Cheveu. Paris: La Bibliotheque des curieux, 1920. P. 25—26.
144 Veritable vie privee du marechal de Richelieu. P. 299, 321.
145 Peuchet Jacques. Memoires tires des archives de la police de Paris pour servir a l'histoire de la morale et de
la police. Paris, 1838.
146 Sade. Histoire de Juliette. T. III. P. 390.
147 Ibid. P. 779.
148 Nerciat Andrea de. Les Aphrodites ou Fragments thali-priapiques pour servir a l'histoire du plaisir. L'Or du
temps, 1969. T. I. P. 66; T. III. P. 281.
149 Aucourt Godard d\ Themidore ou mon histoire et celle de ma maitresse. Lattes, 1980. P. 178.
150 Mirabeau Нопогё Gabriel Riquetti. Hic-et-Наес, ou I'Eleve des RR.PP Jesuites d'Avignon // L'Enfer de la
Bibliotheque nationale. T. I: CEuvres erotiques de Mirabeau. Paris: Fayard. 1984. P. 269.
151 Dorat Claude-Joseph. Les Malheurs de l'inconstance. Desjonqueres, 1983. P. 182—184.
152 См.: Melangon B. Faire catleya au XVIIIe siecle // Etudes franchises. 1996. № 32.
153 Vie privee du marechal de Richelieu. P. 167.
154 Casanova. Histoire de ma vie. T. I. P. 112.
155 Crebillon Claude-Prosper. La Nuit et le moment. Desjonqueres, 1983. P. 113.
156 Denon Vivant. Point de lendemain. P. 38—39. Ла Морлиер по поводу подобных визави писал: «Позы
мужчин и женщин, вынужденных находиться в подобных экипажах, выражали трудноуловимое
сладострастие, отчего одни делались предприимчивей, а другие сговорчивей. Их колени, бедра со-
прикасались, лица тех, кто сидел рядом или напротив, были так близки, что заражали друг друга
огнем страсти, который их воспламенял» (La Morliere. Angola P. 75).
157 QuesneJ.-S. Les Folies d'un conscript. Paris, an VIII. T. I. P. 33.
158 Louvet de Couvray. Les Amours du chevalier de Faublas. P. 387.
159 Mimault Jean-Frangois. Le Nouveau Faublas. Paris, an VII. T. HI. P. 146; T. IV. P. 55.
160 Saint-Victor Bins de. Amour et galanterie dans le genre de Faublas. Paris, an IX—1801. T. I. P. 148—149.
161 Цит. по: Perrot Philippe. De l'apparat au bien-etre: les avatars d'un superflu necessaire // Du luxe au
confort / Ed. par Jean-Pierre Goubert. Paris: Belin, 1988. См. также: Le Luxe. Une richesse entre faste et
confort. XVIIIe-XIXe siecle. Paris: Seuil, 1995.
162 «Эротические стихи» (заголовок действительно представляется неудачным, если учитывать мар-
кированность слова «эротический»), т.е. «Элегии» Парни впервые были изданы в 1778 г. (см.:
CEuvres de Parny. Elegies et poesies diverses, nouvelle edition revue et annotee par M. A.-J. Pons, avec une
preface de Sainte-Beuve. Gamier freres, s.d.).
215

Мишель Делон. Искусство жить либертена
63 Poesies et oeuvres diverses du chevalier de Bertin, avec une notice bio-bibliographique par Eugene Asse.
Quantin, 1879. P. 13.
64 Ibid. P. 18. В этой элегии засов не защищает, но подавляет: молодая женщина оказывается запер-
той на замок.
65 Ibid. P. 122—123. См. также: CEuvres de Leonard. 5e ed. Avignon, an HI de l'ere republicaine. T. I. P. 123.
T. III. P. 9.
66 См. об этом: Foucault Michel. Histoire de la sexualite. Paris: Gallimard, 1984. P. 162—163. Русский пе-
ревод см.: Фуко Мишель. История сексуальности — III: Забота о себе / Пер. с фр. Т.Н. Титовой и
О.И. Хомы. Киев: Дух и литера; 1998. (Примеч. пер. — Е.Д.)
67 Poesies choisies de Gentil-Bernard. Quantin, 1884. P. 43.
68 Baxandall Michael. Shadows and Enlightenment. Yale University Press, 1995.
69 Bastide Jean-Framois. La Petite Maison. P. 115.
70 Ibid. R 113—114.
71 Whately Thomas. Observations on modern Gardening. 1771. См. также: Baridon Michel. Les Jardins.
Paysagistes—Jardiniers—Poetes. Bouquins, 1998. P. 875; Conan Michel. Dictionnaire historique de l'art des
jardins. Hazan, s.d. P. 66—67.
72 Querlon Meusnier de. Les Soupers de Daphne, a la suite de Psaphion ou la courtisane de Smyrne. Flam-
marion, s.d. P. 94—96.
73 Ibid. P. 113-114.
74 Приведенные выражения заимствованы из следующих романов и повестей: «Без завтрашнего
дня» Вивана Денона, «Похождения Фобласа» Луве де Кувре, «Hic-et-Haec», приписываемый Ми-
рабо, анонимная повесть 1789 г. «Французская Мессалина», «Дьявол во плоти» Андреа Нерсья.
75 См.: Robinet Andre. Dom Deschamps, le maitre des maitres du soupcon. Seghers, 1974. P. 59, 166.
76 Crebillon Claude-Prosper. Le Sopha. P. 257. См. также: Costa Veronique. Les figures de la nuit chez
Crebillon, ou la fascination du clair-obscur// Dix-huitieme siecle. 1998. № 30.
77 La Morliure. Angola P. 80. База данных Frantext фиксирует также случаи употребления термина в
«Трех султаншах» Фавара (1762) и в «Оливье» Казотта (1763).
78 Denon Vivant. Point de lendemain. P. 76.
79 Zoloe et ses deux acolytes, ou Quelques decades de la vie de trios jolies femmes (an VIII) // Bibliotheque
descurieux. S.d. P. 41.
80 Mme de Genlis. Mademoiselle de La Fayette, ou le Siecle de Louis XIII. Vienne, 1813. T. II. P. 132. Под
«приглушенным пением» имеется в виду хор, который поет вполголоса.
Dorat Claude-Joseph. Les Baisers. Paris, 1931. P. 43.
82 Lemierre Antoine. Les Fastes, ou les usages de Гаппёе. Paris, 1779. P. 121.
83 Roucher Antoine. Les Mois. Paris, 1779. T. III. P. 6.
84 См., например: Tissot Pierre Francois. Poesies erotiques. Paris, s.d. [1826]. T. I. P. 5,19; GuerleJ.NM. de.
CEuvres diverses. Paris, 1829. P. 50, 168.
85 Les Amours, a Eleonore, recueil d'elegies divise en triis livres, par M. de Labouisse. Paris, 1817. P. 83.
86 Millevoye. Poesies /Avec une notice de M. de Pongerville. Paris. 1851. P. 264.
87 [Choisy Martin de.] Le Demi-jour, poeme en deux chants, suivi de Poesies diverses, par M. ***. Paris:
Firmin-Didot, 1812.
88 Ibid. P. 5.
89 Ibid. P. 15.
90 Anthologie de la poesie franchise du XVIIIe siecle. Paris: Gallimard, 1997. P. 71.
Poesies d'Andre Chenier, Paris: Charpentier, 1840. P. 154.
92 Retifde La Bretonne. La Paysanne pervertie. P. 380.
93 Sade. Histoire de Juliette. P. 706.
94 Lamartine. Chute d'un ange // CEuvres de Lamartine. Bruxelles, 1840. P. 884.
95 Peladan Josephin. Curieuse. Paris, 1886.
Jouy. Zulme ou la femme voluptueuse // La Galerie des femmes. 1799.
97 См.: Corbin Alain. Le Miasme et lajonquille. L'Odorat et l'imaginaire social XVIIIe—XIXe siecles. Paris:
Aubier, 1982; Le Guerer Annick. Les Pouvoirs de l'odeur. Paris: Ed. Francois Bourin, 1988.
8 Veritable vie privee du marechal de Richelieu. P. 207.
216

Примечания
199 Sade. Histoire de Juliette. P. 853.
200 Ibid. T. I. P. 37, 128-129.
201 Voltaire. Le Mondain // Anthologie de la poesie franchise du XVIIIe siecle. Paris: Gallimard, 1997. P. 70.
202 Manuel des amphitryons, contenant un traite de la dissection des viandes a table, la nomenclature des
menus les plus nouveaux pour chaque saison et des elements de politesse gourmande. 1808.
203 Berchoux Joseph. La Gastronomie. Paris: librairie des bibliophiles, 1876. P. 1—2.
204 Careme Antonin. Patissier pittoresque, compose et dessine par M.A. Careme [...] precede d'un traite des
cinq ordres d'architecture, selon Vignole, auquel on a joint des details des ordres cariatides... tires de
l'ouvrage de M. Durand: «Parallele des monuments antiques et modernes». Paris: impr. de F. Didot, 1815.
205 См.: Stewart Ph. L'ambigu ou la nourriture spectacle // Litterature et gastronomie. Huit etudes reunies et
prefacees par Ronald W. Tobin. Biblio 17. Papers on French Seventeenth Century Literature. Paris;
Seattle; Tubingen, 1985.
206 Camporesi P. Lsl cuisine du regard au XVIIIe siecle // A manger des yeux. L'esthetique de la nourriture,
publie par Radu Stern. La Baconniere, 1988.
207 Berchoux Joseph. Lsl Gastronomie. Paris: librairie des bibliophiles, 1876. P. 44.
208 Careme Antonin. Le patissier pittoresque. Paris, 1815.
209 Casanova. Histoire de ma vie. T. IV. P. 47.
210 Ibid. T. IV P. 67. Похожая сцена происходит у маркиза де Сада между Жюльеттой и папой Пием VI
(Sade. Histoire de Juliette. P. 868).
mSade. (Euvres. T. II. P. 862.
212 Ibid. T. I. P. 69.
2,3 Sade. Histoire de Juliette. T. III. P. 798.
214 La Mettrie. L'Homme-machine. Paris: Gallimard (Folio), 1981. P. 136. См. также в русском переводе:
Ламетри Ж.О. Человек-машина//Ламетри Ж.О. Сочинения. М.: Мысль, 1976.
215 Bastide Jean-Frangois. La Petite Maison. P. 120, 121, 123, 131.
216 Dorat Claude-Joseph. Les Sacrifices de l'amour, ou Lettres de la vicomtesse de Senanges et du chevalier de
Versenai. Le Promeneur, 1995. P. 69.
217 Ibid. P. 70. См. также: Loiselde Treogate. Dolbreuse. Paris, 1786. T. LP. 115; La Fete des sens. Anecdote //
Bibliotheque des romans. 1784. Oct. P. 190.
2,8 Therese philosophe. L'Enfer de la Bibliotheque nationale. Paris: Fayard, 1986. T. V P. 143.
219 См.: Nerciat Andrea de. Les Aphrodites. T. I. P. 248; Nerciat Andrea de. Le Diable au corps. T. II. P. 118.
О подобной перекличке между эротической сценой и развитием музыкальной формы серенады,
исполняемой под окном (каватина, аллегро, адажио), см.: Saint-Victor J.-В. Bins de. Amour et
Galanterie dans le genre de Faublas. Paris: Barba, an IX-1801. T. II. P. 173—176.
220 Sade. Histoire de Juliette. P. 741. Есть в романе и другие сцены, которые происходят «под звуки ча-
рующей музыки» (р. 573, 1064), «прелестной музыки» (р. 774, 1062). При этом иногда неясно, отку-
да эти звуки доносятся (р. 774).
221 Sade. Aline et Valcour. P. 1090.
222 Pages Frangois. Les Erreurs de la vie, ou Memoires de Felice. Paris, an VII. T. I. P. 214.
223 Duclos Charles. Les Confessions du comte de ***. P. 33—34.
224 Crebillon-flls. Les egarements du cceur et de l'esprit. P. 10.
225 Ibid. P. 141, 158.
226 Laclos Choderlos de. Les Liaisons dangereuses // Laclos. (Euvres completes. Paris: Gallimard, Bibl. de la
Pleiade. P. 91.
227 Crebillon. Les heureux Orphelins. Desjonqueres, 1995. P. 159.
228 Laclos Choderlos de. Les Liaisons dangereuses. P. 140.
229 Ibid. P. 257.
230 Sade. Les Cent Vingt Journees de Sodome. P. 125.
231 Sade. Justine ou les Malheurs de la vertu // Sade. (Euvres. Paris: Gallimard, Bibl. de la Pleiade, 1990.
T. P. 289.
232 Sade. (Euvres. T. I. P. 358. T. II. P. 1056. Другая пытка заставляет течь кровь «очень постепенно»
(Ibid. P. 746).
mSade. (Euvres. Т. III. P. 473.
217

Мишель Делон. Искусство жить либертена
234 Laclos Choderlos de. Les Liaisons dangereuses. P. 28.
235 Studeny Christophe. L'Invention de la vitesse. France, XVIIIe—XXe siecle. Paris: Gallimard, 1995. P. 74.
236 Laclos Choderlos de. Les Liaisons dangereuses. P. 138, 139.
237 Ibid. P. 209, 213.
238 Ibid. P. 115. См. также: Coulet Henri. L'espace et le temps du libertinage dans Les Liaisons dangereuses //
Laclos et le libertinage, 1782—1982. Paris: PUF, 1983; Favre Robert. L'Obsession du temps dans le roman
du libertinage // Le Roman dans Г Histoire. L'Histoire dans le roman. Hommage a Jean Sgard: Recherches
ettravaux. Grenoble, 1995. P. 49.
239 Denon Vivant. Point de lendemain. P. 50.
240 Ibid. P. 60.
241 Bastide Jean-Franqois. La Petite Maison. P. 118.
242 Kundera Milan. La Lenteur. Paris: Gallimard, 1995. P. 9.
243 Sollers Philippe. Le Cavalier du Louvre. Vivant Denon. Paris: Plon, 1995. P. 96.
244 Sansot Pierre. Du bon usage de la lenteur. Paris: Payot, 1998.
245 Crebillon-fds. Les egarements du coeur et de l'esprit. P. 10. «План действия набрасывается утром, а
компенсация имеет место вечером того же дня», читаем мы в романе «Виконт де Баржак, или Мему-
ары, которые могут послужить источником для написания истории сего века» (Vicomte de Barjac, ou
Memoires pour servir a l'histoire de ce siecle. Londres, 1784. P. 30).
246 Mme Keralio. Les Succes d'un fat, nouvelle. Avignon; Paris, 1762. P. 119.
247 Crebillon-flls. Les egarements du coeur et de l'esprit. P. 180.
248 Rousseau J.-J. Julie ou la Nouvelle Heloise // CEuvres completes. Bibliotheque de la Pleiade. T. II. P. 149.
249 Laclos Choderlos de. Les Liaisons dangereuses. P. 164.
250 Ibid. P. 165.
251 Ibid. P. 213.
252 Courtine Jean-Jacques, Haroche Claude. Histoire du visage. Exprimer et taire ses emotions. XVle — debut
XIXe siecle. Paris: Editions Rivages, 1988. P. 251.
253 Laclos Choderlos de. Les Liaisons dangereuses. P. 216.
254 Ibid. P. 220.
255 Ibid. P. 243, 245.
256 Louvet de Couvray. Les Amours du chevalier de Faublas. P. 994.
257 Ibid. P. 1030—1031.
258 Ibid. P. 1035.
259 Ср. у его подражателей: «Цвет кожи красавицы, слегка лишенный красок, показывал усталость от
наслаждений, но ее томные, хотя уже вовсе и не нежные глаза, казалось, предвещали возможное
повторение удовольствий» (Saint-Victor J.В. Bins de. Amour et galanterie dans le genre de Faublas. Paris:
Barba, an IX-1801. T. II. P. 44); «Она показалась мне более красивой, чем накануне; нежная том-
ность добавляла ее чертам что-то более трогательное» (L'lnfidele par circonstance, par M***. Paris:
Marchand, an XI-1803. T. I. P. 38).
260 Sade. Histoire de Juliette. P. 941.
261 Ibid. P. 601. «Нет ничего на свете, что заставило бы меня испытать большее удовольствие, чем
проведенная ночь с тем, причиной смерти которого я, вне всякого сомнения, стану на завтрашний
день» (Ibid. P. 1134).
262 [Parny.] CEuvres choisies de Parny. Paris, 1830. Т. I. P. 19; см. также: Anthologie de la poesie franchise du
XVIIIe siecle. Paris: Poesie/Gallimard, 1997. P. 347.
263 [Parny.] CEuvres choisies. T. I. P. 175; Anthologie... P. 348.
264 Parny Evariste. Le lendemain (Poesies erotiques) // [Parny.] CEuvres choisies. Paris: Au bureau des editeurs,
1830. T. I. P. 20.
265 Ibid. P. 175-176; Anthologie... P. 349.
266 [Parny.] CEuvres choisies. T. I. P. 175-176; Anthologie... P. 349.
267 Le Sylphe galant et observateur, contes anti-moraux, par F. G***. Paris, an IX. P. 79.
268 Ibid. P. 90.
269 Sade. Justine ou les Malheurs de la vertu. P. 227.
270 Ibid. P. 285.
218

Примечания
271 Ibid. P. 321.
272 Sade. Histoire de Juliette. P. 356.
273 Ibid. P. 365.
274 Ibid. P. 371. Так же и Клервиль, сообщница Жюльетгы прибегает к помощи очистительной воды:
«Непотребства, совершенные в точности, как от нее этого хотели, вконец утомили ее, она устрем-
ляется к ванне, наполненной розовой водой; ее вытирают, на нее накидывают самое нескромное
неглиже, и мы ужинаем» (Ibid. P. 439).
275 Sade. Justine ou les Malheurs de la vertu. P. 222.
276 См. предисловие Мишеля Делона в изд.: Sade. GEuvres. 3 vol. Paris: Gallimard, Bibl. de la Pleiade,
1990-1998. T. I. P. XII-XIII.
277 Histoire de Juliette. P. 1216.
278 Ibid. P. 388.
279 Ibid. P. 389.
280 Ibid. P. 447, 453.
281 Ibid. P. 595. Жюстина, узнав, что у них с Жюльеттой общий отец, ведет себя как чувствительная ге-
роиня. Ее воля к «памяти» оттеняет «апатическое» и трансгрессивное забвение Жюльетгы. «О
Небо! — воскликнула несчастная Жюстина. — Мой отец был жив, и я ничего не знала. Боже, по-
чему ты не послал его мне, я бы смягчила его страдания, я бы разделила с ним нищету» (Ibid.).
282 Les Cent Vingt Journees de Sodome. P. 42.
283 Ibid. R 132.
284 См.: Kozul Mladen. Ecriture et lecture comme fletrissures jouissives dans les romans du marquis de Sade //
L'Epreuve du lecteur. Livres et lectures dans le roman d'Ancien Regime / Ed. par Jan Herman et Paul
Pelckmans. Louvain; Paris: Ed. Peeters, 1995.
285 Laguerrie Jean Tesson de. Les Amours de Lucile et de Doligny, ou Lettres de deux amants. Paris: Le Jay,
1769.
286 Delacroix Jacques Vincent. Le Danger des romans // Anthologie du conte en France 1750—1799 / Angus
Martin (ed.). UGE. 10/18. 1981. P. 258.
287 Ibid. P. 259.
288 См.: Melchior-Bonnet Sabine. Histoire du miroir. Paris: Imago, 1994.
289 Mercier Louis-Sebastien. Le Tableau de Paris. 2 vol. / Jean-Claude Bonnet (ed.). Paris: Mercure de France,
1994 (глава 750-я).
290 La Morliere. Angola P. 77, 80, 97.
291 Denon Vivant. Point de lendemain. P. 58, 59.
292 См.: Chartier Roger. Lectures et lecteurs dans la France d'Ancien Regime. Paris: Seuil, 1987; Les Usages
de 1'imprime (XVe—XIXe siecles) / R.Chartier (ed.). Paris: Fayard, 1987; Histoire de la lecture dans le
monde occidental / G. Cavallo et R. Chartier (ed.). Paris: Seuil, 1995. Об иконографии чтения см.: Nies
Fritz. Imagerie de la lecture. Paris: PUF, 1995.
293 Mile d'Albert. Les Confidences d'une jolie femme. Amsterdam; Paris, 1775. T. LP 12.
294 Ibid. P. 13.
295 La Morliere. Angola P. 88-89.
296 Ibid. P. 93.
297 Ibid. P. 98.
298 Ibid. P. 99.
299 Wald Lasowski Patrick. Libertines. Paris: Gallimard, 1980. P. 101. «Либертинское повествование, — за-
мечает он далее, — походит на будуар, где зеркала, отражая, умножают удовольствия до бесконеч-
ности» (Ibid. P. 106).
300 Tableaux des moeurs du temps dans les differents ages de la vie. L'Or du temps, 1969. P. 240—241.
301 Ibid. P. 243.
302 Mirabeau Honore Gabriel Riquetti. Hic-et-Haec. P. 188.
303 La Cauchoise, ou Memoires d'une courtisane celebre: L'Enfer de la Bibliotheque nationale. Paris: Fayard,
1985. T. III. P. 442.
304 Wald Lasowski Patrick. Libertines. P. 106.
305 Crebillon Claude-Prosper. Le Sopha P. 26.
219

Мишель Делон. Искусство жить либертена
306 Ibid. P. 27.
307 Therese philosophe. T. II. Р. 74.
308 Ibid. P. 78.
309 Ibid. Р. 81.
3,0 Servigne Guillard de. Les Sonnettes. P. 40—41.
311 Ibid. P. 43.
312 См.: Nerciat Andre de. Felicia, ou Mes fredaines. L'Or du temps, 1969. P. 179.
313 Goulemot Jean Marie. Ces livres qu'on ne lit que d'une main. Lecture et lecteurs de livres pornographiques
au XVIIIe siecle. Alinea, 1991. P. 43-47.
314 См.: Nougaret. Lucette ou les Progres du libertinage: L'Enfer de la Bibliotheque nationale. Paris: Fayard,
1986. T. IV.
3,5 Ibid. P. 480.
316 Ibid. P. 483.
317 Rousseau J.J. Les Confessions // Rousseau J.J. (Euvres completes. Paris: Gallimard, Bibl. de la Pleiade.
1959. T. I. P. 39.
318 Ibid. P. 40.
319 Restifde la Bretonne. Monsieur Nicolas, ou Le Coeur humain devoile par lui-meme. Paris: Gallimard, Bibl.
de la Pleiade, 1989. T. I. P. 1042.
320 Ibid. P. 1043.
321 Ibid. P. 1044.
322 Ретиф, напротив, в предисловии к «Анти-Жюстине» отмечает: «Фонтенель сказал: "Нет такого
горя, которое не прошло бы после часа чтения книги. А из всех видов чтения самым увлекатель-
ным является чтение эротических произведений, в особенности когда их сопровождают вырази-
тельные иллюстрации"».
323 Casanova. Histoire de ma vie. Т. IV. P. 56.
324 Ibid. P. 60.
325 Ibid. P. 77, 118.
326 Sade. Histoire de Juliette. P. 590.
327 Sade. La Nouvelle Justine. P. 1058.
328 Ibid. В то время как оргия происходила вокруг епископа, «флегматичный аббат продолжал чте-
ние, производя впечатление человека, совершенно не интересующегося тем, что творится рядом»
(р. 1059).
329 Louvet de Couvray. Les Amours du chevalier de Faublas. P. 493.
330 Bastide Jean-Francois. Les confessions d'un fat. Paris, 1749. P. 97.
331 Mme Keralio. Les success d'un fat. Paris, 1762. P. 100.
332 Pinot-Duclos Charles. Memoires pour servir a l'histoire des mceurs du XVIIIe siecle. Desjonqueres, 1986.
P. 12,61.
333 Nerciat A. de. La Diable au corps. T. I. P. 23-24.
334 Recueil complet des chansons de Colle. Hambourg; Paris, 1807. P. 49.
335 Casanova. Histoire de ma vie. T. V. P. 40—41.
336 Sade. (Euvres. Bibl. de la Pleiade. T. I. P. 24-25.
337 Ibid. T. III. P. 704.
338 Darmon Pierre. Le Tribunal de lm'impuissance. Virilite" et defaillances conjugales dans l'Ancienne France.
Paris: Seuil, 1979. P. 201-206.
339 Darmon P. Le Tribunal de l'impuissance. Virilite et defaillances conjugales dans l'ancienne France. Paris:
Le Seuil, 1979.
340 См.: Citton Yves. Impuissances. Defaillances masculines et pouvoir politique de Montaigne a Stendhal.
Aubier, 1994.
341 Zweig Stefan. Trois poetes de leur vie. Stock, 1937. P. 136.
342 Carrere Casimir. Les amours scandaleuses du marechal-duc de Richelieu (1696—1788) d'apres des
correspondances autographes, des memoires contemporains et des documents inedits. France-Empire,
1980. P. 303.
343 La Veritable vie du mardchal de Richelieu. P. 90, 99, 137.
220

Примечания
344 Casanova. Histoire de ma vie. T. II. P. 19.
345 Ibid. P. 93.
346 Ibid. T. X. P. 120.
347 CI.: Luna Marie-Frangoise. Casanova memorialiste. Paris: Honore Champion, 1998. P. 70, 472.
348 Laclos Choderlos de. Les Liaisons dangereuses. P. 757, 759.
349 Histoire des litteratures. T. 3. Paris: Gallimard, 1978. P. 828.
350 Fabre J. Les Liaisons dangereuses, roman de l'ironie // Missions et demarches de la critique. Melanges /
Ed. J. Vier. Klincksieck, 1973. P. 664.
351 См.: Versini L. Le Roman le plus intelligent. «Les Liaisons dangeruses» de Laclos. Paris: Champion, 1997.
352 Haasse Hella S. Une liaison dangereuse. Lettres de La Haye. Paris: Seuil, 1995; Baroche Christiane.
L'Hiver de beaute. Gallimard, 1987.
353 См.: Coward D. Laclos Studies, 1968-1982 // Studies on Voltaire. 219. Oxford, 1983. P. 302-306; Delon M.
Laclos. Les Liaisons dangereuses. Paris: PUF, 1986. P. 126.
354 Beaumarchais. Le Mariage de Figaro (акт III, сцена 16).
355 Treogate Loaisel de. Dolbreuse. Paris, 1786. T. I. P. 92-93.
356 Louvet de Couvray. Les Amours du chevalier de Faublas. P. 1050.
357 Laclos Choderlos de. Les Liaisons dangereuses. P. 171. См. также: Levayer P.-E. La lettre LXXXI des
«Liaisons dangereuses» // Lendemains. 1979. № 13.
358 Laclos Choderlos de. Les Liaisons dangereuses. P. 171. Л. Версини цитирует слова другого либертена
«Мне надо было много работать над собой» {Kelly Hugh. Les Egarements repares, ou Histoire de miss
Louise Mildmay. Londres; Paris, 1773. P. 4). Формула появляется у религиозных моралистов, но со-
храняет свое уничижительное значение у Лафонтена, описывающего лягушку, которая «работает
над собой» («se travaille»), чтобы стать «такой же толстой, как бык» (басня «Лягушка, которая хоте-
ла сравняться с быком»).
359 См.: Courtine Jean-Jacques, Haroche Claudine. Histoire du visage. Exprimer et taire ses emotions. XVIe —
debut XIXe siecles. Rivages, 1988.
360 Laclos Choderlos de. Les Liaisons dangereuses. P. 168.
361 Mme de Stael. Corinne ou l'ltalie. Paris: Folio, 1985. P. 157.
362 О том, что маркиза де Мертей найдет свое продолжение в героине маркиза де Сада Жюльетте, ко-
торая, как и маркиза, намеревается «отомстить за свой пол», см.: Sade. Histoire de Juliette. P. 1383—
1384.
363 Memoires secrets. Londres, 1780. T. XIII. P. 212.
364 ReveroniSaint-Cyr. Pauliska ou la perversite moderne. Desjonqueres, 1991. P. 111.
365 Ibid. P. 116.
366 Choiseul-Meuse Felicite de. Julie ou j'ai sauve ma rose // L'Erotisme au XIXe siecle / Ed. par Alexandrian.
Paris: J.-C. Lattes, 1993. P. 293.
367 Blanc O. Les Libertines. Plaisir et liberte" au temps des Lumieres. Perrin, 1997.
368 CEuvres diverses de M. le marquis de La Fare. Amsterdam, 1750. P. 267.
369 Crebillon Claude-Prosper. L'Ecumoire ou Tanzai et Neadarne. P. 152—153.
370 Crebillon-fils. Les Egarements du coeur et de l'esprit. P. 81, 116.
371 Monbron Fougeretde. Le Canape couleur de feu. Paris, 1741 (гл. III).
372 Nougaret. Lucette ou les Progres du libertinage. P. 286—287.
373 Ibid. P. 312-313.
374 Nerciat. Felicia ou mes fredaines. P. 75—77.
375 Leonard. Lettres de deux amants habitants de Lyon. Lyon: Horvath, 1994. P. 41, 51—52.
376 Sade. Aline et Valcour. P. 392.
377 Sade. Les Cent Vingt Jounees de Sodome. P. 27.
378 Felicia. P. 245.
379 L'Enfant du bordel. Zulma, 1992. P. 41-42.
380 Mme de Villeneuve. La Belle et la Bete. Le Promeneur, 1996. P. 26, 46.
381 Cazotte. Le Diable amoureux. Paris: Garnier-Flammarion, 1979. P. 124.
382 Ibid.
221

Мишель Делон. Искусство жить либертеыа
3 Jaucourt Chevalier de. Grotesque // L'Encyclopedic ou Dictionnaire raisonne des sciences, des arts et des
metiers. 1767. T. VII. P. 966.
4 Картина находится в Берлинской картинной галерее. Воспроизведена, в частности, на обложке
книги: Ferrone Vincenzo, Roche Daniel. Le Monde des Lumieres. Paris: Fayard, 1999.
5 Buisine Alain. Les Ciels de Tiepolo. Paris: Gallimard, 1996.
6 L'Ardeuret la galanterie. Paris: Gallimard, 1986.
7 Картина из Лондонского собрания Уоллеса прокомментирована Этьеном Жоле в: Figures de la
pesanteur. Fragonard, Newton et les plaisirs de l'escarpolette. Nomes: Jacqueline Chambon, 1998.
8См.: May Lucien d\ \-& Volupte sans recours. Autour du Verrou de Fragonard. Paris: Climats, 1996.
9 См.: Delon Michel. Sylphes et sylphides. Paris: Desjonqueres, 1999.
0 Nougaret. Lucette ou les Progres du libertinage. P. 473.
1 Sade. CEuvres. T. III. P. 773.
2 Beauharnais Fanny de. Volsidor et Zulmenie. Amsterdam; Paris, 1776. P. 6—7, 23.
3 Veritable vie privee du marechal de Richelieu. P. 43.
4 Mercier Louis Sebastien. Tableau de Paris. T. I. P. 25.
5 Ibid. P. 42-43.

II

Мишель Делон
ЕЩЕ ОДНО КОРОТКОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ
Перевод Е. Дмитриевой
Конец царствования Людовика XIV был омрачен войнами, экономичес-
ким кризисом и клерикальным мракобесием. Старый король умирает
в 1715 г> и тут же парламент отменяет его завещание и передает власть
Филиппу Орлеанскому, который не скрывает ни своего религиозного скепти-
цизма, ни пристрастия к оргиям. В эпоху Регентства нравы очень быстро ста-
ли свободными, это было время movida, когда деловой практицизм естествен-
но сосуществовал с необузданной гонкой за наслаждениями. Аристократы,
уверенные в своей безнаказанности, опускаются в это время до злодеяний, ко-
торые любого другого незамедлительно привели бы на Гревскую площадь.
Герцог де Фронсак, ставший герцогом де Ришелье, потомок знаменитого
рода, общается, не смущаясь, со всяким сбродом. Он станет одним из настав-
ников в либертинаже Людовика XV, чье самостоятельное царствование нач-
нется в 1723 г- Новый суверен заставит двор официально признать своих
любовниц и практически открыто держит в Оленьем парке в Версале насто-
ящий сераль. Любовница короля мадам де Помпадур, ставшая некоронован-
ной королевой, проявляет интерес к искусству и политике. Вышедшая из
низов общества мадам Дюбарри не обладает ни культурой, ни интеллектом.
Король подает пример, аристократия и деловая буржуазия спешат ему подра-
жать. Народ в городах и деревнях подхватывает песни и остроты, входящие
в моду, он тоже приспосабливается к духу времени и стремится получать удо-
вольствия. После смерти своего деда в 1774 г- Людовик XVI попытался было
вновь установить при дворе определенные нормы нравственности. Но Мария-
Антуанетта и принцы крови уже пускаются в это время на поиски невиданных
доселе наслаждений. Революция сметает в своем вихре этот блестящий и раз-
вращенный мир.
Отныне либертинаж ассоциируется, более или менее ностальгически, со
Старым режимом, который окончательно ушел в прошлое. Возникает даже
сомнение, не была ли сладкая жизнь тех прошлых времен всего лишь ретро-
спективной иллюзией? Иллюзией, в которой сублимировалась растерянность
общества, уже не верившего в им же созданные мифы и сохранявшего дистан-
цию в отношении собственных основ.
Мир каприза и мир моды, находя отражение в литературе, предпочита-
ет малые формы, брошюру — объемной книге, новеллу — длинному роману.
И даже если два великих автора эротической прозы конца XVIII в. маркиз де
Сад и Андреа де Нерсья, воплощающие собой соответственно либертинаж
225

Мишель Делон. Еще одно короткое предисловие
мрачный и либертинаж светлый, сочиняли преимущественно длинные рома-
ны, именно повесть (новелла, conte) способна с наибольшей яркостью отра-
зить столкновение двух желаний, борьбу двух самолюбий и встречу двух «эпи-
дерм». Стиль эпохи находит, кажется, свое высшее выражение в иронической
лаконичности «Маленького домика» Бастида или же «Без завтрашнего дня»
Вивана Денона. Нескольких страниц достаточно, чтобы показать воздействие
убранства на плоть и сознание и поставить вопрос о степени свободы в люб-
ви. В «Маленьком домике» речь идет о пари: может ли посещение места, ко-
торое a priori создано для любви, убедить женщину отдаться своему соблазни-
телю? «Без завтрашнего дня» — своеобразное qui pro quo, рассказ о том, как все
остаются одураченными: героиня увозит с собой молодого человека с трой-
ной целью — обмануть мужа, официального любовника, а также свою лучшую
подругу; однако то, что начинается как проказа, в финале глубоко потрясает
ее самоё. Луи Маль экранизировал эту повесть: в фильме «Любовники» глав-
ная героиня запомнилась зрителю с лицом великой Жанны Моро. Два века
спустя суггестивная насыщенность новеллы «Без завтрашнего дня» заставит
Милана Кундеру, чеха по национальности, начать писать по-французски. Его
первый роман на французском языке «Неспешность» есть парафраза на тему
новеллы Вивана Денона и вместе с тем размышление о том, как следует эту
новеллу понимать. «Ночь и мгновение» Кребийона также ставит вопрос о
том, как соотносятся между собой склонность и желание. Достаточно ли муж-
чине оказаться в спальне у женщины, чтобы они провели ночь вместе? Или
необходимо прежде вступить с ней в беседу, «переговоры», исчерпать все
доводы. Подобным же образом и Андреа де Нерсья проигрывает в романе
«Доктор экспромтом» сюжетную модель непредвиденной встречи, исследуя
при этом механизм внезапно возникающего согласия.
Во всех этих текстах повествуется о любви физической и путях, которые
к ней приводят, притом что сам слог повествования никоим образом не на-
рушает традиций классического французского языка. Реальность отношений
между полами выражается при помощи аллюзий: метафор и перифраз. Но
бывает и так, что эта же реальность описывается прямо, с применением са-
мой грубой лексики. Одна из редакций «Без завтрашнего дня», известная под
названием «Чудесная ночь», возможно, даже и не принадлежащая перу Дено-
на, описывает детали любовной сцены, на которые лишь намекала канониче-
ская редакция новеллы. Эротическая повесть «Маленький внук Геракла» и
политический памфлет против Марии-Антуанетты «Французская Мессалина»,
в котором французская королева оказывается уподобленной римской импе-
ратрице, — тексты анонимные. Их авторы не боятся использовать порногра-
фические детали и низкопробную лексику. Мирабо, будущий трибун револю-
ции, проводит часть своей юности в тюрьме, заточенный за прегрешения
против нравственности. Он утешает себя тем, что сочиняет скандальные
романы и повести, которые позже принесут ему немало денег. «Мое обраще-
226

Мишель Делон. Еще одно короткое предисловие
ние, или Благородный либертен» — роман, который Мирабо пишет в форме
мемуаров жиголо, — наиболее известный из них. Современники оценили ав-
торскую игру, позволившую ему с легкостью переходить от повествования к
пародии, от завуалированного эротизма к жестким эротическим сценам, от
того, что только подразумевается, к тому, что выражается недвусмысленно.
Подобные формальные изыски позволяли увидеть, если использовать совре-
менную лексику, hard через soft и при этом восхититься эффектом вуали.
Возможность представить в пределах одного текста смешение тонально-
стей и стилей привлекает также и принца де Линя, крупного вельможи, яр-
кого представителя той аристократической и франкоцентричной Европы, от
которой мало что осталось после Революции. Этот завсегдатай парижского
и венского дворов сочинил, забавы ради, сборник либертинских рассказов
под названием «Безнравственные истории» («Contes immoraux»), полемиче-
ски направленных против «Нравоучительных повестей» («Contes moraux»)
Мармонтеля и его понимания нравственности. Но вдумаемся: так ли уж без-
нравственны {immoraux) его истории на самом деле? Правильнее было бы
сказать, что они показывают всю относительность нравственных догм, что во
французском языке выражается словом amoral (мн. ч.: атогаих).
Попавший в Париж крестьянин, типограф, ставший писателем, Ретиф де
л а Бретонн, будучи чужд всякой аристократической элитарности, показыва-
ет, что эротизм не есть привилегия отдельной касты: он в равной степени
присущ придворным и городским жителям, элите и простому народу. Психи-
атры, возможно, будут когда-нибудь анализировать «Ножку Фаншетты» как
пример фетишизма: в повести и в самом деле нашла отражение очарован-
ность Ретифа женской фигурой и женской походкой. Влюбленные поэты
воспевали когда-то глаза и грудь своей возлюбленной. Романист XVIII в. ре-
шается опустить свой взгляд ниже и воспеть ножку красавицы.
Считается, что маркиз де Сад преобразует подобную литературу желания
и наслаждения в нечто кровавое и смертельно головокружительное. Да, бе-
зусловно, он — теоретик и живописец жестокостей любви. Однако повество-
вание его также двойственно: регистры экзотерического и эзотерического
принимают у него формы то аллюзии, то порнографии. Он пишет страшные
и жестокие «Сто двадцать дней Содома», а также историю двух сестер-анти-
подов, Жюстины и Жюльетты, в которой проливается немало спермы и кро-
ви; но ему интересно писать также новеллы, где о запретном говорится все-
го лишь намеками, но которые ставят вопрос о пределах, существующих для
любви. Такова, например, новелла «Двойное испытание» («La Double
Epreuve»)*.
Разнообразие новелл и повестей, представленных в данной книге, кажет-
ся достаточным, чтобы показать, что либертинаж является столько же про-
* В русском переводе начала XIX в., который мы публикуем в настоящем издании, повесть называет-
ся «Обольщение двух женщин». (Примеч. пер. — Е.Д.)
227

Мишель Делон. Еще одно короткое предисловие
дуктом слова, сколько и действия (поведения), и что проявляется он как во
фразах, так и в соприкосновении тел. Соприкосновения эти могут быть неж-
ными и грубыми, аристократическими и вульгарными, краткими или длящи-
мися во времени, но во всех случаях они выражают ликующий дух эпохи,
празднующей свою победу над запретами и предрассудками. Они преподают
нам хороший урок на тему литературной гигиены и заставляют еще раз как
следует задуматься о сущности того, что мы называем нравственностью. Имен-
но они делают французский XVIII век утопией образа жизни, некогда суще-
ствовавшего, но ныне утраченного и забытого.

Жан-Франсуа Бастид
Маленький домик
Перевод Е. Дмитриевой

Жан-Мари Дюссо. Венера-странница и Амур-соблазнитель. Декорация дверных
панелей «маленького домика» Багатель. 1777

Мелита обращалась с мужчинами запросто, а потому только добродуш-
ные люди, а также близкие друзья отказывались подозревать в ней
склонность к галантному образу жизни. Ее вид, легкомысленные
речи, свободные манеры в достаточной мере поддерживали это предубежде-
ние. Маркизу де Тремуру хотелось склонить ее к любовной связи, и он льстил
себя надеждой легкого осуществления своего намерения. Это был мужчина,
которому удавалось более, чем другим, побеждать женские капризы. Он был
хорош собой, благороден, имел острый ум и отменный вкус, и мало кто из
мужчин мог сравниться с ним в обладании всеми этими приятными качества-
ми. Однако, несмотря на все его достоинства, Мелита ему не поддавалась.
Эта странность казалась ему непонятной. Она утверждала, что добродетель-
на, он же отвечал, что никогда ее словам не поверит. По этому поводу меж-
ду ними шла беспрестанная война. Наконец маркиз бросил вызов, уговорив
Мелиту посетить его маленький домик. Она ответила согласием, сказав, что
ни там, ни в каком другом месте Тремикур не представляет ддя нее никакой
опасности. Они заключили пари, и она туда отправилась (Мелита не знала,
чту представлял себой этот маленький домик; да и о существовании ему
подобных она знала лишь понаслышке). Нет другого места в Париже, да и
во всей Европе, которое было бы столь галантным и столь изощренным.
Последуем же туда за маркизом и посмотрим, как Мелита выйдет из затруд-
нительного положения.
Этот удивительный домик расположен на берегах Сены. Широкий про-
шпект, ведущий к пересечению аллей, приводит далее к воротам увитого зе-
ленью изящного внешнего дворика, сообщающегося с симметрично располо-
женными по левую и правую стороны внутренними дворами, в которых
размещаются зверинец, населенный редкими ручными животными, живопис-
ная молочная ферма, отделанная мрамором и морскими раковинами, где
обильные и чистые воды умеряют полуденный зной; там находится также все,
что необходимо для содержания экипажей, равно как и поддержания их в
чистоте, а также для обеспечения жизни деликатной и чувственной. На дру-
гом хозяйственном дворе расположена двойная конюшня1, изящный манеж
и псарня, в которой разводят собак всевозможных пород.
Стены всех этих построек имеют незатейливую архитектуру, производную
более от природы, нежели от искусства, имеющую характер сельский и пас-
торальный. Искусно проложенные просеки открывают вид на постоянно
231

Жан-Франсуа Бастид
сменяющие друг друга огороды и сады, и все эти объекты так причудливо
привлекают взгляд, что не устаешь восхищаться ими попеременно.
Мелите не терпелось все осмотреть, но сначала она решила ознакомить-
ся с красотами, поразившими ее вблизи. Тремикур горел желанием провести
ее во внутренние покои: именно там он мог выказать ей пламя, его сжигав-
шее. Ее любопытство казалось ему уже досадным; даже похвалы, которые она
расточала его вкусу, не трогали его более; он отвечал на них весьма рассеян-
но. Впервые маленький домик казался ему менее дорог, чем та, которую он
сюда привел. Мелита заметила его растерянность и внутренне торжествова-
ла; уже одно любопытство могло бы заставить ее задержаться в саду, однако
к этому добавлялся еще коварный умысел, и этого второго мотива, не уступа-
ющего первому, было вполне достаточно, чтобы заупрямиться. Она то зада-
вала вопросы, то расточала комплименты, и все это сопровождалось бесчис-
ленными восклицаниями.
— И в самом деле, — говорила она, — что может быть искуснее этого! Это
очаровательно! Я ничего не видела более...
— О! Внутренние покои еще своеобразнее! — отвечал он. — Вы сейчас уви-
дите... Не желаете ли пройти?..
— Чуть позже, — говорила она, — здесь всё тоже заслуживает внимания:
надо пройти везде; есть еще кое-что, чего мы не видели. Ну же, Тремикур,
терпение!
— У меня его предостаточно, сударыня, — сказал он несколько уязвленно,
— я исхожу лишь из ваших интересов. Вас утомит прогулка здесь, и вы не смо-
жете...
— Ах! Думаю, что вы мне это простите, — сказала она насмешливо, — я при-
ехала сюда исключительно ради прогулки, и я достаточно хорошо оцениваю
свои силы.
Тремикуру пришлось вынести это упрямство до конца. Оно продолжалось
еще почти четверть часа. К счастью, он сумел угадать в нем каприз, без чего,
я думаю, он там бы ее и оставил. Он вел Мелиту за руку, постоянно увлекая в
направлении к дому. Три или четыре раза кряду у нее хватило коварства поз-
волить довести себя до определенного места; она делала изрядное количество
шагов, но затем немедленно возвращалась, чтобы еще раз рассмотреть то, что
уже видела. Он продолжал вести ее; казалось, почва уходила у него из-под ног;
а она смеялась оттого про себя, бросая на него взгляды, изощреннейшим
образом говорившие: «Мне нравится лишать вас всякой надежды», в то самое
время, когда, казалось, они всего лишь просили его об очередной услуге.
Наконец Тремикур позволил себе вольность. Она сделала вид, что нашла ее
неудачной, и сказала, что он невыносим.
— Вы сами невыносимы! — отвечал он. — Вы мне обещали, что посмотри-
те всё, а между тем мы всё еще здесь. Я ценю свой домик и хочу, чтобы вы его
увидели.
232

Маленький домик
— Ну хорошо, сударь! Тогда мне ничего не остается, как на него взглянуть;
не будем же мы из-за этого ссориться. Боже правый, какой же вы торопли-
вый!..
Звук ее голоса и взгляд, которым она сопроводила свои слова, были столь
нежными, что он почувствовал, как недостаток, в котором его только что
упрекнули, проявился в нем с новой силой.
— Да, — сказал он, — я тороплив и считаю мгновения. Мы приехали сюда
на условии, которое служит мне извинением... Вы его забыли, сударыня?
— О забвении не может быть и речи, — отвечала она, продолжая двигать-
ся вперед, — напротив, я более соответствую своей роли, чем вы. Вы мне ска-
зали, что ваш дом меня соблазнит; я побилась об заклад, что этого не произой-
дет. Считаете ли вы, что очаровываться всеми этими красотами заслуживает
упрека в забывчивости?..
Тремикур собирался уже ответить, но в этот момент они оказались в цент-
ре внутреннего дворика, и восклицание, которое вырвалось у Мелиты при
одном взгляде на него, его остановило. Двор, хотя и не очень просторный,
свидетельствовал о вкусе архитектора. Он был окружен стенами, увитыми
пахучим шпалерником, довольно высоким — вследствие чего центральная
часть замка выглядела более уединенной, но при этом листва была подстри-
жена таким образом, чтобы не мешать проникновению целебного воздуха,
навеваемого здесь любовью. Тремикуру пришлось проглотить еще несколько
назойливых комплиментов, которые расточала ему Мелита. Наконец они
приблизились к основанию парадного крыльца, которое вело в довольно боль-
шой вестибюль, откуда маркиз знаком велел удалиться прислуге. Он тут же
провел ее в залу, окна которой выходили в сад, не имеющий равных в мире.
Он заметил, как изумилась Мелита, и дал ей время предаться восторгам. Дей-
ствительно, убранство этой залы было настолько чувственным, что невольная
нежность охватывала в ней, частично переносясь притом и на хозяина, ее
обладателя. Зала имела овальную форму, полукруглые своды ее были распи-
саны Галле*; обивка лилового цвета оттеняла прекрасные зеркала; на нижних
дверных панелях, расписанных все тем же художником, были изображены
галантные сцены. Красота со вкусом распределенных в зале скульптур подчер-
кивалась сиянием золота. Ткани были подобраны под цвет обивки. Одним сло-
вом, сам Карпантье** не смог бы создать ничего более приятного и более со-
вершенного.
День близился к закату: арап зажег тридцать свечей в люстре и канделяб-
рах севрского фарфора, со вкусом расставленных на подставках из позолочен-
* Один из наших французских художников, который, вслед за Буше, проявил себя преимущественно
в мифологических сюжетах.
** Один из архитекторов короля, которому лучше всего удается убранство внутренних помещений.
Маленький домик господина де Ла Буассьера и особняк господина Буре доказывают его гений и
его вкус.
233

Жан-Франсуа Бастид
ной бронзы. Этот новый всплеск света, умноженный зеркалами, оптически
увеличил пространство залы и многократно отразил Тремикуру предмет его
нетерпеливых желаний.
Мелита, пораженная тем, что только что увидела, начала восхищаться
совершенно искренне и потеряла всякое желание строить Тремикуру козни.
Поскольку она привыкла жить, не ведая ни кокетства, ни любовников, то
время, которое другие женщины тратят на любовь и обман, она потратила на
образование и потому действительно обладала вкусом и знаниями; она с пер-
вого взгляда могла оценить талант самых известных художников, многие из
которых были обязаны ее уважению к своим шедеврам тем бессмертием, коим
иные женщины подчас не позволяют им насладиться — в силу собственного
пристрастия к пустякам. Она похвалила легкость резца изобретательного
Пино*, руководившего скульптурными работами; восхитилась талантами
Дандрийона**, который употребил всю свою ловкость, чтобы подчеркнуть не-
уловимое изящество столярной работы и скульптуры; но более всего — забыв
о том, каким необоримым искушениям она подвергается, и давая Тремикуру
повод для тщеславия — она расточала похвалы ему самому, которые, впрочем,
его вкус и избирательность вполне заслуживали.
— Вот это мне нравится, — сказала она ему, — вот как надо пользоваться
преимуществами большого состояния. Это уже не маленький домик — это
храм гения и вкуса...
— Таким должно быть прибежище любви, — сказал он ей нежно. — Не зная
этого бога, который мог бы совершать для вас и другие чудеса, вы, тем не
менее, чувствуете, что для того, чтобы его вдохновить, необходимо по мень-
шей мере быть вдохновленной им...
— Я думаю так же, как и вы, — продолжила она, — но почему же тогда дру-
гие маленькие домики, как я слышала, обнаруживают столь дурной вкус?
— Это потому, что те, кто ими обладает, испытывают желание, не любя, —
отвечал он, — и еще потому, что Амур не способствовал тому, чтобы однаж-
ды вы явились в их маленький домик.
Мелита слушала и могла бы слушать еще, если бы прикосновение губ к ее
руке не дало ей понять, что Тремикур приехал сюда, чтобы получить компен-
сацию за все те любезности, которые он будет вволю ей расточать. Она под-
нялась, чтобы посмотреть на другие комнаты анфилады. Маркиз, увидев, на-
сколько она была тронута красотами одной лишь залы, и зная, что у него было
что ей показать и получше, надеялся, что более трогательные предметы взвол-
нуют ее еще сильнее, и потому не помешал ей отправиться навстречу своей
судьбе. Он подал ей руку, и они вошли в спальню, расположенную справа.
* Скульптор, прославившийся как декоратор; большинство скульптур во внутренних покоях наших
особняков есть его работа.
** Художник, который нашел секрет лишенной запаха раскраски лепнины и особого способа нало-
жения на скульптуру позолоты, не употребляя притом грунтовки из белил.
234

Маленький домик
Это была комната квадратной формы, со срезанными углами; кровать из
светло-желтого набивного Пекина, пестрящего самыми различными цвета-
ми, была словно сокрыта в нише, расположенной напротив одного из окон,
выходивших в сад. По углам комнаты не забыли поместить и зеркала. Допол-
нительную завершенность спальне придавал арочный свод, где в круглой
раме размещалась картина, на которой Пьер* с присущим ему искусством на-
рисовал Геракла, пребывавшего в сладких объятиях Морфея и неожиданно
разбуженного Амуром. Обивка комнаты была нежно-желтого цвета; паркет
выполнен в технике маркетри из амаранта и кедра, в отделке использован
темно-синий мрамор с белыми прожилками. Изящные бронзовые и фарфо-
ровые украшения, тщательно и безошибочно подобранные, были распре-
делены на поверхности мраморных консолей, размещенных под четырьмя
зеркалами; наконец, красивая мебель различных форм, превосходно отве-
чавшая тем идеям, которые в этом доме повсюду находили выражение, за-
ставляла даже самые холодные умы хоть немного почувствовать источаемое
ею сладострастие.
Мелита не осмеливалась больше ничего хвалить; она стала даже бояться
вообще что-либо чувствовать. Она произнесла всего лишь несколько слов, и
Тремикуру могло бы это уже показаться досадным; но он за ней наблюдал, и
взгляд у него был проницательным; он даже поблагодарил бы ее за молчание,
если бы не знал, что выражать признательность может быть опасно, посколь-
ку женщина легко отрекается от того, за что ее благодарят. Она вошла в сле-
дующую комнату, ставшую для нее еще одним подводным рифом. Это был
будуар; о его назначении было излишне говорить той, которая в него вошла,
поскольку ум и сердце догадываются о том сообща. Все стены в нем завеша-
ны зеркалами, а их стыки замаскированы стволами искусственных деревьев,
впрочем, вырезанных из натурального дерева; их ветви переплетаются меж-
ду собой и покрыты листьями, имитированными с большим мастерством.
Деревья эти располагаются в шахматном порядке; они украшены цветами, из
которых словно произрастают жирандоли, отбрасывающие на зеркала свет,
интенсивность которого постоянно меняется благодаря газовой ткани то
большей, то меньшей плотности, натянутой в глубине комнаты на их прозрач-
ные тела; магия здесь так хорошо сочетается с оптическим воздействием, что
кажется, будто находишься в естественной роще, озаренной при помощи
искусства. В нише на паркете розового с фигурными вставками дерева разме-
щена оттоманка, служащая ложем для отдыха; она украшена золотисто-зеле-
ной бахромой и убрана подушками разного размера. Весь обвод этой ниши и
плафон также завешаны зеркалами; к тому же дерево и скульптура здесь того
же цвета, что и предметы, которые они изображают; и вновь краску наносил
* Один из наших знаменитых художников, занявший выдающееся место во французской школе бла-
годаря достоинствам своего колорита.
235

Набросок узора росписи по шелку. 179°
236

Жан-Батист Ревейон. Обои в стиле арабески с изображением Дианы-охотницы.
1788
237

Жан-Франсуа Бастид
здесь Дандрийон*, сделав так, чтобы она источала запах фиалки, жасмина и
роз. Все это убранство размещалось на тонкой перегородке; вдоль нее шел
довольно длинный коридор, в котором маркиз разместил музыкантов.
От восторга Мелита пришла в экстаз. Вот уже четверть часа она обозре-
вала этот будуар, уста ее были немы, но сердце не молчало; оно втайне роп-
тало на мужчин, использующих всевозможные дарования, дабы высказать
чувство, на которое сами они столь мало способны. Она сделала на этот счет
самые мудрые умозаключения, но это были, так сказать, тайны, которые ра-
зум откладывает на самую глубину сердца, где они вскоре и должны затерять-
ся. Тремикур искал их там своими пронзительными взглядами и нарушал
молчание вздохами. Он больше не походил на человека, которого она могла
упрекнуть в чудовищном противоречии; Мелита его изменила, сделав больше,
чем сам Амур. Он молчал, но взгляды его походили на клятвы. Мелита сомне-
валась в его искренности, но она видела, по крайней мере, что он хорошо
умеет притворяться, и чувствовала, что это опасное искусство в столь очаро-
вательном месте может подтолкнуть на многое. Чтобы отвлечься от этой
мысли, она несколько отдалилась от Тремикура и подошла к одному из зер-
кал, делая вид, что поправляет шпильку в прическе. Тремикур стал перед
противоположным зеркалом и благодаря этому ухищрению мог смотреть на
нее с еще большей нежностью, не заставляя ее притом отводить взгляд, —
получилось, что это была ловушка, которую она расставила самой себе. Она
поняла это и, пожелав исправить положение, пребывая все еще в плену ил-
люзии своего превосходства, начала отпускать насмешки в адрес Тремикура,
и полагала, что в том преуспела.
— Ну хорошо! — сказала она ему. — Когда же вы, наконец, перестанете на
меня смотреть? В конце концов, это выводит меня из терпения.
Он устремился к ней.
— Итак, вы испытываете ко мне ненависть, — отвечал он. — Ах! маркиза,
не надо быть столь несправедливой в отношении человека, которому даже нет
необходимости вам не нравиться, чтобы быть уверенным в своем несчастии...
— Посмотрите-ка, как он скромен! — воскликнула она.
— Да, скромен и несчастен, — продолжал он, — то, что я чувствую, заставля-
ет меня опасаться, а то, чего я опасаюсь, заставляет меня опасаться еще более.
Я обожаю вас, но это чувство отнюдь не придает мне уверенности в себе.
Мелита продолжала шутить; но как же неловко она скрывала причину, ее на
то подталкивающую! Тремикур взял ее за руку, и она даже не подумала выры-
вать ее. Он решил, что может позволить себе ее слегка пожать; она выразила
свое неудовольствие и поинтересовалась, не хочет ли он ее покалечить.
* Именно этому художнику мы обязаны не только открытием того, как можно избавиться от дурного
запаха краски, которую ранее наносили на лепнину, но также и открытием секрета такого смеши-
вания ее компонентов, при котором достигается нужный запах, сохраняющийся затем в течение
многих лет; действие его уже испытало на себе множество людей.
238

Маленький домик
— Ах! сударыня! — сказал он, делая вид, что пришел оттого в отчаяние. —
Я прошу у вас тысячу раз прощения; я вовсе не думал, что кого-нибудь можно
покалечить так легко.
Вид, который он на себя напустил, ее обезоружил; он понял, что реша-
ющий момент настал, подал знак, и в то же мгновение из коридора, где сиде-
ли музыканты, донеслись звуки чарующей музыки. Этот концерт привел ее в
полное замешательство; она позволила себе послушать его лишь несколько
мгновений и, желая удалиться от места, которое уже становилось опасным,
сделала несколько шагов вперед и непроизвольно вошла в новую комнату, еще
более восхитительную, чем всё, что она видела до сих пор. Тремикур мог бы
воспользоваться ее экстазом и незаметно закрыть дверь, дабы заставить себя
выслушать; но он желал, чтобы поступательное движение его победы шло
вослед поступательному нарастанию ее удовольствия.
Эта новая комната представляла собой купальню. Мрамор, фарфор, мус-
лин — ничто не было забыто; настенные панно, расписанные арабесками
Перо* по эскизам Жилота**, были распределены между пилонами с большим
вкусом. Морские растения, отлитые Кафьери*** в бронзе, фарфоровые фигур-
ки с кивающими головками, кристаллы и раковины, хитроумно чередующие-
ся между собой, украшали эту залу, в которой находились две ниши, одна из
них была занята ванной, другая — ложем, обитым расшитым индийским мус-
лином и украшенным кистями. Рядом находилась туалетная комната, панели
которой были разрисованы Юэ****, изобразившим на них фрукты, цветы и
редких экзотических птиц, перемешав их с гирляндами и медальонами, в ко-
торых Буше***** разместил выполненные в технике гризайль картинки на га-
лантные темы, подобные тем, что можно было увидеть на верхних панелях
дверей. Не забыли здесь поставить и серебряный туалетный столик работы
Жермена****** и наполненные живыми цветами широкие фарфоровые вазы,
темно-синий цвет которых оттенялся золотым орнаментом. Мебель, обитая
тканью того же цвета, изготовленная Мартеном******* в технике авантюрина2,
вносила последний штрих, превращая эти покои в нечто, способное очаро-
вать даже и фею. Вверху комната завершалась элегантным карнизом, над ко-
* Художник, прославившийся в этом жанре, который создал в Шуази самые красивые росписи в том
же стиле.
** Самый великий рисовальщик своего времени, прославившийся своими росписями в виде арабе-
сок, изображениями цветов, фруктов и животных, который превзошел в этих жанрах Перена, Од-
рана и др.
*** Литейщик и резчик, чьи изделия из бронзы, которыми украшены покои наших славнейших до-
мов Парижа и его предместий, особенно ценились.
****Другой художник, прославивший себя в жанре арабесок, и в особенности изображением живот-
ных.
***** Художник, изображающий граций, самый изобретательный живописец нашего века.
Знаменитый золотых и серебряных дел мастер, сын величайшего художника Европы в этом
жанре.
******* Знаменитый лакировщик, известный во всем мире.
239

Жан-Франсуа Бастид
торым возвышалась позолоченная капитель, имевшая форму опрокинутого
колокола и служившая бордюром свода, украшенного мозаикой из золота, пе-
ремежавшейся с цветочной росписью работы Башелье*.
Мелита была уже не в состоянии вместить в себя столько роскоши; она
почувствовала, как у нее и в самом деле перехватило дыхание, и вынуждена
была присесть.
— Я больше не могу, — сказала она. — Это слишком красиво. Ничто на зем-
ле не может сравниться...
Звук ее голоса выдавал тайное смятение. Тремикур почувствовал, что она
растрогана; но, будучи человеком ловким, он решил избегать серьезного тона.
Он лишь удовольствовался тем, что продолжал вести шутливую беседу с серд-
цем, которое вполне еще могло отступиться.
— Вы не верите в это, — сказал он ей, — но именно так можно ощутить, что
нельзя заранее зарекаться ни в чем. Я прекрасно знал, что все это вас очару-
ет, но женщины всегда предпочитают сомневаться.
— О! я больше не сомневаюсь, — продолжала она, — я честно признаюсь,
что все это божественно и меня чарует.
Он приблизился к ней без притворства.
— Признайтесь, — заговорил он снова, — что это и есть маленький домик,
достойный своего названия. Если вы упрекали меня в том, что я не способен
испытывать любовь, признайтесь тем не менее, что присутствие стольких
вещей, способных ее вызвать, должно делать честь моему воображению; я
убежден даже, что вы уже перестали понимать, как можно одновременно
иметь столь нежные замыслы и столь нечувствительное сердце. Не правда ли,
что именно об этом вы подумали?
— Возможно, здесь есть доля истины, — отвечала она с улыбкой.
— Ну хорошо! — продолжал он. — Заверяю вас, что вы имеете обо мне пре-
вратное мнение. Говорю вам сейчас об этом совершенно бескорыстно, пото-
му что хорошо вижу, что, имей я сердце в сотню раз более нежное, чем то,
которое вы оцениваете во мне как бесчувственное, я не растрогаю вас; и все
же вы можете быть уверены: более, чем кто бы то ни было, я способен на
любовь и постоянство. Наша светская манера выражаться, наши друзья и
наши особняки, весь наш образ жизни заставляют нас казаться коварными и
легкомысленными; женщина благоразумная судит по этим внешним призна-
кам. Мы сами охотно способствуем созданию подобной репутации; коль ско-
ро всеобщий предрассудок связывает с нами непостоянство и кокетство, не-
обходимо, чтобы мы сами их изображали; но поверьте, фривольность и даже
удовольствие не всегда способны нас увлечь: есть другие предметы, созданные
для того, чтобы остановить нас и вернуть к истине; стоит их встретить, как
* Один из лучших художников наших дней в жанре, который он с недавних пор оставил, чтобы стать
соперником Депорта и Удри и, возможно, даже их превзойти.
240

Маленький домик
мы выказываем и более любви, и более постоянства, чем иные... Но у вас
рассеянный вид? О чем вы думаете?
— Об этой музыке, — сказала она. — Я полагала, что смогу от нее убежать,
но издалека она кажется еще более трогательной. (Какое признание!)
— Это любовь преследует вас, — отвечал Тремикур, — но она не знает, с кем
имеет дело... Вскоре эта музыка покажется вам не более чем шумовым фоном.
— Наверняка, — подтвердила она, — но, в конце концов, сейчас она мне
мешает... Давайте выйдем, я хочу посмотреть сад...
И вновь Тремикур повиновался. Его податливость не была жертвой. Какое
признание, какой знак благосклонности могут сравниться для любовника с
тем замешательством, которым он наслаждается! Он удовольствовался тем,
что показал ей мимоходом другое помещение, смежное с купальней и жилы-
ми покоями. Это была туалетная комната, оснащенная мраморным умываль-
ником с краном, инкрустированным пахучим деревом; умывальник был заклю-
чен в нишу, имитировавшую беседку из деревьев, — мотив этот был повторен
в росписи стен — ветви их соединялись в виде арки в потолочном изгибе,
центральная часть которого представляла собой небо, населенное птицами.
Урны, фарфоровая посуда, наполненная пахучими веществами, искусно были
размещены на подставках. В шкафах, замаскированных искусством росписи,
размещались хрусталь, вазы и утварь, используемая в этой комнате. Они пе-
ресекли затем гардеробную, где находилась потайная лестница, ведущая на
антресоли, предназначенные для таинств. Гардеробная выходила в вести-
бюль. Мелита и маркиз вновь прошли через салон. Он открыл дверь, ведущую
в сад; но каково же было удивление Мелиты, когда она увидела, что сад был
разбит в виде амфитеатра и освещен двумя тысячами плошек. Зелень была
еще свежей, а свет придавал ей новый блеск. Множество водометов и водо-
емов, искусно соединенных между собой, отражали иллюминацию. Трамб-
лен*, которому она была поручена, распределил свет таким образом, что пе-
реднюю часть сада освещали террины, в то время как отдаленные его части
подсвечивались лампионами разной величины. В конце главных аллей он раз-
местил транспарантыз, манившие своими причудливыми формами. Мелита
была очарована; и в течение четверти часа она издавала лишь возгласы вос-
хищения. Невидимые взору пастушеские свирели выводили оживленную ме-
лодию; где-то в глубине сада голос исполнял арию из «Иссё»4; из очарователь-
ного грота низвергалась с неудержимым натиском вода; в другом месте с
нежным рокотом струился водяной каскад. В разнообразных боскетах тыся-
чи разных развлечений были'приготовлены для удовольствия и любви; кра-
сивые зеленые залы вели в амфитеатр, бальную и концертную залу; партеры
и буленгрены5 были усыпаны цветами; дерновые скамьи, литые вазы и статуи
из мрамора обозначали границы и углы каждого пересечения аллей в саду,
* Бывший декоратор Оперы и малых покоев Версаля.
241

Жан Верен. Декор потолка второй передней особняка де Майи. 1690
242

Клод III Одран. Эскиз потолочной росписи в замке Мед он
243

Жан-Франсуа Бастид
который благодаря сначала очень яркому свету, затем более приглушенному,
а затем и вовсе тусклому менялся до бесконечности. Тремикур, не выказывая
никакого умысла и даже делая вид, что испытывает меньше чувств, чем это
было на самом деле, повел Мелиту в извилистую аллею, которая заставила ее
внутренне устрашиться новой неожиданности. И действительно, эта аллея,
имеющая резкий изгиб, уже была полностью погружена в сумерки. Мелита не
боялась бы туда войти, если бы чувствовала себя равнодушной; но тайное
волнение, которое она испытывала, заставляло ее остерегаться всего. Она
казалась испуганной, и испуг ее удвоился, когда внезапно раздались артилле-
рийские залпы. Тремикур, умевший ценить преимущество, которое мужчине
дает испытываемый женщиной страх, привлек ее к себе и с горячностью за-
ключил в объятия, отвечая на ее порыв. Она попыталась из них освободить-
ся с той же горячностью, когда неожиданно зарево фейерверка позволило ей
увидеть в глазах дерзкого смельчака любовь самую нежную и покорную. Мгно-
вение она оставалась неподвижной, то есть растроганной. Мгновение это
было не слишком кратким; она могла бы вырваться из его объятий, если бы
действительно его ненавидела, а потому Тремикур имел все основания пола-
гать, что она не колебалась, но просто позабыла о том, что ей надо вырывать-
ся. Этот красивый фейерверк был устроен Карлом Руггьери*; смешавшись с
транспарантами различных цветов, а также водой фонтанов, бьющих в бос-
кете, где происходил весь этот праздник, он представлял собой поистине
восхитительное зрелище.
Весь этот спектакль, все эти расточительства придавали немалое очарова-
ние мужчине, который и без того этим даром обладал; влюбленные взгляды,
пламенные вздохи так хорошо сочетались с чудесами природы и искусства,
что Мелита, растроганная, вынуждена была прислушаться к прорицанию
оракула, которого они заставили заговорить во глубине ее сердца; она слушала
его могущественный голос и услышала приговор, обрекавший ее на пораже-
ние. Ее охватила растерянность. Растерянность поначалу имеет большую
власть, чем любовь: она захотела бежать...
— Ну что ж, — сказала она, — все это очаровательно; но надо идти; меня
ждут...
Тремикур видел, что сражаться с ней бессмысленно, но он не сомневался
в том, что ее можно будет обмануть. Он уже двадцать раз преуспел, уступая
ей. И потому лишь слегка попытался настоять на том, чтобы она осталась. Она
совершенно этого не хотела, она даже шла теперь быстрым шагом; но голос
ее звучал растроганно, речи казались бессвязными, а исключительное преоб-
ладание односложных слов доказывало, что, пытаясь бежать, она все еще
была занята предметами, подталкивавшими ее на бегство.
* Поистине гениальный итальянский пиротехник, услугами которого часто пользовался королев-
ский двор и принцы крови.
244

Маленький домик
— Я надеюсь, по крайней мере, — сказал он ей, — что вы удостоите взгляда
залу, что находится по левую сторону от салона...
— Уверена, что она не более прекрасна, чем все то, что я уже видела, —
сказала она, — а мне надо спешить.
— Она выполнена в совсем ином стиле, — продолжал он, — и, поскольку вы
сюда больше не вернетесь, мне будет приятно...
— Нет, — сказала она, — увольте меня от этого. Вы расскажете, как она
выглядит, и этого будет достаточно.
— Я бы согласился с вами, — продолжил он, — но мы уже пришли. Это не
займет много времени: не можете же вы так спешить?.. К тому же вы мне
пообещали, что посмотрите все, и, если я не ошибаюсь, вы не сможете себе
простить, если незаконным путем выиграете пари.
— Значит, так тому и быть! — сказала она. — Пойдемте, сударь; вы и в са-
мом деле можете гордиться тем, что проиграли лишь наполовину...
Они уже находились в салоне; Тремикур отворил одну из дверей, и Мели-
та незаметно для себя оказалась в игорном кабинете. Окна этого кабинета
выходили в парк. Они были распахнуты; Мелита подошла к ним, бегло осмот-
рев до того комнату, и вновь увидела, возможно не без удовольствия, место,
откуда только что бежала.
— Признайтесь, — сказал он ей не без коварства, — что этот вид очень при-
ятен: вот место, где мы только что были...
Эти слова заставили ее задуматься.
— Я не понимаю, — продолжал он, — как вы могли не задержаться там по-
дольше... Все женщины, которые оказывались в этом месте, были не в состо-
янии так быстро его покинуть...
— Наверное, чтобы там остаться, у них были иные причины, чем у меня, —
отвечала Мелита.
— Вы уже мне это доказали, — ответил он ей. — Окажите же, по крайней
мере, этой комнате большую честь, чем боскету; соблаговолите ее осмотреть.
Она оторвалась от окна, повернула голову, и тут изумление пробудило в
ней внимание. Стены этого кабинета были покрыты красной камедью, одним
из самых красивых китайских лаков; мебель была выдержана в том же стиле
и обита индийской тканью с вышивкой; жирандоли выполнены из горного
хрусталя, особенно хорошо смотревшегося на фоне самых изысканных изде-
лий из саксонского и японского фарфора, искусно расставленных на консо-
лях с красной позолотой.
Мелита стала рассматривать фарфоровые фигурки. Маркиз умолял ее при-
нять их в дар; она отказалась, но с той тактичностью, что доставляет мужчи-
не удовольствие уже от одного желания подарить. Он понял, что не нужно
настаивать, и тем самым показал ей, что знает — не надо надеяться на согла-
сие в момент, когда больше всего хочешь его добиться.
245

Жан-Франсуа Бастид
Комната имела две или три двери. Одна вела в маленький симпатичный
кабинет, примыкающий к будуару, другая — в столовую через буфет, примы-
кавший к вестибюлю. Кабинет, в котором обычно подавали кофе, казалось,
был не меньшим предметом забот и усилий, чем остальные комнаты в доме:
стенные панно водянисто-зеленого цвета украшены живописными медальо-
нами в золотой обводке; на них изображены сюжеты на восточные темы;
повсюду стояли корзины, наполненные цветами, привезенными из Италии;
мебель была обита муаром.
Мелита, все более забываясь, сидела и задавала вопросы; она возвращалась
к увиденному, спрашивала о цене предметов, именах художников и мастеров.
Тремикур отвечал на все ее вопросы и, казалось, был вовсе за то не в обиде;
она делала ему комплименты, расхваливала его вкус, роскошь, а он ее благо-
дарил как мужчина, отдавать должное которому вовсе не опасно. Хитрость
была столь хорошо замаскирована, что Мелита, принимая все ближе к серд-
цу увиденное и начав вскоре расценивать то, что ее поражало, лишь с точки
зрения гения и вкуса, действительно позабыла, что находится в маленьком
домике и что она находится там наедине с мужчиной, который поспорил, что
соблазнит ее теми самыми вещами, которые она теперь созерцала без всякой
предосторожности и которые хвалила со всей откровенностью. Тремикур
воспользовался моментом экстаза, чтобы вывести ее из кабинета.
— Все это, действительно, очень красиво, — сказал он ей, — я с этим согла-
сен; но есть еще кое-что, что мне хотелось бы вам показать и что, возможно,
удивит вас еще более.
— Мне трудно в это поверить, — ответила она, — но после всех ступеней
прекрасного, которые я видела, ничто не кажется мне более невозможным,
и надо увидеть все. (Подобная иллюзия безопасности вполне естественна и
сможет удивить лишь тех, кто, по незнанию или бесчувственности, во всем
сомневается.)
Мелита встала и последовала за Тремикуром. Он повел ее в столовую. Она
была удивлена, увидев стол накрытым для ужина, и остановилась у дверей.
— Что это такое? — воскликнула она. — Я же вам сказала, что мне пора
ехать...
— Вы не приказывали мне помнить об этом, — отвечал он, — и к тому же
уже очень поздно; вы, должно быть, устали, и поскольку вам так или иначе
необходимо поужинать, вы этим предпочтением сделаете мне честь, — теперь,
когда вы уже убедились, что можете это сделать, не подвергаясь ни малейше-
му риску.
— Но где же слуги? — продолжала она. — Для чего эта таинственность?
— Никто из них никогда не входит сюда, — отвечал он, — и я подумал, что
сегодня будет тем более благоразумно избавиться от них: они болтливы и
смогут запятнать вашу репутацию, а я слишком вас уважаю...
246

Маленький домик
— Странное уважение! — продолжала она. — Я не знала, что мне следует
более опасаться их взглядов, нежели их мыслей.
Тремикур почувствовал, что обмануть парадоксом ее не так-то просто.
— Вы рассуждаете лучше, чем я, — сказал он ей, — и даете мне понять, что
лучшее враг хорошего. К сожалению, я их отослал, и исправить это уже не-
возможно.
За парадоксом последовал обман, и это было очевидно; но когда разум
помрачен, часто именно наиболее странные вещи поражают менее всего.
Мелита более уже ни на чем не настаивала; она рассеянно заняла место за
столом, разглядывая башню, расположенную в одной из частей залы; через
нее, по знаку Тремикура, подавали на стол.
Она ела мало и пила только воду; была смущена, задумчива, печальна. Ее
растроганность теперь выражалась не в очарованности и в восклицаниях;
теперь уже она была более занята своими чувствами, нежели предметами,
которые их вызывали. Тремикур, воодушевленный ее молчанием, говорил
умно и остроумно (рядом с женщинами мы обладаем умом в той самой про-
порции, в какой заставляем их его терять); она улыбалась и не отвечала. Он
возлагал надежды на десерт. Когда наступило его время, стол стремительно
опустился вниз — в кухонные помещения, располагавшиеся в подвале, и она
увидела, как с верхнего этажа спустился другой стол, который мгновенно за-
полнил пространство, временно образовавшееся в отверстии, защищенном
на всякий случай балюстрадой из позолоченного железа. Это чудо невольно
заставило ее обратить внимание на красоту и декор места, где оно было яв-
лено ее восхищенному взору; она увидела стены, отделанные под мрамор бес-
конечно разных оттенков, работы знаменитого Клериччи*. Между пилонами
располагались барельефы из того же материала, выполненные великим Фаль-
коне**, который изобразил на них празднества Комуса и Вакха. Трофеи и пи-
лястры декора принадлежали резцу Васё***. На трофеях были представлены
сцены охоты, рыболовства, радости трапезы и радости любви и т.д. (К каж-
дому из них — а всего их было двенадцать — прикреплены были торшеры,
несущие жирандоли-шестисвечники, которые делали эту комнату, когда она
была освещена, просто ослепительной.)
Мелита, хотя и была поражена, бросила лишь несколько взглядов вокруг и
быстро опустила глаза в тарелку. Она и двух раз не взглянула на Тремикура и не
произнесла и десятка фраз; но Тремикур не переставал глядеть на нее и читал в
ее сердце еще яснее, чем в ее глазах. Ее прелестные думы рождали в нем чувства,
* Миланский декоратор и лепщик, известность которого резко возросла после отделки им салона в
Нейи для господина графа д'Аржансона и, не в последнюю очередь, салона в Сент-Юбере для его
величества.
** Королевский скульптор, навечно прославивший себя великолепными произведениями, многие из
которых недавно были выставлены в Салоне.
"'Другой королевский скульптор, легкость резца которого и чарующие изящества принесли ему та-
кой успех.
247

Жан-Франсуа Бастид
которые выдавал взволнованный тон его голоса. Мелита слушала его, и слуша-
ла тем внимательнее, чем меньше на него глядела. Впечатление, которое
производил на все ее органы чувств этот взволнованный голос, побуждало ее
перевести взгляд на того, чей голос выражал столько любви. Впервые ей
открывалась любовь, имеющая свой характер; не то чтобы она никогда не бы-
вала предметом любовных вожделений (это случалось с ней сотни раз); но за-
бота, услужливость не кажется любовью, когда проявляющий их не нравится;
к тому же эта заботливость и услужливость выдают намерение, а рассудитель-
ная женщина привыкла заранее его остерегаться. Ее очаровывала бездеятель-
ность Тремикура в то самое время, когда он выказывал ей столько нежности.
Ничто не заставляло ее защищаться; ее вовсе не атаковали; ее обожали молча.
Она думала обо всем этом, и, наконец, на Тремикура был брошен взгляд. Взгляд
этот был столь простодушен, что послужил знаком. Он воспользовался им,
чтобы попросить ее спеть. У нее был чудесный голос, но петь она отказалась.
Он понял, что она лишь на мгновение поддалась соблазну, и сожаление об этом
выразилось в одном лишь вздохе. Он спел сам; он хотел ей доказать, что ее
строгость была законом, добровольно повиноваться которому давала ему силу
великая любовь. Он перефразировал известные слова Кино из «Армиды»:
Ужель я мог, безумец, думать, право,
Что тщетный лавр, дарованный мне славой,
Из всех даров мне ценен, как алмаз.
Весь блеск, которым светит слава,
Не стоит он и взгляда ваших глаз.
У меня нет слов оригинала, который он заменил только что исполненным
куплетом, но они заключали в себе идею отречения от непостоянства и клят-
ву в вечной любви, выраженную со всем изяществом. Мелита казалась растро-
ганной и все же состроила гримаску.
— Вы сомневаетесь, — сказал он ей, — и, в самом деле, я не заслужил того,
чтобы вы поверили моим чувствам. Я завлек вас в этот дом лишь своим лег-
комыслием; вы приехали сюда лишь потому, что были уверены, что испыты-
ваете самое обоснованное презрение к моей персоне. Моя репутация способ-
на свести на нет все доказательства любви, и именно поэтому с вами я
начинаю с клятв! И я клянусь вам, что я вас обожаю. Для меня это несчастие,
и оно будет длиться вечно.
Мелита не хотела отвечать; но, чувствуя, что он был искренен, и что она
просто обязана как-то ему отплатить, и что он будет несчастен, если она это-
го не сделает, она еще раз нежно на него взглянула.
— Я вижу, что вы не хотите мне верить, — продолжал он, — но в то же вре-
мя я вижу, что вы сомневаетесь. Ваши глаза честнее; по крайней мере, они
выражают жалость...
248

Маленький домик
— Если я и захочу вам поверить, — сказала она ему, — смогу ли я? Разве вы
забыли, где мы находимся? Подумайте, что этот дом с давних пор служит аре-
ной ваших обманчивых страстей, а те самые клятвы, которые вы мне сейчас
расточаете, уже сотни раз служили торжеству обмана!
— Да, — отвечал он, — я думаю об этом; я помню, что то, что я говорил вам,
я уже говорил другим; и я говорил это всегда с пользой для дела; но, употреб-
ляя те же самые выражения, я говорил на ином языке. Язык любви заключа-
ется в тоне; мой — всегда свидетельствовал против клятв. Он заменил бы мне
их сегодня, если бы вы пожелали быть справедливой ко мне.
Мелита поднялась из-за стола (бесспорное доказательство того, что убеж-
дение подействовало, у людей нелицемерных). Тремикур бросился к ней.
— Куда вы? — спросил он с дрожью. — Мелита, я заслужил, чтобы вы меня
выслушали. Подумайте, насколько я почтительно относился к вам... Сядьте,
ничего не бойтесь: моя любовь лучшая за меня порука...
— Я не хочу вас слушать!.. — сказала она, сделав несколько шагов. — К чему
приведет мое снисхождение? Вы знаете, что я совершенно не хочу влюблять-
ся; я сумела противостоять всему, я сделаю вас слишком несчастным...
Он больше ее не останавливал; он видел, что она ошиблась дверью и, бо-
лее не владея собой, уже входила во второй будуар. Он позволил ей туда вой-
ти, ограничившись тем, что наступил ей на подол платья в тот самый момент,
когда она переступала порог комнаты, дабы, в попытке освободиться, она
повернула голову и не увидела комнаты, куда входила.
Эта новая комната, рядом с которой расположена миленькая гардеробная,
была обита темно-зеленым гургураном6, на котором симметрично воспроиз-
ведены самые красивые эстампы знаменитого Кошена*, Лебаса** и Карса***.
Она освещалась лишь настолько, насколько это требовалось, чтобы можно
было рассмотреть шедевры этих искусных мастеров. Оттоманки, дюшесы, сул-
таны — все это в избытке заполняло пространство комнаты. И все это было
очаровательно, но не оно занимало мысли Мелиты. Она заметила свою ошиб-
ку и захотела выйти: Тремикур стоял в дверях и не давал ей этого сделать.
— Ну что же, сударь! — сказала она ему с ужасом. — Каковы теперь ваши
намерения? Что вы собираетесь делать?
— Обожать вас и умереть от горя. Я говорю вам, не лукавя, состояние мое
внове для меня... Я чувствую, что оно охватило меня... Мелита, соблаговоли-
те меня выслушать...
— Нет, сударь, я хочу выйти; я выслушаю вас в другом месте...
* Первоклассный рисовальщик и гравер, который блистательно принял эстафету знаменитых Кал-
ло, Лабелла и Ле Клерка.
** Гравер Королевского кабинета, которому мы обязаны самой прекрасной коллекцией произведе-
ний Тениерса, столь искусно гравированных этим знаменитым художником.
"** Другой гравер, который в своих произведениях с таким искусством передает талант авторов, кото-
рых он завещал потомству.
249

Жан-Франсуа Бастид
— Я хочу, чтобы вы меня уважали, — продолжал он, — чтобы вы знали, что
мое уважение к вам равно испытываемой к вам любви, и вы не выйдете от-
сюда!
Мелита, дрожа от страха, была готова уже потерять сознание; она почти
упала на бержер7. Тремикур бросился к ее ногам. В этом положении он начал
говорить с ней со всей красноречивой простотой страсти; он вздыхал, про-
ливал слезы. Она слушала его и вздыхала вместе с ним.
— Мелита, я не обману вас; я сумею почитать счастье, которое научило
меня думать; вы всегда увидите меня таким же нежным, таким же пылким...
Сжальтесь надо мной!.. Вы видите...
— Я все вижу, — сказала она, — и это признание говорит само за себя. Я не
глупа и вовсе не лицемерна... Но что вы хотите от меня? Тремикур, я благо-
разумна, а вы непостоянны...
— Да, я был таким: то вина женщин, которых я любил; они сами не ведали
любви. Ах! Если бы Мелита меня полюбила, если бы ее сердце могло воспла-
мениться, лишь вспышки моей страсти могли бы напомнить ей о моем непо-
стоянстве. Мелита, вы видите меня, вы слышите меня, мое сердце открыто вам!
Она замолчала, и он решил, что должен злоупотребить ее молчанием. Он
осмелился... но его остановили с большей любовью, чем порой бывает та, что
заставляет уступить.
— Нет! — сказала Мелита. — Я смущена, но я все еще отдаю себе отчет в том,
что делаю: вы не одержите победу... Довольствуйтесь тем, что я считаю вас
ее достойным; будьте же и вы достойным меня... Я вас возненавижу, если вы
будете настаивать!
— Если я буду настаивать!..* Ах! Мелита...
— Ну хорошо! сударь, что вы делаете?..
— Что я делаю...
— Тремикур, оставьте меня!.. Я вовсе не хочу...
— Жестокая! я умру у ваших ног, или же добьюсь...
Угроза была страшной, а ситуация еще более. Мелита задрожала, смути-
лась, вздохнула и проиграла пари.
* После слов «...если вы будете настаивать!» в редакции повести 1758 г. следовало иное окончание:
Сказано это было весьма твердо. Тремикур увидел, что надо повиновать-
ся. И он повиновался. «Да, я буду достоин вас, — сказал он, подымаясь, — вы
увидите страдания, которые я испытываю, и отныне границы моего повино-
вения будете определять вы сами».
То, что было сказано между ними после, легко угадывается, и передавать
это было бы излишне. Тремикур отвез Мелиту домой. Пока они ехали, он не
сделал ни одного движения, которое смогло бы смутить Мелиту в ее искрен-
них порывах. Она призналась ему в своих чувствах; признание было повто-
250

Маленький домик
рено и сотню раз подкреплено вздохами, вопросами, нежным трепетом. Тре-
микур, прощаясь с нею, был так очарован, что он уже и не думал, что она
могла одарить его чем-то большим. Он вернулся к себе, сразу же лег в постель
и провел самую счастливую ночь из всех возможных. Когда он проснулся, ему
передали письмо. Он прочитал его; и вот его содержание:
«Простите ли Вы мне, сударь, если я похищу у вас дарованное мною преж-
де? Я чувствую, что у меня нет права забирать свой дар назад. Вы заслужили
его в тот момент, когда вы его получали, и мои размышления не властны вас
скомпрометировать. И тем не менее эти же самые размышления заставля-
ют меня отважиться на поступок, который удручает меня сверх всякой меры.
Я не думаю, что этот поступок сможет сделать вас несчастным, и все же мне
хотелось бы, чтобы этого не произошло, а решение, которое я принимаю,
оставляет во мне сожаление, которого вы более чем достойны».
В течение нескольких минут Тремикур был словно громом поражен этим
письмом; затем он пришел в себя и велел везти себя к ней. Но ее уже не было
дома, она уехала в деревню. Эта новость удвоила его жар, он пустился по ее
следам, но ему не удалось ни увидеть ее, ни поговорить. Он воспринял свою
участь как человек, который не создан для того, чтобы лезть в окно или топ-
таться перед дверью; к тому же он увидел, что эта перемена была вызвана
отнюдь не капризом, и ему захотелось насладиться собственным уважением
к добродетели. Он написал письмо, которое мы здесь приводим, и отправил-
ся прочь, как только вручил его одному из слуг.
«История наша весьма своеобразна, признаюсь; но я осмелился бы тем не
менее утверждать, что она может показаться походящей на вымысел только
в глазах тех, кто думает, что на свете не существует добродетельных женщин.
Среди этих судей, плохо осведомленных и имеющих, как правило, дурные на-
мерения, имеется немало таких, кому не подобает делать честь своим ответом;
среди них есть и такие, кому можно отвечать, хотя они подчас весьма мало
расположены признавать права других. И если бы я взял на себя этот труд, я
бы им сказал: "Вы проводили долгое время в дурной компании, давайте же
посетим вместе с вами и хорошее общество..." — "Мы и так бываем в нем
ежедневно", — ответят они. "Да, — продолжил бы я, — вы в нем бываете; но
вы принимаете за него лишь ту легкомысленную, порхающую часть, которая
избежала дурного общества то ли от скуки, то ли от тщеславия. Надо все изу-
чить, во все глубоко погрузиться, и, когда вы соблаговолите взять на себя этот
труд, краска стыда выступит у вас на лице при одном воспоминании о ваших
изящных и непристойных эпиграммах"».

'
'■■ ■ . ■■ .'..
Багатель («маленький домик»). Фасад. Аббевиль-на-Сомме
Роже Ван дер Круз (Лакруа). Столик кабаре (ок. 1760)

Клод Жолио де Кребийон
Ночь и мгновение,
или
Заутреня Цитеры
Диалог
Перевод И. Мельниковой

Жан-Антуан Ватто. Обнаженная женщина с поднятыми руками. Начало XVIII в.

Haec legite, Austeri, crimen amoris abest.
Овидий1*
Сцена в сельской местности, в доме Сидализы.
СИДАЛИЗА (при виде Клитандра, входящего к ней в домашнем халате). Ах, Бог
мой! Клитандр! это вы?
КЛИТАНДР. Ваше изумление, мадам, меня весьма удивляет; я думал, вы
привыкли видеть мои ухаживания и не понимаю, что необычного вы находите
в визите, который я вам наношу.
СИДАЛИЗА. У меня были некоторые основания полагать, что если бы вы
и вознамерились провести сегодня ночь без сна, то точно не со мной, и по-
тому ваше присутствие не могло меня не удивить.
КЛИТАНДР. Если обойтись без церемоний, оно произвело на вас лишь это
впечатление? Может быть, я более мешаю вам, нежели вас удивляю? Послед-
нее, по логике вещей, весьма вероятно.
СИДАЛИЗА. Мысль новая для вас. Что же, позвольте спросить, породило
ее?
КЛИТАНДР. Вовсе не в моих намерениях делать из этого тайну: но не
хотите ли вы также ответить, почему вы не ожидали видеть меня здесь этим
вечером, тогда как ранее вам это казалось вполне естественным?
СИДАЛИЗА. Мне так казалось, пока вы коротали со мной мгновения до-
суга, но теперь я полагаю, что вы не столь свободны, как прежде.
КЛИТАНДР. То же самое я думаю про вас; и потому пребываю в некото-
ром волнении, не сочтете ли вы мой визит несколько неуместным.
СИДАЛИЗА. Несколько неуместным! Я восхищаюсь вашей осторожностью
в словах и одновременно экстравагантностью ваших мыслей. Впрочем, не
сделаете ли вы мне милость и не скажете, почему вы думаете, что мешаете мне
сегодня?
КЛИТАНДР. Да, если в свою очередь вы изволите объяснить, почему мое
присутствие вызывает у вас такое удивление.
СИДАЛИЗА. Вы скоро будете удовлетворены.
* Читайте, суровые критики, здесь не найдете вы преступной любви (лат.).
255

Клод Жолио де Кребийон
(Уходит в гардеробную, возвращается, сменив сорочку, служанка начинает ее ра-
зувать.)
КЛИТАНДР. О боже! Какая ножка!
СИДАЛИЗА. Перестаньте, сударь; похвалы не заставят меня забыть вашу
дерзость.
КЛИТАНДР. Не знаю, впервые ли я ее хвалю; но, без всякого сомнения,
отнюдь не впервые она вызывает мой восторг.
СИДАЛИЗА. Сядьте там или уходите вовсе.
КЛИТАНДР. Вы странно обращаетесь со мной, мадам; но я буду вам послу-
шен.
(Она ложится, велит одной из служанок остаться, Клитандр садится в кресло
возле кровати.)
СИДАЛИЗА. Как! И в самом деле, Клитандр, вы не спешите ни на какое
свидание?
КЛИТАНДР. Как! В самом деле, я не мешаю вашей встрече с Эрастом?
СИДАЛИЗА. Эраст! Но, право, вы же так не думаете, мой бедный граф.
КЛИТАНДР. Клянусь, прекрасная маркиза, что я не думаю ни об одной
женщине в вашем доме больше, чем вы думаете об Эрасте.
СИДАЛИЗА. Как! Даже об Араминте?
КЛИТАНДР. Араминта! Ах, проклятье! Превосходная шутка! И оттого, что
вы пригласили ее приехать сюда, что было весьма скверно с вашей стороны,
вы полагаете, что я должен был бы ее развлекать?
СИДАЛИЗА. О да, искусный ход! Конечно, вам бы хотелось убедить меня,
что вы не знаете, зачем она здесь?
КЛИТАНДР. О! Извините меня: что касается надежд, которые она пита-
ет, то я о них догадываюсь; и вы прекрасно видите, как я огорчен тем, что она
здесь. Я вас не понимаю! Надо и вправду серьезно опасаться нехватки гостей,
чтобы обременить себя подобной особой}.
СИДАЛИЗА. Воистину, Клитандр, вот уж напрасная скромность или, ско-
рее, нелепое зубоскальство! Вы еще подумаете, что я сыграла с вами злую шут-
ку, пригласив Селимену; и моя вина в том, что у меня одновременно гостят
Белиза, Люсинда и Жюли.
КЛИТАНДР. О! Кстати, о дамах! Принимая у себя в доме Клеона, Оронта
и Валера, вы еще думаете, что Белиза, Люсинда и Жюли находятся здесь ис-
ключительно ради меня.
СИДАЛИЗА. Но я не взялась бы утверждать, что вы разделили честь, ока-
занную мне дамами, в столь малой мере, как вы утверждаете.
КЛИТАНДР. Какая глупость! Я тут уже более недели, Клеон, Оронт и Ва-
лер лишь два дня, Белиза, Люсинда и Жюли приехали сегодня; мне кажется,
при таких обстоятельствах вы не можете ни обвинять дам в том, что они яви-
лись сюда из-за меня, ни льстить себе, что их визит предназначался исключи-
тельно вам.
256

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
СИДАЛИЗА. Вы же не считаете меня до такой степени глупой, чтобы я
вообразила себе это.
КЛИТАНДР. Впрочем, вы не правы, жалуясь на Валера, Эраста и Клеона;
они прибыли за два дня до приезда дам, здесь их дожидались, и они соблюда-
ют все правила приличия; готов поспорить, что до такой степени они соблю-
дают эти правила не везде.
СИДАЛИЗА. Я чувствую всю учтивость их поведения; но, Клитандр, неуже-
ли это правда, что дамы алчут здесь не вас?
КЛИТАНДР. Вы знаете, чем они заняты.
СИДАЛИЗА. Скорее мне известно, чем они хотели бы заняться.
КЛИТАНДР. Ах, мадам! Позвольте вам заметить, что женщины, столь умуд-
ренные в философском мудрствовании, как те, о которых мы с вами говорим,
вряд ли дают повод быть заподозренными в подобном лицемерии.
СИДАЛИЗА. Право, Клитандр, вы становитесь смешным! Я не буду более
вам докучать, ведь у меня есть основание полагать, что вы этого не хотите,
но я никогда не прощу Эраста, испортившего мне ужин, который обещал быть
восхитительным.
КЛИТАНДР. Не нахожу ничего удивительного в том, что вы сочли Эрас-
та несносным, но признаюсь, не понимаю, почему его отсутствие сделало бы
этот ужин для вас столь приятным?
СИДАЛИЗА. Как! Вы разве не чувствуете, насколько ваше затруднительное
положение в кругу четырех женщин, вниманием которых вы безраздельно
завладели и которые, без сомнения, имеют теперь притязания на вас, было
мне отрадно?
КЛИТАНДР. Было бы глупостью с моей стороны убеждать вас в том, что
я не завладел вниманием ни одной из них; и, разумеется, еще большей дерзо-
стью сказать, что я покорил их всех; впрочем, даже предположив, что они
почтили меня своей добротой, какое сегодня это имеет значение для них и
для меня? Неужели вы думаете, что люди, которых на несколько мгновений
свел случай, каприз, обстоятельства, продолжают думать о тех, кто их инте-
ресовал так недолго, когда в мире и без того немало забот? Мне не составит
труда подтвердить то, что я вам говорю. Так, ужиная недавно с одной дамой,
я совершенно ее не узнал и расстался бы с ней, как с незнакомкой, если бы
она не напомнила, что когда-то мы нежно любили друг друга.
СИДАЛИЗА. Удивлена, что именно она вас узнала. Утверждают, что мы
забываем о подобного рода приключениях гораздо чаще, чем мужчины.
КЛИТАНДР. Я знаю, что в этом обвиняют женщин, но мне кажется, недо-
статок памяти присущ обоим полам.
СИДАЛИЗА. И все же больше женщинам, чем мужчинам.
КЛИТАНДР. Я думаю, оставим предрассудки, это, вероятно, во многом
зависит от того, чем вы, женщины, должны пожертвовать: многим или малым.
Если по самой невероятной случайности вдруг окажется, что женщина при-
257

Клод Жолио де Кребийон
носит в жертву не больше, чем мужчина, я не понимаю, с какой стати требо-
вать, чтобы она помнила о некоторых вещах дольше, чем мы. Однако не так
часто, как это можно вообразить, бывает, что два человека, бывшие некогда
в легких дружеских отношениях, какой бы короткой ни была их связь, при
всей малости чувств, потраченных ими, не слишком часто об этом вспомина-
ли. Но в то же время не стану утверждать, что не существует примеров, ког-
да подобные вещи забываются полностью.
СИДАЛИЗА. Что касается меня, я бы хотела думать, что это невозможно.
Вы же вспоминаете Селимену?
КЛИТАНДР. Это совсем другое: наша связь длилась долго, и я слишком
нежно любил, чтобы совсем забыть ее.
СИДАЛИЗА. Если вы говорите правду, она очень счастливая женщина!
КЛИТАНДР. Сомневаюсь, потому что я вспоминаю о ней только для того,
чтобы презирать с невыразимой силой.
СИДАЛИЗА. Жестокий! У меня, однако, к вам разговор от ее имени.
КЛИТАНДР. От ее имени! Ко мне! Ну что ж, в конце концов, ничто меня
в ней не удивляет.
СИДАЛИЗА. Она утверждает, что вы вопиюще несправедливы к ней и
упрямо осуждаете ее, даже не выслушав.
КЛИТАНДР. Вы знаете мою историю не хуже меня самого, мадам, и, по-
скольку вы не находите за мной никакой вины, не взыщите, что меня мало
волнует то, в чем Селимена меня обвиняет. Я даже удивился, зная, какого вы
о ней мнения, что она осмелилась просить вас защищать ее, если бы Эраст,
который вел себя по отношению к вам и в моем присутствии недостойным
образом, не умолял меня тоже побеседовать с вами от его имени.
СИДАЛИЗА. В самом деле, Клитандр, он с вами говорил об этом?
КЛИТАНДР. Да, мадам, и с живостью, которая, без сомнения, пришлась
бы вам по душе, будь вы тому свидетель.
СИДАЛИЗА. О! Я была бы очень довольна! В этом нет сомненья! И, по
всей видимости, он видит все причины нашей размолвки во мне?
КЛИТАНДР. Разумеется, некоторые, кроме тех, что заключались в нем
самом. И в этом отношении я нахожу его достаточно скромным, потому что,
невзирая на все ваши прихоти, которые вы скрываете под маской того, что
он назвал чувствительностью, позволяющей удовлетворять их без малейших
колебаний, он считает вас женщиной добропорядочной и отнюдь не лишен-
ной принципов.
СИДАЛИЗА. Наглец! Я, разумеется, не скажу о нем того же, но не смутил
ли вас беспечный вид, с которым он водворился здесь?
КЛИТАНДР. Право, его появление меня немного удивило; однако, по-мо-
ему, едва ли он приехал бы сюда, не будучи уверенным, что он вам не проти-
вен. Это лишь малое проявление почтения, которое подобает оказывать та-
кой женщине, как вы.
258

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
СИДАЛИЗА. О Небеса! Как вы могли этому поверить! За семь или восемь
дней до моего отъезда я ужинала с ним у нашей доброй графини; речь зашла
о том, что я намереваюсь провести здесь время, и он имел наглость сказать,
что приедет и будет ухаживать за мной. Поскольку я знала, что у него виды
на эту милую бедную даму и она до сих пор не разделяет его симпатии, я сра-
зу поняла, что он хочет вызвать в ней ревность и подтолкнуть к решительно-
му шагу, а мне оказывает честь, предполагая во мне соперницу, способную
лишить ее покоя. Но я так холодно встретила его любезность и клянусь, льсти-
ла себя надеждой, что он не осмелится явиться туда, где его примут с мень-
шей радостью, чем кого бы то ни было другого; и потому ничто не идет в
сравнение с тем изумлением, которое я испытала, увидав его здесь. Я обо-
шлась с ним так же, как вы с Араминтой, на которую, как мне кажется, вы
обижены даже больше, чем на Селимену.
КЛИТАНДР. Право, если вы захотели пригласить эту женщину, чтобы
насладиться, как я подозреваю, несколькими приятными сценами, то надо
признать, вам это совершенно удалось, и ужин был необыкновенно веселым.
СИДАЛИЗА. А я не припомню более тягостного и печального ужина, кото-
рый бы я устраивала. Вы сидели между двумя дамами, чьи притязания вас сму-
щали (вы же не станете отрицать, что по меньшей мере две из них имели на
вас виды). Я напротив Эраста, в неописуемом негодовании от его наглости,
взглядов и замечаний. Нет! Правда! Я думала, что умру от скуки и ярости!
КЛИТАНДР. От этого мы умираем понемногу каждый день; и, клянусь, я
чувствовал себя так же неловко, как и вы.
СИДАЛИЗА. Меня не слишком удивила ваша холодность с Селименой, но
что касается Араминты, которой вы...
КЛИТАНДР. Я! Я обладал Араминтой! Это самая гнусная клевета!
СИДАЛИЗА. Бог мой! Не сердитесь же так на меня! Разве в том моя вина,
что общество считает ее вашей?
КЛИТАНДР. Общество! Общество, с позволения сказать, лучше бы оста-
вило Амаринту себе, чем дарить ее мне, как оно это делает. Как щедро наше
общество!
СИДАЛИЗА. Клитандр, вы лжете! (Клитандр шепотом отвечает ей.) Если вы
так будете продолжать и дальше, я перестану вас понимать. Что за фантазия!
К чему такой загадочный вид?
КЛИТАНДР {по-прежнему очень тихо). О! Жюстина?
СИДАЛИЗА. И что вам до нее?
КЛИТАНДР. О! ничего! Однако я не намерен посвящать ее в тайны и не
могу, покуда она остается в вашей спальне, говорить свободно о некоторых
вещах.
СИДАЛИЗА. Не понимаю, почему вы именно сегодня вознамерились от-
править ее прочь: в прежние дни она вам, казалось, не слишком досаждала.
259

Клод Жолио де Кребийон
КЛИТАНДР. Возможно; допускаю, но тогда я не вел подобных разговоров
с вами. Поступайте как пожелаете, однако мне кажется, если бы вы согласи-
лись остаться со мной наедине, было бы лучше.
СИДАЛИЗА. Что за странная идея! Жюстина очень надежная девушка.
КЛИТАНДР. Я не оспариваю ее скромность и не сомневаюсь, что она
тщательно бережет ваши тайны, но свои я хотел бы доверять лишь вам.
СИДАЛИЗА. Она спит и, безусловно, вас не слышит.
КЛИТАНДР. Она может притворяться и подслушивать. Одним словом,
мадам, спит она или нет, ее присутствие меня беспокоит и смущает. Или раз-
решите мне молчать о том, о чем вы меня спрашиваете, или согласитесь ос-
таться со мной наедине.
СИДАЛИЗА. Наедине!.. Но почему?.. Право! Это смешно! Нет, я все обду-
мала и никогда на это не соглашусь.
КЛИТАНДР. Что ж, как пожелаете; но признаюсь, я с трудом понимаю ваш
отказ в вещах столь простых, которые, мне кажется, не повлекут неприятных
последствий для вас и столь важны для меня.
СИДАЛИЗА (с досадой). Ну что ж, я вынуждена выполнять то, что вам угод-
но; но вы, конечно, не особенно заботитесь обо мне! Жюстина, Жюстина!
Теперь вы видите, спит она или нет! Жюстина! вы можете идти спать.
ЖЮСТИНА. В котором часу мадам желает видеть меня завтра?
СИДАЛИЗА (в смущении). Что за странный вопрос! Разумеется, в обычное
время.
ЖЮСТИНА. Я подожду, пока мадам позвонит в колокольчик. (Уходит.)
СИДАЛИЗА. Вы слышали, сударь! Хорошенький намек она мне сделала!
Вот чему вы меня подвергаете!
КЛИТАНДР. Но, мадам, извольте поставить себя на мое место.
СИДАЛИЗА. Сами встаньте на мое. Итак, сударь, вы всерьез полагаете, что
она покинула мою спальню, не будучи в твердой уверенности, что очень нам
мешала, что мы договорились нарочно и случайность, о которой ни я, ни вы
не думали, есть на самом деле задуманное свидание?
КЛИТАНДР. У вашей Жюстины испорченное воображение!
СИДАЛИЗА (тоном довольно резким). Такое же, как и у всех людей ее поро-
ды; но не хватит ли об этом? Сами бы вы что подумали, если бы завтра узна-
ли, что один из мужчин, гостящих здесь, провел в моей спальне большую
часть ночи? Были бы вы так любезны, чтобы поверить, что он употребил это
время только на то, чтобы рассказывать мне истории?
КЛИТАНДР. Конечно, я бы подумал, что у вас имелись на то особые при-
чины; но Жюстина ваша наперсница, ей известно, что между нами ничего нет
и у нее в голове не должно быть тех мыслей, которые могли бы возникнуть у
меня. О! Дай Бог, чтобы у нее появились основания принимать меня за само-
го счастливого человека на свете, тогда я бы был им в той мере, в какой она
верит в это, оказывая мне честь.
260

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
СИДАЛИЗА. Это отсутствие Жюстины сделало вас таким обходительным!
КЛИТАНДР. Нет, но совершенно очевидно, что я чувствую себя более
свободно. Если бы я ничего не выигрывал от ее ухода, какое мне было бы дело
до того, ушла она или нет?
СИДАЛИЗА (очень серьезно и с несколько встревоженным видом). По меньшей
мере, сударь...
КЛИТАНДР. О! Мадам, вы меня знаете. К тому же что бы я выиграл, про-
являя к вам невнимательность, в то время как вы не одарили меня ничем из
того, что я мог бы у вас попросить, или оскорбил бы вас, попытавшись кое-
что предпринять?
СИДАЛИЗА. Право, Клитандр, так вы не любите Араминту? (Клитандр
пожимает плечами.) Однако же вы обладали ею.
КЛИТАНДР. О! это другое дело.
СИДАЛИЗА. Действительно, в наше время считается, что разница между
этим есть.
КЛИТАНДР. Думаю к тому же, что она возникла не вчера.
СИДАЛИЗА. Вы меня удивляете. Я полагала, что долг — это то, что мы
можем противопоставить современной философии.
КЛИТАНДР. Я могу допустить, что в этом, как и во многом другом, фило-
софия изменила наши взгляды; но, главное, она нас научила понимать моти-
вы наших поступков и не думать больше, что мы действуем как придется и что
она не нашла им еще определения. Прежде, например, когда мы умели кра-
сиво рассуждать, мы делали, конечно, то же, что делаем и сегодня, но мы
делали это, увлекаемые бурным потоком страстей, не осознавая причины и
с той робостью, которую порождают предрассудки. Мы были не более добро-
порядочными, чем сегодня, но нам хотелось казаться таковыми, и невозмож-
но, чтобы столь нелепая самонадеянность не мешала множеству удовольствий.
Наконец, нам посчастливилось добраться до правды: о! чем это только не
обернулось для нас? Никогда прежде женщины в обществе не жеманились так
мало, никогда прежде так мало не стремились к добродетели. Понравились
друг другу, совокупились. Заскучали? Расстались почти без всяких церемоний,
как и сошлись. Опять нравятся друг другу? Совокупляются с такой пылкостью,
словно в первый раз занимаются этим вместе. Опять расстаются, и никаких
ссор. Правда, любовь здесь ни при чем, но что такое любовь, если не жела-
ние, которое мы любим приукрашивать? Порыв чувств, который мужское
тщеславие охотно превращало в добродетель? Сегодня мы знаем, что суще-
ствует только влечение; и если мы еще говорим друг другу, что любим, то в
большей степени не потому, что в это верим, а потому, что это наиболее веж-
ливый способ попросить друг у друга то, в чем ощущается обоюдная нужда.
Поскольку люди совокупляются без любви, то и расходятся без ненависти и,
по крайней мере, извлекают из слабого влечения, которое они внушали друг
другу, пользу быть всегда готовыми оказать взаимную услугу. Неожиданное
261

Клод Жолио де Кребийон
непостоянство любовника огорчает женщину? Но он почти не оставляет ей
времени это почувствовать. Случится ей, руководствуясь приличием или вы-
годой, покинуть скучного или переставшего быть приятным любовника, все
друзья наперебой стараются заставить ее забыть о неприятной ситуации.
Овладеет ею какой-то каприз? В минуту он будет удовлетворен. Когда мы,
мужчины, попадаем во все ситуации, которые я только что перечислил, то
находим такое же утешение в признательности женщин, с которыми нам до-
велось иметь довольно близкие отношения; и я думаю, что, говоря по сути,
весьма мудро было бы пожертвовать для стольких удовольствий нескольки-
ми старыми предрассудками, приносящими довольно мало чести и много
неприятностей тем, для кого они до сих пор являются правилами поведения.
СИДАЛИЗА. Если вы и верите всему, что мне сейчас сказали, то до сих пор
вы не слишком следовали своим максимам, вы ведь так и не утешились после
измены Селимены, которую любили столь нежно.
КЛИТАНДР. Я ее обожал, признаю; но, возможно, я и вправду мало при-
держиваюсь того образа мыслей, который вам обрисовал и который, похоже,
присущ сегодня в обществе многим.
СИДАЛИЗА. Ах! Какие бы огорчения вам ни доставлял такой образ мыс-
лей, как ваш, не отказывайтесь от него. Возможно, поверьте мне, вы встре-
тите женщину, более заслуживающую ваших чувств, чем Сел имена; и потом
будете себя упрекать, если попытаетесь отомстить новой достойной возлюб-
ленной за ужасные проступки прежней.
КЛИТАНДР. У меня вовсе нет такого намерения, и, если бы вы знали ту,
которую желает мое сердце, вы бы не стали подозревать меня в мыслях столь
же несправедливых, сколь и жестоких.
СИДАЛИЗА. Значит, вы больше совсем не любите Селимену?
КЛИТАНДР. Нет, клянусь вам; напротив, я даже не знаю никого, кто вы-
зывал бы у меня столь глубокое презрение.
СИДАЛИЗА. Будьте осторожны, Клитандр, вы вздумали ее ненавидеть, а
если ненавидишь то, что когда-то нежно любил, сердцу еще долго не выздо-
роветь.
КЛИТАНДР. Я возненавидел ее, несомненно, и с такой неистовой силой,
которую мне трудно передать, но теперь я испытываю к ней лишь то холод-
ное и спокойное презрение, которым ее наградил бы каждый, если бы знал,
как я, сколь она того заслуживает. Презрением, которое и вы тоже, отлично
зная Селимену, чувствуете к ней.
СИДАЛИЗА. Неужели Араминта могла бы изгнать ее навсегда из вашего
сердца? Едва ли я могу в это поверить; и признаюсь, если это так, мне было
бы очень жаль.
КЛИТАНДР. Араминта! Но право, как можно предположить такое! Назо-
вите тогда уже женщину, которую, по крайней мере, можно было бы хоть
немного любить.
262

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
СИДАЛИЗА. Тогда зачем она приехала сюда?
КЛИТАНДР. Мне кажется, я догадываюсь зачем, но это не означает, что
я ее люблю.
СИДАЛИЗА. Почему же вы, не намереваясь обходиться с ней лучше, не
оставили ее в Париже? Потому что, оставим шутки, она явилась в мой дом без
особого приглашения с моей стороны и даже не предупредив меня, и, скажу вам
откровенно, она даже доставила бы мне удовольствие, убравшись восвояси.
КЛИТАНДР. И мне тоже, я вам откровенно заявляю, и заверю вас вдоба-
вок: если она не уедет отсюда, уеду я.
СИДАЛИЗА. Нет, Клитандр, она останется, но и вы тоже не уедете.
КЛИТАНДР. Право! Мадам, очень странно с вашей стороны полагать, что
можно оставаться в доме, где имеешь несчастье встречать Араминту, особен-
но когда ей еще вздумалось быть нежной.
СИДАЛИЗА. А, это! Граф, я ваш друг и думаю, что вы не сомневаетесь в
моем умении хранить секреты. Поскольку наша беседа случайно коснулась
Араминты, откройте мне ваше сердце и не утаивайте ничего, что произошло
между ней и вами. (Он размышляет.) О! я умоляю вас! После того как вы мне
признались, что обладали ею, неужели вам так трудно рассказать мне, как она
вступила с вами в связь?
КЛИТАНДР. Вы правы, и я чувствую, что не должен был бы отказать вам
в том, о чем вы меня просите, но есть вещи, о которых, сообразно принципу
или предрассудкам, я говорю неохотно. Не оттого, что я не знаю, насколько
мало она заслуживает обходительности и что тысячи других могли бы расска-
зать о ней то же, что она позволила узнать мне о себе, однако...
СИДАЛИЗА. Что за щепетильность! Вы обладали ею, я это знаю; вам ос-
тается лишь поведать мне детали.
КЛИТАНДР. Да это верно, и именно по этой причине я не понимаю ваше-
го любопытства. Подобного рода истории так мало различаются между собой,
что, если знаешь одну, знаешь тысячу. Впрочем, поскольку вы того хотите, я
ничего от вас не скрою.
СИДАЛИЗА. Но прежде отодвиньте немного эту занавеску, я вас не вижу.
КЛИТАНДР. В начале лета я отправился в загородный дом Жюли. Там
было много гостей и среди прочих Араминта, которая везде напрашивается,
хотя ее никто не жаждет приглашать. Боль, которую мне причинила Сел име-
на, начинала ослабевать, и день ото дня свобода становилась мне все более
тягостной. Я горел желанием вновь завязать отношения, и, позвольте вам
признаться, мое сердце, которое вы при первой же нашей встрече в обществе
глубоко ранили, вновь обрело способность чувствовать благодаря вам. Но вы
еще любили Эраста, и я прекрасно понимал тщетность своих стремлений. Уве-
ренность в неудаче и боязнь показаться вам навязчивым и впасть в немилость,
преследуя вас с тем мучительным упорством, которое мы, мужчины, считаем
обязательным, коль скоро мы объяснились, заставили меня промолчать.
263

Клод Жолио де Кребийон
СИДАЛИЗА. Вы поступили правильно. Я, действительно, тогда со всей
страстью любила Эраста, и, конечно, вы бы не смогли похвастаться успехом.
КЛИТАНДР. У меня имелись некоторые основания полагать, что, даже
будь вы свободны, вы бы не сделали меня более счастливым. Как бы то ни
было, я не собирался сообщать об изменах, которые Эраст совершал каждый
день по отношению к вам. Я был уверен, что подобная откровенность лишь
причинит вам страдания, и, обдумав все, счел долгом молчать и о своих же-
ланиях, и о его неверности.
СИДАЛИЗА. Наглец! И я его еще любила! Поверите ли, что с тех пор, как
Эраст вынудил меня порвать с ним, я лишь недавно стала чувствовать к нему
то глубокое равнодушие, которое он никогда больше не сможет преодолеть.
КЛИТАНДР. В таком случае с его стороны довольно глупо не предупре-
дить вас о своем приезде, потому что не буду скрывать от вас его замыслов:
он явился сюда только затем, чтобы примириться с вами, и очень на то наде-
ется.
СИДАЛИЗА. Что делает его лишь более смешным, но признаюсь, я бы
хотела, чтобы он искренне влюбился в меня.
КЛИТАНДР. Ах, сколько еще любви в этом желании!
СИДАЛИЗА. Я согласна, что меня можно в этом заподозрить, но даю вам
слово чести, у меня нет никаких мыслей, за которые я должна была бы себя
упрекать.
КЛИТАНДР. Откровенно говоря, мне верится с трудом, что вы его люби-
ли, и я охотнее поверю, что вы его больше не любите. Но коль уж речь зашла
об этом, скажите, прошу вас, как столь неприятный тип, невзрачный, вовсе
не созданный, чтобы нравиться женщинам, такого слабого здоровья...
СИДАЛИЗА. Ах! Клитандр, вы хотите меня оскорбить, думая, что я могла
обратить внимание на этот последний пункт!
КЛИТАНДР. Нет, разумеется! Но любовник, так сказать, закоренелый в
своих болезнях, на мой взгляд, всегда менее занятен, чем здоровый. Согласи-
тесь, по крайней мере, что если это еще не основание отказать мужчине, то
и не повод сойтись с ним.
СИДАЛИЗА. Да, это не то, что расположило меня к нему. Силы небесные!
Какое странное чувство любовь! Когда я сегодня вижу тот же объект, который
совсем еще недавно имел надо мной столько власти, когда я хладнокровно
оцениваю мужчину, который был опасен для моего сердца, признаюсь, я с
трудом могу понять, как ему удалось так сильно вскружить мне голову.
КЛИТАНДР. Вы, значит, совершенно уверены, что не возобновите с ним
связь?
СИДАЛИЗА. Что за мысль! Даже в то время, когда я умирала от горя, по-
теряв его, тщетны были его старания вернуть меня, а расположение духа, в
котором я нахожусь сейчас, не позволяет мне опасаться, что он теперь до-
стигнет успеха в том, что и раньше ему не удалось.
264

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
КЛИТАНДР (в волнении). Вы намереваетесь завязать новые отношения?
СИДАЛИЗА. Нет, клянусь вам, но, если я действительно полюблю, я льщу
себя надеждой, что сумею победить свою любовь и даже скрыть ее от того,
кто станет ее предметом.
КЛИТАНДР. Жестокая! Как вы можете иметь такие мысли...
СИДАЛИЗА. О! Не все ли вам равно... но продолжайте же вашу историю.
КЛИТАНДР. Вы думаете, ничего более интересного я вам не могу сказать?
СИДАЛИЗА. Не знаю, но вы не можете сказать мне ничего, что достави-
ло бы мне большее удовольствие.
КЛИТАНДР. То, что вы мне говорите, не слишком вежливо, но вы боль-
ше огорчаете мое сердце, чем уязвляете самолюбие.
СИДАЛИЗА. Заканчивайте! Не могу же я вечно ждать! Вы невыносимы!
КЛИТАНДР. Хорошо, слушайте! Араминта, увидев меня, избрала меня
in petto* для славной роли ее развлекать. Вам известно, с какой стремительно-
стью она завязывает знакомства, вы наблюдали ее бессовестную фамильяр-
ность и заигрывания, в тысячу раз еще более непристойные. Мы, мужчины,
в любви безрассудны: ничто в моем сердце не говорило, чтобы я остерегался
ее. Она не волновала меня, но влекла. Я завел с ней беседу в тоне, равным
образом соответствовавшем ее нраву и впечатлению, которое она производи-
ла на меня. Она была далека от того, чтобы почувствовать себя обиженной,
и приняла желания, отнюдь не лестные для нее и выраженные с наименьшей
степенью любезности, за пылкую страсть, которую она не имела возможно-
сти вознаградить раньше. Живая и мало почтительная манера, в коей я изло-
жил свои намерения, помогла мне окончательно снискать ее благосклонность.
Я говорил ей вещи очень нескромные, она приняла их за комплименты. Я, как
вы прекрасно видите, не хотел завязывать с ней роман по всем правилам, но
считал ее особой, весьма подходящей для мимолетной интрижки, и решил
позабавиться с ней, пока она гостила у Жюли. На обратном пути с прогулки
случай завел нас в небольшой и довольно темный лесок. По воле того же слу-
чая мы незаметно отделились от общей компании. Я нашел место пригодным
к тому, чтобы предаться с ней самым большим вольностям, а ее настолько
расположенной к тому, чтобы мне их позволить, что уж не знаю, как ей хва-
тило сил меня за это не благодарить. Предельно вежливо умоляя меня прекра-
тить, она с восхитительной покорностью разрешала мне продолжать. Между
тем с ней приключился обморок, и то, за что я буду корить себя всегда! я имел
бесстыдство злоупотребить состоянием, до которого ее довел.
СИДАЛИЗА. О! Боже всемогущий! Как! Вы!..
КЛИТАНДР. Да, мадам, большей непристойности и допустить нельзя, мне
стыдно до сих пор!
СИДАЛИЗА. Но, Клитандр, если вы позволите, неужели все обстояло
именно так, как вы рассказываете?
* Втайне, тайком (ит.).
265

Клод Жолио де Кребийон
КЛИТАНДР. Да, но это ведь так обычно, удивляюсь, что вы усмотрели
здесь такого скандального. Вы знаете меня достаточно, чтобы быть уверен-
ной, что, по большей части, я не вру. Впрочем, все это лишь порыв страсти,
и такие порывы настолько же обыкновенны с недавних пор, насколько, как
утверждают, они были редки раньше.
СИДАЛИЗА. Допустим, я знаю, что у Араминты были любовные интриги,
и общество отнюдь не считает ее жестокой, но она ветреная, довольно злая,
ее поведение легкомысленно не менее, речи не менее безрассудны. Я увере-
на, что клевета приписывает ей слишком много, и, в сущности, она скорее
кокетлива, чем распущена. Вы меня отвлекли! И что же дальше?
КЛИТАНДР. Что до меня, то я очень вежливый человек, и, хотя она меня
ни в чем не упрекала, я счел уместным из приличия принести ей извинения.
Она их приняла как продолжение ухаживаний с моей стороны и была так
восхищена, что захотела, чтобы я, когда все уснут, непременно пришел повто-
рить все еще раз в ее спальне. Вы видите, что эта интрижка с самого начала
не имела ничего общего с чувством, и мне кажется, что Араминта сама попа-
ла в такое положение, в котором не осмеливалась требовать от меня любви.
Отдаю ей должное, поначалу она думала об этом не больше, чем я. Ужин был
очень веселым, она оказывала мне все знаки внимания, которые женщина
довольно свободного нрава может выказывать мужчине в обществе. Я прини-
мал их, как и должен был или, скорее, как не должен, поскольку на них отве-
чал. И все же из тщеславия я попросил ее вести себя немного сдержаннее.
После ужина она была слащава до отвращения. Наконец все пошли спать, и
я постарался как можно быстрее, насколько это было возможно, пробраться
к ней в спальню.
СИДАЛИЗА. Вы действительно туда пошли!
КЛИТАНДР. Конечно! А как, по-вашему, я должен был поступить? Не мог
же я нарушить слово? Она ждала меня! Я нашел ее в кровати; признаюсь, я
был уверен, что после всех вольностей, которые она мне позволила, впустить
меня к себе в постель не было уже для нее чем-то оскорбительным. Действи-
тельно, единственное, о чем она меня попросила, — это затушить свечи и за-
дернуть полог. Я счел это капризом, а я их не люблю и наотрез отказался
выполнять ее просьбу. Увидев, что я не поддаюсь ее прихотям, она имела
любезность уступить моим желаниям. Свечи продолжали гореть, полог оста-
вался открытым. Мы обращались друг с другом запросто, и я уже был готов
получить от нее последние доказательства благосклонности, как вдруг ее ох-
ватило легкое волнение. Она вспомнила, что я еще не говорил ей о любви, и
заявила, что если я не заверю ее в своих чувствах, то, каким бы огромным ни
было ее влечение ко мне и какие бы обещания она мне по слабости своей уже
ни дала, она, несомненно, сумеет эту слабость победить. Я осознавал, что если
бы она меня любила, то не имела бы никаких причин быть довольной теми
чувствами, которые она во мне пробудила, и лишь почтительность и положе-
266

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
ние, в котором я находился, позволили мне ей солгать. И я ответил, что не
понимаю, как с теми доказательствами, которые я теперь ей даю, она продол-
жает упрямо сомневаться. До того момента она, похоже, отдавалась своей
страсти не без смущения, но уверенность в том, что она любима, изгнала
прочь ее сомнения, и она превратилась в саму нежность, страстность, пыл-
кость непостижимую! Ах! Если бы вы видели, мадам! Нет! Это было так пре-
красно!
СИДАЛИЗА (сухо). Охотно верю, господин граф, тем более не опускайте
эти восхитительные подробности.
КЛИТАНДР. Короче говоря, хотя, в сущности, у меня имелось больше
оснований для упреков, чем для благодарности, я счел, что вежливость меня
обязывает ее поблагодарить, и если я сделал это не от всего сердца, то, по
крайней мере, вложил в свои слова достаточно учтивости. И Араминта была
так довольна, что не забыла ничего из того, что я мог бы еще раз ей повто-
рить. Мой Бог! Когда я думаю, что это благородная дама! Но, несмотря на все,
чем я был ей должен, и на своего рода смятение, в которое нас всегда внача-
ле приводят милости женщины, независимо от того, принимаем ли мы их с
восторгом или нет, я подумал, что могу быть еще счастливее и меньше утруж-
дать воображение, если она от природы и так обладала многим, что заслужи-
вало похвалы, и, похоже, сама об этом знала. К несчастью, я слишком любо-
пытен, меня мучило сомнение, и я попросил Араминту его разрешить. Ничто
не было так естественно и учтиво, как эта просьба. Вы между тем могли бы
лишь с трудом вообразить, какое мне понадобилось усилие, чтобы уговорить
Араминту ее исполнить. Это предложение смертельно ранило ее скромность!
СИДАЛИЗА. О! Что за выдумки! Сомнение здесь вполне уместно!
КЛИТАНДР. Одним словом, она не хотела, я хотел, она сопротивлялась,
но я желал так страстно, что она вынуждена была уступить. Ах, мадам...
СИДАЛИЗА. Что еще?
КЛИТАНДР. Ах, какое она чудовище!
СИДАЛИЗА. Она! Вы меня удивляете! Я не понимаю, что в этой женщине
может быть такого ужасного? Ее грудь небезупречна, но Араминта вовсе недур-
на собой: у нее красивой формы руки, прелестные пальчики и довольно изящ-
ная ножка, и я слышала, как говорят, что все это заставляет думать о...
КЛИТАНДР. О! Бог мой! Мадам, если бы вы знали, как мало стоит дове-
ряться впечатлениям и как ежедневно мы так или иначе обманываемся в них,
то вы бы не удивились, что Араминта не обладает всем тем, на что позволяет
надеяться ее внешность.
СИДАЛИЗА. То, что до приключения в леске вы судили о ней так же, как
я сейчас, мне кажется естественным; но я не понимаю, почему потом вы с
поспешностью ринулись в ее спальню, как если бы находили ее прелестной.
КЛИТАНДР. Если бы я имел честь быть с вами знакомым ближе, вы бы не
задали мне этого вопроса. Впрочем, после всего, что она охотно сделала для
267

Клод Жолио де Кребийон
меня, как по-вашему, я мог бы отказался прийти к ней в спальню? У меня не
оставалось иного выхода, как угодить ей или бежать прочь: последнее было
бы, без сомнения, разумнее, но, к несчастью, мне это в голову тогда не при-
шло. Дерзость не допускает размышлений, и если у меня не было оснований
считать ее совершенством, то и такой отвратительной, какая она на самом
деле, я вообразить ее не мог.
СИДАЛИЗА. Чего я не понимаю, так это того, как женщина, подобная той,
какой вы мне описываете Араминту, может быть любезной. Место принципов
должно было бы, по крайней мере, занять у нее самолюбие; допустим, она,
войдя в общество, возомнила себя обладательницей всех воображаемых досто-
инств, но ведь невозможно представить, чтобы все мужчины, с которыми она
имела связь, соглашались потакать ее тщеславию; или даже если мужчины из
вежливости и бывали с ней обходительны, а из лицемерия занимали ее бесе-
дой, трудно себе представить, что быстротечные отношения, которые ей не
удавалось продолжать, и тысяча других обстоятельств, способствующих обыч-
но тому, чтобы открывались глаза на самоё себя, не вывели ее из заблуждения.
КЛИТАНДР. Мы, мужчины, как вы понимаете, в этом вопросе в одинако-
вой степени лживы и почтительны, и мы обычно расстаемся с женщиной, не
пытаясь ее унизить, если только наше честолюбие не видит в этом интерес.
Впрочем, конечно, если бы я знал, насколько мало обоснованна та благород-
ная уверенность в себе, которой обладает Араминта, я бы не стал вступать с
ней в связь; в этом смысле можно сказать, что я оказался в самом что ни на
есть ужасном положении. Мужчин, которые ею обладали, немало, но среди
них не найдется ни одного, которому бы вздумалось этим хвалиться. Возмож-
но, она одна из самых известных женщин Франции, однако сведений о ней
мы вряд ли где-то найдем. Словом, она особа такого рода, о которых не гово-
рят или из уважения к самому себе, или назло другим.
СИДАЛИЗА. Так вы ее совсем не знаете?
КЛИТАНДР. Извините. Я знаю ее, как мы все знаем друг друга. Я дважды
видел ее в Опере в ложе Жюли, довольно часто ужинал с ней, кажется, так-
же у Жюли, встречал ее при дворе с принцессами, но во всех этих случаях мы
разговаривали очень мало; и то ли моя привязанность к Селимене сдержива-
ла ее, то ли она сама, вопреки своему обыкновению, имела при дворе какую-
то продолжительную связь, но она глядела на меня с таким равнодушием,
которое мне бы очень хотелось, чтобы она любезно сохраняла и дальше.
СИДАЛИЗА. Теперь мне нетрудно в это поверить. Ах, несносный полог,
закрепите его так, чтобы не было нужды без конца поправлять его!
КЛИТАНДР. Если вы пожелаете, я могу сделать кое-что и получше. Вы не
ханжа, я вовсе не наглец, а потому я присяду на вашу кровать.
(Сидализа освобождает ему место.)
СИДАЛИЗА. Вы, по меньшей мере, должны были найти в ней те прелести,
которые вас, мужчин, обычно так волнуют? Вы понимаете меня, конечно?
268

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
КЛИТАНДР. У нее! У нее нет их ни одной.
СИДАЛИЗА. Ах! В этом, Клитандр, я не могу вам поверить; после ваших
рассказов о ее восторгах, ее живости...
КЛИТАНДР. Вы заблуждаетесь, все мои похвалы вызваны не тем, о чем вы
думаете, и еще менее любовью, о которой вообще не идет речь. Простая лю-
безность, которую она мне бескорыстно оказала, есть настоящее великодушие
с ее стороны или, вернее, привычка и лицемерие. Она знает, что женщины,
в которых мы не можем разжечь чувство, нам не нравятся, и она притворя-
лась страстной только затем, чтобы меня уверить в своей любви и чтобы мне
внушить те же чувства по отношению к ней.
СИДАЛИЗА. Но если в ней, по сути, так мало чувствительности, что ей за
нужда видеть вас сгорающим от страсти?
КЛИТАНДР. Она имеет слишком пылкое и необузданное воображение; и
хотя попытки определенного рода, которые она совершала, оказались тщет-
ными, что должно было бы убедить ее в том, что сама она родилась еще бо-
лее несчастной, чем почитает других, смириться с этой мыслью она не жела-
ет. И непрестанно тешит себя надеждой, что последнему, кто овладевает ею,
судьбой предназначено сделать ее именно такой чувствительной, какой она
и желает быть. Я даже не сомневаюсь, что эта мысль — источник ее распут-
ства и усилий, которые она прилагает, разыгрывая то, чего не чувствует.
Добавлю еще, что подобные женские уловки совершенно напрасны. Некото-
рые женщины никоим образом не имеют нужды, чтобы мужчина был особен-
но страстным, но их тщеславие желает видеть его именно таким, как, впро-
чем, иногда и наше заставляет нас прилагать старания, которое превосходит
и наши силы, и наши желания. Скажу больше, сегодня уже доказано, что имен-
но те женщины, которым менее всего необходимы удовольствия в любви,
ищут их с наибольшим рвением и что три четверти из тех, кто сбился с пути
истинного, природой были созданы так, чтобы этого не произошло.
СИДАЛИЗА. Это мне, как и вам, известно, но понять ее мне пока сложнее,
чем вам.
КЛИТАНДР. Наш век, признаюсь вам, очень забавный и восхитительный,
если оценивать его философски.
СИДАЛИЗА. Займемся же сию минуту тем, чем наш век, кажется, занима-
ется всегда: не будем задумываться. Итак, чудесная Араминта нашла вас до-
стойным всего того, что она желала для вас сделать?
КЛИТАНДР. Вы, вероятно, считаете, что я слишком откровенен и вовсе
не имею чувство собственного достоинства, если задаете мне подобный во-
прос. Сколько на свете существует женщин, которым бы я солгал, спроси они
меня подобное!
СИДАЛИЗА. Мне это было бы в общем-то все равно!
КЛИТАНДР. Я тоже так думаю, и, сказать вам правду, если у Араминты и
есть основания считать моменты, которые она охотно мне дарила, потра-
269

Клод Жолио де Кребийон
ченными не напрасно, то у нее все же мало причин считать их использован-
ными с толком. В некотором смысле она не возбуждала мое воображение, а
я уже не настолько молод, чтобы тщеславие заменяло мне влечение, которое
она во мне не вызывала; вы можете с легкостью представить, что беседа между
нами порой не клеилась. Не зная, чем заняться с этой скучной дамой дальше,
изучив все ее причуды достаточно, чтобы они меня больше не забавляли, я
из вежливости не осмеливался ее покинуть слишком скоро и, боясь скуки,
развлекался, пытаясь выяснить, была ли она на самом деле так нежна, как
считала нужным притворяться. Искусность, с которой она изображала ту,
которой не являлась, не помешала мне увидеть ее истинную природу. Но до
чего же в некоторых вещах дамы бывают капризны: то, что одной кажется
недостойным даже малейшего внимания, для другой представляет огромный
интерес; а сколько тех, кто из-за особого склада ума предпочитает иллюзию
действительности; и каждая, наконец, имеет собственные мысли и даже свои
странности; а потому я подумал: если серьезные вещи интересуют ее так мало,
надо обратить внимание на мелочи. Это решение было не только самым ра-
зумным, но еще (что, возможно, вас удивит), как мне показалось, самым под-
ходящим. Догадываетесь ли вы, мадам, что я имел честь ей сказать?
СИДАЛИЗА. Вы, кажется, льстите себя надеждой, что я отвечу на этот
вопрос? Какими же успехами увенчались ваши старания?
КЛИТАНДР. Скучал до смерти и устал как собака. Наконец, доведенный
до изнеможения и Араминтой, и своим глупым любопытством, я отправился
спать, пообещав себе больше не проводить подобных опытов или, по край-
ней мере, не пытаться это делать без особых причин.
СИДАЛИЗА. И долго вы с ней были?
КЛИТАНДР. Дольше, чем намеревался, дней пять или шесть, насколько я
помню.
СИДАЛИЗА. Как! Вы же находили эту женщину ужасной! Распутник!
КЛИТАНДР. Вернувшись в Париж, мы вели себя так, будто сблизились на
водах. Мы не раз встречались, но ни о чем не разговаривали, хотя ни она, ни
я не смогли бы назвать тому причину и не выходили за пределы самой про-
стой вежливости. В конце концов, месяц спустя я встретил ее на ужине, ко-
торый Валер давал для нас в загородном доме. Из мужчин присутствовали
Валер, Оронт, Филинт и я. Ужин протекал в таком бурном веселье, что даль-
ше некуда. Когда с едой было покончено, каждый из нас поспешил уединить-
ся. Мы поделили между собой сад. Араминта, которая во время ужина вспом-
нила, что раньше где-то видела меня и даже одаривала довольно нескромными
ласками, сообщила, когда мы остались наедине, что у нее имеется для меня
важная новость, что она обрела большое счастье. Я без труда догадался, о чем
она хотела мне сказать, и первым моим порывом было поверить ей на слово,
но мы были одни, я только что поел; я вспомнил, что она не заслуживала,
чтобы ей доверяли, и хотел понять, говорит ли она мне правду. Поверите ли,
мадам, она мне соврала!
270

■
Жан-Батист Патер. Будуар. Холст. 1733
271

Клод Жолио де Кребийон
СИДАЛИЗА. Я догадывалась. Очевидно, столь черное коварство не возбу-
[ило в вас желания возобновить отношения с ней?
КЛИТАНДР. Возобновить отношения! Скорее бы я ее поколотил! Одна-
:о с той злосчастной ночи она сочла уместным на меня обозлиться и реши-
[а, что, по логике вещей, я должен бы любить ее, а потому преследовала меня
ювсюду, измученная и печальная. Ее надо остерегаться! К ней проявляют
нисходительность лишь потому, что считают ее не стоящей никакого вни-
1ания; я погублю ее, если заговорю.
СИДАЛИЗА. Но, Клитандр, не скрываете ли вы от меня какие-то мелочи,
хаживания, нежные письма, клятвы любить вечно, словом, тысячу вещей,
юторым обычно мужчины не придают значения и которые для нас, женщин,
;сегда, к несчастью, так важны? Правда ли, что вы более уже не находили
довольствия в обладании ею и что вам не пришлось завоевывать ее дольше,
[ем вы утверждаете?
КЛИТАНДР. Нет, мадам, клянусь; чувства, влечения и удовольствия не
>ыло в нашей связи; и то, как она ведет себя со мной сейчас, страшно неспра-
ведливо. Явившись в ваш дом, она с высокомерием сообщила, что находится
десь с целью заставить меня объясниться. Я ответил ей со всем почтением,
юторое имею к ее полу, и всем презрением, которое вызывает у меня ее пер-
она: что, дескать, и речи быть не может, чтобы мы в чем-либо разбирались
месте. Когда она увидела меня во всеоружии против ее самонадеянности, она
;спомнила о чувствах и попросила меня смилостивиться и прийти сегодня
ючью к ней в спальню или принять ее в своей; но я со всей простосердечно-
тью ее заверил, что не сделаю ни того ни другого.
СИДАЛИЗА. Это лучшее, что вы могли сделать, в сущности, я так и дума-
[а, что в ее спальне вам делать нечего.
КЛИТАНДР. Вы видите, мне есть чем заняться только в вашей. Но какой
[3 женщин, гостящих здесь, предназначало меня ваше воображение?
СИДАЛИЗА. По меньшей мере, Жюли.
КЛИТАНДР. Жюли! А если я ею уже обладал?
СИДАЛИЗА. Как, если вы ею обладали! Поистине! Вопрос восхититель-
[ый!
КЛИТАНДР. Он мне не кажется столь неуместным, как вам. Я нахожу
Кюли очень любезной, но меня удивило ваше предположение, что вы поду-
[али о моей близкой связи с ней, ведь я никогда не оказывал ей знаки внима-
[ИЯ.
СИДАЛИЗА. Однако я знаю, что говорю. Но что с вами, Клитандр, вы
рожите? Вы вспомнили об Араминте?
КЛИТАНДР. Я бы не удивился, если бы мысль о ней так подействовала на
[еня, потому что, поистине, никогда без ужаса я о ней не вспоминаю.
СИДАЛИЗА. Вы, похоже, умираете от холода!

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
КЛИТАНДР. В этом нет ничего необычного! Ночь становится прохладной;
на мне лишь домашний халат, и я начинаю думать, что он ужасно легкий.
СИДАЛИЗА. Сожалею. Ведь мне очень бы хотелось узнать вашу историю
с Жюли, но это досадное обстоятельство приводит меня в неописуемое смя-
тение. Почему вам взбрело в голову надеть один только домашний халат из
тафты? Прекрасная идея! По крайней мере, мне не хотелось бы думать, что
под халатом вы совершенно голый.
КЛИТАНДР. Так и есть, совершенно голый. Но почему бы и нет? Сейчас
же только самое начало осени?
СИДАЛИЗА (очень сухо). У себя в комнате вы можете расхаживать, в чем
вам нравится, но позвольте вам растолковать, что для визита ко мне вы вы-
брали довольно странное одеяние.
КЛИТАНДР (в смущении). Мысль, которую вы внушаете мне, весьма огор-
чительна, и я не сумел бы выразить, как мне стыдно, что я на миг заставил
вас подумать, будто у меня могло быть намерение проявить к вам неуважение.
СИДАЛИЗА (с достоинством). Мне не хотелось бы примешивать сюда ни
раздражение, ни то, что в наши дни называют ханжеством и что вполне мог-
ло бы по-прежнему называться скромностью, но, признаюсь, я не понимаю,
как вам пришла мысль появиться передо мной в таком виде.
КЛИТАНДР (почтительно целуя ей руку). Ах, мадам, вы пронзаете мне серд-
це. Должен вам сказать, в мои намерения лишь наполовину входило посетить
вас. Я хотел и не хотел этого. Я боялся оказаться здесь в неурочное время, и,
если вы позволите мне быть честным до конца, мысль о свидании, которое я
здесь у вас подозревал, волновала меня невыносимо; но я ни за что не смог
бы отказаться от желания узнать, на самом ли деле вы уговорились с кем-ни-
будь о встрече. Погрузившись в раздумья, я нечаянно оказался в дезабилье и
в конце концов решился зайти к вам, как был, в халате. Путаница в мыслях,
наша беседа, начавшаяся без промедления, сильное беспокойство не позво-
лили мне подумать о своем виде, в котором я появился и имею несчастье быть
и сейчас и за который тысячу раз прошу у вас прощения, ибо никак не имел
намерения вас оскорбить.
СИДАЛИЗА (немного смягчившись). Я рада, что у меня меньше поводов вас
упрекать, чем я думала, но вы, полагаю, согласитесь: любая другая на моем
месте сочла бы ваше поведение в высшей степени легкомысленным.
КЛИТАНДР. Я бы тоже не удивился, если бы кто-то другой, а не вы, запо-
дозрил во мне недостаток почтения. Но вы, мадам, вы знаете меня, вам изве-
стна степень моего к вам уважения (хотя вам, вероятно, невдомек, насколь-
ко для меня было бы невозможно не то чтобы сойтись с вами, но даже
осмелиться этого пожелать): так как же могло случиться, что вы ставите меня
перед необходимостью оправдываться?
СИДАЛИЗА. На самом деле я чувствую себя в столь малой степени достой-
ной презрения, что вам будет совсем несложно убедить меня, что вы меня
вовсе и не презираете. Но оставим это. Итак! Жюли?
273

Клод Жолио де Кребийон
КЛИТАНДР. Жюли определенно не умирает от холода, как я сейчас, и это
ее вовсе не тревожит.
СИДАЛИЗА. Мне тоже безразлично, что вы умираете, но, в каком бы по-
ложении вы ни находились, я хочу, исключительно чтобы вас наказать, услы-
шать рассказ о том, о чем я просила вас рассказать, когда вы меня перебили.
КЛИТАНДР. Вы так страстно желаете узнать эту историю?
СИДАЛИЗА. Да, очень, не отрицаю.
КЛИТАНДР. Хорошо! Только потому, что вы этого хотите, я назову сред-
ство, которое, если вы на него согласитесь, вернет меня в состояние расска-
зывать.
СИДАЛИЗА. И какое же?
КЛИТАНДР. Но, возможно, вы будете против?
СИДАЛИЗА. Давайте все-таки посмотрим.
КЛИТАНДР. Стало быть... позвольте мне лечь с вами рядом.
СИДАЛИЗА. И только?
КЛИТАНДР. Ничего более.
СИДАЛИЗА (с насмешливым видом). Вы лишились рассудка, Клитандр, вы
принимаете меня за Араминту.
КЛИТАНДР. Я не заслужил такого тяжкого упрека: клянусь вам, я предла-
гаю вам это с самыми благими намерениями...
СИДАЛИЗА. После всего, что я вам сказала, совершенно непоследователь-
но было бы с моей стороны согласиться на то, о чем вы просите.
КЛИТАНДР. О! Сидализа, когда речь идет о спасении жизни, что такое
непоследовательность!
СИДАЛИЗА. Хватит, Клитандр, вы сумасшедший, да еще из тех, кого нуж-
но держать взаперти!
КЛИТАНДР. Неужели вы сомневаетесь в моей почтительности?
СИДАЛИЗА. Нет, я хочу верить, что вы меня очень уважаете, и, посколь-
ку уверенность эта меня тешит, чтобы не лишиться ее, я не подпушу вас, ко-
нечно, даже близко.
КЛИТАНДР. Подумайте, о чем вы говорите. Мы одни. Ваши слуги, кроме
Жюстины, далеко, но и она вряд ли вам чем-то поможет, потому что нет на
свете человека, которого можно было бы разбудить с большим трудом. В ва-
шем положении вы почти беззащитны и легко могли бы оказаться во власти
моих страстных порывов, если бы я настолько забыл, чем вам обязан, и осме-
лился совершить нечто, что могло бы вам не понравиться. Однако, вы види-
те, что, даже находя вас самой приятной из женщин, я не сделал вам ни од-
ного легкомысленного предложения.
СИДАЛИЗА (гневно). О! Клитандр, вы выводите меня из себя!
КЛИТАНДР. Хорошо! Мадам, следует ли мне избавить вас от терзаний,
которые причинит вам ваше добровольное согласие на мою просьбу? (Тут он
скидывает халат, бросает его рядом с кроватью, устремляется на ложе Сидализы и
заключает ее в свои объятия.)
214:

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
СИДАЛИЗА (вужасе). Клитандр! Сударь! Если вы тотчас не покинете мою
постель! Если вы меня не оставите! Если вы немедленно не удалитесь, в жиз-
ни больше видеть вас не пожелаю!
КЛИТАНДР (с живостью). Сударыня, опомнитесь! Только представьте,
ваши крики могут услышать! И если кто-нибудь придет сюда, что, по-вашему,
он должен подумать о той ситуации, в которой застанет нас обоих?
СИДАЛИЗА (запальчиво). Что ему угодно. Нет ничего, чем бы я не побоя-
лась рискнуть, лишь бы на самом деле не видеть себя жертвой вашей дерзо-
сти.
КЛИТАНДР. О, сударыня! Даже Лукреция не думала как вы.
СИДАЛИЗА (в ярости). Я вижу, вы изволите шутить!
КЛИТАНДР. Это было бы совсем некстати, видя гнев, который я имел
несчастье у вас вызвать, но, я вас уверяю, шутка моя более невинна, чем вам
кажется.
СИДАЛИЗА (в том же тоне, что прежде). Уходите, сударь, бесчестно с ва-
шей стороны злоупотреблять, как вы это делаете, моим уважением и дружбой.
Оставьте меня, вы мне отвратительны! Оставьте меня, я вам приказываю!
КЛИТАНДР. Если я вас удерживал, то уж не для того, чтобы совершить
насилие, напротив, чтобы помешать вам принять неправильное решение. Вы
свободны! Да что я вам сделал? А между тем я лежу с вами в одной постели:
так почему же вы не должны верить моему благоразумию?
СИДАЛИЗА. Замолчите, я вас ненавижу! Что, по-вашему, подумают слуги,
когда завтра увидят мою постель?
КЛИТАНДР. Ничего, Мадам, потому что я ее перестелю, прежде чем уйти.
СИДАЛИЗА. А! Я полагаю, это будет великое творение.
КЛИТАНДР. Вы убедитесь! Ну же! Не надо меня больше ненавидеть, по-
двиньтесь ко мне немного ближе, и пусть спокойствие, в котором, как вы ви-
дите, я пребываю, будет вам порукой.
СИДАЛИЗА. Можете не сомневаться, если вы осмелитесь что-либо пред-
принять, вы навсегда превратитесь в предмет моего самого ужасного отвра-
щения.
КЛИТАНДР. Ну что ж, так тому и быть! Неужели вы и в самом деле смо-
жете возненавидеть меня с такой силой, с какой мне хотелось бы, чтобы вы
меня любили, если у вас будут причины быть недовольной мною?
СИДАЛИЗА. Я не прощу даже какого-либо предложения, каким бы скром-
ным оно ни выглядело.
КЛИТАНДР. Вот это да! Жестоко! Ну ничего, я и сам того желаю: отны-
не никаких более предложений; тем более что для меня они могут обернуть-
ся очередным позором.
СИДАЛИЗА. Хотела бы я, чтобы вы действительно так думали.
КЛИТАНДР. Не знаю, как относятся другие к подобным вещам, но я ни-
когда не находил удовольствия в том, чтобы быть отвергнутым. Не на Арамин-
те ли мы остановились?
275

Клод Жолио де Кребийон
СИДАЛИЗА. Нет, о ней наш разговор окончен. Но вы действительно со-
бираетесь остаться в моей постели?
КЛИТАНДР. О, сударыня! Мне казалось, что все уже улажено и мы обго-
ворили условия!
СИДАЛИЗА (смеясь). Хотя я, конечно, очень рассержена на вас, но не могу
не посмеяться над странностью того, что со мной происходит.
КЛИТАНДР. В сущности, я уверен, что с вашей стороны гораздо разумнее
видеть здесь предмет для шутки, чем повод для гнева.
СИДАЛИЗА. Почему вам вздумалось стремиться именно ко мне в постель,
где вы вовсе нежеланны, когда здесь столько дам, которые, я уверена, приня-
ли бы вас с распростертыми объятиями?
КЛИТАНДР. Я не сомневаюсь, что Араминта, к примеру, хотела бы ока-
зать мне эту милость, но думаю, что она единственная в вашем доме, от кого
я мог бы ее ожидать.
СИДАЛИЗА. И единственная, похоже, от кого вы не хотели бы эту милость
получить. Вот если бы, к примеру, Жюли...
КЛИТАНДР. Жюли теперь привлекает меня не больше, чем Араминта,
или, сказать точнее, я не испытываю страсти ни к той, ни к другой, хотя, прав-
да, если бы у Жюли появилось желание, я бы не был с ней так суров, как с тем
чудовищем, о котором вы мне говорили. Вам не кажется это очевидным?
СИДАЛИЗА. То есть вы в Жюли нашли больше того рода чувствительно-
сти, которая вас так забавляет и которую у другой вы не обнаружили.
КЛИТАНДР. При равных заслугах в столь важном вопросе разве не Жюли
следовало бы отдать предпочтение?
СИДАЛИЗА. Несомненно. Но предположим, что заслуги, выражаясь ва-
шим языком, неравны, думаю, нетрудная была бы задача сделать ставку на
более любезную из них.
КЛИТАНДР. Вы, значит, совершенно уверены, что это достоинство заме-
няет нам у женщин все остальное?
СИДАЛИЗА. Нет, но я убеждена, что оно заставляет мужчин прощать
женщинам многое.
КЛИТАНДР. Это верно, что женщины нравятся нам своей чувствительно-
стью; само собой разумеется, я обобщаю, потому что у мужчин разное мнение
по этому поводу.
СИДАЛИЗА. Насколько я могла заметить, вы именно в этом отношении
особенно несправедливы к нам. С женщиной, подобной Араминте, вы скуча-
ете. Разыгрывает ли она то, чего ей недостает? Она тут же вызывает у вас от-
вращение. Обладает ли она этим качеством? Вы начинаете ее бояться, какое
бы удовольствие вам это ни доставляло. Какой же надо быть, чтобы вам нра-
виться и не причинять вам беспокойства?
КЛИТАНДР. Такой, как вы, сударыня. Женщинам надо иметь умеренную
чувствительность, которую любовник сам должен раскрыть, которая расцвета-
276

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
ет лишь в его присутствии, созревает лишь благодаря его ласкам и которую
любой другой тщетно пытался бы пробудить.
СИДАЛИЗА. Осмелюсь спросить, кто так прекрасно осведомил вас обо
мне?
КЛИТАНДР. Эраст, конечно, потому что с Дамисом я не поддерживаю
знакомства.
СИДАЛИЗА. Каков наглец! Неужели и вправду мужчины поверяют друг
другу подобные вещи?
КЛИТАНДР. Да, когда им не о чем больше говорить, что случается доволь-
но часто.
СИДАЛИЗА. Какой ужас!
КЛИТАНДР. Охотно признаю, что это дурно, но все они настойчиво до-
биваются расположения женщины только из тщеславия, а разве оно может
быть удовлетворено победой, о которой никому не будет известно?
СИДАЛИЗА. Как жаль, что мы, бедные женщины, об этом не знаем!
КЛИТАНДР. Я бы не стал откровенничать с Эрастом.
СИДАЛИЗА. О! Кто знает!
КЛИТАНДР {живо). Как! Сидализа, вы в этом сомневаетесь! Разве того,
кого вы почтили своим уважением, вы можете считать способным на такую
дерзость! Вам надо искупить вину передо мной! Вы ничего не отвечаете!
СИДАЛИЗА. Потому что полагаю, что оскорбила вас не слишком сильно.
Впрочем, я бы предпочла просить прощения за то, что плохо думала о вас, чем
оказаться в обстоятельствах, когда придется упрекать себя за неумеренные
похвалы.
КЛИТАНДР. Значит, вы не сомневаетесь, что станете жертвой доверия,
которое сможете оказать мне?
СИДАЛИЗА. Полагаю, вам все равно, думаю ли я о вас хорошо или плохо,
и скажу вам по правде, я сама еще не вполне составила мнение на этот счет.
КЛИТАНДР (с обиженным видом). О! Об этом мне не стоило бы даже и го-
ворить; у меня уже давно нет никаких сомнений: из всех мужчин на свете я
тот, кто менее всего для вас значит.
СИДАЛИЗА. Мне было бы приятно, если бы вы упрекнули меня в этом, но
не слишком ли тут много тщеславия?
КЛИТАНДР. Думаю, что здесь его больше, чем чувства, но с вашего позво-
ления замечу: все это не означает, что вы попали в точку.
СИДАЛИЗА. Ах! Ах! Как это ново. Не хотите ли вы убедить меня, что влюб-
лены.
КЛИТАНДР (приблизившись к ней с видом нежным и покорным). Скажите от-
кровенно, разве вы сами в это не верите?
СИДАЛИЗА. Нет, право нет!
КЛИТАНДР (придвигаясь к ней еще немного ближе). Право нет? Вы приводи-
те меня в замешательство, я не льстил себя надеждой увидеть вашу благодар-
ность, но признаюсь, считал вас более проницательной.
277

Клод Жолио де Кребийон
СИДАЛИЗА (очень серьезно). Немного дальше, прошу вас, отодвиньтесь.
КЛИТАНДР. Какое хладнокровие, и как оно оскорбительно!
СИДАЛИЗА (сухо). Не знаю, задевает ли вас мое хладнокровие, но мне
кажется, оно не должно вас удивлять. Как я вижу, ваши замыслы грандиозны,
и надежды вы питаете немалые!
КЛИТАНДР. Не думаю, что мое поведение заслуживает подобных упреков.
СИДАЛИЗА. Бог мой! Я знаю, что вы не заслужили ни одного, и надеюсь,
мне не в чем будет упрекать вас и дальше, и все же мне бы хотелось, чтобы
вы ушли.
КЛИТАНДР. Я подчинился бы без колебаний, потому что имею несчастье
злить вас своим присутствием, если бы не видел в моем незамедлительном
уходе опасности для вас. Араминта, конечно, пойдет меня искать, не знаю,
какое время она выберет для визита. Но боюсь, что, открыв вашу дверь, я
обнаружу ее возле своей; и эта история станет еще ужасней оттого, что ком-
ната моя расположена напротив вашей.
СИДАЛИЗА. Ах! Почему вас поместили там?
КЛИТАНДР. Не знаю, но мне, без сомнения, не отвели бы эту комнату,
если бы вы ее для меня не предназначили.
СИДАЛИЗА. В котором часу вы намерены меня покинуть?
КЛИТАНДР. Как я могу об этом знать? Завтра утром, поскольку здесь рано
не встают, я уйду до того, как к вам явятся слуги, и никто не сможет заподоз-
рить, что я провел ночь в ваших объятиях.
СИДАЛИЗА. В моих объятиях!..
КЛИТАНДР. Увы, я ошибся, это вы сейчас находитесь в моих, мне оста-
ется только сокрушаться.
СИДАЛИЗА. Ах! Не напоминайте мне о том, что происходит между нами,
я сгораю от стыда!.. Но ведь надо все предусмотреть, что если мы заснем?
Правда, первой всегда ко мне приходит Жюстина. И все же я была бы очень
недовольна, если бы она обнаружила вас здесь. Вряд ли бы она смогла пове-
рить, что мне, которая совершила столь опрометчивый поступок, оставив вас
в своей постели, не в чем себя упрекать.
КЛИТАНДР. Поистине, ей это и в голову не придет; вы же благодаря сво-
ему милому поведению проведете бессонную ночь и будете изнывать от ску-
ки, Жюстина же, вдобавок ко всему, сочтет меня самым счастливым мужчи-
ной на свете и не станет хранить свои догадки при себе.
СИДАЛИЗА. Нет, решение принято, я не могу согласиться на это. Весьма
сомнительно, что Араминта пойдет к вам. Впрочем, ночь приближается; если
Араминта и намеревалась отправиться на поиски, вполне вероятно, она уже
это сделала, и вы меня не убедите, что она ожидает в коридоре, чтобы вы
соблаговолили открыть ей дверь. Нет, сударь, еще раз нет, вам следует уйти;
я так хочу и не приму никаких возражений.
КЛИТАНДР. Хорошо, мадам, раз уж вы решили искусить судьбу.
278

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
СИДАЛИЗА. О, опасность, о которой вы мне говорите, даже если таковая
существует, — ничто в сравнении с той, которой вы меня подвергнете, если
останетесь здесь.
КЛИТАНДР. О! Что вам меня бояться? Чувства, которые вы внушаете, не
позволяют мне отважиться на крайний шаг.
СИДАЛИЗА (с насмешливым видом). Ваши чувства!..
КЛИТАНДР. Значит, вы не верите, что я люблю вас?
СИДАЛИЗА (с досадой). Нет, разумеется, я не верю, но, возможно, завтра
я сумею выразить лучше, чем нынче вечером, то, что я думаю о вашем благо-
родстве. Повторяю, вы доставите мне самое большое на свете удовольствие,
если покинете мою постель, и мне бы хотелось, чтобы вы не вынуждали меня
более просить об этом.
КЛИТАНДР (живо). Извините, если я заставлю вас повторить это еще не
один раз. Я наслаждаюсь сейчас счастьем находиться возле вас, даже невзи-
рая на установленные вами границы. Ах! Сударыня, что за идея! Можно ли
вообразить, что я лежу с самой любезной женщиной на свете, чья благосклон-
ность была бы мне отрадней всего! и я держу ее в своих объятиях! прижимаю
к себе! и между ней и мной существуют лишь ничтожные преграды, которые
она не позволяет мне преодолеть!
СИДАЛИЗА. Это, поистине, очень жестоко с моей стороны!
КЛИТАНДР. И что же! Вы будете вечно платить ужасным равнодушием за
мое старание угодить вам!
СИДАЛИЗА. У меня никогда не было основания верить в серьезность ва-
ших намерений в отношении меня. По правде говоря, я вижу, что иногда
пробуждаю в вас желание, но, Клитандр, желание — это не любовь. И хотя вы
изображаете его почти как настоящую страсть, я достаточно знаю свет, что-
бы не заблуждаться на этот счет. Нет, говорю вам, вы меня не любите, тыся-
чи женщин произвели бы на вас то же впечатление, что и я.
КЛИТАНДР. Вам по душе эта мысль! Жестокая!
СИДАЛИЗА. Клитандр, мы с вами друзья уже слишком давно, чтобы я
прибегала к тем мелким уловкам, которые, как считают женщины, приличе-
ствуют нашему полу и которые мы, в сущности, используем лишь в угоду на-
шему кокетству. А вы со своей стороны избавьте меня от фривольностей и
лицемерия, с помощью которых мужчины изо дня в день обманывают стольких
женщин. Было бы бесчестно говорить мне о любви, если вы ее не чувствуете,
и, смею заметить, наша дружба тут не в счет, вы должны обращаться со мною
иначе. Или вы не любите меня сейчас, или (чему я не верю, имея на то вес-
кие причины) вы любите меня уже давно.
КЛИТАНДР. Да, сударыня, я люблю вас с того момента, как имел счастье
вас увидеть.
СИДАЛИЗА. В таком случае вы признаете, что вам доставляет удоволь-
ствие искать развлечений, ведь, даже не считая женщин сорта Араминты, с
279

Клод Жолио де Кребийон
которыми вы забавлялись, вы со времени нашего знакомства были близки и
с Аспазией, и с Селименой. И нежно любили обеих: только смерть первой
смогла разрубить узы, связавшие вас, а если бы вторая не проявила столь
черного коварства, вы бы и до сих пор ее не разлюбили.
КЛИТАНДР. О! А как, по-вашему, мне следовало поступить? Когда мы
познакомились, вы без памяти любили Дамиса, когда он бросил вас, я был в
Италии. Когда вернулся, вас уже добивался Эраст, и, если вы еще не успели
сблизиться с ним, он уже вам нравился. Какое время мог я выбрать, чтобы
рассказать вам о своей любви?
СИДАЛИЗА. Вы правильно поступили, что промолчали, видя, что я несво-
бодна, но, возможно, лучше было бы, если бы вы не поверили этому так лег-
ко. Кроме того, я полагаю, если бы вы меня любили, то наверняка попытались
бы отвлечь мое внимание от выбранного мной предмета, но у каждого свои
принципы.
КЛИТАНДР. Мои не отличаются от всех прочих. Во мне вы обнаружили
бы не меньше предупредительности, чем в Эрасте, если бы не так холодно
ответили на мое письмо о непостоянстве Дамиса, которое я написал вам из
Турина, и если бы показали, что вам не совсем безразлично предложение,
сделанное мною от всего сердца.
СИДАЛИЗА. Поистине поразительно! В то время, когда я умирала от горя
из-за бесстыдных поступков человека, с которым с моего первого появления
в свете нас связывали отношения, я и вправду не отвечала благосклонно на
весьма нежные предложения; вероятно, приписывая их более вежливости,
чем любви.
КЛИТАНДР. Вы бы сумели разглядеть их истинную цель, если бы они
пришлись вам по душе. Нет, сударыня, моя любовь вам докучала прежде, она
вас тяготит и теперь.
СИДАЛИЗА. Вполне возможно, потому что я дорожу своим покоем. Две
попытки, которые я совершила, едва ли могли расположить меня к новым
отношениям; к тому же я не из тех, кто желает вечно переходить из объятий
одного мужчины в объятия другого. Будучи совсем молодой, я имела несча-
стье пережить две любовные истории, за что теперь себя презираю. Обще-
ство было возмущено изменой Дамиса, которую я, конечно, не заслужила, но
осудило меня за то, что я выбрала Эраста; и меня, имеющую столь нежное и
искреннее сердце, но допустившую слабость, возможно, все еще считают рас-
пущенной или, по крайней мере, имеющей явную склонность таковой стать.
И я должна и хочу сделать все, чтобы обо мне все забыли.
КЛИТАНДР. О! Сударыня, разве за новую страсть бранило вас общество,
увидев рядом с вами Эраста; и вы всерьез полагаете, что не выбор предмета
страсти сыграл здесь свою роль? Возможно, это тирания общественного мне-
ния, но, в конце концов, общество желает, чтобы тот, кто любезен нам, был
приятен и ему, и не прощает, когда тому, кого оно сочло не заслуживающим
280

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
уважения, приписываются особые достоинства. Вы не можете отрицать, что
Эраст должного уважения себе не снискал. Пожалуй, Эраст превзошел бы
меня приятной наружностью, но осмелюсь сказать, что мой образ мыслей
оценивают иначе, чем его; исключительно в качестве доказательства сошлюсь
на случай с Селименой: покинув меня, она погибла в глазах света, и, вероят-
но, безвозвратно, а Араминта нет, хотя и отдается всем подряд. Настроение,
в котором вы пребываете сейчас, не продлится вечно. Вы рождены нежной,
и, если выпавшие вам на долю несчастья заставили вас бояться любви, они
не уничтожили в вас потребности любить. Я думаю, что должен отнестись к
вам с почтительностью и не докучать своими чувствами, но, если когда-нибудь
вы захотите вновь любить, не забудьте, умоляю, что я уже просил вас о пред-
почтении.
СИДАЛИЗА. Посмотрим. Все, что сегодня я могу и даже полагаю нужным
вам сказать, — это то, что я вас уважаю больше всех мужчин на свете; и мне
хотелось бы верить, что с вами я не была бы столь же мало счастлива, как
была с двумя недостойными смертными, которым отдала себя в дар.
КЛИТАНДР (нежно целуя ей руку). О! Мадам, вы исполняете мои желанья!
Я, наконец, могу говорить вам о своей любви.
СИДАЛИЗА. Ни в коей мере; как мне кажется, вы только сейчас заверяли,
что не заговорите со мной о любви никогда; предупреждаю, я не собираюсь
возвращать вам ваше слово.
КЛИТАНДР. О! Как вы могли подумать, что я дал вам его всерьез и сумел
бы молчать о страсти, сдерживаемой так долго, когда льщу себя надеждой,
что, нарушив обещание, тем вас не прогневаю?
СИДАЛИЗА. Не думаю, что я говорила вам именно это, но, оставим, бога
ради, наш спор. Вы больше не умираете от холода, и, позвольте напомнить,
вы должны мне теперь досказать историю Жюли.
КЛИТАНДР. Право! Мадам, мне ужасно неприятно, что вы еще помните
о ее существовании. Впрочем, мне нечего сказать о Жюли.
СИДАЛИЗА. А! Недомолвки! Мне это не по нраву! Придет время, и я за-
ставлю вас мучиться из-за них так, как сейчас мучаюсь я.
КЛИТАНДР. Повторюсь, мадам, мне нечего поведать вам о Жюли. Если
бы вы еще вдобавок знали, насколько я плохой рассказчик в постели, вы бы
точно раздумали меня в него превращать.
СИДАЛИЗА. Все эти извинения бесполезны. Или мы говорим о Жюли,
или не говорим больше ни о чем. Сколько времени прошло с тех пор, как вы
ею обладали?
КЛИТАНДР. Позвольте заметить, вы необыкновенно упрямы! Но, даже
допустив, что Жюли мне принадлежала и что в наших отношениях была осо-
бая приятность, отличающая их от всех связей подобного рода, в настоящий
момент это была бы самая неуместная история на свете.
СИДАЛИЗА. Для вас, возможно!
281

Клод Жолио де Кребийон
КЛИТАНДР. И неуместная настолько, что если предположить, что наше
сегодняшнее ночное приключение и то положение, в котором мы оба нахо-
димся, были бы описаны и моя история с Жюли была бы в это описание вклю-
чена, то любой без колебания ее бы пропустил, какие бы наслаждения она ни
сулила.
СИДАЛИЗА. Это уже на усмотрение и вкус читателя.
КЛИТАНДР. Думаю, не встретится такого, которому понравится, что нить
длинного рассказа вдруг обрывается на месте, которое обещало быть особен-
но интересным.
СИДАЛИЗА. Для себя я не вижу ничего интересного в ситуации, в кото-
рой мы оказались. Признаю, ее можно счесть необычной, нечасто случается,
что мужчина приходит и самовольно ложится в постель женщины, ни в коей
мере не созданной для того, чтобы позволять себе с ней такую свободу; вряд
ли это сочтут правдоподобным и правильно сделают; а то, что женщина стер-
пела подобное, еще меньше похоже на правду. Касательно интереса ситуации,
здесь я не вижу...
КЛИТАНДР. Вот оно что! Даже если бы все, что вы тут говорите, было
справедливо, сударыня, мне бы не хотелось становиться посмешищем в соб-
ственных глазах, развлекая вас историями в то самое время, когда я должен
говорить вам лишь о своей любви и пытаться склонить вас быть к ней более
чувствительной.
СИДАЛИЗА. Значит, вы замыслили все это всерьез?
КЛИТАНДР. Да, сударыня, и, поистине, отнюдь не в сегодняшнюю ночь.
СИДАЛИЗА. У меня есть причины думать обратное, и, если бы ночь не
наступила так быстро, я могла бы их вам назвать, но чувствую, меня одолева-
ет сон, и я хотела бы, чтобы вы оставили меня в покое.
КЛИТАНДР. Посмотрите, прошу вас, как вы непоследовательны!
СИДАЛИЗА. Очередной спор, в который мне неинтересно вступать. Пусть
я буду непоследовательна, несправедлива или, если вам угодно, даже еще хуже,
я соглашусь со всем, только бы вы соизволили покинуть мою постель.
КЛИТАНДР. Если бы вы знали, насколько мне хочется этого как раз и не
делать!
СИДАЛИЗА. В принципе, это могло бы быть возможным; но думаю, что в
теперешних обстоятельствах я не должна прислушиваться ни к вашим жела-
ниям, ни к тому, чего вам не хочется делать.
КЛИТАНДР. Ах, надо же! Поговорим серьезно. Чем можете вы меня ода-
рить, чтобы я не стал рассказывать, что спал с вами?
СИДАЛИЗА. Неудачная шутка, сударь, прошу вас, давайте не будем шутить
на эту тему. Когда я думаю о своем неразумном потворстве!..
КЛИТАНДР. А я о своей глупости! О! Единственное, что меня утешает, —
так это то, что она столь невероятна, что никто на свете в нее не поверит; а
когда совершаешь такую огромную глупость, которую я совершаю сейчас,
дорогого стоит, если можно при этом еще спасти свою честь.
282

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
СИДАЛИЗА. Я поняла вас! Итак, вы не будете молчать об этом приключе-
нии и не преминете похвастать, что завели дело так далеко, как это вообще
возможно, и не церемонились со мной никоим образом.
КЛИТАНДР. Право, не думал, что мои слова можно было бы так истолко-
вать, как это делаете вы. Но между тем, не изволите ли наградить меня хоть
немногими из ваших милостей?
СИДАЛИЗА. Немногими милостями? Ах, я либо не дарю их вовсе, либо
дарю все.
КЛИТАНДР. Все! Да будет так! {Тут он довольно непристойным образом нару-
шает приличия. Она яростно сопротивляется и вырывается из его объятий.)
СИДАЛИЗА (с холодной яростью). Я вижу, сударь, что, хоть вы и давно вра-
щаетесь со мной в одном кругу, лучше от этого вы меня не знаете. Я не буду
использовать против вас женское оружие, то есть крик, который сделает мою
глупость известной всему свету; поскольку я не ханжа и не распутница, поры-
вы страсти и приступы добродетели мне не свойственны; и я не подниму шум,
но и вы мной никогда не овладеете; а если это правда, что вы мечтали обо мне,
вы будете иметь несчастье видеть, как я порву с вами навсегда. Теперь вам
решать, какой следующий ход вы сделаете в этой игре.
КЛИТАНДР. Ах! Мадам, как я еще далек от счастья, которое, казалось,
вы мне уже пообещали; но если вы думаете обо мне так, как вы только что
сказали, вас не должно слишком оскорбить то, на что осмелилась моя лю-
бовь! О, разве я не предоставил вам самых верных доказательств своего по-
чтения, которые вы вправе требовать. Я вас обожаю! Моя страсть к вам не
может быть менее пылкой: вы красивы, а я молод! Я нахожусь с вами в си-
туации, вероятно, самой мучительной из всех, в которых можно оказаться.
Я умираю от желания, и вы в этом не сомневаетесь! И разве я не был благо-
разумным, каким вы предписали мне быть? Разве давал я волю рукам? Разве
принуждал к ласкам ваши руки? Я имел в своем распоряжении, по крайней
мере в некоторых отношениях, самую любезную женщину на свете, и что же,
разве вы не видите мою сдержанность, с какой мне скорее пристало бы вес-
ти себя сегодня с этой мерзкой Араминтой, внушающей мне ужасное отвра-
щение? Я не требую награды и не хочу, чтобы вы думали, что должны осыпать
меня милостями, коль скоро я не попытался вырвать их у вас силой. Но, по
крайней мере, усилие, которое я совершил над собой, усилие слишком мучи-
тельное, чтобы не быть плодом самой пылкой страсти, какая только существу-
ет, доказывает вам подлинность моих чувств!
СИДАЛИЗА. Я восхищаюсь мужчинами и с ужасом думаю о том, что может
сотворить с ними мгновение! Вы пришли сюда, не намереваясь изъявлять
мне столько страсти, и хотя, возможно, вы всегда испытывали ко мне неко-
торое влечение, и в это я могу даже поверить, оно стало сильнее с тех пор,
как вы узнали, что я свободна, у меня есть причины думать, что любви я вам
не внушаю: но ваше сердце не занято, вы наедине со мной этой ночью, и по
283

Клод Жолио де Кребийон
неосторожности, которую я никогда себе не прошу, которую трудно вообра-
зить и в правдоподобности которой я даже сомневаюсь сама, я допустила,
чтобы вы легли в мою постель. Стоит мне показаться в ваших глазах менее
добродетельной, как я начинаю внушать вам желания, и прежде всего жела-
ние одержать надо мной в это же самое мгновение победу, чтобы потом всем
рассказывать сию необычайную историю. Согласитесь, что если я вам и по-
дала некоторый повод, то все же основным в той бурной страсти, в которой
вы хотели бы, чтобы я уверилась, я обязана мгновению.
КЛИТАНДР. Мадам, я отнюдь не сегодня узнал, что люди настолько же
изобретательны в поисках резонов против всего, что им не нравится, насколь-
ко и ловки умалять доводы, противоречащие милым сердцу желаниям. Вы не
станете отрицать, даже когда вам хочется показать, как невыгодно ваше мне-
ние обо мне, что сам я никогда не был ни настолько смешным, чтобы про-
слыть волокитой, и никогда не осаждал женщин, к которым ничего не испы-
тывал, ради одной победы над ними. Раньше вы охотно отдавали мне в этом
справедливость, но времена изменились, и сегодня напрасно было бы ожи-
дать ее от вас. Чтобы добиться ее, мне надо было бы любить вас так мало, как
вы того желаете. (Здесь он почтительно и нежно целует ей руку; Сидализа пока не
отвечает, и он продолжает. Она со своей стороны слушает крайне внимательно и со
смущенным видом.) О! Мадам, зачем уличать меня в преступлениях? Зачем вы
так жестоки и множите презрение, которым платите за мою любовь? Вы меня
совсем не любите! Неужели вы не понимаете, что делаете меня несчастным!
Вы упрекаете меня в молчании! Что ж! И оттого, что я не осмеливался когда-
то признаться вам в любви, вы сомневаетесь теперь в моих чувствах. Увы!
И как я мог тешить себя надеждой, что это признание не будет вам непри-
ятным! Разве я мог раньше, не обидев вас, сказать, что я вас обожаю? Мне
не следовало придавать значения вашим любовным отношениям? Я должен
был вообразить, что вы бы меня простили, сочти я вас легкомысленной или
коварной? Наконец, я вижу вас свободной, и сам счастлив, что свободен, и
могу по праву говорить вам о любви; я слишком сильно в вас влюблен, что-
бы не испытывать робости, и лишь мои глаза осмелились признаться вам в
этом. Я думал, прежде чем открыться вам, мне следует расположить к себе
ваше сердце. Вы видели, что я всегда следую за вами по пятам, предпочитаю
вас всему и всем, бываю только в тех местах, где надеюсь встретить вас, и
не знаю иного удовольствия, как провести возле вас свою жизнь! Ну что ж!
Мадам, продолжайте меня ненавидеть, вы увидите мое постоянство и покор-
ность; я предпочту строгость, которой вы меня изводите, милостям, кото-
рые я мог бы ожидать от другой. Моя любовь вам не по нраву, я обещаю
больше никогда о ней не говорить, лишь бы только получить ваше позволе-
ние доказывать ее беспрестанно.
СИДАЛИЗА (с чувством). Ах! Изменник! Неужели я и вправду имела несча-
стье желать, чтобы вы сказали мне правду!
284

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
(Здесь Клитапдр сжимает ее в объятиях, она лишь слабо сопротивляется.)
КЛИТАНДР. Сидализа! Очаровательная Сидализа! Если бы вы только за-
хотели, вы сделали бы меня счастливым!
СИДАЛИЗА. Ах! надолго ли! Разве отдать вам сердце и то, что в конце
концов, я знаю, придется отдать с ним в придачу, не означает для меня опять
попасть по собственной воле в ужасное положение, из которого я лишь не-
давно освободилась? Я до сих пор леденею при воспоминании о своих стра-
даниях, признаюсь, я боюсь любви и готова вас ненавидеть за то, что вы
стремитесь мне понравиться, и за то, что, возможно, стремление это даже
небезуспешно.
КЛИТАНДР (придвигаясь к ней ближе). Соблаговолите, ради бога, не терзать
себя грустными мыслями; мое поведение до сего времени должно служить вам
порукой на будущее; взгляните на меня, и пусть, если возможно, в глазах,
обращенных ко мне, больше не будет страдания! (Она вздыхает.) Разве ваши
ужасные сомнения не развеются никогда и вы вечно будете оставаться безу-
тешной в моих объятиях?
(Она снова вздыхает, нежно смотрит на него, придвигается ближе, но он не ока-
зывает ей обещанного почтения.)
СИДАЛИЗА (защищаясь). Ах!.. Клитандр!.. Что вы делаете?.. Если вы люби-
те меня!.. Клитандр!.. Отпустите!.. Я вам приказываю.
(Наконец он подчиняется; она плачет и с негодованием отодвигается от него.)
КЛИТАНДР (обиженным тоном). Охваченный страстью, я напрасно льстил
себя надеждой, что вы ее не отвергнете, и слишком поздно замечаю, мадам,
какое отвращение вызываю у вас. Боль, причиненная вам моей смелостью,
дала мне понять, что я буду последним из мужчин, кого бы вы захотели награ-
дить милостями, которые я попытался вырвать у вас силой, и я вправду не
понимаю, как мог так долго оставаться слепым.
(Она ничего не отвечает, он тоже замолкает. Наконец, видя, что он не намерен
возобновить с ней беседу, Сидализа вздыхает.)
СИДАЛИЗА (не глядя на него и очень сухо). Полагаю, сударь, самое время вам
оставить меня в покое.
КЛИТАНДР. Да, мадам, я того же мнения, я даже сделаю больше, чем вы
требуете, покину вас навсегда.
СИДАЛИЗА. Идите, сударь. Могли бы вы забыть о моем неблагоразумии
и не вменять мне его в преступление ни перед вами, ни перед кем-либо еще?
КЛИТАНДР. О! Мадам, я могу быть недостоин вашей любви, но всегда буду
достоин вашего уважения; и ваши поступки, какими бы жестокими они ни
были, не разрушат в моем сердце глубокой почтительности, которую я к вам
питаю.
СИДАЛИЗА (иронически). Мне нравится слушать, как вы хвалитесь своим
уважением после того, как подобным образом со мной обращались.
285

Клод Жолио де Кребийон
КЛИТАНДР. Я вовсе не ищу извинений поступку, который вызвал ваше
недовольство, хотя, возможно, легко бы нашел их. Но вы хотите видеть меня
виноватым, и я, действительно, почувствовал бы себя таковым, если бы пы-
тался убедить вас в вашей несправедливости. Со временем, надеюсь, я дам вам
ее почувствовать и буду молить Небеса, чтобы вы за нее не поплатились.
Прощайте, мадам, я ухожу... (Делает вид, что ищет что-то.)
СИДАЛИЗА (по-прежнему не глядя на него). Сударь, что вы, в конце концов,
ищете?
КЛИТАНДР. Мадам, свой домашний халат: в нашей с вами ситуации не
думаю, что было бы правильно оставаться голым у вас на глазах.
СИДАЛИЗА (по-прежнему холодно). Поздно вы решили соблюдать со мной
приличия; подождите, сударь, вы бросили халат с моей стороны, сейчас я вам
его подам.
КЛИТАНДР (опять приближаясь к ней в порыве чувств). Жестокая! Неужели
вы и вправду теряете меня почти без сожаления и мучаете своей ненавистью
человека, который любит вас больше всего на свете!
СИДАЛИЗА. Увы! Сударь, вам слишком хорошо известно, что я вас не
ненавижу.
КЛИТАНДР. Пусть так! Возможно, я ошибся, и эти чудесные глаза, в ко-
торых я только что читал нескрываемое негодование, соизволяют говорить
со мной сладчайшим языком! (Она нежно улыбается ему.) Да, Сидализа, я вижу
в вашем взгляде отблески той доброты, которой вы хотели меня обнадежить.
Но как еще далеки они от чувства, о котором говорят вам мои глаза и кото-
рое мне не удается донести до вашего сердца!
СИДАЛИЗА (после нескольких мгновений молчания). Вы непременно хотите,
чтобы я вас любила! Ну что ж! жестокий! радуйтесь победе, я вас обожаю.
КЛИТАНДР. Ах, мадам!., я задыхаюсь от счастья, я не могу говорить. (Он
со вздохом падает на грудь Сидализы и замирает, словно лишаясь сознания.)
СИДАЛИЗА. Вот вновь и вернулись в мое сердце опасные чувства, кото-
рые до сих пор составляли все несчастье моей жизни! Ах! Зачем вы стреми-
тесь воскресить их во мне! Увы! Я не признавала или, скорее, старалась не
признавать силу и природу желания, которое влечет меня к вам; и, возмож-
но, справилась бы с ним, если бы вы не пытались меня соблазнить!
КЛИТАНДР (пылко). Довольно об этом! Я больше не могу противостоять
вашим прелестям! Придите, чтобы я, если возможно, принял свой смертный
час в ваших объятиях!
СИДАЛИЗА. Пожалуйста, Клитандр, подождите, вы знаете меня; и коль я,
наконец, согласна отдать вам свое сердце, вы не должны сомневаться в том,
что станете однажды моим господином. Но позвольте мне свыкнуться с моей
слабостью и утешьте меня обещанием, что я не погибну, как та несчастная, о
которой вы мне рассказывали ужасные истории.
КЛИТАНДР. Как! Вы боитесь, что я перепутаю вас с ней?
286

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
СИДАЛИЗА. Если бы мне посчастливилось и вы были первым моим лю-
бовником и знали бы лучше мой образ мыслей, вы бы не увидели ни сомне-
ний, ни страхов; но я приношу вам сердце отнюдь не нетронутое; и каким бы
драгоценным оно вам ни казалось сегодня, я содрогаюсь при мысли, что вы
не будете ценить его всегда так, как вы сейчас пытаетесь мне это показать, и
что вы заплатили за него слишком мало, чтобы однажды не начать его пре-
зирать.
КЛИТАНДР. Как вы можете подозревать, что я о вас дурного мнения, и
сомневаться в моем почтении? Ну да, ведь вы сказали, я принимаю вас за ка-
кую-то Араминту. Такое предположение, безусловно, весьма лестно для меня.
СИДАЛИЗА. Возможно, я случайно попала в цель и то, как я сдаюсь на
вашу милость...
КЛИТАНДР. О! А как же вы хотели бы не сдаться? Вы меня любите, и, хотя
вы мне признались в том лишь сегодня, я об этом знаю уже давно. Ваше дове-
рие ко мне, жертвы, на которые вы шли ради меня, хотя я вас о них и не про-
сил и которые вы, возможно, совершали, вовсе того и не желая; язвительная
манера, в которой вы, такая по натуре нежная, говорите о женщинах, с кои-
ми я вижусь немного чаще, чем с остальными, или коих хвалю перед вами; ваш
страх, что я не приеду сюда, поспешность, с которой вы меня здесь всегда
ищете, веселость, которую я в вас заметил, и досада, охватившая вас по при-
езде всех этих женщин; беспокойные взгляды, которые вы в их присутствии
бросали на меня, — разве все это не рассказало мне о ваших нежных чувствах?
Вы в самом деле думаете, что при таких обстоятельствах, привыкнув ко мне
за долгое время наших отношений и потому не особенно остерегаясь вольно-
стей, которые я себе позволял, уверенная в том, что любима, томимая в рав-
ной степени и своей, и моей любовью, вы могли бы сопротивляться моей
пылкой страсти? И можете сравнивать то, что происходит между нами, с тем,
что разыгрывалось между мной и Араминтой?
(Возможно, здесь было бы нелишним поставить читателя в известность, что, пока
Клитандр говорит, он осыпает Сидализу нежнейшими ласками, на которые она едва
отвечает, но в известной мере им и не противится.)
СИДАЛИЗА (больше отвечая на то, что он говорит, чем на то, что делает).
Скажу вам откровенно: мне бы этого вовсе не хотелось; единственное, что
доставляет мне теперь некоторую радость, — это думать, что я не могла посту-
пить иначе, чем поступаю сейчас. Однако, должно быть, я заблуждаюсь, по-
тому что вы даже не можете вообразить, как трудно мне убедить себя в этом.
КЛИТАНДР. Оттого вы мне еще милее, но, как бы я ни одобрял вашу чув-
ствительность, я рассержусь, если вы будете использовать ее только для того,
чтобы терзать себя.
СИДАЛИЗА. Увы! Могу ли я быть спокойной, как вы бы того хотели, ког-
да думаю, что однажды вы, возможно, найдете причины, чтобы порицать мое
поведение...
287

Клод Жолио де Кребийон
(Он отвечает ей, лишь осыпая ласками; она тоже замолкает, но сопротивляется.)
КЛИТАНДР. Воистину! Сидализа, то, что вы делаете, неблагоразумно в
высшей степени. Вы меня совсем не любите? (Она нежно сжимает его в объяти-
ях.) Но как, позвольте спросить, я вам поверю, если, как я вижу, вы больше
слушаете свои страхи, чем любовь, и своим поведением противоречите тому,
в чем хотят поклясться мне ваши уста? Уступите хоть немного моим желаниям.
СИДАЛИЗА. У вас, конечно, не хватит сил обуздать их, а я, возможно, не
сумею их сдержать.
(Тут он просит ее кое о чем, в сущности, о безделице.)
СИДАЛИЗА. Боже правый!., вы сдержите слово и с уважением отнесетесь
к моим опасениям?
КЛИТАНДР. Да, потому что мне никак не удается избавить вас от них.
(Здесь она соглашается на то, о чем он ее просил, и, как она и предвидела и, воз-
можно, даже на это надеялась, он нарушает слово. Читатель легко поверит, что она
сердится.)
СИДАЛИЗА (в этот раз с некоторой торжественностью). О! Сударь, вы по-
мните о наших договоренностях.
КЛИТАНДР. Кроме той, что мы будем любить друг друга вечно, не припом-
ню ни одной, к которой мы бы пришли вместе, но оставьте, умоляю, этот вид
и тон, которые вам не пристали. Церемонность, которую вы до сих пор со-
храняете со мной, заставляет чуть ли не сомневаться в ваших словах о любви
ко мне; и я не силах был бы выразить, насколько меня это ранит.
СИДАЛИЗА (страстно). Ах! Вы ни на мгновение не должны сомневаться
в моей любви; и я была бы безмерно счастлива, если бы видела, что вы удов-
летворены ею настолько же, насколько имеете основания быть в ней уверен-
ным.
КЛИТАНДР. Однако вы целуете меня без удовольствия; и пока мое серд-
це летит к вашим губам и наполняется сладчайшей негой, я вижу, что вы от-
казываетесь от этого счастья или не способны его почувствовать.
СИДАЛИЗА. Почему вам нравится рисовать столь неверную картину моих
душевных волнений?.. Согласитесь, что вы совершенно несправедливы!
(Порывы чувств Сидализы отчасти оправдывают дерзость Клитандра, он про-
сит ее о некоторых милостях. И хотя это не наибольшее, что можно потребовать у
женщины, они, тем не менее, носят особый характер, и Сидализа отказывает Кли-
тандру. Он просит опять, новый отказ. Он уязвлен и использует свою власть и силу
с дерзостью, которую можно даже назвать небывалой или, по крайней мере, не часто
встречающейся и которая должна научить женщин, что нельзя позволять так за-
просто кому-либо укладываться к ним в постель.)
СИДАЛИЗА (в отчаянии). Нет!., я не хочу... вы смертельно меня оскорбля-
ете! Что ж! сударь, вот вы каковы!., вот, однако, как я могу положиться на вас!
(Столь жестокие упреки и даже сопротивление Сидализы, которое ему следовало
бы принять всерьез, отнюдь не сдерживают страсть Клитандра и не наводят его на
288

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
иные мысли, он продолжает применять силу. И небезуспешно, ибо что Сидализа смо-
жет в этой ситуации сделать и какими способами защищаться ? Нельзя сказать,
чтобы она не давала Клитандру понять, что он наглец; но когда мужчина уже взял
на себя такую роль, то нет большой заслуги и даже большого смысла в том, чтобы
насилие прекратить. Как бы это ни представлялось недостойным, он продолжает
злоупотреблять своим превосходством в силе. Потом смотрит на нее, улыбаясь с до-
вольным видом, будто совершил прекраснейшие вещи на свете, и даже хочет поцело-
вать ей руку. Нетрудно догадаться, что после всего, в чем его теперь можно упрекнуть,
этот знак признательности, хотя и чрезвычайно почтительный, встречен довольно
холодно.)
СИДАЛИЗА {глубоко возмущена, грозным голосом). Оставьте меня, я прошу вас,
сударь, вы меня оскорбили; ваши поступки отвратительны.
КЛИТАНДР. Но посмотрите, как вы несправедливы! Неужели вы могли
предположить, что в упоении от ласк такой женщины, как вы, о ее любви я
уже и не говорю, сдержаться, как вы мне предписали, было бы в моей влас-
ти? Впрочем, на что вы жалуетесь? Не мне ли обижаться на то, что вы отка-
зываете мне в самых обычных удовольствиях? Вы тоже весьма своеобразны!
СИДАЛИЗА. Нет сомнения! Я вижу, что всегда буду неправа. Однако это
вовсе не то, что вы мне обещали.
КЛИТАНДР. Заклинаю вас, перестаньте, наконец, думать, что я был на-
столько лицемерен, чтобы обещать вам что-то. Поймите, в положении, в ко-
тором мы с вами находимся, мое поведение более невозможно назвать бесце-
ремонным; и если вы оскорбляете нашу любовь, то не вздумайте воображать,
что я раню ваше достоинство.
СИДАЛИЗА (смягчившись). Но, Бог мой, неужели вы полагаете, что я на-
столько слепа, чтобы не полагать, что однажды сделаю для вас более, чем вы
сейчас требуете от меня? Вы правы! Если бы мое сопротивление ни на чем
не основывалось, оно было бы до крайности смешным. Но сколь ни жалки или
надуманны его причины, вы мне обещали, что бы вы ни говорили теперь, их
уважать; и я, по крайней мере, считаю себя вправе сетовать на то, что вы не
держите слова.
КЛИТАНДР. Вы очень рассердились? Ах! Вернитесь в мои объятия, я уми-
раю от желания простить вам ваши упреки! Придите! Не гнушайтесь моего
милосердия!
СИДАЛИЗА (смеясь). Поистине, вы весьма забавны! Ах, Клитандр! я вас
вижу насквозь!
(Очевидно, у нее есть основания, чтобы сказать ему так.)
КЛИТАНДР. Вы больше не будете сердиться?
СИДАЛИЗА. В общем, у меня имеются на то все основания, и, судя по тому,
к чему вы клоните, я прекрасно понимаю, что мне только и следовало бы
негодовать; и если я и намереваюсь быть немного менее жестокой, то это
лишь для того, чтобы поймать вас на крючок.
289

Клод Жолио де Кребийон
КЛИТАНДР. Чтобы поймать меня на крючок! Скажите, на милость, отку-
да у вас взялись такие мысли?
СИДАЛИЗА. Неужели я и вправду так несправедлива?
(Читатель, будь любезен, представь, что этот вопрос задан тебе. Если случайно,
во что, однако, трудно поверить, какая-нибудь женщина читает эти строки, она
должна будет извлечь из них урок: никогда не следует никого оскорблять без веских на
то оснований; то есть женщине следует воздерживаться от высказываний в опреде-
ленных обстоятельствах, в которые она, по всей вероятности, может угодить, к тому
же физически она не столь сильна, чтобы обнаруживать оскорбительные сомнения без
последующих неприятных последствий.
Клитандр доказывает это Сидализе, которая сначала просит у него прощения, а
затем сильно досадует, думая, что поступила бы гораздо лучше, если бы не обнаружи-
вала своих сомнений. Напрасно она говорит ему, что простая шутка не должна была
бы иметь столь серьезного продолжения; по-настоящему ли уязвлен Клитандр или
использует эту шутку как предлог, но очевидно, что он мстит. Однако, если хорошень-
ко подумать, все должно было так или иначе этим закончиться, и Сидализа негодо-
вала в той же степени, в какой, вероятно, чувствовала себя польщенной.
В этом месте Клитандр должен осыпать Сидализу самыми нежными благодарно-
стями, что он и делает. Поскольку мы не можем предположить, что среди наших
читателей есть те, кто никогда не был в ситуации, когда сам раздавал или получал
благодарности, произносил или слышал лестные и страстные речи, к которым побуж-
дает благодарная любовь и которые диктует иногда простая вежливость, мы опускаем
то, что два любовника сейчас говорят друг другу. И осмеливаемся верить, что у чи-
тателя слишком мало причин жаловаться на то, что его лишают нескольких бессвяз-
ных фраз; он наверняка получит больше удовольствия, досочинив их самостоятельно
в соответствии со своими чувствами и воспоминаниями.
Правда, среди читателей могли бы найтись и такие, которые, не зная еще ни как
благодарят, ни как принимают благодарность, не выразили бы неудовольствия, если
бы могли здесь этому обучиться. Но мы не хотим делать естественное искусственным
для одного читателя, и мы не варвары, чтобы отнимать у другого радость удивления.)
КЛИТАНДР (опятьустраиваясь возле Сидализы, которая не смеет на него взгля-
нуть или смотрит только со смущением). Теперь скажите, очаровательная Сида-
лиза, вы собираетесь вечно упрекать себя в том, что составили мое счастье,
или скорее наказывать меня, что я посмел быть счастливым? Я виноват, без
сомнения; но если бы вы захотели хорошенько поразмыслить, вы бы нашли
не только множество причин простить мое преступление, но и некоторые
основания, чтобы удивиться, что я не совершил его раньше.
(Она молчит, вздыхает и упрямо не желает смотреть на него. Он продолжает.)
Поднимите на меня свои прекрасные глаза; пусть они мне скажут, если это
не хотят вымолвить ваши уста, что вы меня не ненавидите. Я не смогу жить
ни мгновения в страхе, что вы меня разлюбили. Вы хотите, чтобы я умер от
горя? (Он нежно целует ей руки.)
290

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
СИДАЛИЗА (по-прежнему негодуя). Ах! Предатель!
КЛИТАНДР. Что ж! Осыпайте меня всеми вообразимыми упреками: нет,
вероятно, тех, что я не заслуживаю; но взгляните на меня еще один разок!
Скажите же, наконец, бога ради, какие тревоги вас терзают!
СИДАЛИЗА. Увы! Могу ли я быть спокойной и не бояться потерять вас!
КЛИТАНДР (пылко). Ах! Не стоит предаваться пустым страхам! Я вас обо-
жаю! Нет ничего, что мне дороже вас; и не будет более никогда.
СИДАЛИЗА (глядя на него с необычайной нежностью). Неужели вы меня и
вправду еще любите!
(Клитандр пытается прогнать страхи Сидализы, осыпая ее самыми пылкими
ласками. Но поскольку не каждый может одобрить его манеру развеивать сомнения,
для наших читателей, которым она вряд ли покажется уместной, мы выберем дру-
гой способ, заставив Клитандра говорить самые прекрасные на свете слова и все, что
читатели сочтут наиболее подходящим для того, чтобы успокоить женщину в подоб
ной ситуации.)
КЛИТАНДР. Неблагодарная! Теперь вы успокоились?
СИДАЛИЗА. Ах! Клитандр, как жаль, но мне слишком хорошо известно,
что желание не есть любовь!
КЛИТАНДР. Значит, вы все еще сомневаетесь в моей любви.
СИДАЛИЗА (вздыхая). Это сомнение не так несправедливо, как вам кажет-
ся; но вы отвечаете на мои опасения таким образом, что я вынуждена их скры-
вать: сами же вы меня от них не избавляете.
КЛИТАНДР. Вы бы скорее поверили клятвам?
СИДАЛИЗА. Эта манера говорить мне о своей любви не слишком развлек-
ла бы ваш ум и еще меньше польстила бы вашему тщеславию; но, признаюсь,
при всей ее обманчивости, она больше успокоила бы мое сердце, чем те по-
рывы страсти, которыми вы ее заменяете.
КЛИТАНДР (нежно). Ах! как могли вы хоть на миг вообразить, что я не
испытываю необычайной радости, говоря вам о любви, наполняющей мою
душу, и что, видя пылкость, с которой вы мне отвечаете, я испытываю подоб-
ное впервые в жизни?
СИДАЛИЗА. Я слишком мало вам стоила, чтобы стать такой счастливой,
как вы говорите.
КЛИТАНДР. Поистине, вы не слишком благоразумны!
СИДАЛИЗА (пылко целуя ему руку). Вы даже не знаете, как я вас люблю! И как
я себе противна за то, что принадлежала до того другим! И как я ненавижу вас,
что вы полюбили меня так поздно! Когда я думаю, что, если бы вы захотели,
я бы не имела несчастья быть с Эрастом, могу ли я вас не проклинать, что вы
уступили меня ему!
КЛИТАНДР. Эраст! Он начал вам нравиться в то время, когда я вернулся
обратно?
СИДАЛИЗА. Нет, он только еще пытался; и если бы вы, в свою очередь,
подтвердили мне то, о чем писали, старания его были бы напрасны.
291

Клод Жолио де Кребийон
Франсуа Буше. Светловолосая одалиска. 1752
КЛИТАНДР. Ах! Если бы я знал! Но как я мог предполагать столь благопри-
ятные обстоятельства для своей любви, когда видел, что вы холодны и сдержан-
ны со мной более, чем с кем-либо, едва проявляя ко мне дружеские чувства?
СИДАЛИЗА. Стремление избегать любого рода привязанностей и боязнь,
что вы, как никто другой, способны поколебать мою решимость, были пер-
выми причинами холодности, которую я вам выказывала после вашего возвра-
щения; а боль видеть вас снова с Селименой, когда я, сама того не желая, те-
шила себя надеждой, что вы любите только меня, внушила мне такую жгучую
ненависть к вам, что даже не представляю, как она могла исчезнуть.
КЛИТАНДР. Сознаюсь, что ваши чувства от меня не ускользнули; и однаж-
ды в Опере по случайно оброненному вами слову, которое с тех пор позволя-
ло мне мечтать...
СИДАЛИЗА {неистово целуя его). Ты его услышал, неблагодарный! И ниче-
го не ответил!
КЛИТАНДР. Что вы хотите? Эраст, хитрость которого вам известна, за-
метив, несомненно, впечатление, которое вы производите на меня, и опаса-
292

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
ясь, как бы я в конце концов вам не сказал об этом, явился на следующий день
с самым таинственным видом сообщить мне, что он с вами все уладил, более
чем за месяц до того, как это произошло на самом деле; и это ложное дове-
рительное признание помешало мне вас услышать и ответить, заставив вновь
связаться с Селименой.
СИДАЛИЗА. Не будем больше о нем, я вас заклинаю. Вы не в силах понять,
до какой степени меня огорчает это воспоминание и как я себя презираю за
то, что имела слабость довериться самому коварному из всех мужчин, тому,
кого я меньше всего, возможно, должна была любить.
КЛИТАНДР. Как и я не могу понять, как мог иметь связь с Араминтой и
десятью негодницами той же породы.
СИДАЛИЗА. Белизой, к примеру.
КЛИТАНДР. По крайней мере, она хорошенькая.
СИДАЛИЗА. Соглашусь, но она доступна любому.
КЛИТАНДР. Да, отчасти, это правда. К несчастью для нее, в ее характере
присутствует своего рода беспечность, которая имеет для нее нежелательные
последствия, а кроме того, неумение отказывать: без этого она была бы совер-
шенно или почти совсем другой.
СИДАЛИЗА. Как у вас возникли отношения с ней?
КЛИТАНДР. Отношения! Я! Я обладал ею, это правда, но ни на мгновение
не имел при этом намерения с ней остаться. Это женщина, которую я в це-
лой Франции презираю больше всех и которая одновременно стоила мне
меньше всего усилий.
СИДАЛИЗА. Однако же вы ею обладали.
КЛИТАНДР. Конечно да, другого выхода не было. Я нанес ей визит, кото-
рый должен был нанести уже давно. Не знаю, в каком расположении духа она
находилась, но принялась кокетничать со мной, и до того живо, что все пре-
зрение, которое она мне внушала даже в это мгновение, не помешало мне ей
ответить. Вы знаете, в сущности это ужасно!
СИДАЛИЗА. Вам кажется, это смешно, но я вас уверяю, нет ничего более
отвратительного, чем пользоваться, как вы, мужчины, почти все это делаете,
любой предоставляющейся оказией.
КЛИТАНДР. Вам трудно было бы представить, как мы сами себя упрека-
ем за эти постыдные слабости, особенно когда наше сердце охвачено самой
пылкой страстью на свете к другой очаровательной женщине, как, признаюсь,
было со мной, потому что все мои порывы предназначались Аспазии.
СИДАЛИЗА. Несмотря на это, я совершенно уверена, Белиза думала, что
ваша страсть была направлена только на нее.
КЛИТАНДР. Она была тщеславна, я горяч, естественно, что в то мгнове-
ние мы оба обманывались.
СИДАЛИЗА. Тем не менее вы обожали Аспазию?
КЛИТАНДР. Я ее любил! Неистово!
293

Клод Жолио де Кребийон
СИДАЛИЗА. Но как вы соединяли любовь к ней и влечение к Белизе?
КЛИТАНДР. О! Я даже перед самим собой не имел лицемерия утверждать,
что я их соединял, еще менее имел несчастье заблуждаться на этот счет. Бе-
лиза щедро дарила мне ласки, но даже в то мгновение, когда они волновали
меня сильнее всего, вы не можете себе представить, насколько далека была
Белиза от моего сердца и насколько я чувствовал над ним власть Аспазии.
СИДАЛИЗА. Я верю. И, однако, вы продолжали видеться с Белизой?
КЛИТАНДР. Да, по ее словам, она никогда не ужинала в своем маленьком
домике и потому попросила меня устроить ей праздник в моем. Мне показа-
лось невозможным, учитывая наши отношения, не удовлетворить ее фанта-
зию. Я даже не скрою от вас, что какое-то время она меня забавляла, и упре-
ки, которыми я себя осыпал, не помешали мне оставить при себе ее на месяц.
Правда, и Аспазия провела полмесяца вне Парижа в моем маленьком доми-
ке; в то время мне и в самом деле было необходимо, чтобы женщина, кото-
рую я любил, не отсутствовала слишком долго.
СИДАЛИЗА. Изменник!.. Ах!., оставьте меня, наконец!
(Чтобы правильно понять это восклицание, которое казалось бы вырвалось без по-
вода, необходимо знать, что Клитандр, по-прежнему, донимает Сидализу тем или дру-
гим образом. Новые предложения, новые отказы. Сетования Клитандра; уступки Си-
дализы. Она неизменно сокрушается, что слишком чувствительна, и, по-видимому,
опасается, как бы для Клитандра это не стало причиной сомнений в ее постоянстве.)
КЛИТАНДР. Странная идея воображать, будто я вас буду упрекать в том,
что вы чувствительны, когда мне стоило неимоверных усилий простить Се-
лимене, что она таковой не была.
СИДАЛИЗА. Забавно; глядя на нее, я бы рассудила иначе.
КЛИТАНДР. Между тем мало сыщется женщин холоднее ее; и вы не може-
те представить, насколько в этом вопросе мало следует доверять внешности.
СИДАЛИЗА. А я кажусь чувствительной?
КЛИТАНДР (внимательно взглянув на нее). Да, правда, в ваших глазах нежная
томность, которая обещает многое.
СИДАЛИЗА. Вы приводите меня в отчаяние, больше всего на свете я бо-
юсь прослыть слишком нежной. Вы не знаете, что говорите. Томность, кото-
рую вы заметили в моих глазах, скорее может выдавать чувствительное серд-
це, но, похоже, лишь женщин, обладающих необычайной живостью, вы
считаете...
КЛИТАНДР. Нет, считать так не могут те, кто знает в этом толк; мы пре-
доставляем только вступающим в свет молодым людям думать, что всем жен-
щинам присуща чувствительность подобного рода и особенно чувствительны
те, у кого есть огонь в глазах, кому присущи чрезмерная порывистость в по-
ступках и безрассудность поведения. Для нас же ее отличительные признаки
томность, мягкость, скромность.
СИДАЛИЗА. Вы, должно быть, сильно докучали Селимене.
294

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
КЛИТАНДР. Гораздо меньше, чем вы думаете; то ли из прихоти, то ли из
тщеславия ей больше всего на свете нравилось возбуждать желание; во вся-
ком случае она наслаждалась восторгами любовника. Впрочем, холодность
чувств не мешала живости ума, и, если природа отказала Селимене в том, что
называют удовольствием, взамен она дала ей своего рода сладострастие, ко-
торое существует, по правде говоря, лишь в ее воображении, но, возможно,
позволяет испытать нечто более деликатное, проистекающее исключитель-
но из сферы чувств. Что касается вас, вы счастливее Селимены, и, если я не
ошибаюсь, в вас сочетаются оба качества.
СИДАЛИЗА. Не знаю почему, но мне кажется, что я бы предпочла удел
Селимены.
КЛИТАНДР. То есть вы хотели бы быть наполовину менее счастливой,
чем вы есть. Радуйтесь! До какой бы степени ни разжигались фантазии Се-
лимены и в какую бы негу они ее ни погружали, одного этого смятения
чувств ей никогда не хватает. Хотя она, к собственному несчастью, была
убеждена, что границы, которые ей определила природа, непреодолимы, но
от этого не менее жаждала того высочайшего наслаждения, которое ничто
не могло ей доставить. Воображение ее воспламенялось; она восставала
против холодности чувств и использовала все, чтобы победить эту холод-
ность, но огонь страсти, в котором она сгорала, растекаясь по венам, в кон-
це концов становился для нее мукой. И я много раз видел, как она плачет
оттого, что, будучи одержима столь сильными желаниями, не может ни
погасить их, ни удовлетворить.
СИДАЛИЗА. Если ей не удалось обрести счастье, которое она искала, с
вами, то я бы ей не советовала искать его с другими.
КЛИТАНДР. Я тоже всерьез сомневаюсь, что она нашла его с новым из-
бранником, потому что тот, кто изгнал меня из ее сердца, подобен вашему
Эрасту: и я не удивлен, и еще менее польщен тем, что ныне она вновь вспо-
минает обо мне с долей нежности.
СИДАЛИЗА. Вы вернетесь к ней, Клитандр!
КЛИТАНДР. Как и вы вернетесь к Эрасту, которым, как я подозреваю, вы
не были довольны ни в одном отношении.
СИДАЛИЗА (с недовольным видом). Мне кажется отчасти странным, что вы,
видимо, думаете, полагаясь на собственное мнение об Эрасте, что он стал мне
невыносим, однако на самом деле он сам меня бросил.
КЛИТАНДР. Я не удивлен; любовники подобного сорта всегда хороши
лишь с виду, и с ними неизменно все кончается тем, что, изрядно наскучив
женщине, они ее бросают, и делают это даже с такой наглостью, будто вовсе
не нуждаются в ее умении молчать.
СИДАЛИЗА. Судя по вашим рассуждениям, вы, должно быть, жили с жен-
щинами необыкновенными!
КЛИТАНДР. Нет, не думайте так! Клянусь, кроме Аспазии и вас, ничто не
было столь будничным, как женщины, которые почтили меня своей добротой.
295

Клод Жолио де Кребийон
СИДАЛИЗА. Но, как я вижу, с некоторыми из них вы имели дело?
КЛИТАНДР. Да. Но что мне оставалось? Мы вращаемся в обществе, ску-
чаем в нем, видим женщин, которым там тоже совсем не весело; мы молоды,
тщеславие соединяется в нас с праздностью. Если обладание женщиной не
всегда удовольствие, то, по меньшей мере, своего рода занятие. Любовь, или
то, что так называется, женщинам, к их несчастью, нравится больше всего,
и мы находим их не всегда бесчувственными к нашим ухаживаниям, к тому же
восторги любовника самые надежные доказательства, которые может иметь
женщина в подтверждение своих достоинств. Иногда и я оказывался не слиш-
ком занятым; я проводил время с женщинами, которые, возможно, еще не
совсем осознавали власти своего очарования; вот так и случилось, что я, как
вы говорите, имел дело со многими.
СИДАЛИЗА. Какая жалость! Однако мне казалось, что вы говорили не
единожды и даже этой ночью, что никогда не были волокитой.
КЛИТАНДР. По крайней мере, я был им недолго; и мог бы вам поклясть-
ся, что теперь с трудом понимаю, как и зачем я занимался столь утомитель-
ным и презренным делом. Вначале это происходило не по моей воле. Благо-
даря фантазии нескольких женщин, в то время задававших тон, я был в моде.
Репутация, которую мне создали первые мои любовные приключения, неиз-
бежно обеспечивала и последующие. И хотя я не намеревался обладать всеми
женщинами, вскоре в Париже среди тех, что славятся более своими грехами,
чем приятностью, почти не осталось таковых, которые не стремились бы
непременно меня заполучить и которыми я, в свою очередь, не считал бы
долгом овладеть. Словом, что вы хотите от меня услышать? Голова у меня
закружилась, да так, что без Аспазии, за которой я тогда упорно волочился,
как в то время волочился и за другими женщинами, но достоинства которой
вынужден был уважать, а расположение ее сумел снискать лишь потому, что
пытался им соответствовать, вероятно, я был бы по-прежнему одержим
пристрастиями, делавшими меня некогда столь блистательным и столь же
смехотворным.
СИДАЛИЗА. И вы полагаете, что излечились?
КЛИТАНДР. Возможно, я думаю так безосновательно, но если Аспазия не
довела дело до конца, то теперь я в ваших руках; и я не знаю никого более
достойного завершить ее труд, чем та единственная женщина, которая когда-
то могла бы начать его вместо нее.
СИДАЛИЗА {целуя его). Ах! Клитандр! (Он донимает ее ласками.) Перестань-
те! Невозможно поблагодарить вас за что-нибудь безнаказанно.
(Новые восторги Клитандра; Сидализа сначала сердится, но затем разделяет их.)
КЛИТАНДР. Итак, я совершенно невыносим!
СИДАЛИЗА (видя, что он улыбается). Ах! Клитандр, я умираю от любви в
ваших объятиях, но не является ли для вас моя слабость зрелищем смехо-
творным?
296

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
КЛИТАНДР. Признаюсь, я никогда бы не подумал, что вы могли отыскать
в моем взгляде то, что дало вам основание для такого упрека. Единственное,
что я могу сказать, — это то, что если бы я увидел подобное же выражение в
вашем взгляде, то скорее воздал бы вам благодарность, нежели вздумал жало-
ваться.
СИДАЛИЗА. Клитандр, не обманывайте меня, я вас заклинаю! Я вовсе не
хочу петь хвалебную песнь своему сердцу, но, если бы вы знали, как я искрен-
на, как горячо вас люблю, вы бы покраснели от стыда, что любите меня не в
полную силу.
КЛИТАНДР. Нет, это вы меня не любите, потому что испытываете по
отношению ко мне подобные опасения.
СИДАЛИЗА (страстно целуя его). Я тебя не люблю! О боже!
КЛИТАНДР (сжимая ее в объятиях). Не тревожьтесь, я вас умоляю; подумай-
те лучше, что ваши страхи приводят меня в отчаяние; давайте спокойно на-
слаждаться счастьем любить друг друга, и пусть это будет то единственное
дело, что нас занимает. Да! Только ваши чувства могут сравниться с моими,
если, однако, и вправду я когда-нибудь сумею внушить вам столько же любви,
сколько вы пробуждаете во мне.
СИДАЛИЗА. О! Не сомневайтесь в сердце, которое принадлежит вам, в
женщине, которая совсем не так легко прощает себе ошибки, как вы ей про-
щаете их, и которая, возможно, даже недовольна, что вы столь невозмутимо
относитесь к тому, как она использовала свое сердце прежде, чем стать вашей.
КЛИТАНДР. Как! Вы хотели бы, чтобы я имел несправедливость...
СИДАЛИЗА. Да! Я хотела бы, чтобы вы не могли не измениться в лице,
стоило бы в вашем присутствии произнести имя Эраста или Дамиса, и что-
бы вы, имей я несчастье встретить их, сочли это за большое преступление,
как если бы я сама искала встречи с ними. Если бы вы знали, как мне отвра-
тительны женщины, которых вы любили или с которыми лишь имели связь,
вы бы, без сомнения, упрекнули себя в том, что не видите в Эрасте и Дамисе
смертельных врагов.
КЛИТАНДР. Было бы, наверное, и безрассудно, и опасно, если бы я же-
лал им столько зла за счастье, которым они больше не обладают. Я вас обо-
жаю! Не стремитесь увидеть мою ревность! Если бы вы знали, до каких край-
ностей эта страсть может меня довести, вы бы, без сомнения, не захотели
обнаружить, на что я способен.
СИДАЛИЗА. Ах! Ну и что же? Будьте несправедливым, подозрительным,
горячим; неизменно получая в избытке доказательства моей любви, не считай-
те себя никогда достаточно любимым. Как бы далеко ни завела вас ревность,
вы никогда не увидите моего неудовольствия.
(Клитандр, по-прежнему более учтивый, чем могла бы желать Сидализа, счита-
ет должным отблагодарить ее снова за доказательства любви, в которой она ему
признается; но она настолько решительно противится этой вежливости, что он
вынужден отказаться от своих намерений. Клитандр сердится на нее, она его целу-
297

Клод Жолио де Кребийон
ет, высмеивает его притязания и даже осмеливается уверять в том, что самолюбие
его вовсе не страдает оттого, что оказывается не полностью удовлетворено. Это за-
мечание вызывает у Клитандра недоумение, он убеждает Сидализу, что тщеславие
не имеет так много общего, как она думает, с желанием отблагодарить ее за любезно-
сти, которые она ему только что говорила. Но поскольку она упрямо не хочет ему
верить, он считает своим долгом доказать, что не может упрекнуть себя во лжи.
Наконец она воздает ему должное; но, будучи вовсе не расположена позволить Клитан-
дру выразить свою благодарность так, как ему того хотелось бы, уверяет, что все, на
что она способна, - это ему посочувствовать. Шутка ему не нравится, и он сетует,
что Сидализа не слишком снисходительна.)
КЛИТАНДР. Не думал, признаюсь, что можно шутить над таким несчасть-
ем, как мое. Позвольте вам заметить, что это беспримерная жестокость.
СИДАЛИЗА. Плохая шутка! У меня чуть было не возникло желание, в уте-
шение Араминте, прелести которой вы не слишком высоко оценили и кото-
рую к тому же осыпали упреками, рассказать ей, как этой ночью вы были
одним из самых галантных рыцарей, которые когда-либо получали дары бла-
годатной страсти. Она была бы, как я полагаю, очень удивлена?
КЛИТАНДР. Нет, она бы вам не поверила; к тому же ее тщеславие делает
ее крайне недоверчивой в этом вопросе.
СИДАЛИЗА. Скажите мне, а не имела ли Жюли больше оснований, чем
Араминта, хвалить вас?
КЛИТАНДР. О! Мы опять говорим о Жюли? Итак, вам непременно хочет-
ся услышать, что я ею обладал? Однако я не думаю...
СИДАЛИЗА. Вы ею обладали, в этом нет никаких сомнений!
КЛИТАНДР. Иметь сомнения по этому поводу было бы для меня намного
лучше, чем вы думаете; в конце концов, я проводил с ней время исключитель-
но после ужина. Разве это и называется «обладать женщиной»?
СИДАЛИЗА. Как можно обладать только после ужина женщиной опреде-
ленного сословия! Жюли! Нет, право! Я никогда бы не подумала!
КЛИТАНДР. Не браните ее, это несправедливо. Удерживай Жюли меня
при себе дольше, это обернулось бы для нее позором, в чем вы сами убеди-
тесь, когда узнаете, как все произошло. Вы помните, что прошлое лето выда-
лось чрезвычайно жарким. В один из душных дней я отправился к ней с ви-
зитом; я застал ее одну в кабинете, все ставни были затворены, и вдобавок
спущенные гардины приглушали свет; она лежала на софе в непринужденной
позе и еще более непринужденно одетая. Простой корсет, ленты которого
были наполовину развязаны, и очень короткая нижняя юбка были единствен-
ными предметами ее туалета. Голова оставалась непокрытой; и волосы, как
и все остальное в ней, обличали беспорядок того самого рода, который в
тысячу раз более обворожителен, чем какие-либо украшения, тем более если
его подчеркивает все, что могут таить в себе соблазнительного изысканная
холеность, юность и изящество. Вы знаете, как она мила; она часто меня оча-
298

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
ровывала, о чем я говорил ей мимоходом. Но в тот день мне так страстно, как
никогда, захотелось напомнить ей об этом еще раз. Поза, в которой я ее за-
стал, была прелестна, и я бы советовал всем хорошо сложенным женщинам
принимать подобную, если они желают произвести наиболее убедительное
впечатление. Юбка почти не прикрывала ноги, она, конечно, не могла этого
не знать. Но поскольку после ваших ножек ее ножки самые прекрасные на
свете из всех, что мне встречались, мое появление не заставило ее переме-
нить позу. В то мгновение, когда я собрался сказать, как я поражен ее преле-
стями, она завела беседу об ужасной жаре, которая изнуряла нас уже несколь-
ко дней. Вы знаете, она училась у Пани2 и иногда устраивает ужины для
нескольких знаменитостей из Академии наук; и вам, разумеется, не покажет-
ся удивительным, что благодаря всему этому она считает себя чрезвычайно
сведущей в физике3. Я так часто подшучивал над ее причудливым желанием
прослыть ученой дамой, что теперь она решила воспользоваться прекрасной
возможностью доказать мне, что, действительно, она таковой и стала. Она
начала рассуждать о влиянии жары и о том угнетенном состоянии, в которое
мы погружаемся, если жара необычайно сильная. Насколько я могу вспом-
нить, причиной этого, как утверждала она, является рассеянность ума и
расслабление нервной ткани. Я возражал ей. Она оживилась до такой степе-
ни, что стала, наконец, убеждать меня, мол, именно в этот день не найдется
ни одного мужчины, который в объятиях женщины не только самой любез-
ной, но и самой любимой не оказался бы совершенно бессильным. Я бы яро-
стно опроверг ее мнение в то же мгновение; однако, имея преимущества пе-
ред ней, ограничился тем, что сказал скромно: боюсь, как бы вы не ошиблись.
Моя скромность и мягкий голос убедили ее, видимо, что у меня нет ни одно-
го стоящего довода против ее мнения и я возражаю просто, чтобы возразить.
Эта мысль придала ей мужества, и она сказала мне горделиво, что уверена в
своих предположениях и первые физики мира думают по этому поводу то же,
что она. Я по-прежнему отвечал ей мягко, что вполне возможно быть превос-
ходным физиком, но заблуждаться в этом вопросе и что великие мужи, на
авторитет которых она опирается, вероятно, пришли к подобным выводам,
основываясь на собственном опыте, я же осмелюсь использовать против их
суждений свой.
СИДАЛИЗА. Поистине! Вы не могли сыграть более каверзной шутки с
физикой!
КЛИТАНДР. Я должен был бы, конечно, вас поблагодарить за замечание,
но вы, возможно, этого не хотите?
СИДАЛИЗА. С этим можно поспорить: но продолжайте вашу историю.
КЛИТАНДР. И вот, Жюли, настаивая все сильнее на своей идее и, веро-
ятно, имея в этом вопросе некий тайный опыт, на который она не решилась
ссылаться в споре со мной; но который, возможно, в немалой степени послу-
жил причиной ее упорства, сказала мне, наконец, с видом высокомерным и,
299

Клод Жолио де Кребийон
признаюсь, поразившим меня, что если в целом свете есть мужчина, на кото-
рого жара не действует так, как она, Жюли, утверждает, то этот мужчина чудо
природы. Судите сами, насколько я, больше четверти часа имевший честь
быть этим чудом природы, притом вовсе не считая себя исключительным,
был удивлен, что она так дорого ценит то, чему я почти не придавал значе-
ния. Я был далек от того, чтобы соблазнять ее, и отвечал с прежней смирен-
ностью, что не предполагал, что мужчина, который обладал бы весомыми
основаниями не разделять ее мнение, должен ценить себя гораздо выше. На
это с видом, который легко давал понять, насколько неспособным она счита-
ла меня располагать столь мощными доказательствами против ее теории,
она сказала мне, что я, как все невежды, часто даже противореча собствен-
ному внутреннему чувству, позволяю себе необдуманно оспаривать очевид-
ное. Я заметил ей, что чудеса возможны, но, увидев, насколько она полна ре-
шимости с этим не соглашаться, в конце концов был вынужден убедить ее, что
физики не всегда бывают правы. Она изумилась; никогда мне не приходилось
видеть просвещенный разум таким глубоко уязвленным. Однако имело ли
здесь место самолюбие или предрассудки, но смущение сменилось упреками.
Не теряя спокойствия, я осмелился напомнить ей, что она, не признавая ни
один из моих доводов, вынуждает меня прибегнуть к наглядным доказатель-
ствам, которые смогут заставить ее замолчать и подтвердить, что, каким об-
щим ни было бы правило, всегда надо предполагать исключения. И добавил:
мол, чтобы отстоять честь физики или же окончательно убедиться в своей
ошибке, она не должна отказываться довести эксперимент до конца. До сих
пор я лишь наполовину опроверг ее теорию, и было бы постыдно признать
себя побежденной, когда в опровержение имеются лишь внешние доказатель-
ства, которые, возможно, и не выдержат проверку определенного рода. Опа-
сение, что она уступила слишком рано, желание видеть меня униженным,
необычность происходящего, удобный случай, предложенное доказательство,
которое противоречия не лишили силы, и, в большей степени, чем все это,
бесспорное желание просветиться избавили ее от напрасных сомнений, еще
ее удерживавших. Довольно нежный вздох, румянец, вызванный желанием и
предвкушением удовольствия, столь отличающийся от того, которому мы
обязаны одной лишь стыдливости, глаза, горевшие огнем страсти и выдавав-
шие обманчивость строгого вида, который Жюли на себя напустила — все го-
ворило мне: она не желает ничего другого, кроме как обучения; насмешливое
выражение, которое я между тем заметил, подсказало мне, как нелегко будет
совладать с ее упрямством. Чтобы меня не потревожили во время важного
урока, который я собрался ей преподать, я запер дверь и вернулся доказать
ошибочность ее мнения.
СИДАЛИЗА. И вы ее убедили, конечно?
КЛИТАНДР. Да. Но не без труда. При всем ее упрямстве, она в конце кон-
цов сдалась. Поистине, я измучил ее жестоко, но зато открыл на многое глаза.
СИДАЛИЗА. О! В этом на вас можно полностью положиться.
300

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
КЛИТАНДР. Право, очень любезно с вашей стороны!
СИДАЛИЗА. И сказано без всяких притязаний, чему, возможно, вы не
слишком поверите.
КЛИТАНДР. Это по крайней мере то, чего я желал бы больше всего на
свете, но если бы вы случайно ошиблись?
СИДАЛИЗА. То, что Жюли заблуждалась, со всей решительностью утверж-
дая, какое воздействие на других могут иметь обстоятельства, совершенно
естественно; но чтобы, зная свою натуру, я обманулась, такого быть не может.
Впрочем, как бы то ни было, я хочу, чтобы вы закончили свою историю. Ду-
маю, я довольно дорого заплатила за нее, и было бы несправедливо, если бы
вы мне отказали.
КЛИТАНДР. Если Жюли не была хорошим физиком, это вовсе не меша-
ло ей оставаться одной из самых приятных женщин на свете, и мне необычай-
но сильно хотелось, чтобы уроки, которые я начал давать ей, не ограничились
одним днем; и я горячо стал умолять ее продолжить наши встречи. Она была
более благодарна мне за заботу, которую я проявил, ее просвещая, чем недо-
вольна тем, что я одержал в споре верх. И я бы, конечно, убедил ее, если бы
не безумная любовь, которой она воспылала к Клеону, и не опасение, что
научные занятия, которые связали меня и ее, могут показаться Клеону подо-
зрительными. Все это заставило ее мне отказать. Между тем я был уверен, что
после всего произошедшего я без труда опять смогу воспользоваться благо-
приятными моментами, и не настаивал долго, чтобы не прослыть назойли-
вым; так мы расстались лучшими на свете друзьями. Однако напрасно я с тех
пор искал удобного случая, который, полагал, мне так легко будет найти. В ее
поведении по отношению ко мне не было ничего, на что я мог бы жаловать-
ся, она только избегала встреч со мной наедине, видя мое рвение нравиться
ей. Тем не менее прошлой зимой, несмотря на все ее предосторожности, я
застал ее одну у Люсиль, которая еще не вернулась домой. Уединение, в коем
мы находились, снова разожгло мои желания, и наигранность, с которой она
вела себя со мной и которую я неправильно истолковал, укрепила намерения.
Я с улыбкой спросил, не возникают ли у нее случайно сомнения по поводу
того, какое воздействие имеет на меня холод. Она покраснела. Я бросился к
ее ногам и сказал все самые нежные и проникновенные слова, какие только
можно вообразить, она же была скорее смущена, чем взволнована. Права,
данные мне ею, о которых, кажется, только я чересчур хорошо помнил, если
осмелился допустить подобные вольности, беседуя с ней, вовсе не разжига-
ли ее чувства, как я надеялся, а только огорчали ее. Не смея, после того, что
произошло между нами, вооружиться строгостью, которая могла бы показать-
ся мне смешной, и будучи в отчаянии от непринужденности, с которой я с ней
обращался, она принялась горько плакать. То, что я больше всего на свете
ненавижу и что, поистине, недостойно благородного мужчины, — одерживать
над женщиной победы, которые ее унижают. Я был уверен в своем триумфе,
301

Клод Жолио де Кребийон
но не сомневался, что, злоупотребив причинами не сопротивляться мне, ко-
торые она имела, причиню ей еще большую боль, и просил у нее прощения
за то, что сделал, и отказался от того, что хотел сделать. Она была так трону-
та великодушием, на которое мои действия не оставляли ей право надеяться,
что, я думаю, из благодарности одарила бы меня большим, чем я пытался у
нее взять силой, если бы в этот самый момент не вернулась Люсинда. Хоро-
шие поступки в конце концов никогда не остаются без награды; и тем же ве-
чером я был вознагражден Люсиндой за жертву, которую принес Жюли.
СИДАЛИЗА (поспешно). Ах! Клитандр, умоляю вас, расскажите мне исто-
рию Люсинды. Из всех великосветских женщин именно ее я ненавижу боль-
ше всего. Я не могу вам передать радость, которую я испытываю, когда пред-
ставляю, что с ней случилось нечто мало достойное того величия чувств,
которым она кичится.
КЛИТАНДР. Я, конечно, хочу доставить вам это удовольствие, но не со-
ветую думать, что расскажу вам даром одну из самых своих прекрасных исто-
рий, тем более что она так живо возбуждает ваше любопытство.
СИДАЛИЗА (нежно). Вы жестокий человек!
КЛИТАНДР. Соглашусь, что отчасти злоупотребляю вашим желанием ус-
лышать эту историю и что, по сути, это невеликодушно; но я постараюсь,
чтобы вы заплатили за нее не меньше, чем за историю Жюли; и вам посчаст-
ливилось, что я не назначил более высокую плату.
СИДАЛИЗА. Хорошо! Если завтра вы захотите провести ночь со мной,
посмотрим.
КЛИТАНДР. Хочу ли я этого! Как! Вы сомневаетесь! Да! Я непременно
буду спать с вами завтра, чтобы вы могли снова заключить меня в свои объ-
ятия; но знаете ли вы, какое жестокое смятение чувств последует сейчас за
упоением! Даже мои глаза не осмелятся выразить вам все, что я переживаю,
по крайней мере, они не должны этого делать. Между тем могу ли я вам ру-
чаться, что мои желания, в большей степени воспламененные, чем удовлет-
воренные, меня не выдадут? Я знаю себя и за себя не отвечаю, если покину
вас в неистовстве, которое мной владеет. Подумайте, что нам надо будет вве-
сти в заблуждение по поводу наших отношений людей очень злых и просве-
щенных. О! И как, по-вашему, я должен скрывать свои чувства, если я не
могу смотреть на вас без самого живейшего волнения. Когда взор, который
вы устремляете на меня, проникает до глубин моей души? Когда стоит вам
лишь приоткрыть ротик, я изнемогаю от желания закрыть его своими губа-
ми? И, наконец, при виде вас я буду беспрестанно вспоминать ласки, которы-
ми вы меня осыпали, и терзаться в нетерпеливом ожидании новых наслажде-
ний. Позвольте более умиротворенному сладострастию господствовать в
моем сердце: оттого, что вы настроите меня на более спокойный лад, я не
стану менее влюбленным; слишком много из того, что вы могли бы подарить,
уступая моим желаниям, остается для меня лишь мукой.
302

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
СИДАЛИЗА. Что ж! ликуй!., наслаждайся всей моей любовью и страстью,
которые ты мне внушаешь! Ты научил меня, что никто до тебя меня не лю-
бил, и я чувствую с еще большей радостью, что никогда никого не любила, как
тебя. Ты волнуешь... проникаешь... покоряешь мою душу!.. Я больше себя не
знаю, я умираю от любви, твоей и моей.
(Мы не приводим здесь ответ Клитандра, каким бы пламенным он ни был. Нам
хорошо известно, что не все то, что говорят любовники, может быть интересным, и
часто разговоры, которые особенно их забавляют, передать бывает труднее всего и они
меньше всего заслуживают изложения. Поэтому здесь, как и в нескольких других мес-
тах, мы опускаем бессвязные речи, которыми они обмениваются, и опять вернемся к
обоим собеседникам лишь тогда, когда читатель сможет, не мучая себя сверх меры,
понять хоть что-то, что они друг другу говорят.)
СИДАЛИЗА (видя, что Клитандр продолжает смотреть на нее угрожающе). Ах!
Клитандр, вам не совестно, что вас по-прежнему должны бояться? Заклинаю
вас, не смотрите на меня так; и, если возможно, позвольте мне спокойно на-
слаждаться вашими чувствами и моими.
КЛИТАНДР. Какой же повод для беспокойства я вам даю?
СИДАЛИЗА. Разве я не могу увидеть подобный повод в том, что, в моем
представлении, вы всеми средствами должны доказывать мне свою любовь и
нравиться мне необычайно, тогда как вы, возможно, только и делаете, что
пугаете меня?
КЛИТАНДР. Вы несправедливо приписываете мне это намерение, уверяю
вас, я и в мыслях его не имел. Я полностью нахожусь во власти впечатления,
которое оказывают на меня ваши прелести, и вовсе не предполагаю, что спо-
соб, которым я вам это показываю, как раз тот, за какой вы должны мне быть
наиболее признательны. Однако, честно скажу вам, я не думаю, что это долж-
но было бы послужить причиной ваших сомнений в моей любви.
СИДАЛИЗА. У вас сложилось странное мнение о женщинах, и признаюсь,
что я в некоторой степени опасаюсь, что однажды стану его жертвой.
КЛИТАНДР. Как мало правды в том, что я одинаково думаю обо всех жен-
щинах, что я вовсе не был удивлен, не услышав от вас одобрений за заслугу,
которая почтенной Араминте показалась достойной высших похвал.
СИДАЛИЗА. Я, право, была бы изумлена, если бы мы хвалили одни и те
же вещи.
КЛИТАНДР. Справедливо к тому же заметить, что, если не брать в рас-
чет отличие между ее и вашим образом мыслей, у вас совершенно разные по-
требности.
СИДАЛИЗА. Как бы я была оскорблена, если бы, без оглядки на то, что это
высшая несправедливость, вы осмелились провести малейшее сравнение
между ней и мной!
КЛИТАНДР. Я вовсе не уверен, видя, как легко вы поддаетесь страхам, что
смогу когда-нибудь излечить вас от этого.
303

Клод Жолио де Кребийон
СИДАЛИЗА. Поистине, отвратительная женщина! Хотелось бы верить, к
чести нашего женского сословия, что среди нас лишь немногие походят на
нее.
КЛИТАНДР. Я полагаю, такого рода женщин больше, чем вы думаете, и
меньше, чем мы признаем.
СИДАЛИЗА. Но, кстати, вы мне должны историю Люсинды.
КЛИТАНДР. Нет, я хорошенько подумал, она вам не понравится; и я вас
обманул, сказав, что она вас позабавит. Это вещь столь простая, столь обыч-
ная, и я сомневаюсь, что она стоит того, чтобы быть рассказанной.
СИДАЛИЗА. Неважно, я хочу ее узнать.
КЛИТАНДР. Согласитесь, вы стремитесь больше отвлечь меня, чем до-
ставить себе удовольствие.
СИДАЛИЗА. Возможно, но продолжайте ваш рассказ.
КЛИТАНДР. Оронт, который, в тот вечер, когда я встретил Жюли у Лю-
синды, за ужином, не знаю по какой причине, поссорился с Люсиндой, ушел,
не предупредив ее. Поскольку Люсинда рассчитывала, что он проводит ее, и
не послала за собственной каретой, она, как и должно, обиделась на этот по-
ступок и предложила мне отвезти ее домой. Мы давно друг друга знали, и, в
своего рода передышке между ее любовными связями, она, похоже, имела на
меня кое-какие виды. Как только мы остались одни, мы принялись поносить
Оронта. Она показалась мне столь оскорбленной случившимся, что я подумал,
что не могу, как настоящий друг, не призывать ее к мести, не уклоняться, в
случае если все же она решится отомстить, от необходимости принести себя
в жертву. Впрочем, я попытался разъяснить ей, что это решение единствен-
ное, которое, по чести, она может принять после столь убийственного оскор-
бления, которое ей нанесли. Мне не составило труда доказать, что она долж-
на отомстить; но сколь бы сильно ею ни руководил гнев, поначалу я не так
легко, как надеялся, убедил ее, что ей следует отомстить немедленно. Нежные
слова, которые я примешивал к своим советам, как мне казалось, тоже про-
изводили на нее довольно слабое впечатление. К тому же время торопило; я
чувствовал, что если оставлю ей время на размышление, то потеряю ее. Я
предполагал, что она не простит Оронту грубость, причиной которой, по
всей видимости, послужила обычная ревность или, возможно, даже еще что-
то менее значительное, и, чтобы снискать ее благосклонность, потребовалась
бы особая предупредительность, которую я не удосужился проявить по отно-
шению к ней. Я вспомнил, как однажды, когда речь зашла о так называемых
«дерзостях», она до определенного момента не высказывалась против и даже
заявила, шутя, что находит это менее оскорбительным, чем равнодушие. Но
какие бы надежды на то, что дерзость с моей стороны ранит ее меньше, чем
со стороны кого-либо другого, я ни питал, средство это показалось мне не-
сколько жестоким; с нетерпением ожидая, чтобы она решилась, я счел долж-
ным опять напомнить ей, какой вред она причинит себе, не отомстив. То ли
304

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
желание сделало меня более красноречивым, чем обычно, то ли ее раздумья
все больше разжигали гнев, как это часто случается с женщинами, когда ими
движет досада, но мне понадобилось меньше усилий, чтобы убедить ее, и я
нашел ее в большей степени склонной поверить мне теперь, чем в первое
мгновение. Сначала я чувствовал, что она колеблется, я пытался снискать ее
расположение речами еще более пылкими, чем прежде, и настоятельно тре-
бовал ни в коем случае не позволять, чтобы я загладил мелкие ошибки, допу-
щенные Оронтом по отношению к ней. Поскольку она мне ничего не отвеча-
ла, я решил, что могу истолковать ее молчание в свою пользу, и поступил
согласно обстоятельствам. Я проявил к ней мало чувств, но подарил много
страсти, это слишком обычная история, когда одно подменяется другим и
даже заводит гораздо дальше. Сначала она сказала мне, что я наглец; я точно
знал, она закричит, но она не закричала, но и если бы она прибегла к вещам
столь неподобающим, мой кучер, только если бы я сам не крикнул, не оста-
новился бы. Поскольку надо было все-таки что-то сказать Люсинде, я согла-
сился, что, действительно, она могла найти меня отчасти бесцеремонным, но
любовь и желание (вечные извинения всех дерзостей, совершенных, совер-
шаемых и тех, которые еще будут совершены) должны оправдать меня в ее
глазах; и впрочем, поскольку и одно и другое завели меня слишком далеко и
чем больше я становился виноватым, тем больше находил причин одобрять
свой проступок, я решился быть виноватым до конца. Не знаю, то ли на вас,
женщин, твердый тон почти всегда производит сильное впечатление, или же,
пока я отыскивал, как я ей говорил, причины оправдать свой проступок, она
со своей стороны тоже нашла причины простить меня, и смягчилась настоль-
ко, что сказала мне, что это было забавно. Если бы ввиду слабости этого вы-
ражения я не понял, насколько убавился ее гнев по отношению ко мне, моя
партия была бы проиграна, и я бы дальше продолжал чувствовать себя винов-
ным. Очевидно, Люсинда в этом не сомневалась, но, какие бы мысли ни име-
лись у нее по этому поводу, одно неоспоримо: раньше, чем мы доехали до ее
дома, она была отомщена.
СИДАЛИЗА. Но ведь от дома Жюли до ее дома лишь одна улица?
КЛИТАНДР. Да, это так, но улица эта длинная. И у меня есть кучер, кото-
рый прекрасно знаком с обычаями света. К примеру, если я отвожу женщи-
ну домой ночью, он всегда догадывается, что мне необходимо сообщить ей
много всего интересного, и выбирает тот аллюр, который, как он считает, я
бы сам приказал ему выбрать, осведоми я его о своих намерениях. Его стара-
ниями дорога делалась гораздо длиннее; впрочем, Люсинда пребывала в
страшном гневе, я в нетерпении, что должно было сделать ее снисходитель-
ной, даже если бы улица оказалась короче. Между тем, поразмыслив немно-
го о необычайной поспешности, с которой она отомстила, а может, еще и
испугавшись, как бы Оронт, по природе своей подозрительный, не узнал, что
я, проводив ее, не преминул войти к ней в дом, Люсинда, не успели мы дое-
305

Клод Жолио де Кребийон
хать до ворот, вновь взяла высокомерный тон и сказала, что все это было
низко, что в жизни она больше не сядет в карету со мной и что никогда не
считала меня способным на подобную дерзость с такой женщиной, как она.
Я охотно признал, что слишком поторопился, что сам не понимаю, как осме-
лился поступить с ней таким образом, что мне ужасно стыдно за это, тем бо-
лее что подобные манеры мне, как и ей, вовсе не присущи, и дерзнул покля-
сться, что она первая, с кем я забылся до такой степени. Я догадывался, что
оправдания, хоть и высказанные с такой любезностью, ей не понравятся; и
потому не удивился язвительности, с которой она благодарила меня за то
предпочтение, что я ей оказал. Любовь, нежная любовь опять послужила мне
извинением. Пока она меня бранила и говорила, что я, очевидно, принял ее
за оперную певичку, моя карета въехала во двор, и я уже собрался проводить
ее с подобающей почтительностью до крыльца, когда она мне заявила с не-
годованием, что не желает, чтобы я выходил. Я сначала мягко возразил, что
было бы в высшей степени смешно, если бы я не предложил ей руку. Что ее
слуги и мои не знали бы, что об этом думать; что вряд ли ей удастся обрушить
на меня свой гнев, не подвергаясь опасности дать им понять, что произошло.
Что она погубит себя своей вспыльчивостью; что я слишком искренне предан
ей, чтобы позволить поддаться душевным порывам, которые могли бы иметь
столь досадные последствия; что вдобавок я не могу покинуть ее, не испро-
сив тысячу раз на коленях прощения и не попытавшись, выказывая глубочай-
шее уважение, добиться ее милости. В ответ на все мои доводы она хотела
выпрыгнуть из кареты. Я удержал ее и, в свою очередь, сделав вид, будто раз-
гневан, сказал, что не позволю ей погубить себя. Или она разыграла все это
возмущение, чтобы восстановить свое доброе имя в моих глазах, или, во что
мне верится с большим трудом, и вправду была рассержена, но мне еще дол-
го не удавалось успокоить ее. Наконец, когда она устала гневаться или изоб-
ражать гнев, она сказала, что разгадала замысел, который я имел. Что в моем
намерении выйти с ней из кареты желание оскорбить ее преобладало над
желанием позаботиться о ее репутации; но она сумеет избежать моих наглых
посягательств и будет разговаривать со мной только в присутствии своих
камеристок. «Хорошо, мадам! — ответил я ей твердо. — Я буду рад сделать их
свидетельницами тех страстных чувств, которые вы во мне будите». Хотя мой
короткий ответ и твердость тона впечатлили ее, она попыталась, но тщетно,
скрыть страх, который я ей внушал, и сказала мне смело: «Мы еще посмот-
рим!» — «Хорошо, мадам! — возразил я с наигранным негодованием. — Вы
увидите!» После чего мы вышли из кареты, я обращался к ней самым фами-
льярным образом, зовя ее маркизой, и, чтобы не оставить ей ни малейших
сомнений в моих намерениях, изо всех сил сжимал ей руку, которую держал.
«О, как вам будет угодно, граф, — произнесла она очень тихо, — но вы без
промедления вернетесь обратно в карету, уверяю вас!» — «Честное слово! —
ответил я. — Я не советую вам предлагать мне это, если вы не хотите высту-
306

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
пить в сцене, которая могла бы быть вам неприятна». По сути, как я вам рань-
ше уже говорил, я ее пугал; и страх, что я действительно подниму скандал,
заставил ее решиться, но со всем легко вообразимым недовольством, прой-
ти со мной в тот маленький кабинет, который вы хорошо знаете и окна ко-
торого выходят в сад. Сначала она в ярости принялась прохаживаться по
комнате туда-сюда. Я был уверен, что эта прогулка ей скоро наскучит, и не
мешал ей; стоя, с опущенными глазами, в мрачном молчании, я ждал, когда
она решит, что пора бы ей сесть. Наконец она упала в широкое кресло, под-
перла голову рукой и в точности изобразила позу того, кто погружен в горе-
стные раздумья. Едва увидев это, я бросился к ее ногам. Сначала она сопро-
тивлялась довольно яростно; но наконец я схватил руку, жестоко меня
отталкивающую, и осыпал ее самыми пылкими поцелуями. Чтобы отнять руку,
Люсинда предприняла несколько усилий, и, как бы преувеличены они ни
были, я легко ощутил ее податливость. Тогда я осмелился сжать ее в своих
объятиях, но более с сердечной нежностью любви, чем в грубом порыве же-
лания. Хотя я не думал, что должен образумить Люсинду, и гнев ее мало меня
тревожил, но после неуважения с моей стороны, на которое она жаловалась
и которое, по правде говоря, было выражено довольно грубо, я не мог не
сделать вид, будто верю, что она настолько раздосадована, насколько притво-
ряется таковой, чтобы не навлечь на себя большего гнева, чем она хотела
изобразить. Я не любил Люсинду, но она мне нравилась, и она вовсе не про-
тивилась дерзости, которую я совершил, но вела себя так, чтобы я понимал,
что она рассматривает это как насилие, и не выказывала ни ласковой привет-
ливости, ни благосклонности, неотделимых от добровольного согласия. Сло-
вом, в некоторых отношениях я с ней не считался и не желал, чтобы моя
победа была неполной. Другой, возможно, только бы и пытался оправдать
свой поступок, свалив половину вины на нее, но, хотя я прекрасно знал, что
только от нее зависит, буду ли я менее виноватым, я великодушно списал все
на свой счет. Я заверял ее в своей почтительности и одновременно отодви-
гал рукой, которая, казалось, дрожала от робости, мантилью, прятавшую от
меня, не буду лгать, нечто довольно красивое. Не знаю, то ли учтивость, с
которой я с ней обращался и которая в самом деле говорила о глубоком ува-
жении, помешала ей воспротивиться моим намерениям, то ли, находясь во
власти гнева, она не думала о том, что я делал; но, в конце концов, эта вред-
ная мантилья мне больше не препятствовала. Безусловно, у меня были все
основания восхищаться тем, что открылось моим взорам, но я подумал, что
порывы страсти скажут ей о впечатлении, которое я получил, больше, чем
хвалебные речи, и я взял ее приступом. Охотно верю, что ей с трудом удалось
соединить глубокое уважение, о котором я без устали ей говорил, с моей
пылкостью и что она легко разгадала, в каком противоречии с самим собой
я пребываю. Но, очевидно, Люсинда решила, что я чувствую то же, что и она,
и было бы излишне мне о том говорить. Или порывы страсти, к которым
307

Клод Жолио де Кребийон
время от времени я прибавлял все вообразимые любезности, удовлетворяя ее
самолюбие и, возможно, приводя в замешательство, лишили ее силы сдержать
их или пристыдить меня за непоследовательность. По-прежнему делая вид,
что сопротивляется, она ослабела в моих объятиях. Между тем все мольбы не
могли заставить ее обратить на меня взгляд. И хотя мне было не нужно чи-
тать в глазах Люсинды, чтобы понять ее настроение и подтолкнуть себя
воспользоваться им, я хотел, как я уже говорил вам, торжествовать полную
победу и нежно упрашивал ее соблаговолить удостоить одним взглядом не-
счастного, который ее обожает. Наконец, меня почтили этой милостью, и,
как я и догадывался, я увидел в ее глазах больше смущения, чем ярости. Это
мгновение приязни с ее стороны не длилось дольше, чем вспышка. Я принял-
ся настаивать, чтобы она наградила меня еще одним взглядом, и настаивал не
напрасно. «Оставьте меня, сударь, сказала она мягко. И если можно, не за-
ставляйте ненавидеть себя сильнее». В этих словах звучало столько нежнос-
ти, я не мог спокойно слышать, что меня ненавидят, и дерзнул спросить, про-
стила ли она меня. Лишь улыбка, наверное более нежная, чем Люсинда могла
бы предположить, была ответом; и вам не составит труда догадаться, как я от-
благодарил ее уста за эту улыбку. Люсинда столь мало ожидала фривольнос-
ти такого рода, что не успела устроить так, чтобы мне досталось лишь подо-
бие благосклонности, которой я добился и которой наслаждался с тем же
упоением, как если бы Люсинда охотнее всего на свете пожаловала мне ее.
Однако новое счастье, которого я достиг (поскольку вы прекрасно понимае-
те, в карете мы пренебрегли тысячью вещей), было не лишено противоречий.
Если я лишь время от времени имел повод радоваться снисходительности Лю-
синды, то Люсинде гораздо чаще удавалось доказать мне, что я совершаю
насилие над ней, и, хотя я чувствовал, что желание в ней более искренне, чем
гнев, эта резкая перемена меня ранила. А между тем, как сказать об этом, не
предоставляя ей свободы, которую она смогла бы употребить мне во вред?
Тогда бы мне пришлось сносить новые упреки, пускаться в новые оправдания
и терять в этих невзгодах время, которое я сумел бы использовать лучше.
После всех размышлений я заключил, что лучшее средство победить ее уп-
рямство — начать упрямиться самому, и совсем скоро я уже более не сомне-
вался, что принял самое правильное решение. Как только я почувствовал, что
она стала благоразумной настолько, насколько я того желал, я оставил при-
творную скромность, которую сохранял в определенных отношениях; мне
захотелось увидеть, каких пределов может достичь ее кротость. Вначале
Люсинда не была столь бесконечно безропотна, как я того желал; и потому я
вынужден был дальше бороться с ее нерешительностью. В конце концов, ее
сопротивление стало будить во мне больше раздражения, чем удовольствия;
уверенный, что проявил больше знаков внимания, чем того требовала ситуа-
ция, я, вздохнув, решился применить силу, единственное, что смогло поло-
жить конец этому спору, и чувствовал себя при этом совершенно прекрасно.
308

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
Правда, Люсинда вначале дала мне понять, что все еще считает себя обижен-
ной. Но я, наконец, гораздо лучше разглядел, какая она есть на самом деле, а
не та, какой она хотела казаться. Забыв, что любит Оронта и не любит меня,
она в то же время нашла в мести всю ту сладость, которая, как говорят, вся-
кой мести свойственна.
СИДАЛИЗА. Как, изменник! вы говорили, что эта история меня не поза-
бавит, однако, я нахожу ее восхитительной!
КЛИТАНДР. В сущности, она отнюдь не плоха. Между тем думаю, что
Люсинде она показалась бы отвратительной, вот уж, право, на всех не уго-
дишь, но вы, по крайней мере, признаете, что должны выразить мне за нее
определенную благодарность.
СИДАЛИЗА. Нет.
КЛИТАНДР. Как - нет?
СИДАЛИЗА. Вдобавок эта история не закончена, и я не забыла, что за-
платила за нее заранее, и я хотела бы узнать, не должны ли вы мне еще чего-
нибудь.
КЛИТАНДР. А если я вовсе не хочу ее заканчивать?
СИДАЛИЗА. Сомневаюсь, что много потеряю, ведь самое интересное вы
мне уже рассказали.
КЛИТАНДР. Поистине, вы заблуждаетесь! Но как бы то ни было, не ме-
нее очевидно, что вы услышите то, что осталось, лишь за ту цену, которую
заплатили за начало.
СИДАЛИЗА. Не говорите так со мной, потому что, я не шучу, вы меня
пугаете. (Он хочет овладеть ею.) О нет, это нет, вы больше меня не перехитри-
те. (Она применяет все вообразимые меры предосторожности в отношении его.)
КЛИТАНДР. О, прекрасно! Какое любезное обхождение!
СИДАЛИЗА. Мне жаль, что оно вам не по нраву, но можете быть уверены,
что этой ночью ничего другого я вам не предложу. Вместо того чтобы досаж-
дать мне, как вы делаете, и предъявлять самые нелепые на свете требования,
не закончите ли вы свою историю?
КЛИТАНДР. Что ж, согласен, ведь, в конце концов, иного выхода нет. Вы,
возможно, думаете, что я уступил лишь потому, что мне это более удобно, чем
спорить с вами? Однако на самом деле...
СИДАЛИЗА. О! Боже мой! Здесь я полностью отдаю вам должное.
КЛИТАНДР. Мне бы вовсе не хотелось, чтобы вы думали...
СИДАЛИЗА. Нет! Я не думаю о вас ничего, что не делало бы вам чести,
будьте спокойны... Право! Я представила вам доказательства. Итак, дождусь
ли я конца истории?
КЛИТАНДР. Вина была разделена поровну между Люсиндой и мной, что-
бы Люсинда не могла с уверенностью в своей правоте сказать мне, какой я
наглец; едва придя в себя от замешательства, в которое я ее поверг, она опу-
стила глаза, что свидетельствовало о большом смущении. Я почувствовал, что
в первые мгновения мне следовало бы избавлять ее от дурного настроения не
309

Клод Жолио де Кребийон
страстными восторгами, и подумал, что нет лучшего способа смягчить упре-
ки, которыми, как я видел, она себя терзала, чем вновь дать ей увидеть про-
махи Оронта и живо растолковать, до какой степени он ее оскорбил. Я доба-
вил, что можно простить мужчине сцену с глазу на глаз, но, когда он забывается
настолько, что устраивает ее на публике, не уважая никого и ничего, нельзя
спускать ему скандальное поведение. И что с тех пор, как я вращаюсь в све-
те, мне не приходилось видеть сцену столь неуместную, как в тот вечер. Что
Люсинда единственная, кто смог так долго оставаться с любовником, который
умеет выражать любовь лишь посредством самой оскорбительной ревности
и злобных выходок. Мои речи произвели на нее впечатление, которое я же-
лал; она вновь загорелась, согласилась, что я прав, ополчилась против Орон-
та со всей горячностью, которую вы за ней замечали, и только удивлялась, что
ждала так долго, чтобы отомстить столь несносному и малопочтительному
любовнику. По мере того как она перестала укорять себя, я, как и подразу-
мевалось, тоже перестал выглядеть виноватым в ее глазах. Пылкое рвение,
с которым, как убедилась Люсинда, я вступался за ее интересы, не знаю ка-
кие сравнения, которые ей вздумалось проводить между мной и Оронтом и
которые в тот момент обернулись в мою пользу, влечение, внезапно возник-
шее у нее ко мне, — все это заставило ее взять нежный и непринужденный тон,
чего я давно и тщетно ожидал. Я ответил Люсинде в той манере, что смогла
бы больше всего ее ободрить; и хотя, по правде говоря, в нашу беседу я не
вкладывал много чувства, Люсинда нашла меня человеком своего века, в выс-
шей степени утонченным, и даже сильно изумлялась, что не заметила этого
раньше. То, что казалось ей, и небезосновательно, самой неслыханной дер-
зостью, вскоре превратилось лишь в один из тех безрассудных порывов, ко-
торые не всегда может побороть даже самый почтительный любовник, в одно
из тех несчастных мгновений, которые женщина не может не простить, ибо
мужчина воспламеняется невольно, потому что его влечет любовь, а не жела-
ние. Хотя эти рассуждения достаточно убедили меня в том, что я прощен, я
хотел, чтобы она одарила меня всем, чего лишила меня нетерпеливость стра-
сти, и, дабы стереть малейшие следы моей дерзости, мы прошли через все
ступени, через которые должны были бы пройти, имей мы больше времени.
Я с особой пылкостью сказал, что обожаю ее; и вскоре нежнейшее признание
вознаградило то, что я сделал, затем последовали все маленькие знаки люб-
ви, которые могли его подтвердить, за ними другие; она оказывала мне сопро-
тивление лишь настолько, насколько нужно, чтобы увеличить удовольствие.
По правде, любовь со всем этим имела не много общего, но мы довольно долго
не замечали, что мы ее лишены. Хотя Люсинда обладала тысячью прелестных
достоинств, которые мало кто из женщин в себе соединяет, была пылкой,
чувственной и держала наготове для своего любовника или того, кто его за-
менял, бесчисленные милости, одни пикантнее других, не знаю, по какой
прихоти вкуса, она казалась мне более созданной скорее для забавы на корот-
310

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
кое время, чем для того, чтобы надолго увлечь мужчину. Возможно, мы это-
го не замечаем, но мы нуждаемся в том, что зовется обычаями и принципа-
ми, как бы мы их ни порочили. Я не имел ни малейшего желания продолжать
с ней отношения. Разве только в случае (поскольку у меня, когда я совсем не
люблю, остается мало тщеславия), если бы она устроила таким образом, что-
бы Оронт или кто-нибудь другой избавили меня от неловкости появляться с
ней в свете, и позволила бы мне исчезнуть в толпе. Хотя я не терял надежды
достигнуть с ней в этом вопросе согласия, она говорила мне такие нежные
слова и со всей серьезностью думала о будущем, что я не знал, как изложить
ей замысел, который обнаруживал не только мало чувства, но даже уважения.
Не скажу, что мне было бы трудно обещать ей больше, чем она требовала, но
я не собирался поступать с ней дурно, заставляя порвать с человеком, по мень-
шей мере крайне необходимым для ее самолюбия, потому что сам не хотел
его заменить. Между тем я не торопился вывести ее из заблуждения, в кото-
ром, на тот момент, хотел, чтобы она оставалась, и которое извиняло ее пыл-
кость, побуждая отдаваться моей страсти без страха и даже без угрызений
совести. Какой бы оживленной ни была беседа между нами, я не сомневался,
что она не всегда будет продолжаться в тоне, в котором начиналась, и решил,
что должен дождаться того момента, когда она замрет, чтобы разъяснить
Люсинде свои намерения. Как только этот момент, которого я дожидался с
нетерпением, несмотря на все удовольствия, коими наслаждался, наступил, я
принялся говорить ей о том отчаянии, какое охватит Оронта, когда он из-за
одной ошибки потеряет единственную женщину, способную сделать мужчину
совершенно счастливым. Она спросила, думаю ли я, что это его ранит, я отве-
тил со всей определенностью, что он умрет от горя. «Все из-за тщеславия, —
промолвила она, — судя по его манере поведения, я не могу предположить у
него другого чувства». — «О! Тому, кто сильно влюблен, — возразил я, — это
свойственно, вы не можете с этим не согласиться». Здесь я искусно, но с жа-
ром и такой же обстоятельностью, объяснил ей все, что предпринимал
Оронт, чтобы доказать ей, что питает к ней всю любовь, которую только воз-
можно чувствовать. Признав, что он совершал ошибки по отношению к ней,
я заметил, что среди них не было ни одной, которую она могла бы приписать
равнодушию. И за четыре года, что он ее обожает, ей не в чем упрекнуть его,
кроме приступов ревности, в самом деле крайне жестоких и оскорбительных,
и она была права, решив наказать его. И, по сути, ревность, на которую в
большей или меньшей степени способен каждый любовник, является преступ-
лением единственно из-за безудержности и неуемности. В тот момент, когда
я завел с ней беседу об Оронте, я увидел, как она нахмурила брови, и лицо ее
приняло строгое выражение, будто этим она хотела сказать, чтобы больше я
не говорил с ней о предмете, который ей неприятен. Но стоило мне начать
распространяться о его любви к ней и обо всем, что он сделал в доказатель-
ство того, как она ему дорога, она мало-помалу и невольно приняла заинтере-
311

Клод Жолио де Кребийон
Франсуа Буше. Темноволосая одалиска. 1743
сованный вид, глубоко задумалась и даже принялась вздыхать. И, наконец, она
не сумела удержаться от слез, когда я, умоляя ее забыть Оронта, в красках
описал его любовь к ней и привлекательную внешность, и была не в состоя-
нии понять, как она могла хоть на миг допустить несправедливость к Орон-
ту, усомнившись в том, что он ее обожает.
СИДАЛИЗА. Поистине! Вы очень злой человек!
КЛИТАНДР. Как, по-вашему, я должен был поступить? Мне следовало
продолжать с нею связь?
СИДАЛИЗА. Нет, вы не должны были начинать ее.
КЛИТАНДР. Несомненно, это было бы лучше, но, независимо от того, что
она достаточно хороша, чтобы испытывать искушение овладеть ею, я желал
отомстить за себя Оронту, который, пока меня любила Аспазия, делал все воз-
можное, чтобы затмить меня. И я пообещал себе не упустить первый же удоб-
ный случай выразить ему по этому поводу благодарность; и полагаю, что луч-
шего и не придумать, чем вернуть ему любовницу после всего, что я с ней
вытворил.
312

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
СИДАЛИЗА. Бесспорно, ничего более разумного и справедливого нет.
КЛИТАНДР. О да, это, я думаю, единственное решение, которое можно
было принять. В то же время мои речи привели Люсинду в замешательство,
тем более что, преувеличивая достоинства и любовь Оронта, я с жаром гово-
рил ей о своих чувствах. Я видел с тайной радостью, что недоставало мало-
го, чтобы она поверила, что любит его безумно и ненавидит меня, имея на то
веские основания. Едва заметив оба этих обстоятельства, я счел необходимым
вновь позволить себе вольности по отношению к ней, которые после наше-
го последнего соглашения превратились между нами в нечто само собой ра-
зумеющееся; но которые благодаря резкой перемене, случившейся теперь в
ее сердце, она не могла не вменять мне в вину. С той ловкостью, с какой она
пыталась скрыть от меня свое волнение, с ее угрызениями совести, новыми
желаниями и отвращением, с которым она уступала порывам страсти, еще
несколько мгновений назад бывшими ей так по душе, она не внушала мне
любви. И я слишком хорошо знаком с вещами подобного рода, чтобы она
смогла ввести меня в заблуждение насчет своих чувств. Она отвечала на мои
ласки, как и на мои заверения, лишь притворной улыбкой и той холодной и
принужденной снисходительностью, с какой обращаются с любовником, ко-
торый больше не нравится и которому не осмеливаются в этом признаться.
Молчаливая, опустив глаза долу, она не уступала, хотя, казалось, только что
полностью принадлежала тому, кого вдруг совершенно забыла, нет, никогда
еще я не видел досаду и отвращение так грубо и неприкрыто написанными
на лице. Вспышка гордости заставила меня пожалеть о том, что я хотел до-
ставить себе подобное развлечение, и я уже был готов совершить несправед-
ливость и выбранить ее самым жестоким образом за то, что она заставляет
меня сносить унижения, которых я сам добивался. К счастью для нее и для
меня, этот приступ самолюбия продлился недолго; вовсе не обманываясь по
поводу той страсти, которая разжигала мои чувства, и не принимая ее за
любовь, я сумел совладать с собой и увидеть себя таким, каков я есть. Я мог
выйти из неловкого положения, в которое сам себя поставил, только прибег-
нув к упрекам, но я, по меньшей мере, высказывал их сдержанно и в рамках
приличий, заботясь о том, чтобы ничто слишком унизительное для Люсинды
их не отравило. Я действовал правильно, потому что, конечно, моя вина была
гораздо больше. Возможно, Люсинда ограничила бы всю свою злобу на Орон-
та жалобами или самое большее простым планом мщения, если бы я не зло-
употребил тем смятением, в котором она пребывала, и не добился бы от нее
силой милостей, которые она сама, вероятно, никогда и не думала мне ока-
зать. Ни желчи, ни горести не было в том, как я сокрушался, что она ошиб-
лась в своем сердце, понадеявшись с моей помощью забыть Оронта. Ответом
мне были лишь один взгляд и вздох, сообщившие мне о том, насколько на
самом деле она корит себя за свои заблуждения. Я сказал ей все, что можно
сказать учтивого и лестного женщине, которой вы покинуты. И уверил ее, что
313

Клод Жолио де Кребийон
вряд ли несчастье, постигшее меня с нею, застало бы меня врасплох, если бы
она посреди всего, что делала для меня, дала почувствовать, как еще дорожит
человеком, которым, казалось, хотела пожертвовать ради меня. Я добавил,
что для меня, возможно, было бы еще более ужасно обладать ею против ее
воли, когда гораздо отраднее владеть ею по ее желанию. Что я, как бы мне ни
пришлось от этого страдать, должен прекратить присваивать себе права на
нее с того момента, как она мне больше их не предоставляет. И что предпо-
чел бы по отношению к ней называться пустым именем «друг», чем сохранить
назло ей звание любовника, которое могло бы служить лишь для того, чтобы
составлять несчастье ее жизни.
Какими странными бывают некоторые женщины! Определенно, после
того, что произошло между нами, и в положении, в котором она находилась,
для нее большей удачи, чем та кротость, с которой я позволял ей перестать
себя любить, и быть не могло. И я, конечно, намеревался получить от нее
благодарность. Она же увидела скорее несправедливость, с которой я отнес-
ся к ее прелестям (судя по легкости, с коей я порывал с ней), а не жертву,
которую я приносил ради ее чувств. И если она имела силы на это не сетовать,
то все же не смогла скрыть от меня, как уязвлено ее самолюбие. Какое-то
время я не знал, должен ли показать, что я это заметил, или и дальше продол-
жать преследовать свои цели. Но внезапная мысль, что все, что бы я ни ска-
зал по этому поводу, лишь затянет сцену и что, считай меня Люсинда влюб-
ленным или равнодушным, ее уже больше не повлечет ко мне, как в первый
раз, убедила меня принять второе решение. Прибегнув к некоторым уловкам,
я из мстителя превратился в наперсника. Эта роль не льстила моему тщесла-
вию так, как первая; но поскольку она мне подходила больше, я без всякого
огорчения наблюдал, как Люсинда на моих глазах переходила от неистовой
любви к убийственной холодности. Какая резкая перемена!
Как страшно, о жестокая Любовь, казнишь ты нас, своих вассалов!
Наконец, Люсинда зашла в своем равнодушии так далеко и одновременно
так сильно доверилась моей дружбе, что отважилась спросить у меня совета,
как ей надо поступать. Я отвечал ей с тем же хладнокровием: коль скоро я
соизволил пожертвовать собой, нет ничего менее затруднительного, чем ее
дело; и я льщу себя надеждой, что она в достаточной степени отдает мне спра-
ведливость, чтобы не сомневаться в моем молчании. Но может случиться и
так, что Оронт, на самом деле безнадежный ревнивец, все же узнает, что я
провел эту ночь у нее. И чтобы он не изводил себя мыслью, что от него хоте-
ли это скрыть, я пойду к нему прямо утром, выбраню за его причуды и скажу,
что напрасно потратил большую часть ночи, умоляя Люсинду простить его.
Она согласилась на сделку, которую я предложил, и пообещала мне вечную
дружбу.
СИДАЛИЗА. Разумеется, все это прекрасно для обеих сторон, и дело не
могло завершиться более благородным образом.
314

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
КЛИТАНДР. Завершиться! О! До этого еще далеко.
СИДАЛИЗА. Как? Ей еще случалось менять мнение? Право! Мне бы этого
хотелось.
КЛИТАНДР. Нет, нет! То, что мне осталось рассказать, еще более преле-
стно; однако, как бы восхитительно оно ни было, мне бы не хотелось застав-
лять вас слушать слишком долго.
В тот момент, когда я собирался покинуть Люсинду и мы обменивались
друг с другом лишь слабыми заверениями в дружбе, мне показалось забавным
попробовать получить от нее еще какие-нибудь милости, несмотря на страс-
тную любовь, которую она уже испытывала к Оронту. Я сам находил эту идею
столь странной и имеющей так мало шансов на успех, что не желал прибегать
ни к угрозам, ни к насилию, полагая, что эти средства не годятся, чтобы дос-
таточно изящно подойти к делу. Я изображал взгляд, преисполненный боль-
шей, чем когда-либо, страстью, испускал глубокие вздохи, поднимал к небу
глаза с такой грустью, которая любого могла заставить плакать. Словно под-
давшись силе бушующих во мне чувств, я бросился к ее ногам и не жалел ни-
чего, чтобы доказать ей, как сильно тяготит меня жертва, которую она заста-
вила меня принести, и даже не побоялся прибавить, что, вполне вероятно, я
всего этого не переживу. Ее самолюбие было слишком оскорблено легкостью,
с которой я порвал с ней, чтобы мое возвращение бесконечно ему не польсти-
ло. Она всерьез просила меня продолжать жить. Я, в свою очередь, умолял ее,
если ей и вправду интересна моя жизнь, принять меня еще раз в свои объя-
тия. Это предложение, похоже, ее удивило; но по ее взгляду я понял, что она
не находит его таким уж нелепым и даже совершенно не сердится на меня из-
за этого. Возможно также, что необходимость позаботиться обо мне и боязнь,
что я отомщу за ее отказ неподобающей болтливостью, в значительной сте-
пени способствовали той мягкости, с которой она мое предложение приня-
ла. Как бы то ни было, она ответила мне со всей добротой, которую только я
мог ожидать от искреннего друга, что я жестоко раскаюсь в этом потом и будь
я мудрее, то больше бы думал о том, как погасить любовь, а не пытался раз-
жечь ее вновь. Я согласился, что она права, но настаивал от этого не меньше.
Каприз, страх и тщеславие заняли у нее место любви и даже сочувствия; она
сказала, готовясь прийти мне помощь: «Клитандр, помните, что вы этого
хотели, и если моя уступчивость возымеет последствия, которых я опасаюсь,
не будьте несправедливы и не делайте меня виновной». Полагая, что доста-
точно меня предупредила, она охотно поддалась моим порывам. Я бы при-
знался вам в одном каверзном поступке, который я совершил по отношению
к ней, однако, боюсь, вы сочтете его чрезвычайным. По сути, однако, это был
всего лишь эксперимент, и ставить их не запрещено.
СИДАЛИЗА. Напротив, эксперименты могут быть на пользу, это в духе
нашего времени.
315

Клод Жолио де Кребийон
КЛИТАНДР. Как вы могли судить по моему рассказу, я не только без люб-
ви, но даже с довольно слабым желанием просил Люсинду представить мне
последнее доказательство ее дружбы. Следовательно, совершенно естественно,
что я не был сильно взволнован; ее сердце тоже, как и мое, не было настроено
благосклонно, и мы оба завели беседу, не придавая тому, о чем мы говорим,
особого значения, легко порхая с одного предмета на другой. Довольно долго
нами владело своего рода равнодушие. Наконец мне показалось, что она начи-
нает смотреть на вещи не так уж безразлично. Не то чтобы она любила меня
больше, чем обещала. Но удовольствия, очевидно, она находила предостаточ-
но. Мне захотелось узнать, правда ли, что телесное одерживает победу над чув-
ством, как то утверждают многие; и чтобы выяснить это, я в момент, когда
Люсинда, казалось, забыла обо всем на свете и будто бы существовала лишь для
меня одного, вскричал: «Ах, мадам! Почему даже в столь сладкие моменты я
должен думать о своем сопернике, почему я не могу по меньшей мере заставить
вас забыть о нем? Потому что, в конце концов, я прекрасно понимаю, лишь
один счастливчик Оронт способен занимать вас. Я пребываю в отчаянии, видя,
что в моих объятиях вы только и жаждете оказаться с ним; и было бы напрас-
но льстить себя надеждой в одно мгновение изгнать его из вашего сердца».
«Нет, Клитандр, — смело ответила мне она, — вы меня не соблазните, я
обожаю его». И, что особенно примечательно, признавшись в нежной люб-
ви к Оронту, она осыпала меня самыми страстными ласками и представила
самые веские доказательства чувственности, которые я только мог ожидать
от нее в то мгновение.
СИДАЛИЗА. И из столь честного признания вы заключили...
КЛИТАНДР. Что женщины в большей степени, чем нам кажется, правди-
вы, когда утверждают, что самые высшие любовные радости не могут заста-
вить мыслящую с определенным изяществом женщину забыть предмет, вла-
деющий ее сердцем. И даже если не он доставляет ей эти удовольствия, то все
равно остается единственным, кому она хотела бы быть обязанной. Ах! Это
истинная правда! Но, чтобы убедиться в этом, мне, в самом деле, потребовал-
ся эксперимент, который я и провел.
СИДАЛИЗА. Ах! Злодей!
КЛИТАНДР. Почему же? Самое лучшее, что мы можем сделать, — это по-
пытаться избавиться от предрассудков, и особенно от тех, которые способ-
ны повредить другим. Впрочем, чтобы закончить наш с вами разговор о Лю-
синде, я сдержал перед ней слово по всем пунктам: вы единственная, кому я
рассказал эту историю. Я заставил Оронта признать вину и отправил его к
Люсинде пасть к ее ногам и просить прощения за свои проступки. Я вступил-
ся за него и ликовал, когда в соглашении, которое они друг с другом заклю-
чили, было сказано, что лишь благодаря моей участливости между ними во-
царились мир и спокойствие. Словом, это приключение доставило мне
истинное удовольствие; и до сих пор я не могу вспоминать о нем без смеха.
316

Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
СИДАЛИЗА. А я не могу слушать вас без дрожи. Вы мне кажетесь в обра-
щении с женщинами распущенным и лицемерным, что внушает мне настоя-
щий страх и заставляет жестоко сожалеть о своей слабости, допущенной по
отношению к вам.
КЛИТАНДР. Я больше не буду рассказывать вам истории, потому что вы
употребляете их единственно на то, чтобы мучить себя, а дабы ограничить
ваши страхи, впредь я буду устанавливать границы своей откровенности.
СИДАЛИЗА. Ах! Дай Бог! (Она нажимает на кнопку, часы звонят.) Уже семь.
КЛИТАНДР. Касательно меня, обычно я встаю лишь в десять и сомнева-
юсь, что с вами научусь быть ранней пташкой. Вдобавок вы прекрасно пони-
маете, что я не могу вас покинуть, не успокоив совершенно.
СИДАЛИЗА {встает с кровати). А я вас заверяю, что скорее позвоню в ко-
локольчик и вызову Жюстину, чем буду страдать дальше по вашей милости.
КЛИТАНДР. Да, без сомнения! Это было бы правильно! Верьте мне, ло-
житесь в постель!
СИДАЛИЗА. А моя постель? Ведь вы обещали мне ее перестелить.
КЛИТАНДР. Охотно. Скажу, не слишком хвастаясь, что Жюстина, какой
бы замечательной она ни была, не застелет постель лучше меня. (Он перести-
лает постель.)
СИДАЛИЗА. Ах, тем лучше! Никогда еще мне не было так нужно лечь в удоб-
ную постель.
КЛИТАНДР. Это означает, что вы позволите нанести вам визит несколь-
ко позже?
СИДАЛИЗА. О да! Как можно позже. Вдобавок я вам запрещаю говорить
дамам, присутствующим здесь, и особенно Люсинде, что я не вставала.
КЛИТАНДР. Я не понимаю, почему Люсинду, на ваш взгляд, следует боять-
ся больше остальных женщин? Но я совершенно уверен в том, что менее опа-
сен для нее, чем другие, и в том, что после нашего приключения она обо мне
почти такого же мнения, как и Жюли. Хотя я столько раз пытался завязать с
ней отношения на свободный лад, соответствующие желаниям, которые она
мне внушала, и не слишком сильной любви, которую я к ней испытывал.
СИДАЛИЗА. Право, довольно удивительно, что она не согласилась с таки-
ми разумными доводами.
КЛИТАНДР. Да, это, возможно, даже еще более странно, чем вы можете
себе вообразить. Ну, что скажете вы о вашей постели?
СИДАЛИЗА. Мне кажется, в жизни она не была так хорошо застелена, я
изумлена, что вы обладаете подобным талантом!
КЛИТАНДР. Возможно, вы думаете, что это сущий пустяк, но клянусь, до
наступления определенного возраста мало пустяков имеют столь важное зна-
чение.
СИДАЛИЗА. Напрасно вы этим похваляетесь! Клянусь, я не стану оттого
ценить вас больше.
317

Клод Жолио де Кребийон
КЛИТАНДР. Я нахожу в ваших словах слишком мало признательности; и
не знаю, не стоило бы мне, чтобы наказать вас за неблагодарность, испортить
творение, за которое вы теперь передо мной в долгу.
СИДАЛИЗА. Ах! Это было бы ужасно; но когда бы вы того захотели, я
могла бы лежать в чудеснейшей постели, вовсе не будучи тем обязанной вам.
КЛИТАНДР. Вы нанесли мне оскорбление!
СИДАЛИЗА. Что ж! Я буду оскорблять вас и дальше, я вас не боюсь.
КЛИТАНДР. Я вижу в этом, позвольте вам заметить, больше дерзости, чем
благоразумной осторожности, но не для того ли, чтобы получить удоволь-
ствие быть побежденной, вы бросаете мне вызов?
СИДАЛИЗА. Вовсе нет, но неужели и вправду мое спокойствие не имеет
для вас никакого значения?
КЛИТАНДР. Я льстил себя надеждой, что избавил вас от подобных сомнений.
СИДАЛИЗА. Да, если говорить серьезно, у меня их нет.
КЛИТАНДР. Не звучит ли это несколько туманно? То вы отдаете мне
должную справедливость, то делаете меня неправым? Ах! Меня слишком гло-
жет сомнение, чтобы оставаться при нем. (Он мстит.)
СИДАЛИЗА. Ах! Клитандр, я прошу у вас прощения.
КЛИТАНДР. Самое время!
СИДАЛИЗА. Поистине! какой вы гордый!.. Прекрасно застеленная кро-
вать!.. Вы, в самом деле, невыносимы.
КЛИТАНДР. Вы находите?..
Читатель не должен заключить из всего, что говорит Сидализа Клитанд-
ру, что она бранит его всерьез. Она, возможно, и вправду немного раздоса-
дована. (А кто бы чувствовал себя иначе на ее месте?) Но, по меньшей мере,
правда еще и в том, что она, наконец, больше ему это не показывает.
СИДАЛИЗА. Вы теперь покинете меня?
КЛИТАНДР. Если вы непременно этого хотите, делать нечего. Но я не
могу удержаться и не сказать вам, что в подобных случаях меня никогда не
отсылали в столь ранний час.
СИДАЛИЗА. Возможно, но, ради бога, идите.
(Он открывает дверь.)
СИДАЛИЗА. Ах! Клитандр, тише, умоляю вас.
КЛИТАНДР. Еще один талант, которым я обладаю, — это открывать дверь
тихо, как никто, и ходить с непостижимой легкостью.
СИДАЛИЗА. Ах! У вас слишком много талантов; и если бы это зависело от
меня, я бы охотно обменяла те из них, которыми вы, возможно, дорожите
больше всего, на подтверждение, что вы будете мне верны.
КЛИТАНДР. О! Без сомнения, здесь вы не останетесь внакладе! Ну же,
ангел мой, вы получите его за невысокую цену. (Он нежно целует ей руку.) Про-
щайте, можете ли вы любить меня так, как вы любимы сами.
(В ответ она доказывает, что любит его. Они расстаются.)

Виван Денон
Без завтрашнего дня
Перевод И, Кузнецовой

Этьен Морис Фальконе. Молчание Амура. Мрамор. 1755

Буква убивает, а дух животворит.
Второе послание к Коринфянам святого апостола Павла
Я любил без памяти графиню де ***; мне было двадцать лет, и я был нео
пытен; она обманула меня, я устроил сцену, она меня бросила. Я был
неопытен и пожалел об этом, но мне было двадцать лет — она прости-
ла меня; и поскольку мне было двадцать лет и я был неопытен, по-прежнему
обманут, но не брошен, то полагал себя счастливым любовником и, следова-
тельно, счастливейшим из людей. Она была дружна с мадам де Т***, которая,
по всему судя, имела некоторые виды на мою персону, но не в ущерб свое-
му достоинству. Как мы увидим, у мадам де Т*** были твердые понятия о
благопристойности, коих она скрупулезно придерживалась.
Однажды я ждал графиню в ее ложе и вдруг слышу — из соседней ложи кто-
то меня окликает. Неужели достойная мадам де Т***?
— Как! Вы уже здесь, так рано? Не знаете, куда себя деть? Ну, идите сюда,
ко мне.
Я и не догадывался, какие необычайные и романтические приключения
сулила мне эта встреча. Женский ум скор и изобретателен, а на мадам де Т***
в тот вечер снизошло особое вдохновение.
— Не могу же я допустить, чтобы вы смешили людей, оставаясь в ложе в
одиночестве, — услышал я. — Раз уж вы здесь, то надо... Прекрасная мысль!
Мне сам Бог вас послал. У вас есть планы на сегодняшний вечер? Они не осу-
ществятся, так и знайте. Никаких вопросов, никаких возражений... Позови-
те моих людей. Вы очень милы!
Я раскланиваюсь. Меня просят не мешкать, я повинуюсь.
— Отправляйтесь домой к этому господину, — говорит она явившемуся слу-
ге, — и предупредите, что он не придет ночевать...
Потом шепчет что-то ему на ухо и отпускает. Я пытаюсь вставить слово,
начинается опера, меня просят не мешать: она слушает или делает вид, буд-
то слушает. Только кончается первый акт, как является все тот же слуга и
подает мадам де Т*** записку, говоря, что все готово. Она улыбается, берет
меня под руку, ведет вниз, приглашает сесть в свой экипаж, и я, не успев опом-
ниться, оказываюсь за городом, не зная, куда и зачем меня везут.
На все мои попытки задать вопрос мне отвечают смехом.
321

Виван Денон
Не будь мне известно, что она страстная, глубокая натура и сердце ее в
данный момент занято, причем она не может не знать, что я об этом осведом-
лен, то у меня возникло бы искушение счесть все это началом любовного
похождения. Она тоже была в курсе моих сердечных дел, ибо, как я уже со-
общал, состояла в тесной дружбе с графиней. Посему я твердо решил не
обольщаться и ждать развития событий. Мы сменили лошадей, стрелой по-
мчались дальше. Тут мне показалось, что дело зашло слишком далеко. Я спро-
сил, на сей раз более настойчиво, куда заведет нас ее шутка.
— В прекрасное место, угадайте куда... О, держу пари, что не угадаете...
К моему мужу. Вы его знаете?
— Совершенно не знаю.
— Думаю, вы порадуетесь: нас пытаются помирить. Уже полгода друзья
семьи ведут переговоры, и скоро месяц, как мы состоим с ним в переписке.
Вот я и решила, что, пожалуй, с моей стороны учтиво будет нанести ему ви-
зит.
— С вашей — да, но скажите на милость, при чем здесь я? Какой от меня
толк?
— Об этом предоставьте судить мне. Я боюсь унылой и тягостной встречи
наедине, а вы приятный собеседник, и я очень довольна, что вы едете со
мной.
— Мне странно, что вы намерены представить меня в самый день вашего
примирения. Вы заставляете меня думать, будто моя особа вовсе не стоит
внимания. Вдобавок возникнет неизбежная при первой встрече неловкость...
Нет, по правде сказать, я не вижу в том, что вы задумали, ничего приятного
ни для одного из нас троих.
— О, не надо морали, заклинаю вас! Право, я не для того взяла вас с собой.
Вам надлежит меня развлекать, а не читать мне нравоучения.
Она была столь решительна, что я сдался. Я принялся шутить над своей
ролью в ее затее, и мы развеселились.
Мы еще раз сменили лошадей. Месяц озарял чистое небо, таинственно
разливая вокруг волнующий полусвет. Мы приближались к месту, где наше-
му уединению должен был наступить конец. Время от времени она призыва-
ла меня восхититься красотой пейзажа, покоем ночи, нежной тишиной при-
роды. Чтобы полюбоваться вместе, мы, естественно, наклонялись к одному
и тому же окошку; от быстрой езды и тряски наши лица соприкасались. Вдруг
экипаж подбросило, и она от неожиданности схватила меня за руку, я же,
совершенно случайно, обнял ее. Уж не знаю, что мы пытались в таком поло-
жении разглядеть. Знаю только, что перед глазами у меня все расплывалось,
но тут меня резко оттолкнули, и моя спутница отодвинулась вглубь кареты.
— Вы замыслили, — было мне сказано после довольно долгого раздумья, —
убедить меня в неосторожности моего поступка?
Я смутился.
322

Без завтрашнего дня
— Пытаться замыслить что-либо... относительно вас... какая нелепость! Вы
бы тотчас разгадали любые замыслы. Но нечаянность, непроизвольный по-
рыв... разве это не простительно?
— Вы на то и рассчитывали, не так ли?
За этой интересной беседой мы едва заметили, как въехали во двор замка.
Все было ярко освещено, все говорило о радости, кроме лица самого хозяи-
на, которое никак не хотело принять радостное выражение. Судя по мрачно-
му виду этого господина, его побуждали к примирению исключительно инте-
ресы семьи. Приличия, однако, вынудили его подойти к дверце кареты.
Происходит знакомство, он протягивает мне руку, я делаю в ответ то же са-
мое, раздумывая о том, какова же моя роль — недавняя, теперешняя и будущая.
Меня ведут по залам, где изящество состязается с великолепием, свидетель-
ствуя о пристрастии владельца к изысканной роскоши. Он проявил в убран-
стве утонченную изобретательность, стремясь, видимо, оживить угасающие
телесные силы образами сладострастия. Не находя что сказать, я спасаюсь
выражениями восхищения. Богиня торжественно показывает свой храм и
хочет услышать заслуженные похвалы.
— Вы еще ничего не видели, надо повести вас в апартаменты моего супруга.
— Сударыня, их больше не существует, я велел уничтожить их пять лет тому
назад.
— Ах, неужели! — восклицает она.
За ужином она заботливо предлагает положить ему руанской телятины, на
что он отвечает:
— Я уже три года на молочной диете, сударыня.
— Ах, неужели! — повторяет она.
Предоставляю вам вообразить беседу между тремя людьми, несказанно
удивленными, оттого что оказались за одним столом!
Наконец мы отужинали. Я полагал, что мы сразу отправимся спать, но не
ошибся только в отношении мужа.
— Весьма признателен вам, сударыня, — сказал он, — за то, что вы столь
предусмотрительно привезли сюда нашего гостя. Вы решили, что я не гожусь
для долгого бдения, и оказались правы, ибо я удаляюсь. — Потом, повернув-
шись ко мне, насмешливо добавил: — Надеюсь, сударь мой, что вы меня изви-
ните и возьмете на себя труд загладить мою вину перед дамой.
И вышел.
Мы переглянулись, и, дабы развеять неприятное впечатление, мадам де Т***
предложила мне, пока слуги ужинают, прогуляться по парку. Ночь была восхи-
тительная, прозрачная, она не таила от глаз окружающие предметы и, каза-
лось, накидывала на них свой покров лишь затем, чтобы дать простор вооб-
ражению. Сады, расположенные, как и замок, на склоне холма, спускались
террасами к Сене, которая струилась внизу, образуя бесчисленные изгибы и
живописные лесистые островки, разнообразившие картину и придававшие
дополнительное очарование этому дивному уголку.
323

Виван Денон
Сначала мы гуляли по самой длинной из этих террас, под сенью густых
деревьев. Мы уже оправились от насмешек, коим только что подверглись, и
она доверительно поделилась со мною некоторыми своими секретами. Ис-
кренность взывает к ответной искренности, и я тоже кое в чем открылся ей;
наши откровения становились все более интимными и все более увлекатель-
ными. Мы гуляли уже довольно долго. Сначала она шла опираясь на мою руку,
потом — сам не знаю, как это получилось, — ее рука обвилась вокруг моей, и
я уже не поддерживал, а почти нес свою спутницу. Это было приятно, но тре-
бовало известного напряжения сил, и чем дальше, тем больше, а нам еще нуж-
но было так много сказать друг другу. На пути попадается скамья, мы садим-
ся, не меняя позы. И так, со сплетенными руками, принимаемся превозносить
на все лады сладость дружеского доверия.
— Ах, — говорит она, — кто может насладиться им с меньшими опасения-
ми, чем мы с вами? Я слишком хорошо знаю, как вы дорожите благосклонно-
стью известного мне лица, чтобы допустить мысль о малейшей нескромности
с вашей стороны.
Быть может, ей хотелось, чтобы я опроверг ее слова, я этого не сделал.
И мы стали заверять друг друга в том, что между нами нет и не может быть
никаких иных отношений, кроме тех, что есть сейчас.
— А я, признаться, дрожал, как бы давешняя нечаянность в дороге не от-
пугнула вас.
— О, я не так пуглива!
— И все-таки меня тревожит, не опечалил ли я вас, сам того не желая.
— Как же сделать, чтобы вы успокоились?
— А вы не догадываетесь?
— Я желала бы, чтобы вы сами сказали.
— Я хочу быть уверен, что прощен.
— А для этого?..
— Вы должны подарить мне тот поцелуй, который по чистой случайности...
— Я готова. Потому что если я откажу, то вы чересчур возгордитесь. И во-
зомните, будто я вас боюсь.
И, дабы я не впал в самообольщение, мне был дарован поцелуй.
Бывают поцелуи, которые сродни дружеским откровенностям: они влекут
за собой ответные, торопятся, становятся все более пылкими. В самом деле,
едва был подарен первый, как за ним последовал второй, потом третий: они
спешили один за другим, прерывая беседу, заменяя ее вовсе и едва позволяя
вздохнуть. Воцарилась тишина, ее услышали (ибо тишину иногда слышишь),
она напугала. Мы, ни слова не говоря, встали и пошли.
— Пора возвращаться, — сказала мадам де Т***. — Не следует злоупотреб-
лять ночным воздухом.
— Мне кажется, вам он не может причинить большого вреда, — ответил я.
324

Без завтрашнего дня
— Да, прохлада не так страшна для меня, как для некоторых, и все же вер-
немся!
— Я знаю, вы беспокоитесь обо мне... стремитесь уберечь меня от опасно-
стей подобной прогулки... и от последствий, которые она может иметь для
меня одного.
— Вы желаете видеть в моих побуждениях деликатность. Что ж, пусть бу-
дет так... однако же вернемся, я так хочу.
Мы с трудом выдавливали из себя эти неловкие реплики, простительные
людям, которые изо всех сил стараются говорить о чем угодно, кроме того,
что у них на уме.
Она вынудила меня повернуть к замку.
Я не знаю — во всяком случае, не знал тогда, — было ли для нее это требо-
вание вернуться насилием над собой, приняла ли она свое решение без коле-
баний или ей было так же жаль, как и мне, что внезапно кончилось то, что
так хорошо начиналось; как бы то ни было, но мы оба, словно сговорившись,
непроизвольно замедлили шаг и уныло брели рядом, недовольные друг дру-
гом и самими собой. Мы не знали, что или кого нам винить. Ни она, ни я не
вправе были на чем-то настаивать или просить: у нас не было даже права на
упрек. Какое облегчение принесла бы нам ссора! Но где взять повод? Между
тем мы подходили все ближе и ближе к замку, поглощенные каждый про себя
поисками предлога, чтобы избежать неминуемого расставания, которое сами
же по неосторожности вменили себе в обязанность.
Мы были уже почти у дверей, когда мадам де Т*** наконец заговорила:
— Я немного сержусь на вас... После того доверия, которое я вам оказала,
дурно... очень дурно быть таким скрытным! За все время, что мы провели
вместе, вы ни словом не обмолвились о графине! А ведь так сладостно гово-
рить о тех, кого любишь! И вы не могли сомневаться в том, что я выслушала
бы вас с участием. Это самое меньшее, что я могла бы сделать после того, как
едва не отняла вас у нее.
— Но не вправе ли я адресовать вам тот же упрек? И разве не предотвра-
тили бы вы некоторых моих поступков, если бы, вместо того чтобы поверять
мне подробности вашего примирения с мужем, поведали о более достойном
избраннике, о том избраннике, который...
— Ни слова больше... Вспомните, что довольно одного лишь намека, что-
бы нанести нам обиду. Как ни мало знаете вы женщин, вам наверняка извест-
но, что они не скоры на подобные признания... Поговорим лучше о вас: как
обстоят ваши дела с моей подругой? Вы в самом деле счастливы? Ах, боюсь,
что это не так, и меня это огорчает, ибо ваша судьба мне небезразлична! Да,
сударь, небезразлична... В большей степени, чем вам, вероятно, кажется.
— Ах, стоит ли, сударыня, верить тому, что люди забавы ради преувеличи-
вают, раздувая из пустяка целую историю?
325

Виван Денон
— Избавьте себя от необходимости притворяться! Я знаю о вас все, что
только можно знать о другом человеке. Графиня не так сдержанна в друже-
ской беседе, как вы. Женщины ее породы не берегут секреты своих поклон-
ников, особенно если это такие молчальники, как вы, которые своей осторож-
ностью лишают ее триумфа. Я далека от того, чтобы обвинять ее в кокетстве,
но у праведниц ничуть не меньше тщеславия, чем у кокеток. Скажите откро-
венно: разве не приходится вам порой страдать от причуд ее странной нату-
ры? Ну, говорите же, говорите...
— Однако, сударыня, вы хотели вернуться... Прохладно...
— Уже стало теплее.
Мадам де Т*** снова взяла меня под руку, и мы продолжили прогулку. Я не
замечал, куда мы идем. То, что она сказала мне о своем любовнике, про кото-
рого я знал, и о моей любовнице, про которую знала она, наше ночное путе-
шествие, эпизод в карете, сцена на скамейке, поздний час — все это приводи-
ло меня в смятение; то я давал волю надеждам и сладостным желаниям, то
приказывал себе мыслить здраво. Впрочем, я был слишком взволнован, что-
бы отдавать себе отчет в том, что именно происходило во мне. Пока я пре-
бывал во власти этой внутренней смуты, она продолжала говорить о графи-
не. Моя задумчивость воспринималась как молчаливое согласие. Однако
кое-какие язвительные замечания, долетевшие до моего слуха, заставили меня
прислушаться.
— Как она изобретательна, — говорила мадам де Т***, — как искусна! Веро-
ломство умеет представить изящной шуткой, измену — единственным разум-
ным выходом, жертвой, приносимой ради благопристойности. Никакой не-
посредственности, полное самообладание; всегда любезна, редко нежна и
никогда не искренна. Сладострастная по натуре, чопорная на людях, пылкая,
осторожная, искушенная, ветреная, чувствительная, образованная, кокетка и
философ в одном лице: многолика, как Протей, прелестна, как грация, — она
привлекает и ускользает. Сколько ролей она сменила на моей памяти! И, меж-
ду нами говоря, сколько вокруг одураченных ею людей! Как она надсмеялась
над бароном Н.! Как потешилась над маркизом НН.! За вас она взялась, что-
бы отвлечь внимание двух соперников, которые потеряли осмотрительность
и рисковали довести дело до огласки. Она слишком долго держала их при
себе, они успели к ней как следует присмотреться и в конце концов могли ее
изобличить. Она вывела на сцену вас, заняла вами их мысли, направила их
подозрения в другое русло, повергла вас в отчаяние, пожалела, утешила, и все
четверо остались довольны. Ах! как легко ловкой женщине играть вами, муж-
чинами! и как счастливо ей живется, ибо все для нее лишь притворство и она
не вкладывает в эту игру ни крупицы души!
Мадам де Т*** сопроводила последние слова многозначительным вздохом.
Это был мастерский ход.
326

Без завтрашнего дня
Я почувствовал, что мне словно сняли с глаз повязку, и не заметил, как
надели другую. Моя возлюбленная представилась мне самой лживой из жен-
щин, и я обрадовался, что вижу перед собой наконец-то женщину с чистым
сердцем. Я тоже вздохнул, сам не зная, к кому обращен мой вздох, и не пони-
мая, разочарованием или надеждой он вызван. Мадам де Т*** выглядела огор-
ченной, оттого что расстроила меня и, поддавшись порыву, зашла слишком
далеко в откровениях, которые, исходя из женских уст, могли показаться
небеспристрастными.
Я был не способен трезво судить о том, что мне говорилось. Мы вступили
на дорогу чувства и подошли к ней из такого далека, что невозможно было
предугадать, куда она нас приведет. Посреди нашей философской беседы моя
спутница указала мне на видневшийся в конце одной из террас павильон,
бывавший свидетелем счастливейших мгновений. Было подробно описано
его расположение, меблировка. Какая жалость, что от него нет ключа! Про-
должая разговаривать, мы подходили все ближе. Он оказался открыт; там
недоставало только света. Но и темнота имела в нем свою прелесть. Тем бо-
лее что я знал, сколь прелестна та, которой предстояло его украсить.
Едва мы переступили порог, как нас охватил трепет. Это был храм, храм,
посвященный любви. Она завладела нами, мы покорились; наши слабеющие
руки сплелись, и, не имея больше сил поддерживать друг друга, мы упали на
диван, занимавший большую часть святилища. Луна уже заходила, и вскоре
последний ее луч исчез, унеся с собою флер стыдливости, которая была уже
явно ни к чему. Все смешалось во тьме. Рука, пытавшаяся меня оттолкнуть,
ловила биение моего сердца. Из моих объятий силились вырваться и вновь
падали мне на грудь с еще большей негой. Наши души встретились, их было
уже не две, а много: от каждого из поцелуев рождалась новая.
Став менее бурным, опьянение наших чувств полностью не прошло, и го-
лос пока не повиновался нам. Мы молча разговаривали в тишине языком
мыслей. Мадам де Т*** укрылась в моих объятиях, она прятала голову у меня
на груди, вздыхала и успокаивалась от моих ласк; она печалилась, утешалась
и просила любви за все, что любовь отняла у нее.
Эта любовь, которая еще совсем недавно страшила ее, сейчас служила ей
прибежищем. Если мы хотим, с одной стороны, добровольно отдать то, что
случайно позволили отнять, а с другой — получить похищенное в дар, то и в
том, и в другом случае спешим одержать вторую победу, чтобы утвердиться в
своем завоевании.
Все произошло слишком поспешно. Мы были недовольны собой. И теперь
обстоятельно начали все сначала, дабы восполнить упущенное. Избыток стра-
сти — враг нежности. Спеша к наслаждению, мы губим радости, которые ему
предшествуют: ломается застежка, рвется кружево, — вожделение всюду остав-
ляет свой след, и вот уже наш кумир больше напоминает жертву.
327

Виван Денон
Когда мы немного успокоились, воздух показался нам чище, свежее. Толь-
ко теперь мы услышали, как журчит у стен павильона река, нарушая ночное
безмолвие тихим плеском, созвучным биению наших сердец. Было слишком
темно, чтобы что-нибудь разглядеть, но под прозрачным покровом ясной
летней ночи соседний островок превращался для нас в зачарованный луг. Нам
чудилось, будто река полна резвящихся в ее волнах купидонов. Никогда под
сенью Книдских лесов не обреталось столько влюбленных, сколько виделось
нам на берегах Сены. Весь мир, казалось, был заселен влюбленными, и не
было среди них никого счастливее нас. Мы готовы были уподобить себя Аму-
ру и Психее. Я был так же юн, как он; мадам де Т*** так же прекрасна. В сво-
ей непринужденной истоме она казалась мне еще пленительнее. Каждый миг
открывал мне в ее красоте новые чудеса. Свет любви делал ее видимой для
моего душевного зрения, и самое безошибочное из чувств подтверждало мне
мое счастье. Когда опасения побеждены, ласки нежнее призывают друг дру-
га. Хочется, чтобы ни одна милость, ни один знак любви не были похищены
впопыхах. Если с ними медлят, то это утонченность. Отказ робок и тоже по-
своему нежит нас. Да, ей хотелось бы, и все же нет, не надо. Благоговение
сладостно... Желание льстит... Воспламеняет душу... Мы боготворим... Она не
уступит ни за что... Уступила.
— Ах! — говорит она своим волшебным голосом. — Уйдем из этого опасно-
го места! Каждое желание порождает здесь новые, и нет сил им противосто-
ять.
Она увлекает меня прочь.
Мы с сожалением удаляемся; она то и дело оглядывается; кажется, будто
божественный огонь горит на паперти оставленного нами храма.
— Ты освятил его для меня, — говорит она. — Кто из смертных сумел бы
тебя превзойти? Как ты умеешь любить! Какая она счастливица!
— Кто? — воскликнул я в изумлении. — Если я и в самом деле способен при-
нести счастье, то кого в сравнении с вами можно счесть достойным зависти?
Мы проходили мимо нашей скамейки и невольно остановились в безмолв-
ном волнении.
— Целая вечность, кажется, пролегла между этой скамейкой и павильоном,
где мы сейчас побывали! Душа моя так переполнена счастьем, что я с трудом
понимаю, как могла тогда противиться вам.
— Ах, неужели здесь суждено рассеяться грезам, наполнившим мое сердце
там? — отвечал я. — Или это место всегда будет роковым для меня?
— Разве возможно это теперь, когда я с тобой?
— О да, ибо я сейчас столь же несчастен, сколь счастлив был там. Любовь
жаждет все новых и новых доказательств: ей кажется, что она не получила
ничего, пока не получила всего.
— Еще... Нет, я не могу позволить... Нет, это невозможно... — И после дол-
гой паузы: — Значит, ты и в самом деле меня любишь!
328

Без завтрашнего дня
Прошу читателя вспомнить, что мне было двадцать лет. Беседа наша меж
тем изменила направление, стала менее серьезной. Мы даже дерзнули шутить
над радостями любви, анализировать ее, отделить ее от морали, свести к са-
мому простому и доказать, что ее залоги суть лишь наслаждения и (рассуждая
философски) не связывают нас ничем, если мы публично не связываем себя
сами, приоткрывая людям наши тайны и допуская неосторожности в их при-
сутствии.
— Какую восхитительную ночь мы провели, — говорила она, — благодаря
одному лишь наслаждению, которое служило нам и наставлением, и оправда-
нием. И если бы, к примеру, обстоятельства вынудили нас завтра расстаться,
то наше счастье, не ведомое никому на свете, не оставило бы по себе ника-
ких обременительных пут... разве что легкую печаль, которую искупила бы
сладость воспоминания... воспоминания о наслаждении, без утомительных
промедлений, забот и тирании условностей.
В нас так много от машины (и я стыжусь этого), что вместо сложных чувств
и сомнений, которые владели мною до этого разговора, я уже наполовину
разделял эти дерзкие принципы: я находил их достойными восхищения и был
весьма близок к тому, чтобы оценить преимущества свободы.
— Чудесная ночь! — говорила она. — Чудесные места! Я не была здесь во-
семь лет, но они не утратили прежнего очарования и даже напротив — опять
приобрели для меня прелесть новизны; мы ведь никогда не забудем тот пави-
льон, не правда ли? В замке есть еще один такой кабинет, поистине восхити-
тельный, но вам ничего нельзя показывать: вы как ребенок, который хочет
все потрогать и ломает все, к чему прикоснется.
Внезапный приступ любопытства, удививший меня самого, заставил меня
пообещать, что я стану вести себя примерно и повиноваться ей во всем. Я клял-
ся, что буду благоразумен. Со мной заговорили о другом.
— Эта ночь, — сказала она, — была бы для меня счастливейшей, если бы я
не корила себя за одну ошибку. Напрасно, действительно напрасно я так го-
ворила с вами о графине. И дело не в том, что вы чем-то огорчили меня.
Просто новизна всегда имеет особую притягательность. Вы сочли меня до-
стойной любви, и мне хочется думать, что вы не лукавили; однако власть при-
вычки столь велика, что я сама сознаю невозможность победить ее до конца.
К тому же я уже исчерпала все, чем можно пленить мужское сердце. На что
могли бы вы теперь уповать подле меня? Чего могли бы желать? А что делать
рядом с женщиной, когда нет ни желаний, ни надежд! Я отдала вам все и ни-
чего не приберегла про запас: хорошо еще, если вы не станете порицать меня
за эту ночь, которая, едва миновал миг наслаждения, обдала вас холодом су-
ровых размышлений. Кстати, скажите, как вы находите моего мужа? Доволь-
но мрачен, не так ли? Что ж, диета не улучшает характера. Не думаю, чтобы
он спокойно воспринял ваш приезд. Наша дружба вызовет у него подозрения.
Нельзя затягивать ваше первое пребывание здесь: это разозлит его. Как толь-
329

Виван Денон
ко здесь появятся гости, а они, разумеется, появятся... Да и у вас есть причи-
ны для осторожности... Помните, с каким видом он прощался с нами после
ужина?
Она убедилась, что эти слова произвели на меня должное впечатление, и
поспешила добавить:
— Он был куда веселее, когда устраивал с таким тщанием тот кабинет, о
котором я вам говорила. Это было перед нашей свадьбой. Он прилегает к
моим покоям. Я всегда воспринимала его как... искусственное подспорье, в
котором мой муж нуждался для укрепления своих чувств, и как свидетельство
его холодности по отношению ко мне.
Так она время от времени подогревала во мне желание увидеть этот кабинет.
— Если он примыкает к вашим покоям, — сказал я, — как сладостно было
бы отомстить там за оскорбление, нанесенное вашей красоте! Возместить ей
по праву все то, что у нее отняли!
Это было воспринято благосклонно.
— Ах! — продолжал я. — Если бы меня избрали исполнителем этой мести,
если бы счастливые мгновения смогли заслонить и изгладить из вашей памя-
ти былые разочарования...
— Если бы вы поклялись быть благоразумным... — перебила она меня.
Признаюсь, я не чувствовал в себе должного воодушевления и пыла, необ-
ходимых для посещения еще одного храма, однако мною владело сильнейшее
любопытство: меня интересовала уже не столько мадам де Т***, сколько этот
кабинет.
Мы возвратились в замок. Свет на лестницах и в коридорах был погашен,
мы блуждали по темному лабиринту. Даже сама хозяйка замка не помнила всех
ходов и выходов. Наконец мы добрались до двери ее покоев — тех самых, где
таилось столь превозносимое ею убежище.
— Как решите вы мою участь? — спросил я. — Куда же мне теперь идти?
Неужели вы отошлете меня одного в темноту? Подвергнете риску наделать
шума, обнаружить себя, выдать нас обоих, вас погубить?
Этот довод оказался решающим.
— Так вы обещаете мне...
— Все, все, что хотите!
Моим клятвам поверили. Мы тихонько отворили двери и обнаружили двух
спящих служанок: одну молодую, другую постарше. Старшая пользовалась
особым доверием, ее-то мы и разбудили. Ей было что-то сказано на ухо. Вско-
ре я увидел, как она выходит через потайную дверь, искусно скрытую в резь-
бе деревянной панели. Я предложил заменить спящую горничную. Мои услу-
ги были приняты, и все лишние наряды и украшения сняты. Простая лента
удерживала теперь ее волосы, падавшие на плечи свободными локонами, к
ним добавили только розу, которую я сорвал в саду и по рассеянности все еще
держал в руке; открытое платье сменило хитроумный наряд. В этом одеянии
330

Без завтрашнего дня
не было ни шнуровок, ни застежек, и мадам де Т*** казалась в нем еще пре-
краснее. Веки ее слегка отяжелели от усталости, взгляд приобрел новую мяг-
кость и интересную томность. Цвет губ, более яркий, чем обычно, оттенял
белизну зубов и делал улыбку более чувственной; легкие покраснения там и
тут подчеркивали белизну кожи и свидетельствовали о ее нежности. Эти сле-
ды недавнего наслаждения напомнили мне о его сладости. Словом, она пред-
стала передо мной еще более обворожительной, чем рисовалось моему вооб-
ражению в самые нежные наши минуты. Резная панель вновь открылась, и
верная хранительница тайн, выйдя оттуда, удалилась.
Когда мы уже входили, мадам де Т*** остановила меня.
— Помните, — сказала она торжественно, — что никто никогда не должен
заподозрить, будто вы видели эти комнаты или хотя бы догадывались об их
существовании. Смотрите не обмолвитесь по рассеянности, за остальное я
спокойна.
Соблюдение тайны — первейшая из добродетелей; ей мы обязаны многи-
ми упоительными мгновениями.
Все это походило на обряд посвящения. Меня провели, держа за руку, че-
рез небольшой темный коридор. Сердце мое билось, как у юного прозелита,
которого подвергают испытанию перед совершением великого таинства.
— Но ваша графиня... — сказала она, останавливаясь.
Я собирался ответить, двери открылись — слова застыли в горле от вос-
хищения. Я был поражен, изумлен, я не помнил себя и искренне уверовал в
волшебство. Дверь за нами затворилась, и я перестал понимать, как мы сюда
вошли. Я видел вокруг только райскую зеленую рощу, не имевшую ни вхо-
да, ни выхода и словно парившую в воздухе без всякой земной опоры; коро-
че, я находился в просторном зале, где вместо стен были сплошные зерка-
ла, причем столь искусно расписанные, что все изображенные на них
предметы, множась в отражениях, создавали полную иллюзию реальности.
Вокруг не было видно никаких светильников: мягкий голубоватый свет стру-
ился откуда-то изнутри, озаряя росписи ровно настолько, чтобы их можно
было увидеть; курильницы источали дивное благоухание; вензеля и эмбле-
мы скрывали от глаз источники магического света, наполнявшего этот при-
ют наслаждений. С той стороны, откуда мы вошли, были изображены решет-
чатые портики, увитые цветами, с зелеными беседками в каждом проеме; с
другой — статуя Амура, раздающего венки; перед ним был воздвигнут алтарь,
на котором горел огонь, а у подножия алтаря виднелись кубки, венки и гир-
лянды; роспись этой стены довершал храм в легком изящном стиле. Напро-
тив располагался тенистый грот, вход в который охраняло таинственное боже-
ство; паркет, покрытый плюшевым ковром, имитировал газон. На плафоне
ангелочки развешивали гирлянды, а в стене напротив портиков находилась
ниша, где под балдахином, поддерживаемым амурами, были во множестве
разбросаны подушки.
331

Жан-Оноре Фрагонар. Возрасты любви: Неожиданность. 1773
332

Без завтрашнего дня
Владычица этих мест небрежно опустилась на них. Я упал к ее ногам; она
склонилась ко мне, протянула руки, и в тот же миг, благодаря зеркалам, где
эта картина отразилась со всех сторон, наш остров заполнился счастливыми
влюбленными парами.
Желание разгорается под воздействием его образов.
— Неужели, — воскликнул я, — вы оставите мою голову без венца? И в та-
кой близости к престолу мне не будет оказано снисхождения? Возможно ли
здесь произнести слова отказа?
— А как же ваши клятвы? — отвечала она, вставая.
— Когда я приносил их, я был простым смертным, но вы сделали меня
богом: обожать вас — вот моя единственная клятва.
— Идемте, — сказала она, — мрак тайны должен скрыть мою слабость,
идемте...
Тем временем она подошла к гроту. Едва мы вступили в него, как невиди-
мый пружинный механизм, очень умело сделанный, подхватил нас и подбро-
сил вверх. Взлетев вместе, мы плавно опустились на груду мягких подушек.
Темнота и безмолвие царили в этом новом святилище. Вздохи заменили нам
слова. Все более нежные, все более частые, все более горячие, они были пе-
реводчиками наших чувств, их непрерывного нарастания, и наконец послед-
ний, чуть задержавшись, возвестил о том, что мы должны восслать хвалу
Амуру. Она возложила мне на голову венок и, почти не поднимая прекрасных
глаз, влажных от сладострастия, сказала:
— Ну, сможете ли вы когда-нибудь любить графиню так же, как меня?
Я намеревался ответить, как вдруг поспешно вошла ее доверенная служанка.
— Скорее уходите! — сказала она мне. — Уже совсем светло, в замке слышен
шум.
Все исчезло так же быстро, как рассеивается при пробуждении сон; не
успев опомниться, я очутился в коридоре. Я хотел вернуться в отведенные мне
комнаты, но как их отыскать? Любой вопрос навел бы на подозрения, любая
ошибка выдала бы меня с головой. Безопаснее всего было спуститься в парк,
что я и сделал, решив пробыть там до тех пор, пока мое появление не будет
выглядеть как вполне правдоподобное возвращение с утренней прогулки.
Свежий воздух и речная прохлада мало-помалу усмирили мое воображение
и изгнали из него колдовские видения. Вместо волшебной природы я увидел
природу подлинную. Я почувствовал, как правда возвращается в мою душу,
мысли приходят в порядок и следуют друг за другом отлаженным строем;
наконец-то я дышал полной грудью. И тут я первым делом спросил себя, яв-
ляюсь ли я любовником той, с которой только что расстался, и с удивлением
понял, что не знаю этого. Мог ли я еще вчера, в Опере, предположить, что
стану задавать себе подобные вопросы? Я, глубоко убежденный, что она уже
два года страстно любит маркиза де ***, и сам считавший себя до такой сте-
пени влюбленным в графиню, что даже мысль об измене казалась мне невоз-
333

Виван Денон
можной! Как? Только вчера?! Неужели мадам де Т***... может ли это быть...
порвала с маркизом? и решила сделать меня его преемником? или ей просто
вздумалось его наказать? Какое приключение! Какая ночь! Или я все еще
сплю? Я сомневался, не решался верить, верил, находил подтверждения, по-
том снова не знал, что думать. Поглощенный поисками разгадки, я вдруг ус-
лышал совсем рядом шаги: я поднял глаза, протер их, сам себе не поверил...
это был... кто бы вы думали?... Маркиз.
— Не ждал меня в такую рань, а? Ну, как все прошло?
— Так ты знал, что я здесь? — спросил я.
— Конечно! Мне послали сказать об этом вчера, перед вашим отъездом.
Хорошо ли ты сыграл свою роль? Достаточно ли был смешон в глазах мужа?
Когда тебя отсылают домой? Я уже обо всем позаботился — услуга за услугу,
— доставил тебе отличную карету, она ждет тебя. Мадам де Т*** нужен был
кавалер, который развлекал бы ее в дороге, — вот, собственно, и все, что от
тебя требовалось. Ты это сделал. А моя благодарность...
— О, оставь, пожалуйста, я всегда рад послужить даме... К тому же мадам
де Т*** может подтвердить, что мое усердие было поистине выше всякой
благодарности.
Он дал мне ключ ко вчерашней тайне и помог понять все, что произошло.
Я мгновенно вошел в роль. И отвечал по законам жанра.
— К чему было приезжать так рано? — сказал я. — По-моему, было бы безо-
паснее...
— Все продумано! Я оказался здесь случайно: ехал мимо, возвращаясь из
соседних мест. Разве мадам де Т*** тебя не посвятила в наш план? Я недово-
лен ею за такое недоверие после всего, что ты для нас сделал.
— У нее наверняка были на то причины. И, быть может, я бы не сыграл так
натурально, если бы знал все заранее.
— О, дружище, так это было забавно? Расскажи мне все по порядку... Ну,
давай, рассказывай же!
— Ах!.. Погоди. Я ведь не знал, что это спектакль, и, хотя мне отводилась
в нем не последняя роль...
— Роль, прямо скажем, неблагодарная.
— Полно, для хорошего актера плохих ролей не существует.
— Иначе говоря, ты отлично справился?
— Как нельзя лучше.
— А мадам де Т***?
— Она была неподражаема. Во всех отношениях.
— Представляешь себе, что значит приручить такую женщину? Мне это
стоило немалых трудов, зато я так воспитал ее, что теперь, пожалуй, во всем
Париже не найдется особы женского пола, чья верность давала бы меньше
оснований для беспокойства.
— Молодец!
334

Без завтрашнего дня
— Тут уж у меня талант. Все ее непостоянство происходило от легкомыс-
лия, от избытка фантазии. Надо было овладеть ее душой.
— Это самый верный способ.
— Не правда ли? Ты даже вообразить не можешь, как она предана мне. И она
действительно очаровательна, я думаю, ты согласен со мной. Между нами, у нее
есть только один недостаток: дело в том, что природа, одарив ее всем, не
наделила ее тем божественным огнем, который венчает все прочие совершен-
ства. Эта женщина пробуждает все желания, позволяет все испытать, но сама
не чувствует ничего. Мраморная статуя!
— Я вынужден тебе верить, ибо сам не... Но ты так хорошо ее знаешь и так
говоришь о ней, будто ты ее муж. Право, точь-в-точь, и если бы я вчера не
сидел за столом вместе с настоящим...
— Он хорошо принял вас?
— О, он муж до мозга костей.
— Ну и приключение! Но ты что-то мало смеешься. Или ты не чувствуешь
всей комичности своей роли? Согласись, что в театре жизни происходят по-
рой очень странные вещи, там разыгрываются презабавные сцены. Пойдем
в замок, мне не терпится посмеяться вместе с мадам де Т***. Она, наверно,
уже проснулась. Я предупредил, что приеду рано. Приличия ради следовало
бы сначала нанести визит мужу. Давай зайдем к тебе, я хочу попудриться. Так
тебя действительно приняли за любовника?
— О моем успехе будешь судить по приему, который сейчас окажет мне
господин де Т***. Уже девять часов, пойдем сразу к нему.
По понятным причинам я не хотел вести его в свою спальню. Однако по
пути мы случайно на нее наткнулись: дверь оказалась приоткрыта, и мы уви-
дели моего слугу, мирно спящего в креслах; подле него догорала свеча. Услы-
шав наши шаги, он вскочил и спросонок подал мой халат маркизу, выговари-
вая ему за то, что он возвращается в такой час. Я чувствовал себя как на
иголках, но маркиз был так расположен обманываться, что увидел в этом
лишь смешную рассеянность любителя поспать. Я приказал оторопевшему
слуге готовиться к отъезду, и мы отправились в покои хозяина дома. Легко
догадаться, кто из нас оказался желанным гостем: разумеется, не я, и это было
в порядке вещей. Моего друга настоятельно просили остаться погостить в
замке. Хотели вести его к хозяйке, в надежде на то, что она сумеет его угово-
рить. Мне же, как было сказано, не осмеливаются делать подобное предложе-
ние, ибо я выгляжу таким осунувшимся, что невозможно усомниться в пагуб-
ном воздействии местного воздуха на мое здоровье. Маркиз предложил мне
воспользоваться его каретой, я согласился. Все шло как по маслу, и все были
довольны. Я пожелал, однако, повидать перед отъездом мадам де Т***: в этом
удовольствии я не мог себе отказать. Мое стремление разделял и маркиз, недо-
умевавший, отчего она так долго спит, но весьма далекий от верной догадки.
Выйдя от мужа, он сказал мне:
335

Виван Денон
— Разве не восхитительно? Даже знай он свою роль заранее, и то не испол-
нил бы ее лучше! В сущности, он благороднейший человек, и, взвесив все как
следует, я решил, что их примирение всем пойдет на пользу. Это будет пре-
красный дом, и ты должен признать, что нет другой женщины, которая бы
так умела показать его гостям с лучшей стороны.
Никто не был более меня с этим согласен.
— Но, как ни забавна вся эта история, прошу тебя — никому ни слова. Сей-
час это особенно важно. Думаю, мне удастся убедить мадам де Т***, что ее
тайна в надежных руках.
— Не беспокойся, она в этом не сомневается, и порукой тому ее сладкий сон.
— О да, я забыл, что тебе нет равных в искусстве усыплять женщин.
— Не только женщин, но и их мужей, дорогой мой, а иногда и любовников.
Нам объявили наконец, что мадам де Т*** готова нас принять, и мы вошли.
— Сударыня, к вам пожаловали два ваших ближайших друга, — объявил,
входя, этот весельчак.
— Я так боялась, что вы уже уехали, — обратилась ко мне мадам де Т***. —
Спасибо, что вы поняли, как это огорчило бы меня.
Она пристально смотрела на нас, переводя взгляд с одного на другого, но
вскоре ее успокоила беспечность маркиза, продолжавшего подтрунивать надо
мной. Она посмеялась вместе со мной его остротам, но не более чем следо-
вало, чтобы меня утешить и не уронить себя в моих глазах. Она разговарива-
ла с маркизом нежно, со мной же — учтиво и достойно; немного пошутила и
стала серьезной.
— Сударыня, — сказал маркиз, — наш друг завершил свою роль так же пре-
красно, как и начал.
Она ответила без улыбки:
— Я была в этом уверена, как и в успехе любой роли, которая была бы ему
доверена.
Он рассказал ей про наш визит к мужу. Она посмотрела на меня, похвали-
ла и не засмеялась.
— Что до меня, — не унимался маркиз, — то я просто восхищен: мы с вами,
сударыня, приобрели настоящего друга. Повторяю тебе, наша благодар-
ность...
— Довольно, сударь, — перебила его мадам де Т***, — оставим это. Поверь-
те, я прекрасно знаю, сколь многим обязана ему.
Доложили о господине де Т***, и все персонажи пьесы сошлись вместе.
Господин де Т*** насмехался надо мной и старался поскорее выпроводить; мой
друг дурачил его и дразнил меня; я платил ему тем же и восхищался мадам
де Т***, которая, ни на миг не теряя достоинства, сумела провести нас всех.
Некоторое время я наслаждался этой сценой, пока не почувствовал, что
настал момент откланяться. Я вышел, мадам де Т*** последовала за мной под
предлогом какого-то поручения, которое якобы собиралась мне дать.
336

Без завтрашнего дня
— Прощайте, вы подарили мне восхитительные минуты, но я вознаградила
вас за них прекрасной грезой. А сейчас вас призывает ваша любовь; моя подруга
ее достойна. Я похитила у нее несколько ваших порывов, но зато возвращаю
ей вас более нежным, более тонким, более чувствительным. Еще раз прощай-
те! Вы очаровательны. Смотрите же не поссорьте меня с графиней.
Она пожала мне руку, и мы расстались.
Я сел в ожидавшую меня карету. Я старался отыскать мораль этого приклю-
чения, но... так и не нашел.
Три цветочные вазы. Венсенская мануфактура. 1752

^ummmimmi m n mmmm
^
Фронтиспис первого лондонского
издания «Моего обращения» Мирабо
!793 г-
ШтШ
ш
Иллюстрация к первому лондонскому
изданию «Моего обращения» Мирабо 1793 г-

Оноре Габриель Рикети,
граф де Мирабо
Мое обращение
[Благородный либертен]
Перевод Е. Дмитриевой

Иллюстрация к первому лондонскому изданию «Моего обращения» Мирабо 1793 г-
с подписью «Завеса скрывает нравы»

ПИСЬМО К САТАНЕ
"Ж Ж"ногоуважаемый господин Сатана,
вы есть тот, кто просветил мое отрочество, именно вам я обязан знанием
несметного количества разных приемов плутовства, сослуживших мне служ-
бу на заре моей туманной юности. Вам не менее моего известно, следовал ли
я вашим урокам и потел ли я денно и нощно, дабы расширить ваше царство
и добыть для вас новых подданных.
Но, господин Сатана, многое изменилось в этой стране; вы стареете; вы
редко показываетесь на люди; даже монахам не удается более заставить вас
выйти из дома. Ваши дьяволята, бедолаги! имеют не больше познаний, чем
наши уличные коты; они поставляют вам лишь малодостоверные рассказы,
потому что наши женщины умело ловят их и одурачивают.
И потому я пользуюсь случаем, чтобы расквитаться с вами, посвящая вам
свою книгу. Вы найдете в ней придворные сплетни, а также рассказы, кото-
рые девушки, финансисты и богомолы читают одной рукой. Вы узнаете о
некоторых выходках злобы, которая, каким бы ловким дьяволом вы ни были,
вам тоже бы утерла нос. Только пусть ваша целомудренная супруга не кажет
сюда свой; иначе рога единорога незамедлительно украсят ваш серафический
лоб. В особенности остерегайтесь широких рукавов, обладателей внушитель-
ных приапов, и не позволяйте вашей жене входить без пояса целомудрия в их
братство. Пока же пусть ревность не отравляет ваш покой: потому что, видите
ли, господин Сатана, если жена того захочет, вы все равно станете рогоносцем,
а попытаетесь засунуть ее в карман, то усвистит оттуда через бутоньерку.
Пусть же картины, которые я имею честь представить вашему взору, вне-
сут хоть толику жизни в ваш несколько старомодный разврат!
Примите эти пожелания как свидетельство глубочайшего уважения, с коим я,
господин Сатана, пребываю
Вашего дьявольского Превосходительства
очень смиренным, очень послушным и очень преданным слугой
CON-DESIROS'om.
341

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
мое обращение
До сих пор, друг мой, я был бездельником и повесой; бегал за красотками;
выказывал им свой дурной нрав: а ныне добродетель вновь возвращается в
мое сердце; отныне я хочу перепихиваться лишь за деньги; я буду изображать
из себя заклятого жеребца, мечту женщин, уже потихоньку собирающихся в
обратный путь, я же научу их играть своей задницей столько раз в месяц,
сколько это необходимо.
Мне кажется, что я вижу уже перед собой индюшку, которой осталось не
более шести месяцев, чтобы перевалить за сороковник и которая предлага-
ет мне мягкую густоту своих просторных потрохов. Она еще свежа, эта тол-
стая коротконожка; ее краснеющие грудки, сотворенные из слишком обиль-
ной субстанции, в полном согласии с маленькими глазками выражают желание,
которое можно принять за что угодно, но только не за стыдливость; она лапа-
ет меня за руку: потому что она, как и ее муж, финансистка и лапает все и
всегда; а я краснею: ах! посмотрите, однако, как мне это к лицу, глаза мои
загораются, я начинаю задыхаться от собственной девственности; потому что
вы все же заметите, что я все еще девственник и мне очень бы хотелось в этой
области хоть немного просветиться. Мне предлагают все, о чем я только могу
мечтать: чем не дебош, когда ты ко мне пристаешь... Тьфу, однако, мой кра-
савчик все еще никак не подымается... Мне грустно, несчастья меня пресле-
дуют, жадные кредиторы... А в это время рука моя блуждает, индюшка ожив-
ляется: сразу становится так легко! Темп выдерживается блистательно! Голос
мой выражает адажио, лучник же мой есть орган presto, неослабного, крепчай-
шего. Ах, мой друг, посмотрите на задницу моей индюшки, как она подскаки-
вает... В груди у нее посвистывает, глотка ее сжимается, ее п... раскрывается,
она — само неистовство и увлекает меня за собой... Та-та-та, потише... Скорбь
охватывает меня снова... Мне делают предложения: увы! Как можно решить-
ся принимать от женщины, которой хочешь признаться в самом искреннем
чувстве! Мы удваиваем усилия; я готов заплакать: но тут появляется золото...
Золото!.. Черт побери! дружок мой натягивается, и я ее отделываю.
Моя целомудренная индюшка однако сим не ограничивается; и потому
после победы, одержанной мною без особых усилий, я оказываюсь представ-
ленным госпоже Онеста (представительнице рода, в наши дни почти вымер-
шего). Все в ней дышит скромностью и благородством, все проповедует воз-
держание, вплоть до лица, абрис которого, хотя и не лишенный пикантности,
не имеет в себе, однако, ничего такого, что могло бы вызвать нежность. Но
ее глаза, их выражение, фигура, которую можно было бы назвать слишком
худосочной, если бы все ее движения не были столь гармоничными! Ничего
342

Мое обращение [Благородный либертен]
не скажу о ее груди, хотя газовый платочек, несколько сбившийся на сторо-
ну, позволил мне кое-что увидеть, хотя и на расстоянии; руки у нее слишком
длинные, но подвижные: бедро ее могло бы быть более правильной формы,
но, каким бы оно ни было, венчается оно самой прелестной ножкой. Мы иног-
да устраиваем сцены, у нас бывают нервы, мигрени, муж, который появляется
только за обеденным столом, молчаливые слуги, ум у нас причудливый, кап-
ризный, но живой и ни на кого, кроме как на самого себя, не похожий. Черт
побери! и вы меня будете уверять, что эта вам не заплатит... Ну конечно же
да! потому что она тщеславна, потому что она корчит из себя саму щедрость,
и потому что ей хочется быть во всем первой.
Вы, конечно же, можете себе легко представить, что мы выказали друг
другу почтение, продемонстрировали свой ум, обменялись остротами, калам-
бурами; мадам права, лучше ее дома трудно и сыскать... Может, мне пойти в
таулетную комнату? А почему бы и нет?.. Я поставлю себе мушку, придам это-
му локону игривость, на которую он только способен... И тут появляется
шляпа... Бог мой! она создана самими грациями; бог вкуса собственноручно
украсил ее цветами, зефиры поигрывают увенчивающими ее перьями. Как же
этот газ цвета королевской сливы сочетается с английской зеленью... Но кто при-
слал эту шляпу?.. Вы чувствуете, что виновник — я, и как же виновнику не
покраснеть? Меня обнаружили, смутили, стали на меня дуться... Виктория, чья
должность горничной, несколько горячих поцелуев и один луидор дружно
расположили в мою пользу, защищает эту пользу в мое отсутствие. «Ах, мадам,
если бы вы только знали, что они говорят мне о вас! Как любезен этот госпо-
дин! Он гораздо лучше вашего кавалера, и я уверена, что и стоить он вам бу-
дет ну разве самую малость... Он не игрок, я это знаю от его лакея, у него
совершенно девственное сердце». — «Но ты думаешь, что моя любезность
будет простираться на...» — «О боже, мадам, как же искусно сделана эта шля-
па! В ней вам больше двадцати лет просто не дашь». — «Замолчи, дурочка; ты
же знаешь, что недавно мне минуло тридцать?..» (ей-богу, минуло, и даже уже
десять лет тому назад, как это всем хорошо известно)... Я прихожу в после-
обеденное время; они одни: а почему бы и нет? Я приношу свои извинения,
на которые обижаются; они смягчаются, я распаляюсь; мы... (Стоп... подо-
ждите же... У этой женщины такая скорость, что я рискую потерять даже те
деньги, что потратил на шляпу.) Вы догадываетесь, что лакею моему хвата-
ет ума сказать, что меня ожидает министр (ни более ни менее, черт побери).
Я бросаю убийственный взгляд; целую руку, что дрожит в моей руке. Затем
я подымаюсь и ухожу.
Между тем я знакомлюсь с одной из тех женщин, которые, будучи пресы-
щенными абсолютно во всем, ищут удовольствия любой ценой. Она идет мне
навстречу, поскольку ее честь, ее репутация, приличия... Все это столь же
далеко, как и ее молодость... Мы быстро договариваемся, она мне платит; я
дрочу ее, потому что, черт побери, вовсе не хочу кончить сам... Моя инфан-
343

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
та об этом догадывается; начинаются мелкие неприятности. Ах! сладостное
золото! Я ощущаю твое величавое присутствие!.. Наконец, что-то у нас наме-
чается; и вот уже пятнадцать смертельных дней, как мы изнываем. Я скром-
но даю понять, что в другом месте меня удерживает чувство благодарности,
что обязанности иного рода... И только? Мне платят вдвое; отныне мы кви-
ты с моей мессалиной: я лечу в объятия тех рук, что одарили меня сполна
новыми милостями, и ощущаю... нет, не удовольствие... но чувство удовлет-
ворения от сознания того, что меня нельзя назвать неблагодарным.
Увы! Что вы хотите? Откормленная курица больше не несет яиц; поток
вознаграждений замедляется, и я засыпаю. — Как, ты спишь? — Да, ведь сей-
час ночь, которая на самом деле есть утро... Это чудное утро, что оживляет
надежду, освещая игры любви. Они жалуются, я сержусь; они говорят о при-
личиях, о неблагодарности, я же доказываю, что они ошибаются и потому
ухожу сам.
Плутос1! Великое божество! вдохнови же меня!.. Передо мной является бог;
но его более не украшают счастливые его атрибуты; это бог мира, хлопотли-
вый Меркурий2; он утешает меня, обнадеживает и посылает к господину Дусе.
Вы его, конечно же, не знаете: тогда послушайте.
Фигура, которую сутана и длинный плащ делают почти незаметной; лицо,
соединяющее в себе признаки зрелого возраста, излишний вес и свежесть;
глаза рыси, взбитый парик, форма которого свидетельствует о переизбытке
ума; открытое, но благопристойное лицо, излучающее блаженство; улыбнуть-
ся он позволяет себе всего лишь раз; но эта улыбка обнажает ряд белых зу-
бов... Таков этот модный пастырь; вокруг в изобилии толпятся благочестивые
прихожанки; советы его не иссякают.
Однако среди тех женщин, что похоронили себя в полнейшем квиетизме,
который тем быстрее заставляет работать их шарнирчики, есть и привилеги-
рованные. У святого отца за лицемерной внешностью прячется душа горячая
и отличнейшие качества, которые он хорошо скрывает... Вы можете догадать-
ся, что именно эти женщины и являются нашей целью. Я втираюсь потому в
доверие доброго господина, открываю ему, что я почти такой же лицемер, как
и он; он подвергает меня испытанию; и как только все предосторожности
оказываются принятыми, он знакомит меня с мадам***.
Вот где благоухает святость, где роскошь солидна, прочна и лишена вся-
кого внешнего блеска, где все удобно и изысканно без нарочитости... Но как!
молодой человек в гостях у женщины, обладающей наивысшей добродете-
лью!.. Так это ведь для того, чтобы не потерять мою, ибо вы заметите, что я
должен ею обладать, во всяком случае в не меньшей мере, чем наглостью. Мои
визиты становятся все чаще, постепенно в общении появляется фамильяр-
ность; вот образец одной из бесед, которую мы в один прекрасный день обя-
зательно поведем, я в этом уверен.
Выходя из церкви после проповеди (а я ведь на нее пойду, но не с ней, а
344

Мое обращение [Благородный либертен]
найдя себе местечко где-нибудь сзади, и буду стоять с опущенными глазами,
воздевая время от времени взоры к небесам, впрочем, адресованные не Ему),
итак, выходя из церкви после проповеди, после которой она повезет меня к
себе, я начну с того, что подвергну суровой критике всех женщин, что собра-
лись в церкви вокруг нас. Заметьте, что вопросы здесь исходят от моей свя-
тоши. «Как вы нашли мадам такую-то?» — «Ах, боже мой, на ней слишком
много румян». — «И тем не менее она хорошенькая». — «Она была бы вам под
стать, если бы она эту стать не изуродовала; но румяна... И все же я ей их
прощаю, ведь она не обладает ни вашим цветом лица, ни вашими естествен-
ными красками (вы полагаете, что после этих слов красок не прибавится?).
Графиня же, например, не была одета должным образом». — «Смех, да и толь-
ко». — «Она обнажила грудь!» — «И какую грудь! Я знаю только одну женщи-
ну, которая имела бы право представить на всеобщее обозрение подобную
наготу. По крайней мере, было бы чем полюбоваться...» (Обратите здесь вни-
мание на взгляд, брошенный на шейный платок, складки которого оставля-
ли зазор, в который мог проникнуть мой любопытный взор... Однако последо-
вавший за тем взгляд меня наказал, и я тут же стал застенчивым и смущенным).
«Что вы думаете о проповеди?» — «Должен признаться, я отвлекся, был не-
внимателен». — «И тем не менее основная ее мысль была превосходной». —
«Согласен, но она была прочитана так холодно; из красивых уст она бы про-
звучала гораздо более убедительно. Например, когда я слушаю ваши увещева-
ния, то они производят на меня гораздо более сильное впечатление. Я ожив-
ляюсь, чувствую себя более сильным, более смелым... Увы! вы заставляете
меня полюбить добродетель, потому что я полюб...» (Ах, мой милый друг, пред-
ставьте меня дрожащим, смущенным; бледность покрыла мое лицо... Я прошу
прощения... Но чем более мне прощается, тем более я сам увеличиваю свою
вину, чтобы не быть виноватым всего лишь наполовину.) Святоша моя обре-
тает хладнокровие быстрее, и все же она все еще остается взволнованной; она
предлагает мне почитать; и это — трактат о любви к Богу. Голос мой стано-
вится трогательно нежным. Я помещаюсь напротив, мой огненный взгляд
пробегает по ней, следя за малейшим ее движением: я перефразирую текст,
досочиняю его; это уже больше не проповедь, но пассаж из Руссо, который я
сбываю ей с рук вместо проповеди... Я пользуюсь моментом, часовенка наша
превращается в будуар, и я совершенно счастлив.
— Но деньги, деньги. — Черт побери, да повремените же, дайте нам кон-
чить... Какое наслаждение испытываешь с набожной женщиной! Какие оча-
ровательные пустячки! Как вас все это переворачивает! Какая мягкость! Ка-
кие вздохи!.. Ах, моя славная Дева Мария!.. О! мой нежный Иисус!.. Друг,
можешь ли ты все это почувствовать так, как почувствовал это я?..
— Но где же деньги? — Э-э, вы думаете, что я так глуп, что буду торговаться?..
Ни-ни, не дурак же я.
И вот я снова встречаюсь со своим ханжой, рассказываю ему все; он уме-
345

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
ет хранить молчание, он слишком бы многое потерял, если б не умел, он-то
мне, конечно, и послужит; свои комиссионные он за это, разумеется, тоже
получит.
В течение трех дней моя богомолка, предаваясь воздержанию, имела в
своем распоряжении один лишь годемиш. Приходит святой отец: «Увы! Этот
молодой человек! Он снова впал в пучину греха! Развратные женщины вле-
кут его за собой». (Какой удар ножом в сердце!) — «О, отец мой, как жаль! в
сущности, у него доброе сердце!» — «Мадам, это не его вина, по-своему он даже
добродетелен, потому что честен. "Сударь, — сказал он мне, — у меня несколь-
ко долгов, за которые я поручился своим честным именем, совесть меня му-
чает; возможно, что я сам себя погублю, став жертвой чести... Увы, что тер-
зает мне душу, так это расставание с мадам ***. (В этом месте она опускает
глаза.) Эта женщина восхитительна; она завладела моим сердцем... Но все
равно, мне надо ее избегать... Несчастная моя звезда! Печальнейшая моя
участь!" Вот, мадам, что сказал он мне со слезами на глазах». Мне сочувству-
ют; затем переходят к другим предметам; возвращаются к моей теме снова...
«Но какова сумма этого долга?» — «Три сотни луидоров...» Так вы думаете, что
женщина, которой ведомы мои ласки и мой крестец, которая уверена в сохра-
нении тайны, которая не считает меня тупицей и которая превыше всего
ценит разнообразие, не пришлет мне их на следующий же день?
Я представляю, какой вид моралиста напустите вы на себя. «Но это отвра-
тительно; чистая любовь всегда великодушна, вы просто жулик...» Черт побе-
ри, вы бредите; вы ничего не понимаете в законах ремесла; ей тридцать шесть
лет, мне — двадцать четыре; она все еще хороша, но я гораздо лучше: на ее
стороне темперамент и деньги, на моей — сила и тайна... Не компенсирует ли
одно другое?
К тому же вы хотите, чтобы мы остались в расчете? Я сделаю для нее доб-
рое дело и предам все огласке. Она оставит свое благочестие; я верну ее тем
самым обществу и самой себе; в конечном счете ее положение изменится... Нет,
я ошибся, единственное, что изменится, — так это ее прическа и одеяние.
И вот моя богомолка вышла в свет, и этим она обязана мне. — Но лучше
было бы оставить ее в безвестности, вы ее потеряете, у вас ее похитят. — Но
у меня, возможно, уже другие планы; деньги ее потрачены, бриллианты про-
даны, прихоть моя прошла... Вы увидите, однако, чтобы заставить меня
страстно ее желать, она вобьет себе в голову быть мне верной; и тогда мне
придется самому взять на себя труд совершать прегрешения перед ней. — Вам
это скоро надоест. — Нет, потому что мой вердикт будет таков: «Мадам, я не
буду вновь говорить вам о ваших благодеяниях, они мне дороги, и мое серд-
це счастливо иметь по отношению к вам обязательства, которые никакая иная
женщина не заставила бы меня взять на себя; но пожалейте меня; моя призна-
тельность может мне стоить жизни; заботясь о вашей славе, я разрушаю соб-
ственное счастье. Ради вас я прекратил связи, которые бы вас скомпромети-
346

Мое обращение [Благородный либертен]
ровали: увы! Я слишком хорошо знаю, что, идя на этот роковой разрыв, я сам
подписываю себе приговор». Силы небесные! как же вас проняло! Ужимки,
к которым я прибегаю, чтобы изобразить чувствительность, и вправду застав-
ляют меня смягчиться; моя Дульцинея проливает попеременно то горестные
слезы, то слезы наслаждения; вехами на пути моего бегства становятся оста-
новки на каждом канапе в ее покоях, и я окончательно делаю ноги в момент
ее последнего экстаза.
— Ей-ей, какие премудрости. — Бедный мой дурачок! Ты разве не понима-
ешь, что эта женщина создаст мне репутацию на века; отныне я не буду испы-
тывать необходимости выставлять себя напоказ, заботу об этом я оставлю ей,
и вот я уже феникс среди наших дубравз. К тому же я не окончательно поте-
рял голову; у нее есть близкая подруга, президентша де ***, и я давно уже
навожу свои окуляры на эту богатую вдову; она, разумеется, станет поверен-
ной моей покинутой красавицы, и вы все еще считаете меня новичком в по-
добного рода делах, неспособным убедить последнюю, что это было бы еще
одной возможностью продолжать нам видеться; а другую в том, что я оконча-
тельно расстался с мадам такой-то исключительно при причине ее прекрас-
ных глаз?
Все складывается успешно, так, как я того и хотел... но мне надобно еще
их поссорить... ну же, господин раздор, лети ко мне на крыльях ветра... Они
уже пикируются, становятся холоднее друг к другу, две неразлучницы переста-
ют видеться; президентша требует от меня разделить ее гнев; я чинюсь, ста-
новлюсь, в свою очередь, тоже требовательным. Чего не сделает желание
отомстить! Мне отдаются, чтобы насолить своей ближайшей подружке. Пре-
зидентше тридцать пять лет, но на вид ей не дашь и двадцати восьми; она
хорошо сохранилась, но этим не кичится. Она легко могла бы стать верто-
прашкой, если бы ее не утомляло светское краснобайство. В остальном она
остроумна с женщинами, мила с мужчинами, сдержанна в обществе, облада-
ет всеми манерами женщины из благородного общества и импозантной вне-
шностью.
Что касается интимных отношений, то я никогда не знал более страстно-
го и вместе с тем более выдержанного и более разнообразного темперамен-
та. Ее ласки всегда обольстительны, потому что искренни, и двадцать раз я
уже чуть было в нее не влюбился. В остальном и она тоже не без изъяна: ис-
пытывает глубочайший респект к своей особе, решения ее суть предсказания
оракула, наставления суть законы, никогда я не встречал еще существа столь
властного. Правда и то, что все это она делает очень ловко, и часто вы счи-
таете, что поступаете по собственной воле, в то время как на самом деле ис-
полняете всего лишь ее желания.
Общество, в котором она вращается и которое уже догадалось о наших
отношениях, начало меня чествовать: я стал героем дня; она мне доверяет; без
моего совета теперь ничего не решается. Так проходят шесть смертельно
347

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
скучных недель. Я забыл сказать, что она хотела быть также поверенной и в
моих делах. Однажды я прихожу к ней... Вид у меня озабоченный. «Но что с
тобой, мой друг? Ты мрачен». — «Еще бы, — говорю я (пытаясь улыбнуться), —
мне ли сообщить вам хорошее настроение?» Они настаивают, я же упорствую
в своем молчании; народ, который уже в немалом количестве собрался на
ужин, не может вывести меня из рассеянности; мне предлагается прогулка, я
отказываюсь и потихоньку покидаю ее дом в полночь.
Это самое простое, скажете вы; кто бы в этой ситуации поступил иначе?..
Но погодите, я расскажу вам кое-что поинтереснее: только слушайте.
Не решился ли мой лакей, преразвязнейший плут и вылитый Криспин4,
дабы избежать скуки, поиметь горничную точно так же, как я имею ее госпо-
жу? Но только сегодня он почти столь же печален, сколь и я; чаровница его
наседает на него почти так же, как и моя на меня; и поскольку от природы он
доверчив, то признается, что в прошлую ночь его хозяин ужинал у герцоги-
ни такой-то, где его заставили, против его воли, резаться в фараона5. Игра
была дьявольской, он страшно проигрался и, будучи человеком небогатым,
чувствует теперь себя страшно стесненным; но что мучает его более всего, так
это то, что он был вынужден в качестве залога оставить бриллиант, который
подарила ему президентша. Увы! даже и этого кольца вместе со всеми други-
ми моими украшениями не хватило, чтобы освободиться от данного им сло-
ва, и теперь он остался без единого су.
Затем слуга переходит на собственную персону, потому что пострел — почти
такой же плут, как и я; его тоже посадили играть, и теперь часы его вместе с
моими вещами находятся у госпожи Булыни*. Бедная Аделаида, которая без ума
от этого висельника, достает из своего шкафа сорок экю, составляющие ее
маленькое состояние, плод большей частью моих подаяний. Мерзавец их при-
карманивает; в то время как параллельно разыгрывается другой маневр.
Я заметил перешептывания президентши со своей горничной, которая то
уходила, то приходила; все это потому, что мадам было рассказано все; мадам
заставила моего мошенника все еще раз ей повторить и тут же вручила ему
пятьсот луидоров. — Двенадцать тысяч франков? — Золотом, говорю я вам,
чтобы освободить из-под залога кольцо и покрыть недостачу. Выйдя из дома,
я нахожу обманщика в карете, и мы торжественно отвозим клад домой. — Как!
значит, все это было неправдой? — Да на каком свете ты живешь, черт тебя
подери! Не могу в это поверить: ты совершенно ничему не учишься. Напря-
ги же хоть сейчас свои мыслительные способности.
На следующий день в семь часов утра в небрежном утреннем костюме я
лечу к президентше; глаза ее светятся нежной радостью; ее бриллиантовый
перстень снова у меня на пальце... я пытаюсь заставить ее признаться (заметь-
те, что под страхом смертной казни я буду отрицать, что лакей мне что-либо
рассказал), она рассказывает мне вымышленную историю со всем мастер-
* В оригинале: Mme la Ressource, арготическое обозначение процентщицы. (Примеч. пер. — Е.Д.)
348

Мое обращение [Благородный либертен]
ством и благородством великодушия; однако живость моих ласк заставляет ее
понять, что их воспламеняет благодарность и что мне все известно. Придя
немного в себя от восторга, я говорю ей о благодеяниях; меня призывают
молчать, говоря, что если бы радость ее происходила от оказанной услуги, то
привлекательность последней сильно бы поубавилась.
— О ты, чудовище, неужели такая любовь и благородство тебя не трога-
ют? — Еще бы, черт побери, и, чтобы доказать ей всю свою благодарность
(но немножко также и чтобы избавиться от нее), я подыскиваю среди своих
знакомых ей мужа, который делает ее самой счастливой женщиной Парижа.
Из любовников мы делаемся друзьями, и я лечу навстречу, нет, не новым лав-
рам, но новым кошелькам.
Устав от любви идеальной, от методических утех богомолки и президент-
ши, я томился в печали, пока мой добрый ангел не привел меня к мадам Сен-
Жюст (сводне с улицы Тикетон, известной организаторше оргий); я объявил
ей, что снова свободен, и в первую очередь дал ей знать, что ветер снова гу-
ляет в моем кошельке; она показала мне список, посмотрим же его.
1. Госпожа баронесса де Конбай. «Черт, хорошенькое же имечко*. И что
себой представляет эта женщина?» — «Это провинциалочка, приехавшая в Па-
риж, чтобы потратить здесь свои пятьдесят или шестьдесят тысяч франков,
которые она копила в течение десяти лет». — «И много ли от них осталось?» —
«Нет, не много». — «Тогда пойдем дальше; зачем этой твари вздумалось при-
своить себе имя придворной знати?»
2. Госпожа Кюльсупль**. «И сколько она платит?» — «Двадцать луидоров за
сеанс». — «Она дает аванс?» — «Никогда. И потом, она вам не подходит, у нее
везде слишком широко».
3- Госпожа де Фортандьябль***. «Вот, это то, что вам нужно. Она американ-
ка, богата, как Крез, и, если вы будете ее удовлетворять, нет ничего, чего бы
она не сделала для вас». — «Хорошо. Ты меня ей представишь». — «Завтра, если
хотите». — «Здесь?» — «В собственном ее особняке». В имени этом есть нечто
инфернальное, что меня взбудораживает. В тот момент, когда я отдаю список,
мадам Сен-Жюст таинственным тоном адресует мне следующее увещевание:
«Друг мой, вы немало видели в жизни молодых, и что вы от них получили?
Гонорею, и не более. Почему же тогда не послушать советов зрелого возрас-
та. У меня на примете есть одно настоящее сокровище, старуха». — «Чтоб
дьявол тебя отпотрошил!» — «Ой, вашему пожеланию да исполниться бы!
дьявол — это все же получше, чем ничего; только речь идет о другом, я гово-
рю вам о сокровище: доверьтесь мне, и мы ее хорошенечко ощиплем». — «Хо-
рошо, я согласен. Полагаюсь на твою осторожность».
В ожидании встречи со старухой я отправляюсь на следующий день в 7 ча-
* В оригинале: СопЬШе. На русский язык можно было бы перевести как Зевозад. (Примеч. пер. — ЕД.)
" В оригинале: Culsouple (податливый зад). (Примеч. пер. — Е.Д.)
*** В оригинале: Fortendiable (чертовски сильная, ярая). (Примеч. пер. — Е.Д.)
349

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
сов вечера к американке. Я нахожу в ее доме великолепие, тяжеловесную рос-
кошь, много золота, используемого очень безвкусно, тюки кофе, образцы саха-
ра, расписок; и, наконец, уксусный запах, который я, черт побери, уж не раз
ощущал при множестве оказий.
Что меня обеспокоило, так это мужской голос, доносившийся из соседне-
го кабинета; мощные его рулады заставили меня задуматься: наконец, дверь
открывается, и кто бы это мог быть? Моя богиня... Но, черт побери, какая
женщина!
Представьте себе колосса в пять футов шесть дюймов высотой; черные
вьющиеся волосы окаймляют низкий лоб; широкие брови придают большую
жестокость жгучим глазам; у нее большой рот; некоторое подобие усов топор-
щится под испачканным шпанским табаком носом; руки ее и ноги также име-
ют форму мужеподобную, и именно ее голос я принял за голос ее мужа.
«Черт бы побрал твою матушку, — говорит она госпоже Сен-Жюст, — и
где это ты выловила это прелестное дитя? Он совсем еще молод; и какой же
он маленький! Но это не важно, маленький мужчинка, хорошенькая дубин-
ка». В качестве знакомства она целует меня взасос, да так, что я начинаю зады-
хаться. «Страсти Господни. Да он так робок». — «О! это совсем свежий маль-
чик». — «Ничего, мы из него сделаем... Но ты что же, немой?» — «Мадам, —
говорю я ей, — это от избытка уважения!» (На самом деле я был просто оглу-
шен.) — «Э... да пошло оно подальше, твое уважение. Прощай, любезная Сен-
Жюст. Ладно, ладно, оставлю у себя этого е...алу, мы поужинаем вместе и вме-
сте ляжем затем в постель».
Мы остаемся одни, моя красавица плюхается на софу; я же, не утруждая
себя пустяками, тут же прыгаю сверху; одно мгновение — и вот уже она лише-
на всего имущества, что было на ней. Я обнаруживаю грудь, краснота кото-
рой имеет порой коричневый оттенок, но твердую, как мрамор; куполообраз-
ный лобок и самый красивый парик, который только можно себе вообразить...
Во все время моего вторжения в ее пределы красавица моя вздыхала так, как
обычно мычат, походя при этом более на бешеную кобылицу; ее задница по-
давала воинственный сигнал, а ее п...а подавала сигнал о сдаче обороны... Но
черт побери, тут священная ярость меня одолевает, я хватаю ее твердой ру-
кой, да так, чтобы на мгновение все ее движения прекратились, и затем стре-
мительно ввергаюсь в нее... Но, о чудо... У моей распутной твари узкая щель...
Два мощных движения крестцом, и я погружаюсь до яиц... Я кусаю ее... Она
меня разрывает... Кровь течет... Попеременно мы оказываемся то сверху, то
снизу, софа скрипит, трещит, надламывается... Бестия оказывается низвер-
женной; но я остаюсь в седле и прессую ее с удвоенной силой... «Давай же,
мой друг... давай... а, черт... Ай!.. ай!.. Сильнее!.. Ах!., холера тебя побери!..
Да как же у тебя хорошо получается... Ай!.. ай!.. ай!.. Святые угодники, не
оставляйте меня, не оставляйте меня... Хо, хо, хо... еще... еще... Вот, уже по-
шло... В меня, в меня... глубже, глубже». Чертова кукла! ее е...ая задница, тре-
350

Мое обращение [Благородный либертен]
щащая, словно град, заставляет меня ретироваться... Но я снова рвусь за сво-
ей добычей... Мой х... горит... Я хватаю ее за волосы (но только не те, что ра-
стут на голове)... и вхожу победителем... «Ах, — говорит она, — я умираю...» —
«Проклятая балластина! (Я скрежещу зубами.) Если ты не дашь мне кончить,
я задушу тебя...» Наконец, глаза ее изнурены, пыхтя, она просит пощады...
Нет, к черту... никакого помилования... Я пикирую с двух сторон... животом
вниз... Мои яйца неистовствуют и горят; она лишается чувств... Мне на это
наплевать, и я не оставляю ее, пока мы не кончаем оба, извергая из себя кровь
и сперму вперемешку...
Настало время, как мне кажется, снова натянуть штаны. Немного придя в
себя, моя гусарша поздравляет меня, тем самым поздравляя и самою себя; она
отправляется подмыться, я же, как могу, пытаюсь починить софу. «Что ты там
делаешь? — говорит она, вернувшись. — Мои люди к этому привыкли, и у меня
есть слуга-обойщик, который каждое утро производит досмотр». Вы можете
догадаться, что о чувствах между нами речь не шла. И может ли когда-либо
подобный вздор замутить ей голову? Мы осматриваем ее дом, ее волшебный
ларец, сделанный из брусков золота; сокровища с трех концов света собраны
в нем... Наконец мы заходим в кабинет; она открывает сундук. «Держи, — го-
ворит она, — возьми этот кошель» (Я чинюсь, как могу.) «Давай же, черт, когда
умеют натягивать тетиву так хорошо, как это делаешь ты, то имеют право
быть также и вознагражденными этими безделушками...» Я кладу кошель в
карман, заметив мимоходом, что в нем векселей на добрых пятьсот луидо-
ров... Вот это-то и называется нежными чувствами.
Мы ужинаем; ей-богу, мне это было надобно. Она сама мне прислуживает:
сморчки, трюфеля в желе из ветчины, грибы по-марсельски; наиболее горя-
чительные пастилки на десерт; не будем забывать и о ликерах мадам Анфу...
От стола мы снова устремляемся к кровати, и в жизни никто, я думаю, не
видал подобной сцены, которая за тем последовала.
Свидание было назначено через день, и вот я прихожу. «Госпожа больна.
Увы! Все очень просто, ей было чересчур жарко; как я ее ни отговаривал, она
хотела, чтобы я открыл окно в январе месяце». Воспаление легких уносит ее
в три дня... О горе!.. Я прочту ей Deprofundi^ у Сен-Жюст.
Вытерев слезы последней и выслушав ее сетования (потому что она мне
публично заявила, что моя принцесса была одной из лучших ее клиенток),
я уверяю ее, что, будучи весьма опечален этими событиями, я сделал для
себя некоторые умозаключения, и поскольку я всегда почитал старость, то
попросил ее посредничества в одном деле: помочь мне посвятить себя от-
ныне службе одной богатой вдове, о которой она мне уже говорила. Мы
назначаем день, и не проходит еще и недели, как я имею честь быть пред-
ставленной мадам In aeternurn. Меня предупредили, что она весьма богата,
* На веки вечные {лат.).
351

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
так что величина ее особняка, красота лакейских ливрей и роскошь мебли-
ровки не произвели на меня слишком сильного впечатления, мысли мои,
напротив, загодя были заняты тонкой субстанцией той, которой все это
принадлежало... Эх! черт побери, не думает ли фея в данный момент также
и о моей субстанции?
Свидание наедине было устроено, меня ожидали, я постарался подчерк-
нуть свои прелести; поскольку моя старушка хотела подправить также и свои,
я застал ее еще в туалетной комнате; в убежище это никто не допускался, и
потому меня оставили ожидать в будуаре бело-лилового цвета: искусно распо-
ложенные зеркальные панно отражали в нем тысячью способами все находив-
шиеся в комнате предметы, а поддерживаемые амурами зажженные факелы
освещали это очаровательное место. Широкая и низкая софа благодаря раз-
бросанным на ней подушкам цвета английской зелени призвана была симво-
лизировать надежду; взгляд терялся в бесконечности, создаваемой взаимоот-
ражающимися зеркалами, и останавливался лишь на эротических картинах,
причудливое расположение которых делало их лишь увлекательнее; нежные
ароматы медленно распространяли сладострастие; уже мое воображение на-
чало распаляться, сердце трепетать, уже оно испытывает желание; огонь,
зажигающийся в венах, делает чувства более активными... и тут открывается
дверь и перед моими глазами предстает молодая особа; скромный утренний
наряд, наивная простота, прелести, которые вот-вот расцветут, стоит лишь
к ним прикоснуться любви; очаровательные детали.... Такова красивая пле-
мянница нашей богатой вдовушки, прекрасная Жюли; она от лица тетушки,
которую задерживает одно срочное дело, приносит извинения и просит поз-
волить составить мне компанию. Я отвечаю на это приветствие принятыми
формулами вежливости, и мы усаживаемся в кресла, находящиеся в углу спаль-
ни; Жюли отодвинулась как можно дальше от софы (увы! куда опаснее ее бли-
зость была для меня!); глаза мои блуждали по ее фигуре, я чувствовал всю
робость зарождающейся любви, разум мой отчаянно боролся с сердцем; мои
огненные взгляды воспламеняли Жюли; разговор наш как будто не клеился;
но наши души уже начинали понимать друг друга.
«Мадемуазель, конечно же, составляет все счастье своей тетушки, будучи
ее компаньонкой?» — «Сударь, тетушка испытывает ко мне дружбу». — «Тол-
пы людей, которые постоянно у нее бывают, имеют вне всякого сомнения все
шансы вам понравиться, и ваши удовольствия... (Жюли вздыхает)... Тысячи
поклонников...» (На этот раз кровь приливает к моим щекам.) — «Ах, сударь!
сколько этих поклонников заслуживает, говоря по чести, того положения,
которое они занимают!» — «Как, вы не нашли ни одного из их числа, чьи зна-
ки внимания могли бы вас заинтересовать... (Она смущается.) Простите... Бог
мой!., я, кажется, позволил себе неделикатность... Но, мадемуазель, неужели
вы осудите меня за то, что мне бы хотелось...» Слышится шум; выразительный
взгляд Жюли и есть весь ее ответ.
352

Мое обращение [Благородный либертен]
Тетушка закончила свой туалет; она приближается... Вообразите, мой друг,
гадкое создание о шестидесяти годах. Ее голова есть опрокинутый овал,
осененный шиньоном, искусно смешанным с остатками волос, которым ис-
кусственным образом вновь возвращена черная окраска; у нее красные глаза,
которые косят, чтобы иметь возможность смотреть украдкой; у нее колоссаль-
ных размеров рот, который достойным образом меблировал Бурдём?; на ее
лице белый, красный, синий, черный цвета и киноварь сочетаются наихудо-
жественнейшим образом; симметрию его может опознать лишь взгляд знато-
ка, да еще натренированное обоняние.
Платье в английском стиле красно-бурого цвета поддерживается завязан-
ными в узел лентами из прозрачного газа, откуда волнообразно свисают жем-
чужные подвески, оканчивающиеся шишечками исключительного изящества;
платок из тика покрывает то место, где лет сорок тому назад располагалась
грудь: вот все, что я рассмотрел с первого взгляда... Как счастлив был бы я,
если бы этим первым взглядом все и завершилось!
«Бог мой, сердце мое, — говорит она мне, жеманясь и направляясь к софе,
куда увлекает и меня за собой, — мне очень жаль, что я заставила вас скучать
с этой малышкой (Жюли к этому времени уже исчезла), это моя племянница,
и она так плохо знает свет». — «Как, сударыня, ваша племянница? Но этого
не скажешь по ее виду». — «Это верно, но ее мать была гораздо старше меня...»
Затем она хватает меня за руку. «Сен-Жюст, мой дорогой, отзывалась мне о
вас, причем совершенно потрясающим образом; она рассказывает вещи... О!
просто невероятные». — «Женщины этого рода могут иногда нас даже и по-
хвалить; но если я чем-то ей и обязан, то только тем, что она дала мне возмож-
ность выказать свое почтение вам..» — «Постой, сердце мое, оставим эти це-
ремонии; твой вид мне многое предвещает, ты хорош собой, веди себя
хорошо, и ты, конечно же, об этом не пожалеешь. Настало время перейти в
мою гостиную; у меня гости; ты будешь ужинать с нами...» С моей стороны
вместо ответа последовал реверанс; поцелуй, запечатавший мне рот, был отве-
том с ее стороны... (Ах! святый Боже, это не губы, а сплошная помада.) «Воз-
держивайся от игры, — продолжает она, — разговаривай с моей племянницей,
так тебя будут считать ее любовником... (Ах! чудная старушка! заря любви блес-
нула мне! Дай я тебя от всего сердца поцелую!...» Но черт! сколько же здесь крас-
ки!) И мы снова увидимся, как только эти надоедливые гости уйдут».
Моя пытка тем самым откладывается... Мы входим в залу; многочисленное
общество там уже собралось, и, пока Жюли и ее тетушка составляют партии,
я раздумываю.
«Любовь! любовь! ты опять приходишь ко мне, чтобы разочаровать, ввес-
ти в заблуждение, ранить! Амур, жестокий бог! Не был ли я уже в течение
долгого времени твоей жертвой? А теперь ты опять хочешь отыграться? Ка-
кую роль ты для меня уготовил?.. Игрушка в руках капризной и отвратитель-
ной старухи, я стану изнывать от мучений при виде изящества и красоты.
353

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
Увы!., и это милое дитя... Если когда-либо мне удавалось завоевывать сердца
и покорять их твоей власти; если я курил на твоих алтарях фимиам, который
был тебе любезен, то ах! защити меня!..» Мольбы мои услышаны; новый жар
меня охватывает, Жюли, прекрасная Жюли получит мое сердце и все его вол-
нения, а ее обманутая тетушка не получит от меня ничего, кроме дани, за
которую она хорошо заплатит.
Во время игры установилось молчание; все были при деле. Жюли, как это
ей и пристало, вышивала в углу гостиной, я подле нее, она беспокойна, я за-
стенчив. «Ну что, — говорит мне она, — вам уже указали на вашу роль?» — «Ах,
мадемуазель, если вы соблаговолите прочитать в моем сердце, вы увидите, как
эта роль мне дорога». — «Признаюсь, сударь, как ни привыкла я к подобным
речам и причинам, по которым эти речи произносятся, мне тяжелее слышать
их из ваших уст, чем из чьих бы то ни было других». — «Так вы мне их запре-
щаете, мадемуазель?.. Ах! я слишком хорошо понимаю, что вы меня путаете
с толпой подлецов, которых ваша тетушка держит в найме; вы видите на моем
лице маску обманщика, и я это вполне заслужил!.. Ну что ж, ничего не поде-
лаешь, надо вас избавить от того, кто вам так неприятен; быть может, это
заставит вас меня зауважать... Ах! прекрасная Жюли! однажды вы узнаете, что
я не заслужил того, чтобы стать предметом вашей ненависти... но вы не хо-
тите меня слушать; вы чувствуете ко мне омерзение, вы меня презираете... и
я не могу дольше выносить ваше пренебрежение...» (Я встаю.) — «Боже мой!
сударь, — говорит она совершенно испуганным голосом, — что вы собираетесь
делать? Меня это погубит, тетушка обвинит меня в том, что... Откуда мне
знать?.. Может быть, в том, что я ее предала». — «Нет, нет, она будет не пра-
ва, вы ей служите слишком даже хорошо... Вам служить ей!.. Жюли! Бог мой!
что за идея!.. Скорее вашему возлюбленному!» (Жюли смущается и делает
попытку улыбнуться.) — «Моему возлюбленному, вы говорите. Ведь вы прибы-
ли сюда под покровительством...» — «Я вас понимаю, мадемуазель... но если
этот способ был единственным, который позволил мне оказаться подле вас,
найдете ли вы меня столь же достойным осуждения? Вот уже шесть месяцев,
как я вас обожаю (вы догадываетесь, мой дорогой друг, что я о ней и слыхом
не слыхивал), я следую за вами повсюду, я втайне сгораю от любви к вам,
навожу о вас справки, мне сообщают о настроении вашего аргуса, и я вынуж-
ден прикрывать самым бесстыдным покрывалом самое чистое чувство из всех
возможных. (Бедная малышка! как стеснилось ее дыхание, как вздымается ее
грудь! Какая грудь, великий Боже!.. Старая сука, и что же, я должен буду от-
дать тебе эту наживу!) Вы не отвечаете... Ради бога, Жюли, у нас немного
времени, решите мою участь. Зачем делать меня двойной жертвой вашей стро-
гости и милостей Вашей тетушки?» (Слово милостей было произнесено таким
грустным тоном, что оно прозвучало убедительно, малышку оно заставило
улыбнуться.) — «Ну хорошо! Я вам верю, — сказала она, — какой смысл вам
меня обманывать!.. Я и так уже столь несчастна! Увы, от вас зависит сделать
354

Мое обращение [Благородный либертен]
меня еще более несчастной...» Я не буду вам в подробностях рассказывать о
продолжении этой беседы, которой сильно мешали посторонние; но дабы
передать все одним словом, мы договорились, что я стану любовником ее
тетушки и мы будем использовать все благоприятные моменты, чтобы видеть-
ся друг с другом, притворно выказывая, малышка и я, полное безразличие друг
к другу.
Ужин. После ужина я составляю дорогой тетушке партию в брелан8; все
постепенно расходятся. С наступлением полночи Жюли удалилась; я остаюсь
один. В этот момент старуха своими нежностями демонстрирует мне, сколь
сурова отныне моя участь, тем не менее я отвечаю на них, хотя и не без гри-
масы; она выходит, чтобы отправиться к себе в спальню, а я чтобы совершить
ночной туалет. Наконец, час паст)о^, мой роковой час пробивает; меня зо-
вет горничная, я прихожу, повсюду ища, сам знаешь что, и не находя ниче-
го. — Совсем ничего? — Ничего, разрази меня гром: угадай же, где оно прята-
лось. Рядом с большим кошельком, хорошенько набитым, положенным между
двумя свечками на столике у мадам; я забираю его, проходя мимо. Богиня моя
была в капоре... Святые угодники, какие прелести! Кровать в турецком сти-
ле, покрытая узорчатой тканью нежно-желтого цвета, казалось, специально
была подобрана, чтобы оттенить цвет ее кожи (потому что цвет кожи, кото-
рый у нее был днем, остался на десяти платках, незамедлительно взывавших
к прачке); улыбка, которую она вымучивала из себя, давала мне возможность
понять, что можно уже не бояться в порыве страсти ее укусов. Итак, я взби-
раюсь на алтарь. — И он у тебя встал? — Увы! Беспросветная нищета застави-
ла его это сделать, в ином случае надобно было отказаться и от Жюли, и от
этого кошелька, который стал мне столь необходимым; потому что проклятый
брелан отнял у меня последние луидоры, которые еще были в моем распоря-
жении...
— Что говорю я о моем распоряжении?.. Черт возьми, сейчас в моем рас-
поряжении другое. Смотри же, мой дорогой друг, это ради тебя я не опускаю
завесу.
Руками и ногами я ласкаю старые прелести моей дульцинеи... прелести
груди... кои по необходимости я себе довоображаю... Длинные высохшие
руки, тщедушные высохшие бедра, удрученный лобок, увядшая п...а, ее есте-
ственный запах едва ли скрывает амбра, которой ее надушили... Наконец,
несмотря на все, у меня подымается; я закрываю глаза, межую свою клячу и
ввязываюсь в бой. Две ее ноги закинуты на мои плечи, крепкой рукой я сажаю
ее на свой х... Горб внушительных размеров, который я обнаруживаю, служит
точкой опоры для другой моей руки. Ее напрягшаяся шея удлиняет в моих
глазах ее неприятное лицо; разверзнув пасть, она подставляет мне свой отя-
желевший язык, которого, однако, благодаря сокращению всех мускулов моей
головы, мне удается избежать. Наконец я пускаюсь в галоп... Старушка поте-
ет в своей сбруе; ее заржавевшие шарниры постепенно начинают электризо-
355

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
ваться и отвечают мне ударом на удар; ее руки утрачивают свою неподвиж-
ность, глаза начинают вращаться, она наполовину их прикрывает, и тогда,
действительно, они становятся вполне сносными... Черт побери, я выхожу из
себя; этого не происходит; я трясу ее изо всех сил... и вдруг старая тварь ухо-
дит от меня... Гром разрази, ярость охватывает меня, я распаляюсь; опершись
ступней о колонну, я сжимаю ее и овладеваю ею; вот, получилось... «Ах, мой
друг! мой малыш! сердце мое!., я умираю... ах! я больше уже не надеялась... Так
давно уже... ах! ах! ах!., я кон... я кон...чила, мой дорогой друг, я кончила...»
Черт бы меня побрал, ее конвульсии в течение пяти минут держат меня в
заблуждении; старая плутовка испытывала удовольствие, как в тридцать лет;
ей понадобилось немало времени, чтобы прийти в себя; она казалась израс-
ходованной во всех смыслах этого слова. Я же был весь в мыле... Но вот еще
и другая история. Вытираясь, я нахожу двойной парик: это был парик моей
бесстыдницы, который, будучи всего лишь приколот, прицепился к моему из
чувства взаимной симпатии. Беспорядок, в который пришла милая дама, был
смехотворен; ее чепчик и шиньон, заменявший ей шевелюру, все пошло к
черту... вид у нее был постыдный. «Слушай, моя хорошая, давай уж не цере-
мониться; ты мне больше нравишься в своем естественном состоянии, и в
доказательство того я все хочу начать снова». С этими словами я снова вспры-
гиваю на нее и довожу дело до конца. В этот раз во рту у нее, слава тебе гос-
поди, уже совсем не было зубов; потому что в ином случае меня бы просто
сожрали.
После этой двойной репризы она звонит в колокольчик. Мадемуазель
Макао, выполнявшая при нас функции чернокожего евнуха, приводит ее в
порядок. Пока я одеваюсь, милая старушка не скупится мне на похвалы. «Два
раза, дорогая... Два раза. Ох! Этот ангелочек просто чудо; другие только за-
ставляли меня пускать слюни, но он... Попробуй здесь рукой, я просто пере-
полнена».
В четыре часа утра я подхожу, чтобы откланяться; старуха, целуя меня
(черт, не в этом соль истории), одаривает вместо одного двумя кошельками
и подчеркивает, что в них содержится две сотни луидоров, в то время как
обычно она дает всего лишь сотню. «Нет, мадам, — говорю я ей с благород-
ством, — если мне посчастливилось более, чем иным, я вовсе не стремлюсь к
двойному вознаграждению; мне достаточно будет обыкновенного свидетель-
ства ваших милостей, но я не хочу лишать ни себя самого возможности при-
ходить чаще, ни вас возможности удовлетворять вкус того, кто, кажется, вас
удовлетворяет». — «Ей-ей, я бы поймал тебя на слове». — «Дурачок! Разве ты
не знаешь, что именно так приводят этих тварей к разорению...» И вот дока-
зательство: в восхищении она снимает с пальца прекрасный бриллиант (я его
продал за две тысячи экю, ей-богу) и надевает на мой; и тогда я удаляюсь,
получив неограниченную возможность являться к ней в любое время суток и
предписание казаться влюбленным в Жюли, дабы скрыть нашу связь... По-
356

Мое обращение [Благородный либертен]
Уильям Хогарт. Оргия. Путь развратника (i744)
следнему я сопротивляюсь; но восхитительная тетя так хорошо доказывает
мне необходимость этого, что я сдаюсь из любви к ней.
Вернувшись домой, могу ли я обрести там покой? Нет, Жюли... Жюли!
твой образ тревожит меня; я вижу, увы! как в этот самый момент ты стано-
вишься жертвой желаний, которые дотоле были тебе неизвестны, ты обвиня-
ешь меня и дрожишь; я и сам вздыхаю... Поганая жажда золота! Какому ужас-
357

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
ному божеству заставляешь ты меня приносить в жертву свою кровь?.. И того
хуже! самая чистая субстанция прольется бесплодно на этот омерзительный
алтарь... Но не получил ли я компенсацию? Где найду я дитя более прекрас-
ное? Жюли, которую любовь рисует мне в моих снах и которую прелестная
мечта уже подготавливает к прелестям реальности!.. Мое достоинство, при-
ди же мне на помощь, кем стало ты?.. Золотом, черт возьми, золотом; в этом-
то и заключается нерв войны; фронт есть повсюду; пусть же огонь любви,
воспламенив мою смелость, вернет мне ту исконную силу, которая заставила
погибнуть от кровавого меча столько дев Израиля... А ты, Приап, покрови-
тель е...й! Тебя призываю я; и пусть похотливое опьянение охватит меня
подле моей старухи! Тебе в жертву приношу я все ее совершенства... И пусть
сдохнет она е...сь!.. То будет холокост, тебя достойный.
Нетрудно вообразить, что на следующее утро я отправился к своей лапоч-
ке. Меня вводят к ней на рассвете. Верная Макао дает мне советы, как по-
нравиться мадам, и я жертвую ей частичку моего золота с надеждой позже
приобрести изрядный его шмот. Старуха выказывает мне самое сердечное
расположение... Но, о чудо!., случалось ли вам когда-нибудь видеть яблоко,
положенное в контейнер пневматической машины! Кажется, что каждый удар
поршня придает ему свежесть; морщинистая его кожура становится гладкой,
а дневные лучи, отражающиеся на ней, придают краски, которые оно утрати-
ло... Таково было состояние моей старухи; краснота ее глаз исчезла, она ка-
жется снова пухленькой, и если бы у нее были волосы, бюст и зубы, она была
бы уже вполне готовой к употреблению... Рука моя резвится, детская улыбка
придает ей живость... Но тут она со всей серьезностью велит мне убраться под
предлогом, что ей надо привести свои дела в порядок.
Мадемуазель Макао есть главная гувернантка моей Жюли; ее имя, означа-
ющее счастливое предзнаменование, вполне соответствует ее характеру; это
девица, которая в юности навещала господ в тех местах, где сословные раз-
личия отсутствуют, с большим сочувствием относится к невинности; она даже
научила Жюли элементарным основам прелюдии* — заимствованному у гре-
ков изящному стилю общения, который с большой пользой для себя переня-
ли французы.
Короче, я даю ей понять, что Жюли призвана перейти в иное состояние,
и доказываю ей это неопровержимостью аргумента, будто я просто-таки по-
сланник небес, присланный сюда специально, чтобы свершить это великое
дело: таким образом, она становится моей наперсницей, и я вхожу к Жюли,
которая занята своим туалетом.
Ей-богу, даже не знаю; но меня снова охватывает робость... Как она пре-
красна, мой друг... Длинные золотисто-пепельные волосы, красивый разрез
черных глаз, черты лица, которые, будь они совершенно правильными, я
* В оригинале — jeu de mains, то же, что эротические ласки. (Примеч. пер. — Е.Д.)
358

Мое обращение [Благородный либертен]
любил бы меньше, чем люблю сейчас... Мы остаемся одни, и, чтобы как-то
начать, я простираюсь ниц и целую ноги своего идола. — Черт побери, что за
робость! — Разумеется, робость, и вот тому доказательство... Когда я боюсь,
то я бросаюсь опрометью в самую гущу опасности. — Но Жюли должна была
рассердиться? — Да, если бы у нее было на это время... И потом, Жюли откро-
венна; ее целомудрию претят, разумеется, мои ласки; но ей приятно их полу-
чать. Наконец, после некоторых церемоний, я все же отвоевываю свою по-
зицию у ее ног, а также право владения всеми теми маленькими укромными
местечками, которые для меня приоткрывает беспорядок ее туалета и небреж-
ность пеньюара, лишь слабо прикрывающего два очаровательных полушария,
по которым я пока позволяю себе прогуливаться лишь глазами.
Наши дни, таким образом, протекают в течение некоторого времени впол-
не мирно. Я повышен в должности подле Жюли. Тетя осыпает меня мило-
стями: все это означает, что я ее достоин. Наконец, в Страстную субботу я
прихожу на ужин. Моя дорогая тетушка объявляет мне, что вынуждена уйти
и вернется домой лишь к половине девятого; благотворительное собрание,
проповедь, сбор пожертвований и все это кривляние есть для нее абсолют-
ная необходимость (поскольку, как то и полагается, дамочка помещает свой
ковчег в храм Дагона10). Я разражаюсь бранью, я сержусь... Я льстил себя
надеждой на день счастья... Какой жестокий обман... Милашка утешает меня
умиленно... «Ну хорошо же! малыш, не сердись; я сделаю так, чтобы поужи-
нать с тобой, а потом... а?.. Ну скажи же, маленький плутишка?.. Но я не хочу,
чтобы ты уходил, Жюли останется с тобой, и вы будете заниматься музыкой...
Мадемуазель, я надеюсь, что вы не заставите скучать месье». — «Нет, тетуш-
ка» (здесь и смущение, и краска стыда); я хмурю брови; у меня дела... Коро-
че, мадемуазель Макао недвусмысленно наказано меня запереть: старуха ухо-
дит, и мы остаемся вдвоем, Жюли и я, в хорошеньком будуаре.
Силы небесные! Вы, от которых исходит этот небесный огонь, который
подымает нас над всем смертным, вы видели мое счастье!.. Любопытный,
нескромный друг! Ты ведь тоже хочешь проникнуть в тайны Пафоса?..11 Ну
хорошо же! читай, глотай и мастурбируй.
Все благоприятствовало моей страсти; красота дня, его лучи, яркость ко-
торых, смягченная прозрачным газом, делала для нас все предметы более
нежными, весна, ее воздействие, невинность Жюли, мой опыт, который го-
рячит ее, дабы привести к погибели; сладострастные картины, которые я ей
внушаю способом еще более сладострастным, обеты, произносимые у ее ног
и принимаемые с нежностью... Желание движет нами обоими; чувство меры,
которое меня никогда не обманывало, удваивает мою предприимчивость; уже
губы Жюли оказываются во власти моих, которые их сжимают; слишком взды-
мающуюся ее грудь уже раздражает соприкосновение с лентами, которые ее
стягивают... Противные узлы! Исчезните же... Слезы текут из ее глаз, я осу-
шаю их своими поцелуями, дыхание ее становится все более горячим; огонь
359

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
наших сердец изливается и распространяется по пылающей груди; наши души
сливаются... Я посягаю на большее, руки Жюли, кажется, отталкивают меня
лишь для того, чтобы сильнее привлечь к себе; она уже более не сопротивля-
ется, глаза ее полузакрыты, ее мигающее веко с трудом обретает неподвиж-
ность... Какие сокровища я открываю и каких касаюсь рукой!.. «Остановись!..
Безрассудный! — восклицает нежная Жюли... — Возлюбленный мой!.. Боже...
я... я умираю...» И слова застывают на ее устах цвета утренней розы... Часы
бьют час Цитеры12; любовь своим факелом помавает в воздухе; я лечу на ее
крыльях, я веду бой, небеса разверзаются... Я победил... О, Венера! покрой
же нас поясом своих граций!..
Смогу ли я описать тот сладострастный восторг, когда чувствительная
душа, казалось бы, наслаждается состоянием покоя, в то время как на самом
деле она в еще большей степени изливается наружу?... Нет, нет, подобные
наслаждения не поддаются выражению.
Прочь упреки, у Жюли никогда их не будет в мой адрес; она хотела, что-
бы я стал ее учителем, она жаждала счастья, она вновь оживает, чтобы испы-
тать его еще... Но что за чудо! Наша софа оживает и сама начинает двигаться!
Множество искусно согласованных механизмов заставляют чувствительную
Жюли открыть для себя тысячи еще более живых, насколько это вообще воз-
можно, ощущений: наконец, изнуренные удовольствием и ласками, мы оста-
навливаемся... (И я останавливаю также чертову пружину, которая оказала
мне помощь столь неожиданным образом.) Я не знал об особенностях этой
софы13, а Жюли приписала мне одному заслугу всех тех удовольствий, кото-
рые испытала... Мне не хотелось бы рассеивать ее заблуждение.
Я уже более не задерживаюсь; мой костюм чертовски помят; к тому же
старушка моя в этот момент, скорее всего, занята своими наиглупейшими по-
жертвованиями... Чтобы не входить в монотонные детали, скажу только, что
наше общение продолжалось в течение трех месяцев: Жюли все это время
преданно меня любила; у тетушки же голова вскружилась до такой степени,
что дела ее из-за меня стали расстраиваться. На семейном совете решено было
оградить ее от управления финансами и поместить в монастырь. Жюли ока-
залась вырванной из моих нежных рук, и, поскольку было высказано предпо-
ложение, что она кое-чему могла научиться у своей тетушки, начались выяс-
нения, в которые уже непременно вмешался бы парламент, если бы не
объявилась покровительница, которую я нашел в ближайшем окружении.
Госпожа маркиза де Вит-о-Кона*, состоявшая при дворе, уладила дело. О моем
соглашении с ней следует мне теперь вам рассказать.
Нежное обязательство иногда заходит дальше, чем можно предположить.
Я имел счастье заинтересовать мадам де Вит-о-Кона; она спросила меня о
деталях моего дела; я обрисовал ей чистосердечно свое приключение, она
* В оригинале: Vit-au-Conas, дословно: фаллос во влагалище. (Примеч. пер. — Е.Д.)
360

Мое обращение [Благородный либертен]
была женщиной и, следовательно, могла ли быть строга в отношении к пре-
ступлению, которое, в сущности, было лишь данью красоте? Она любила удо-
вольствия; мое двойное амплуа показалось ей доказательством редкостной
основательности моей персоны. «Бог мой, — сказала она, — вас было за что
убить». Скромность была здесь не к месту. Я ответил ей запросто, что мое
здоровье, отнюдь не пошатнувшееся после предпринятых усилий, требует
новых, не менее серьезных упражнений: глаза ее расширились, мои помути-
лись, взгляды наши встретились; она не была новичком: у меня же было по
отношению к ней обязательство, и долг свой мне сладостно было отдавать,
всего этого было достаточно, чтобы поладить друг с другом.
Служба при дворе заставляла ее нередко задерживаться в Версале; моя,
которая началась в это время, также приковывала меня к месту: при дворе
чувствуешь себя таким бездельником! Муж маркизы пребывал в своем полку;
после него оставалась пустота. Я вызвался ее заполнить.
Первые дни нашего знакомства я заходил к ней, чтобы заполнить время,
которое оставалось до отхода короля ко сну. Среди людей, которые состав-
ляли кружок маркизы, я заметил высокого мальтийского рыцаря, очень худо-
го, весьма бледного, однако позволявшего себе некоторые вольности; раздра-
женный тон маркизы подсказывал мне, что то был мой предшественник,
которому вскоре будет дана отставка. Чтобы помочь его изгнать, я начал над
ним глумиться, он защищался плохо. Я вышел, он последовал за мной. После
отхода короля ко сну он попросил меня пройти вместе с ним к пруду Швей-
царцев14, уверяя, что ему есть о чем мне поведать. Ночь была прекрасна, мы
прогуливались, и, когда дошли до места достаточного уединенного, он неожи-
данно выхватил шпагу; я схватил его за руку, также выхватил шпагу и отбро-
сил на расстояние в двадцать шагов с величайшим хладнокровием: дружок
мой, донельзя удивленный, вскипает, это повергает меня в еще больший смех.
Наконец я ему говорю: «Дорогой мой рыцарь, кажется, я догадываюсь о ва-
ших мотивах; вы были в хороших отношениях с маркизой, теперь она вас
прогоняет, вы думаете, что причина тому я, и вы не ошибаетесь. Вы хотите
сломать себе шею, скрестив со мной шпаги, и я весьма чувствителен к этому
проявлению вашей дружбы; но скажу вам честно, что не стану драться до тех
пор, пока не удостоверюсь, что дама наша того стоит. Репутация у меня уже
сложилась, меня ни в чем не заподозрят, мы возьмем себе отсрочку, вы — для
того, чтобы подумать, я — для того, чтобы с ней переспать; затем, если сердце
у вас будет по-прежнему не на месте, мы сможем подразвлечься...» Я бегу, что-
бы поднять его шпагу, подаю ему, желаю хорошего вечера и отправляюсь спать.
Рыцарь пришел ко мне на следующее утро, признался, что был неправ, мы
обнялись, и я отправился к маркизе, которая, будучи уже осведомлена о при-
чине нашей стычки, но не ведая ее подробностей, оказала потому мне недур-
ной прием.
361

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
Так протекали дни, маркиза играла роль кокетки и, казалось, хотела посто-
янно возбуждать во мне желание, давая мне свидетельства настоящей любви.
Это был период, когда все постоянно куда-то выезжали; мы виделись редко,
и в эти моменты я не успевал осуществить свои планы. Все это наводило на
меня тоску; я был в праздности и настаивал; на следующий день мне было
назначено свидание и несколько весьма многозначительных жестов дали мне
понять, что все будет так, как мне бы того хотелось. Я отправляюсь в назна-
ченный час; король был на охоте; все его сопровождали; дворец казался пус-
тыней. Но не набралось ли уже достаточно гостей в покоях маркизы? Нет, мы
были вдвоем: желание накатывало на нас волной, оно требовало удовлетво-
рения... Честное слово, я не знаю, где бы я смог найти лучшее общество.
Полуденное солнце воспламеняло атмосферу. В будуаре царил приглушен-
ный свет: в нем можно было вдыхать свежесть, ароматы и сладострастие.
Представьте себе на груде подушек из клетчатой ткани высокую женщину,
хорошо сложенную и еще лучше скроенную; несколько изящно завязанных
бантов удерживают легкую газовую накидку, прикрывающую ее тело; грудь ее
прекрасна, лицо весьма обыкновенно; но глаза выражают разнообразие же-
ланий; довольно красивые зубы, волосы восхитительно черного цвета, все
взывает к удовольствию: осада начинается; к черту утомительные церемонии.
Я сбрасываю с себя и с нее назойливые покровы. Пара движений, и я при-
вожу маркизу в подобающую позицию и тут же устремляюсь внутрь... Боги!..
И, ужаснувшись, вновь отпрянула назад волна, что вынесла меня15. «Эй! что с то-
бой?» — «Что со мной?.. Возможно, сам дьявол...» Я осеняю себя крестом и ду-
маю, что господин Сатана предстал передо мной собственной своей персоной.
— «Ну же... или тебе показалось?» — «Черт побери, суди сам... Восьмидюймовый
меч* высокомерно поднимал свой гребень и защищал все подступы. Мерзавец
думал меня вспороть. Маркиза, ничуть не смущенная, хохотала до слез. Нако-
нец, и я успокаиваюсь, рассматриваю все внимательно и обращаюсь к лицемер-
ке с речью: «Увы! — говорю я ей. — Я пришел с намерением приставить его к
госпоже вашей сестре; однако, разлюбезная сударыня, по Сеньке и шапка...» И
тогда я поворачиваюсь и смиренно представляю ее взорам то, что почитает
Берлин и чему итальянец курит свой фимиам... Черт побери, в жизни я не
выходил столь ловко из положения. Маркиза привлекает меня к себе... Мгно-
вение спустя... — И?.. — Да, разрази меня гром, я там был и остался жив.
Между тем удивление мое прошло, и, отдав свою первую дань восхищения,
я заставил Вит-о-Кона принять позу, которая подходила нам обоим. Маркиза
обладала живостью, лишенной, однако, нежности; она руководствовалась горя-
чим темпераментом, который ее увлекал; ей казалось, что она любит тот пред-
мет, который держит в своих руках, но, как только ощущения угасали, а жела-
* В оригинале: braquemart, т.е. старинная короткая шпага с двумя лезвиями; в разговорном языке
XVIII в. слово служило также для обозначения фаллоса, что создает дополнительную игру смыс-
лов. (Примеч. пер. — Е.Д.)
362

Мое обращение [Благородный либертен]
ния были удовлетворены, сердце ее казалось опустошенным. Десять лет при
дворе — хорошая школа для женщины; она была интриганкой, ловкой и скрыт-
ной; у нее был характер, в сущности отвечающий ее положению в обществе.
И потому она пользовалась уважением, которое внушал страх перед ее злобным
и злоречивым характером. В остальном, нахально презрев все нравственные
условности, она щеголяла мною с наглостью, которая заставляла меня краснеть,
если вообще еще можно было краснеть. Я изображал из себя человека сдержан-
ного, свято соблюдающего тайну. «Полно, — говорила мне она... — Ты все еще
дитя: все эти вещи давно уже вошли в обиход, мой друг. Первое время, когда я
еще только начинала жить в этом мире, все вызывало во мне возмущение. Я
вышла из монастыря, была юная и довольно хорошенькая; я обладала стыдли-
востью и непостижимой неуклюжестью. Женщины преподали мне урок; муж-
чины это оценили; со всех сторон я оказалась в выигрыше».
Я жил у нее как дома; спали мы вместе; и так как она находила меня муж-
чиной сильным, то и держалась за меня. Однако деньги при этом не поступа-
ли; потому что как можно вымогать деньги у придворной дамы, все еще мо-
лодой и красивой?.. Но тут внес свою лепту дьявол. Однажды, когда в бреду
чувственных ощущений, мы совершили, ей-богу, все безумства, которые ста-
рик Аретин описал в своей поистине религиозной книге16, маркиза вдруг
прониклась внезапной любовью к моей заднице. Шутливый комплимент, ко-
торый я отпустил в адрес и ее госпожи, укрепили ее в своей идее. Любыми
путями она хочет ее осуществить... Ты когда-нибудь видел, мой друг, попугая,
который защищает свой хвост от злобного кота, себе на уме?.. Попугай этот —
я, извивающийся, как уж, делающий курбеты, с треском взрывающийся...
Однако карта дьяволицы все еще не бита... И я это чувствую.. Ай, ай! «Но,
мадам, вы же лишаете меня девственности, клянусь святыми угодниками». —
«Хорошо же, я заплачу за нее сто луидоров». — «Ой! нет, дьявол, две сотни...»
Эх! черт, наконец (я умираю от стыда); наконец меня нанизали».
После этого ратного подвига маркиза обращается ко мне со словами: «Род-
риго, кто бы ждал!..» И я, держась рукой за бедную пораненную часть и делая
жалобные гримасы... «Химена, кто бы мог!..»17 Ее поцелуи, ласки, безумства,
победа, которую она, как сама себе льстила, одержала надо мной, придали ей
веселость, перед которой я не мог устоять... «Погоди же, — говорил я ей, —
злючка, ты мне сделала чертовски больно, но я тебя прощаю». Мы скрепили
наше примирение таким образом, чтобы ни один малейший уголочек наших
тел не поминал лиха.
Добрый король Дагобер18 был прав, нет такого общества, которое не сто-
ило бы покинуть; моя интрижка с Вит-о-Кона длилась шесть смертных недель;
впрочем, я извлек пользу из ее разнополых пристрастий: я стоил ей ворох
денег. «Дорогой мой, — говорит мне она в один прекрасный день, — я думаю,
мы уже больше друг друга не любим. Ты по-прежнему кажешься мне милым,
я хочу сохранить тебя как задушевного друга; но давай предотвратим охлаж-
363

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
дение; у тебя не будет недостатка в женщинах; ты молод; я не хочу, чтобы ты
терял драгоценное время, но я хочу тобой руководить. Послушай, я говорю
с тобой откровенно, все придворные дамы, начиная с меня, опасны сверх
меры, они идут на все, чтобы понравиться; мужчины же видят в нас предста-
вительниц хорошего общества, обладающих всеми пороками дурного: пороки,
о которых представители обоих полов сообщают друг другу и которые мы друг
другу передаем, и чьи последствия могут быть разнообразны до бесконечности,
почти всегда имеют одну цель, один мотив и одно основание — коварство.
Мы кокетливы в своей манере вести себя, по характеру мы порочны, удо-
вольствие обладает для нас своей привлекательностью; но наслаждение мы
получаем лишь по привычке. Новый любовник имеет все шансы нам понра-
виться; так что каждую зиму мне случается встречать своего мужа с немысли-
мой радостью, расточать ему в течение суток все ласки неподдельной страсти:
но затем иллюзия утрачивается, повязка ниспадает с глаз, я узнаю его, я узнаю
самою себя, и мы расстаемся.
Чувство нами рассматривается как химера, мы говорим о нем с воодушев-
лением, умно и даже утонченно именно потому, что оно ни разу нас по-насто-
ящему не посетило. Ты сможешь здесь добиться успеха благодаря твоей лю-
безности, силе и, в особенности, твоим познаниям в науке страсти. Я знаю два
десятка женщин, которые будут готовы разориться ради тебя; ты заставишь
их понять, что такое темперамент, или оживишь то, что от него осталось.
Но, друг мой, опасайся неожиданных неприятностей; менее совестливые,
чем обычные девки, мы без тени стеснения и весьма неразборчиво передаем
то, чему нас научили, и часто не стоим сожаления, причиной которого явля-
емся. Чтобы избежать этих пучин, украшенных цветами, которые делают их
лишь еще более опасными, забудь о робости, тонкости обхождения, они тебя
погубят, над тобой здесь будут лишь смеяться.
Стыдливость — это кривлянье, порядочность — лицемерие, благородные
качества здесь извращаются, добродетели обретают краски порока; однако
мода и изящество способны возвысить все, ум оценивается лишь по тому, в
какую форму светское красноречие его упаковывает; одним словом, от нас
зависит судьба, а мы столь же слепы, как и она, потому что никто из смерт-
ных не бывает всякий час благоразумен.
Принимай же смелый и даже нахальный вид, когда окажешься наедине;
одерживай стремительные свои любовные победы, безрассудным ты покажешь-
ся лишь тогда, когда проявишь слабость, и единственное преступление перед
светскими нормами, которое мы никогда не прощаем, есть орфографическая
ошибка. На людях же меняй свой тон, ухаживай прилежно, расточай заботы и
похвалы; от тебя ожидают всего, но только не скрытности. Мой друг, мы бо-
имся разоблачения тайн лишь в том случае, если они нам не выгодны...» Мар-
киза замолчала. Ее софа находилась поблизости, мы попрощались самым обсто-
ятельным образом, и я получил, покидая ее, позволение возобновлять время
от времени наше знакомство... при условии, что меня больше не посадят на кол.
364

Мое обращение [Благородный либертен]
Никола Ланкре. Галантная сцена в алькове. Первая половина XVIII в. Холст
И вот я опять свободен; я внедряюсь в различные круги придворного об-
щества и бросаю на женщин, которые там появляются, любопытный и прон-
зительный взгляд. Советы маркизы я часто применяю на деле. Начинается
сезон балов; я без ума от танцев, но, поскольку не отношусь к числу красных
каблуков^, танцевать у высочайших особ мне строжайше запрещено; компен-
сацией за это мне служат наблюдения. Я имею счастье быть представленным
принцессе, которая с совершенным умом соединяет превосходные манеры и
чувствительное сердце. Я нахожу, что она создана внушить длительную при-
вязанность, но слишком благоразумна, чтобы это продемонстрировать. Оста-
новиться на ком-то в ее возрасте, имея притом все возможности нравиться!..
Ах! а что на это скажет любовь? Доверил ли ей Амур уже свои стрелы, чтобы
они оставались без употребления или чтобы пронзили одно-единственное
сердце, подобно булавкам на клубке ее туалетного столика? Я заглянул в свои
записи и понял, что невозможно сочетать более великодушия, талантов и
365

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
изящества, чем это делает она. Будучи неплохим предсказателем, я также
понял, что правила, коих она придерживается, не повредят ее удовольстви-
ям, и почувствовал, что небольшое препятствие сможет лишь поднять их в
цене. — Но какое? — О, вы слишком многое хотите знать; пойдите в театр,
когда будут давать «Гувернантку», вы увидите там ее, исполняющую роль,
которую сердце ее делает для нее столь драгоценной и за которую она сры-
вает всевозможные аплодисменты.
Смешавшись с толпой мужчин, я обсуждаю танцующих. «Ах, боже мой! Кто
эта малышка, столь неудержимая и столь экстравагантная? Она вся взъероше-
на, кринолин у нее сбился на бок. Но это, ей-богу, делает ее только лучше;
черты лица оживлены, движения порывисты, все в ней искрится». — «Это
герцогиня де ****, — отвечает мне граф де Редон, — вы ее не знаете? Я вас
представлю; она любит музыку, вы ее позабавите». На следующий день я де-
лаю все, чтобы граф сдержал слово, и мы отправляемся.
В шесть часов вечера герцогиня была все еще в пеньюаре; длинные воло-
сы выбивались из чепчика, несколько криво сидевшего у нее на голове. По-
целовать графа, сделать реверанс мне, задать сотню вопросов и ангажировать
меня для репетиции па-де-де из «Роланда» было делом одного лишь мгнове-
ния. Первые несколько па я оставался холоден, затем весьма игривый проход,
который она сделала не хуже Гимар20, придал мне смелость, разгорячил, за-
ставил меня... (Ах! мой друг, эти па-де-де — это просто прелесть, когда у тебя
встает.) Граф бешено аплодирует; она восклицает, что я танцую как Вестрис21,
что скакательный сустав у меня как у Доберваля22; она берет с меня слово
прийти еще раз порепетировать с ней и оставляет за мной право выбрать для
этого день и час; затем моя резвунья призывает горничных. Граф ретирует-
ся, я остаюсь; то, как она причесывается, заставляет умирать со смеху; она
спрашивает у меня совета; я колдую с ее убором и придаю ему несколько гре-
надерский вид, который она находит единственным в своем роде... Она оде-
вается, выходит; я подаю ей руку и затем оставляю ее одну.
Черт побери, говорю я сам себе, у этой женщины нет времени, чтобы
злиться; я ложусь спать, воспоминание о ее плутовской мине не дает мне по-
коя всю ночь. Я подымаюсь, будучи уже увлечен безумно, и бегу к герцогине
в десять часов утра; она в это время как раз выходила из ванны, свежая, слов-
но роза. Длинный балдахон покрывает ее с головы до ног; приносят шоколад;
я оказываюсь выпачканным с головы до ног; она устремляется к клавесину: ее
хорошенькая ручка набирает скорость, какая только возможна; у нее есть вкус,
слабенький голосок, впрочем, издает он чарующие звуки; что же касается
души... то здесь — слуга покорный. Я вижу, однако, что она восприимчива. Мы
поем дуэт; я прижимаю ее к себе; заставляю расчувствоваться против воли;
она теряет голову, сердце ее сжимается; я вырываю из нее вздох; голос ее
замирает, рука останавливается; грудь вздымается; мой огненный взгляд ло-
вит все ее движения... Трам-парарам, все к черту; она оставляет клавесин,
366

Мое обращение [Благородный либертен]
кидается на меня с кулаками, просит у меня прощения, делает антраша, бро-
сается, надутая, на софу и тут же вскакивает с взрывом хохота.
К счастью для меня, приходит Гардель2^; мы танцуем; тем не менее я с удо-
вольствием замечаю, что она заинтригована; меня она нахваливает с чувством.
Гардель не осмеливается ей противоречить; перед тем как мне уйти, она еще
раз просит у меня прощения, просит ее извинить, умоляет, чтобы я наложил
на нее покаяние; представь же себе, сердцеед, эту лицемерную мордочку; я
хватаю руку и покрываю ее поцелуями; другая рука дает мне пощечину, кото-
рую в то же мгновение заглаживает еще более страстный поцелуй.
На следующий день я лечу к ней на крыльях желания; она попросила у меня
несколько новых арий; я их принес; она была в постели, горничная откиды-
вает полог, я появляюсь; кресло, поставленное подле нее, звало меня в свои
объятия... я предпочитаю опереться о консоль, чтобы не упасть.
Где ты, божественный Карраче?2* Дай мне свои краски, чтобы нарисовать
это дитя!...
Чепец, похожий на те, что носят крестьянки, скрывает ее голову лишь на-
половину; черты лица лишены пропорций; но эти великолепные черные гла-
за, самый что ни на есть восхитительный рот, вздернутый носик, слишком
низкий, но очаровательного рисунка лоб; две или три маленькие мушки, чер-
ные, как гагат, убивающие беспощадно; цвет лица не столько розовый, сколь-
ко оживленный, но самый чистый кармин не сможет сравниться с алым цве-
том ее щек и губ.
После нескольких глупостей, допущенных с той и другой стороны, я по-
казываю ей свои ноты, она просит меня спеть... Я уже демонстрирую всю
легкость своего голоса, когда неожиданно приподнявшаяся простыня от-
крывает моему взору лилейно-розовую грудь... и каденция исполняется уже
хрипловато... Я продолжаю; попеременно то рука, округлость которой вну-
шает любовь, то свежее полное бедро, тонкая нога, очаровательная ступня
прогуливаются по постели, поражая все мои чувства... Я весь дрожу, я уже не
знаю, что пою... «Ну давайте же», — говорит мне герцогиня с хладнокровием,
на которое я считал ее неспособной. Я начинаю снова; а карусель идет своим
чередом; кровь моя кипит, нервы раздражены и обострены; я трепещу, лицо
мое покрывается обильным потом; злюка, которая за мной наблюдает, улыба-
ется и все же потихоньку вздыхает... Последний бросок одеяла обнажает ее
полностью... Черт побери, глаза мои горят; я оставляю музыку, отрываю стес-
няющие меня пуговицы; я бросаюсь в ее объятия, кричу, кусаюсь, она платит
мне тем же, и я покидаю разъем лишь после четырех удвоенных приступов.
Герцогиня оставалась без чувств, это начинало меня беспокоить; я употре-
бил специальное средство, которое всегда у меня под рукой; мой язык облада-
ет немыслимым сладострастием; я касаюсь ртом розового бутона, венчающе-
го прекрасное полушарие: внезапное суетливое движение успокаивает меня по
поводу ее состояния. «Боже! о боже! — говорит она, бросаясь мне на шею. —
Дорогой друг, ты его нашел». — «Что?» — спрашиваю я весьма удивленно.
367

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
«Темперамент, которым, как меня уверяли, увы, я не обладаю». И вот уже
поцелуи снова вступили в игру; а детали моей одежды стали падать на пол.
Наконец, мы оказались, как сказал один смехотворный жеманник, один виза-
ви другого25, и я вам клянусь, что моя маленькая герцогиня вовсе не относится
к числу тех недотрог, что боятся абсолютно голого мужчину. У нее были со-
мнения; значит, их надо было развеять. Каждая новая позиция открывала мне
новые прелести. Это тело, воистину, самое совершенное! Плотное, не буду-
чи жирным, стройное без худобы, гибкий крестец, который только и ждет,
чтобы им воспользовались... И! черт возьми, это-то я и сделал всеми возмож-
ными способами.
Я очень люблю е....ся ; но так как милый Боженька не захотел, чтобы был,
наконец найден perpetum mobile, то наступает момент остановиться, потому что
всякая игра больше утомляет, чем наскучивает. Вообще-то в арсенале моей гер-
цогини был всегда один и тот же светский жаргон; и поскольку огня я в ней
несколько поубавил, то теперь она показалась мне довольно плоским и весь-
ма монотонным существом. Как мне нравится, когда прекрасные уста произ-
носят пустяки, которым женщина, опьяненная сладострастием, придает осо-
бую цену! Как к месту сказанное слово может усилить ласку и сделать ее еще
более трогательной! Попробуйте отнять прелюдии наслаждения и те волшеб-
ные речи, которые, заставляя выйти из состояния восторга, так часто помо-
гают погрузиться в него вновь... И что же? Зевает скука вместе с нами, прильнув
к красавицы груди: любовь бежит, рой удовольствий улетучивается, и мы погру-
жаемся в сон, дабы никогда более не проснуться.
Вот те де-градации, те ступени вниз26, по которым я сходил у герцогини в
течение двух недель: наше начало было слишком горячим, а пресыщение
вызвало отвращение. Именно в этом состоянии я и находился, когда однаж-
ды вечером, войдя к себе, нашел ларчик и маленькую записку: «Одно мгнове-
ние сделало меня вашей любовницей; одно мгновение все изменило; но я,
сударь, испытываю чувство признательности за ваши заботы; прошу вас бе-
речь этот ларец, он сохранит для вас образ женщины, которая, как вам каза-
лось, была вам дорога и теперь упрекает себя в том, что не смогла долее со-
ставить ваше счастье».
Я сразу же увидел, чьей рукой была написана эта записка: надиктовать ее
герцогиня была бы неспособна. И я ответил: «Ваши милости, мадам, имеют
полное основание тронуть меня, если ваше сердце соблаговолило оценить ту
малость, которую я стою. В нашей связи я употреблял средства, энергия ко-
торых, казалось, вам нравилась; я не испытываю ни досады, ни гнева. Для
меня достаточно испытать честь победы, не надеясь на триумф отступления;
вот уже неделя, как я ожидал ваших приказаний, и доказательством моего
уважения к вам является то, что я их не предвосхитил. Ваш образ будет оста-
ваться для меня залогом уважения, которое вы выказываете к моим талантам.
И пусть, мадам, тот счастливый смертный, который придет мне на смену,
368

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
Эстамп. 1791 г-
«Вы видите, — говорил он мне, — эту толстую баронессу; лицо ее нарумяне-
но, над большими круглыми глазами нависают черные, густые, жесткие брови...
Ей-богу, это любовница по призванию. Кучера, лакеи, она не брезгует никем,
все попадает ей на зубок. И хотя и любовница, и хозяйка она неплохая, но все
же меняет любовников часто, правда, обеспечивает их будущность. На прошлой
неделе она поместила двоих в Инвалиды28; она даже не брезгует услугами свое-
го мужа, когда не может найти никого поприличнее; теперь же она вернула туда
и бедолагу: его разбил паралич, и в этот момент он находится среди неизлечи-
мых». — «Кто эта высокая бесцветная блондинка?» — «Как! вы не знаете графи-
ню де Минандон?» — «Нет, но почему она так жестоко обращается со своим
веером?» — «Да потому, что изображает из себя жеманницу, но черт побери
(заметьте, что это ругается епископ), идиотом будет тот, кто в это поверит;
шесть месяцев назад она заразила меня гонореей... Мой х... до сих пор как об-
варенный». — «Вот что значит, монсеньор, выйти за пределы своей епархии (чи-
тай: кондома)... Но кто та, что шепчет ей что-то на ухо?» — «Это Сот-о-Кор»*,
служащая бессменным постоялым двором для королевской гвардии». — «Ско-
ро она станет дешевым трактиром и подцепит гонорею». Я хотел узнать обо
всех побольше, но в этот момент кто-то, обратившись к монсеньору, повернул
беседу в более общее русло, и наше апарте** закончилось.
* В оригинале: Saute-au-Corps; дословно: На-тело-Прыгунья. (Примеч. пер. — Е.Д.)
** Апарте — театральный термин, означающий реплику в сторону (от лат. a parte, про себя, не для
всех). (Примеч. пер. — Е.Д.)
370

Мое обращение [Благородный либертен]
Одно из тех хорошеньких существ, которые, обладая кукольной мордаш-
кой и тщедушным голоском, визгливо судят, решают и постановляют, завла-
дело разговором; речь шла о спектаклях. Их авторы были освистаны, раста-
сованы, возвеличены, впрочем, и то и другое вряд ли могло их задеть.
Наконец дошло и до музыки. Мадам де *** обращается ко мне: «Это же ваше
ведомство, сударь; я ведь знаю, какой вы меломан». — «Я, мадам, вовсе не му-
зыкант, единственная моя заслуга состоит в том, что я умею хорошо слушать». —
«Черт побери, дорогой, — подхватывает маркиз Фьер-ан-Фат*, — в таком случае
послушайте меня, и вы придете к тому же мнению, что и я... Я создан для му-
зыки, у меня есть врожденное чувство меры, которое никогда меня не обма-
нывает, и все же было бы слишком самонадеянно находить повод для тще-
славия в том, чем тебя одарила матушка-природа. Кто, черт побери, хвастался
когда-либо своим слухом? (Я заметил, что в этом отношении маркиз проявил
исключительную скромность). И вот я не люблю Глюка; в его музыке вы не
найдете ни одного слова, которое заставило бы засмеяться, ни одной арий-
ки, которая бы помогла весело, залпом выпить бокал шампанского. Этого
человека надо расчленить, чтобы найти в нем две или три фразы, которые бы
составили рондо. Ваш Пичини29 ничего не смыслит в гармонии, и если бы не
балетная партия, которую исполняет Гимар, я бы освистал его "Роланда"30 в
пух и прах». — «Сударь не любит увертюру к "Ифигении"»*1} — «Э! нет, мой
дорогой, нет, от нее у меня мурашки бегут по телу. Лучше поговорим об увер-
тюре к " Дезертиру" Ъ2\ вот что называется настоящей увертюрой: она поется,
как сердце бьется. Флоке33 тоже способен написать хорошенькую оперу, я буду
защищать его в пику всем, и, черт побери, я все еще не могу понять, как это
партер решился его освистать в то самое время, когда я хлопал в ладоши и
кричал "браво"; его басы всегда берут второй обертон, и это правда, что
скрипка у него повторяет одно и то же; все это, однако, только усиливает гар-
монию... Эти бестии танцоры уверяют, что его балетные арии танцевать
невозможно, я же считаю их в высшей степени созданными для прыжка». —
«Им бы, наверное, больше хотелось чего-то исполненного неги и трелей?» —
«Ну, разумеется, им бы больше хотелось скукотищи... Моя же страсть — это
allegro»**. — «От него быстро устаешь, господин маркиз». Улыбка госпожи де ***
и некоторое смущение маркиза дали мне понять, что хорошо было бы не-
сколько переменить тему. Все стали готовиться к игре, чем и был положен
конец беседе. Перед ужином я удалился; но госпожа де *** улучила момент,
чтобы назначить мне свидание на следующее утро во время ее туалета.
Я забыл вам ее описать. Мадам де *** тридцать восемь лет; и она этого не
скрывает. Кожа исключительно нежная, ровного белого цвета; ее овальное
лицо легко превратилось бы в круглое, будь в ней побольше веса; довольно
* Еще одно говорящее имя: Fier-en-Fat, которое приблизительно можно было бы перевести как Гор-
дый-в-своем-фатовстве. (Примеч. пер. — Е.Д.)
** Быстро {ит.).
371

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
красивые глаза без жеманства выражают ровно то, что они хотят сказать;
красиво очерченный рот; хороший рост; однако талия у нее слишком высо-
кая и не очень хорошо очерченная; грудная клетка слишком узкая, бюст ма-
ленький, несколько опущенный, как это приличествует женщине ее положе-
ния, но упругий и, что самое главное, такой чувствительности, что это
заставляет ее порой вздрагивать; руки и плечи слишком худые, бедра хорошо
скроенные, ножка очаровательная. На публике она говорит лаконично, сжа-
то, но не без претензии... Король как-то ей сказал об этом... Новость эту тут
же стали распространять дамы... Министры ее друзья. Она иногда старается
преподать им урок и всегда дает советы. Вы рассказываете ей о каком-то деле?
Она объяснит вам тайные его пружины. Намечается свадьба? Именно она
представит обществу молодую жену, она же будет защищать и новоиспечен-
ного супруга: она знает все, понимает все, все видела, обо всем догадалась; она
выставляет свои милости напоказ, предлагает покровительство, дает аудиен-
ции и имеет своего секретаря, свое бюро, своих расценщика, казначея и де-
лопроизводителей.
«Черт побери, с этакой бабенкой ты составишь себе состояние. Сейчас ты
ожидаешь милостей, но вскоре сам будешь их раздавать». — «Держу пари, что
вскоре ты попросишь меня оказать тебе честь своим покровительством... На
колени, черт побери, поспешим же. Я вступлю во владение своей должно-
стью, а тебе оставлю права наследства...»
Я прихожу к мадам ***, меня встречают как мужчину, которого ждут с не-
терпением; ее туалет проходит в галантереиностях с моей стороны и попыт-
ках защититься от них — с ее; мне удается вскружить голову горничным, на
которых я начинаю ставить пробу: кончается тем, что они смеются, а их хо-
зяйка оставляет важный тон.
Наконец мы остаемся одни... Черт, да взбодрись же ты, мне кажется, что
на меня находит робость... Софа принимает мадам де *** в свои объятия, я
же располагаюсь у ее ног. (У меня громадный запас нежности по отношению
к софам.) «Вообще-то, — говорит мне она, — я совершаю весьма неординар-
ный поступок». — «Я вижу в этом лишь естество». — «Я считала себя лишен-
ной некоторых слабостей; и положение, которое я занимаю...» — «На самом
деле, мадам, оно очень благоприятствует некоторым вещам». — «Но что во-
образят в свете?» — «Что я вас обожаю и что мне в достаточной мере повез-
ло не быть вам слишком противным». — «У меня на вас виды, мой дорогой
друг». — «Счастьем для меня будет вас не разочаровать». — «У вас есть ум,
огонь». — «Ах, мадам, как можно их не иметь, находясь рядом с вами? Вы элект-
ризуете саму природу...» (И тут, черт побери, я вижу, что сама она электризу-
ется, лоб ее покрывается краской, глаза блестят, рука дрожит... Амур!.. Амур!.,
приди же сюда, маленький сквернавец.) — «На вас красивый наряд». — «Мне
показалось, что этот цвет вам нравится; я буду носить его долго... Бог мой,
да это же ленты последней моды!» (тут ворох лент неожиданно развязыва-
372

Мое обращение [Благородный либертен]
ется). — «Что вы делаете? Что же вы делаете? Что скажут мои горничные?» —
«Ах, мадам, мы теряем время... Время, которое могло бы быть использовано
лучше». — «Святый Боже! а если войдут». — «Тем хуже для любопытных» (а
руки уже начинают блуждать, губы прижиматься к груди, которая вздрагива-
ет иод движениями моего языка). — «Ах!., ах!.. — говорит она, окончательно
меняя тон, — маленький чертенок, ты меня победил...» Главные слова сказа-
ны; пегас мой пустился вскачь, крепость сдана, а моя чаровница оседлана; но
я уже жду с ней второго тура. Я сжимаю, продвигаюсь вперед, шлифую; она
чертовски извивается вокруг меня, словно змея: ни один изгиб не пропадает
втуне. «Ах!., ах!., мой друг, ге... ах!., герцог не сделает лучше, чем ты... Принц
дал бы со мной осечку на этом месте... Посол никогда не приводил меня
столько раз в состояние оргазма...» (Мне уже казалось, дьявол меня побери,
что она заставит продефилировать передо мной весь двор.) Когда мы впол-
не удостоверились в том, что исчерпали все, что могли сделать друг другу, то
возобновили беседу. Мадам де *** отбросила этот исполненный достоинства
вид, который я всегда за ней замечал... Я был счастливым любовником; и она
одарила меня всеми возможными преимуществами этого состояния.
Поскольку, ухаживая за ней, я не мог придумать ничего лучшего, чем бе-
седовать о том авторитете, которым она пользуется, то сумел заставить ее
саму о нем говорить. У меня был свой интерес в том, чтобы проникнуть в ее
тайны, хитрости и уловки; при этом я не терял из виду и свою основную цель,
мои дорогие денежки!.. Мои познания должны были обеспечить успех манев-
ров, способных помочь извлечь из них выгоду. Первый момент наслаждения,
который я, по своему усмотрению, умею делать стремительным и блестящим,
оглушил мою прелестницу. Но женщины, раздираемые амбициями, нечувстви-
тельны к наслаждениям; тщеславие, интриганство поглощают все их способ-
ности. Они постоянно обуреваемы завистью, ненавистью, притом что яд пер-
вой и секира второй убивают любовь. Я не мог, таким образом, надеяться ни
на что иное, кроме как на холодное и бездушное наслаждение; я не мог похва-
статься тем, что пленил ее чувства, но скорее тем, что удовлетворил ее наме-
рения; я увидел в ней самодостаточность, крайнюю степень самоуважения,
тщеславие, не знающее границ, и, соответственно, ограниченное воображе-
ние, неспособность видеть, переходящую в близорукость; отсутствие твердо-
го плана... Мой же план отныне состоял в том, чтобы ее поработить, смирить,
использовать, дабы сколотить себе состояние или же оставить ее вовсе, если
она не сгодится ни на что.
Обычно, чтобы преуспеть, мне хватает двух недель. Я сумел заставить ма-
дам де *** оценить мои планы; она приняла мои идеи, будучи уверенной, что
следует при этом лишь своим собственным; ее тайна оказалась в моих руках,
при этом свою я оставил при себе. Но это было не все, она вела дела, надо
было, чтобы я взял бразды правления в свои руки... Мне оказалось достаточ-
но лишь помыслить... Мне передали все. Отныне я стал арбитром заключа-
373

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
емых договоров; я изменял тариф (не для того, как вы легко догадаетесь, что-
бы его уменьшить); мое вознаграждение также не было забыто, и моя патро-
несса, помимо всего прочего, делила со мной то, что моя не слишком стро-
гая совесть заставляла ей возвращать.
Будучи слишком разумным, чтобы обнаруживать себя, и заранее предчув-
ствуя, что все это плохо кончится и что мадам де *** понесет кару за свое
лихоимство, я не искал никакой должности. Делать и при этом себя не обна-
руживать есть умение людей ловких. Прежде чем вам рассказать о развязке,
я должен буду поведать еще о двух-трех приключениях, которые заметно вы-
деляются из массы тех, которым я стал свидетелем.
Известный всему миру аббат Рикано давно уже добивался бенефиция^. Его
собственный бенефиций был между тем весьма неплохим; но дражайший
аббат, наделенный исключительной добродетелью размножения, регулярно
и ежегодно делал по четверо детей; но, будучи человеком совестливым, опла-
чивал в течение нескольких месяцев кормилиц, прежде чем увеличить собра-
ние приютских сирот. Ему указали на наш кабинет; он пришел ко мне, просьба
его показалась мне простой, мотивировка превосходной; я попросил у него
подробную объяснительную бумагу; на следующий день он мне ее принес и,
вымучив из себя похвалу, вручил мне кошелек, чей тощий вид заставил меня
сдвинуть брови. «Это, сударь, — сказал я, взвешивая кошелек в руке, — пред-
назначено для мелких издержек... Маленький презентик привратнику, лакею,
своднику, секретарю». Аббат, дрожа, не осмеливался мне возразить... Я вни-
мательно изучил бумагу и нашел в ней несоответствия... Он попросил меня
поддержать, замолвить словечко. «В таком случае, аббат, подумайте хорошень-
ко; вы хотите аббатство, приносящее двенадцать тысяч ливров доходу... Если
вы принадлежите к числу моих друзей... Тысяча луидоров, и оно ваше». Он
вскидывается. «Как, сударь, да ведь это ничто... Мне очень жаль, но я ничего
не могу сделать для вас; вы сами выкручиваете мне руки... (Я звоню.) Меня не
спрашивал министр?» Ответ заранее известен... Я беру шляпу; аббат следует
за мной по пятам; я обращаюсь с ним дурно: он сердится; я говорю голосом
более громким, чем он, и угрожаю тем, что сообщу о его поведении держате-
лю списказб... Тайные приказы^, проборматываю я. Он исчезает; он все еще
бежит, а я оставляю у себя кошелек, в котором нахожу сотню презренных
луидоров, которыми болван вообразил, что может отблагодарить такую жен-
щину, как мадам де ***.
Несколько дней спустя мне докладывают о приходе одной очень хорошень-
кой женщины; морщины у меня на лице разглаживаются; она просит для свое-
го мужа лейтенантский чин, оплаченный двадцатью годами службы и ранами.
Вы полагаете, что меня обуяло благородство? Черт возьми, вы не ошиблись;
я начал со всевозможных знаков, которые могли ей наилучшим образом по-
казать всю степень моей расположенности. Вначале она была застенчива;
затем привязалась ко мне; мы привязались друг к другу, и не прошло и часа,
374

Мое обращение [Благородный либертен]
как мы стали настолько близки, что являли собой одну плоть и кровь. — Как,
ты ее трахнул? — Нет... я послал ее к кому-то другому... Черт возьми, ты так и
останешься навсегда дураком... Это одна из самых хорошеньких качалок*,
которых я встречал в своей жизни... Для провинциалки эта женщина облада-
ла истинным талантом. — По крайней мере, ты решил ее дело, не потребовав
с нее денег. — Ох! ну да, это верно, и мы договорились только, что она напи-
шет своему мужу, чтобы он отнес десять тысяч ливров нотариусу, который их
передаст по предъявлении аттестата. Что касается ее, то я подарил ей золо-
тую шкатулку, которую один болван, желавший получить дворянство, подарил
мне сегодня утром: она стоила двадцать пять луидоров. Вы видите, насколь-
ко я великодушен... Это было больше, чем процент с ее денег.
Наши дела шли хорошо. В моих счастливых руках медь превращалась в
золото; мадам де *** меня обожала; она спала со всем миром; но я был ее фа-
воритом, потому что управлял казной. Тем не менее иногда я чувствовал, как
во мне просыпается совесть; но она излечивала меня от нее довольно быст-
ро; в ином случае от этого могла бы пострадать ее кухня. Я старался всегда
выставлять ее на передний план и никогда не появлялся сам, чтобы иметь
возможность вовремя умыть руки.
И я был прав... История такова. Молодая красивая женщина имела любов-
ника. — Хорошее начало! Эх! что же это за дурочка, у которой он в единствен-
ном числе? — Ревнивый муж. — Ну вот, что за сказки! — Слово благородного
человека. Эти оригиналы теперь редки, но они еще изредка встречаются для
сохранения рода. Означенная бестия нашла неподобающим, что жена его
спала с торговым представителем. Жена не увидела в этом ничего иного, как
только то, что муж сошел с ума, и приняла мудрое решение изолировать его
от общества; она пришла предложить это сделать мне, избежав при этом в
особенности некоторых мелких и весьма щекотливых формальностей, кото-
рые могли бы задержать или даже вовсе не дать осуществиться столь счаст-
ливо задуманному плану. Мадам де *** хвалит ее до бесконечности, тем более
что дело свое она знает; муж ее обеспечен пенсией в шестьсот франков в год
и всегда одет весьма опрятно.
Я попросил несколько мелких доказательств у этих ловких ручек, которые
краснеют не более, чем бумага, которую они для своих целей используют, и
мы условились о сумме в десять тысяч экю; это, вне всякого сомнения, была
очень хорошая сделка. Наконец, восемь дней спустя, наш скряга был бесшум-
но похищен и посажен в тюрьму под стражу согласно тайному приказу. Жена
его плакала, требовала, готова была умолять хоть черта лысого (но издале-
* В оригинале — remueuse. Как и во многих других случаях, Мирабо играет здесь словами. В предре-
волюционной Франции так называлась должность женщины, которую брали в аристократические
семьи в помощь кормилице. В ее функции входило мыть ребенка и укачивать его (remuer). Однако
глагол имеет и другое значение: трясти, возбуждать, а также — в переносном смысле — возбуждать
эмоцию. (Примеч. пер. — Е.Д.)
375

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
ка)з7. Я оказал ей услугу, убедив замолчать, последнее не стоило ей значитель-
ных усилий.
Какой черт не подумал бы, что дело это законченное! Старый мошенник
должен был подохнуть или, по крайней мере, сойти с ума; но сам бес вселил-
ся ему в ребро: ничего подобного не произошло. Некий магистрат (М.Л.Н.,
генерал-лейтенант полиции^8) делал осмотр тюрем; я же его в наш заговор не
посвятил. Это был человек старомодный; он вбил себе в голову, что надо быть
добродетельным и иметь в сердце то человеколюбие, которое иные имеют
только на устах; он соболезнует страданиям преступников, но и жизнь свою
отдаст, чтобы спасти невинного. Он сообщил о деле министру; тот от возму-
щения, а возможно и со страху, назвал имя мадам де ***, ропща на то, что его
обманули. (А почему бы ему это и не сделать? И я тоже роптал!) Ею пожерт-
вовали, она потеряла место и помчалась в свое поместье, дабы похоронить
там свой стыд и нашу любовь.
Вы думаете, мой дорогой, что я повешусь?.. Ни-ни, я буду пересчитывать
свои денежки... Двадцать тысяч экю звонкими монетами... бриллианты, укра-
шения... Клянусь, меня огорчает судьба бедной женщины; она могла бы мно-
го еще чего мне принести... Заплачу ли я свои долги?.. Фи, это приносит не-
счастье; к тому же неужели эти мерзавцы ростовщики воображают, что я им
отдам на съедение свою кровь, чистейшую из всех субстанций?.. Пусть ждут
моей свадьбы или моего завещания... Черт побери, эти печальные мысли
умерили мою смелость... Ну что ж, давай полетим в Потозизэ, придадим себе
новое выражение лица, и да будет рвение мое короновано золотом!
Торжественный праздник объединил город и двор; мой блуждающий по
ассамблее взгляд искал объект, способный приковать к себе внимание; его
отвлекли на несколько мгновений надоедливые лица мошенников... О Сата-
на! vade retro..* У же я чувствовал, как сердце мое переполняется, в то время как
кошелек опустошается... Наконец с шумом появляется мадам Кюль-Гратю-
лос**: положение обязывает ее присутствовать на спектакле; если бы не это,
она слишком строгих правил, чтобы искать удовольствие на публике. Разме-
стившись в ложе, в которую она вошла, я был счастлив убедиться, что моя
предупредительность произвела определенное впечатление... Но нельзя ска-
зать, что меня искушала именно ее фигура... Представьте себе, мой друг, го-
лову, шею, тело и задницу, вылепленные из одного куска; превратите все это
в безвкусно одетую колоду; добавьте грубые сине-багряные руки, толстый зад,
грубые ноги; вырежьте на ее лице дырки, расположенные самым странным
образом: это будут глаза, из которых один, невероятных размеров, предвеща-
ет такой же размер в другом месте; вымарайте все это в красно-табачный цвет;
наденьте сверху взъерошенный парик, украшенный сверху перьями, газом,
* Изыди (лат.).
" В оригинале: Cul-Gratulos, что приблизительно можно было бы перевести как Приветливая Зад-
ница. (Примеч. пер. — Е.Д.)
376

Мое обращение [Благородный либертен]
лентами и бриллиантами... Вот вам физический облик графини. — А ее мо-
ральный облик? — Черт, не надо метить так высоко... Знайте только, что это
гранд-дама; она столь же величественна, как и время (хотя и менее древняя,
чем оно); ее лакеи пресмыкаются перед ней точно так же, как сама она пре-
смыкается перед сильными мира сего; она вашевеличествует свою карету, ло-
шадей, мужа, отца, даже деда; но выше она не подымается из боязни упасть.
В остальном она злая, сварливая, вызывающе бесстыдная, запальчивая в сво-
ем неизменно глупом упрямстве; с благочестием, которое она выставляет
напоказ... Каждый из ее слуг периодически опускает в корзинку для сбора
пожертвований один экю, которым она его снабжает: в ее лицемерной бла-
готворительности всегда отсвечивает блеск золота...
— И что же ты будешь делать с подобным чудовищем? — Что я буду с ним
сделать? Черт побери, хороший вопрос! Разграблю ее, оберу и нае...у на нее,
ее же е...я.
Спектакль заканчивался поздно; она пригласила меня поужинать тоном,
каким обычно отдают приказания. Я был готов на ратный подвиг, но унизил
ее, смешавшись: не предложив ей руки, я вынудил ее пропустить меня на
выходе; я видел, как она вошла в портшез, эскортируемый четырьмя лакея-
ми, почтительно снявшими шапки, затем я отправился к ней.
Собравшиеся у нее гости были очень церемонными и, следовательно, весь-
ма скучными; ужин оказался убийственно тосклив в своей педантичности: на
нем мало ели; еще меньше разговаривали: кто как проснулся, поохотился,
отошел ко сну, да еще парочка затасканных новостей, рассказанных скрипу-
чим голосом... Гости выразили мадам свое почтение, этим вечер и завершил-
ся; но только не для меня. И поскольку все у графини совершается в означен-
ном порядке, лакей предупредил меня, что мадемуазель Бранлинос хотела со
мной поговорить, прежде чем я покину салон (не удивляйтесь этому имени,
так звали первую горничную графини*).
Отвесив поклон последней, я отправился к первой, которая без обиняков
объявила мне, что на эту ночь я был избран, чтобы доставить удовольствие
мадам, и что она получила приказание меня к тому подготовить. «Черт побе-
ри, моя чаровница, — сказал я ей, — я вовсе не ожидал, что мне будет оказана
такая честь; но да будет так, как вы того желаете». Мы входим в уборную, где
я нахожу все уже готовым для ванны. Бранлинос закрывает за нами дверь и
помогает мне раздеться... Меня смущало, что я должен предстать абсолютно
голым перед этой очень хорошенькой девушкой, которой не исполнилось и
двадцати лет, но тут она мне сказала: «Эй! сударь, поторопимся, необходимо,
чтобы я вас как можно скорее подготовила». — «Ах! вашу мать, мадемуазель,
необходимо, чтобы я вас как можно скорее испробовал...» Я водружаю ее на
ванну и отстебываю... Нельзя сказать, чтобы игра ей не понравилась; меня она
* Говорящее имя: от глагола branler — мастурбировать. (Примеч. пер. — Е.Д.)
377

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
тоже основательно позабавила... Надо было между тем думать о приготовле-
ниях... Бранлинос села со мной в одну ванну, сказав мне, что я испачкал ее, и
предупредила, что будет третьей в наших любовных играх. Этот способ по-
казался мне новым; но дьяволица сохраняла tacef, давясь при этом от хохота...
Наконец, когда мы оба хорошо вымылись, хорошо вытерлись и хорошо на-
душились, она быстренько исчезла из страха тут же не запачкаться вновь и
пять минут спустя снова пришла за мной.
Я прихожу в спальню; графиня ожидает меня уже в постели, она протяги-
вает мне руку, которую я целую с таким жаром, как если бы она была и в са-
мом деле красавицей. Я располагаюсь с одной стороны, Бранлинос с другой.
В постели графиня показалась мне более человекоподобной, однако прежний
decorum все еще сохранялся... И вот тому доказательство. «Сердце мое, — го-
ворит она Бранлинос, — проверь, встало ли уже у него». (Малышка до меня
дотрагивается... и, о святители, у меня подымается в то же мгновение...) —
«Ах, мадам, как у ангела», — восклицает Бранлинос. И тогда Кюль-Гратюлос
делает пол-оборота вправо и представляет моему взору... Отгадайте. — Что
именно? — Святые угодники, до чего же ты глуп! — Ей-богу, не знаю. — Свою
задницу. — Свою задницу? — Да, черт побери, свою задницу... колоссальную
груду мягкой отвислой плоти... У меня резко все опускается... Бранлинос,
которая это предвидела, оказывает мне одной своей ручкой скорую помощь,
другой приоткрывает для меня пучину, в которую я бросаюсь, стиснув зубы...
Но это было лишь началом того, о чем я даже еще не подозревал.... О, altitudo!.*
Бранлинос вернулась на свою позицию; ее ловкая рука дрочила мадам изо всех
силенок, в то время как я шлифовал ее до седьмого пота, не покидая своей
упряжи... И вот уже момент оргазма приближается... Вы когда-нибудь просы-
пались от рычания плохо смазанной двери, движущейся на своих заржавелых
петлях?.. Именно таково было выражение страсти моей красавицы и нежно-
стей, которые она мне выказывала... Тем не менее, когда все было окончено
и ее перевернули, она наконец оказала мне милость и поцеловала... Пфу!.. ей-
богу, первое мне понравилось больше. Оно, по крайней мере, было надуше-
но; рот же сохранял свой естественный вкус.
После непродолжительной беседы церемонию потребовалось повторить;
ее приемы были однообразными, но, дьявол меня забери, теперь я уже не
находил ее столь смехотворной. Но вот уже другая история; она помещает
меня между собой и Бранлинос; поворачивает меня совсем, как это было в
Берлине, приходит в восхищение от строения моего крестца... Мне показа-
лось, что я переживаю продолжение истории с Вит-о-Кона... Нет, все же страх
мой был напрасен... Неожиданно, словно поддавшись вдохновению, она го-
ворит... «Котик, — говорит она мне, — ты хочешь пое...ть Бранлинос?» Бог
* Молчание (лат.).
* О, высота! (лат.).
378

Мое обращение [Благородный либертен]
мой, по рукам; я соглашаюсь на предложение... Но тут я чувствую, что меня
начинают ошаривать... Святые угодники, эта тварь опрыскала меня слюной:
толстый грубый ее палец измерял глубину бурения... Так, значит, это для того,
чтобы заставить меня проглотить пилюлю, она позволила мне оттрахать ма-
лышку; и это, говоря по правде, мне не повредило... Кюль-Гратюлос остано-
вилась, когда я был уже вне себя от усталости: начинался новый день; я рети-
ровался, оставив ее отдыхать. Мне было усиленно рекомендовано хранить
молчание, и я исправно его хранил.
Все последующие дни были ознаменованы подобными же приключениями.
Золото возмещало мои убытки, а получал я его в изобилии. Бранлинос под-
держивала мой дух и давала возможность чувствовать себя в тонусе. Графи-
ня же от всего этого не становилась ни менее благочестивой, ни менее нахаль-
ной, даже в отношениях со мной.
Мой выход заканчивался: она отправилась на воды Барежа*0, завалив меня
подарками: но с таким видом, который сводит на нет ценность всего, что за-
служил; и я вернулся в Париж.
Попав в этот Вавилон, который если и отличается большей, чем другие
города, развращенностью нравов, то только потому, что и народу в нем боль-
ше (пороки, собранные вместе, легко порождают другие), в течение недели
я загонял лошадей и слуг, оповещая о своей персоне всех кокеток и плутовок
Парижа. Две недели прошли без любопытных приключений. Скука меня одо-
лела; я играл, проигрывал, и с тех пор я более не пользуюсь этим способом
хранения денег, который чуть было не поглотил все мое богатство. Чтобы его
сохранить, существовал лишь один способ, бегство. Это было трудное реше-
ние, и я раздумывал.
Уже солнце позолотило жатву, грации удалились в рощи, а женщины, все
до одной, летели в свои деревни, одни — из праздности, другие по привычке;
а еще некоторые, чтобы совершать революцию. Столь великие примеры за-
ставили и меня решиться; несколько небольших отступлений подготовили
мой уход; я порхал, но отнюдь не так, как это делает труженица пчела, я впи-
тывал лишь соки снотворных средств; впрочем, скука заставляла меня зевать,
но не усыпляла.
Вы знаете не хуже меня эти заколдованные дворцы на высоких берегах, на
которые снизу взирает спокойно текущая Сена... Увы! жестокое искусство и
там нас все еще преследует; оно заглушает природу, думая, что ее украшает.
Скучная симметрия нарисовала все эти партеры, покрытые бесплодным пес-
ком, и печальные газоны, бесповоротно лишенные какой бы то ни было рас-
тительности... Образующая род стены буковая поросль не позволяет зефирам
ласкать груди Флоры; роза бесславно увядает в вазах, что стесняют ее, фор-
мируя букет. Длинные аллеи создают восхитительную перспективу, кажется,
лишь для того, чтобы изолировать ее и сделать монотонной... Я вхожу в бос-
кет; утомленные кустарники неохотно предоставляют мне свою тень; желез-
379

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
Оноре Габриель Рикетти, граф де Мирабо. Эстамп. 1791
ные путы порабощают их согбенные ветви; жимолость не опутывает здесь
листву; тюльпан лишен цвета; фиалка — запаха... Я удаляюсь в рошу... И что
же!.. Одна механизация, никаких сюрпризов... Рука архитектора декорирова-
ла эти печально восхитительные зеленые залы; не знающий поблажки геомет-
рический закон прочертил их контуры; серп и коса изувечили трепещущих
дриад, дабы округлить колонны и сформировать амфитеатры... Я слышу жур-
чание вод... Увы! Плачущая наяда не катит в них более свои серебристые
струи; тысячи каналов сжимают в тиски ее волны; странные формы, бронзо-
вые пасти выплевывают ее в воздух; сломленная, она, разбиваясь, падает вниз,
в бассейны, в которых теряет свою силу, неспособная более орошать рощи,
так необоримо жаждущие ее... О люди! Ваш деспотизм все сводит к рабству!..
Я блуждаю по извилинам педантично прочерченного лабиринта; легкая слав-
380

Мое обращение [Благородный либертен]
ка, веселый зяблик не находят здесь более убежища для своей любви. Одна
Филомела41 позволяет иногда услышать звуки своей тоски; и ночью, когда
Феба42 устанавливает покой и тишину, печальное куку предвещает хозяину
этих мест высокое его предназначенье.
Как же я далек, великий Боже, от этой сладостной меланхолии, в которой
растроганная душа забывает о тягости своих страданий! Когда невольные, но
драгоценные слезы облегчают сдавленную грудь и освежают глаза!.. Вид мой
мрачен; мои мысли беспорядочно волнуются, сталкиваются между собой,
смешиваются; я возвращаюсь медленными шагами, мечтательно опустив го-
лову... Я вхожу в залу, блестящую от золота и зеркал; в них отражаются два-
дцать человек, которых вместил зеленый ковер... О, новый источник тоски,
измождения!.. Я возвращаюсь в город. Моим резвым коням не под силу удов-
летворить мои прихоти: не успел я приехать, как мне уже захотелось быть в
другом месте; с пылом я ищу новые предметы... Ах! но разве есть такие, ко-
торые могли бы излечить всем пресыщенное сердце.
Попробуем же по крайней мере его развлечь... Бежим, бежим от коварства
дворов, от суеты городов. Будем искать убежище... И я нашел его; я лечу туда
на крыльях надежды и желанья.
В самом центре богатого края, который непоседливая Марна оплодотво-
ряет в своем беге, возвышаются стены, построенные нашими предками; ка-
залось бы, сама их внушительная внешность должна возвещать, что сие есть
прибежище королей... Но нет, это спокойная обитель мирного бога, что дает
людям драгоценные свои ответы... Одним словом, это аббатство ***; настоя-
тельницей которого является тетя одного из моих друзей... Ее мне рекомен-
довали как женщину добропорядочную. Меня ожидают; и я прибываю... Шум
кареты, въезжающей на всех парусах; еще большую шумиху наделали слуги,
которые считают, что тем самым они придают весомость своему хозяину, все
здесь становится событием. В монастыре переполох; матушка старица4^ гото-
вится привести в действие свой язычок... «Придворный куртизан! Чего он
только не поведает!..» Хорошенькая монашенка искусно и кокетливо подвя-
зывает свой легкий апостольник... Все хотят понравиться; все бегут в прием-
ную. Обязанность приветствовать меня возложена на матушку ключницу: ее
речь ласкова и неагрессивна, последнее доказывает, что в отношении меня
настрой в целом благоприятный.
Наконец к решетке подходит сама госпожа настоятельница, и весь монас-
тырский рой исчезает, из скромности или из чувства респекта. Святые угод-
ники, какое очаровательное существо!.. Прочти ее словесный портрет, про-
чти и умри от зависти.
Она едва перешагнула через порог пятого своего пятилетия; пышущее здо-
ровье соединяется у нее на лице с сиянием молодости. Блестящая кожа, наи-
прекраснейшие в мире глаза, черные, как гагат; маленький ротик в розовой
опушке; зубы слоновой кости, обнажающиеся в очаровательной улыбке, ко-
381

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
торой нельзя не восхищаться... В остальном кокетство, неизвестное в миру,
достающееся в удел одному лишь монастырю. Ее риза, прошитая прозрачным
газом, ниспадает длинными фалдами; золотой пояс, кажется, менее всего
создан, чтобы быть знаком ее достоинства, а скорее — чтобы подчеркнуть
божественную талию. Из самого белого батиста сделана ее повязка; апостоль-
ник имеет форму, которая только подчеркивает изящный овал лица, слегка
округляя его, и обрисовывает виски; она неожиданно исчезает, порхая по
воле зефиров; тысячи амуров, гнездящихся повсюду, то появляются, то сно-
ва улетают, и все от этого приходит в ошеломление; и все от этого идет толь-
ко лучше.
«Похоже, ты вознамерился написать второй том Абеляра44?» — «Ей-богу,
даже не знаю... Но, если ты желаешь, чтобы я называл вещи своими имена-
ми, скажу тебе, что я оттрахаю очаровательную аббатису, и мы посмотрим,
за что». Мы поприветствовали друг друга, как и должно; в изящных выраже-
ниях со стороны монашенки и в галантных с моей. Знакомство таким обра-
зом быстренько состоялось; я был здесь новостью, а аббатиса была слишком
умна, чтобы не заметить, как душа моя выражалась во взглядах, которые я на
нее бросал... но, черт побери, у нее самой не умерли не только глаза, и у меня
вставало до крика... Высокое свойство добродетели! Непорочные девы! свя-
тые корпускулы, что исходят от ваших белоснежных сисек, возбудили и при-
вели в движение все мои чувства... О, снизойди на меня, бодрость духа, коей
обладает молодой кармелит, как отпечатается тогда на ваших располовинен-
ных ж...ах вся буря и натиск святого отца по имени Габарит!
Не буду говорить о празднествах, которые устраивались в мою честь, о
концертах, в которых я также исполнял свою партию. Мой мужской и звуч-
ный голос, мои интонируемые ударения, смешивающиеся с голосами робких
дев... Так дерзкий сатир, проникнув в общество нимф, начинает с того, что
приводит их в изумление; напрасно пытаются они бежать; мощное влечение
сковывает их шаги; и если почва уходит у некоторых из-под ног, то виною
тому желание... И крики, которые красотки испускают затем, не есть крики
ужаса.
О, мой друг! Как чудно оказаться посреди сераля, где двадцать монашенок-
милашек оспаривают награду — ту, что полагается красоте! Их взгляды, менее
вызывающие, чем у наших женщин, дышат нежной истомой. Многие из них,
будучи все еще невинными, уже испытывают движения, доселе им неизвест-
ные... Бог мой! Какое трогательное выражение!.. Так будем же трахать и тра-
хать... О мой х...! Прояви же свою железную упругость! Пусть все отдастся во
власть мощного импульса твоих толчков!.. Эвое, Амур!.. Эвое, Приап!45
Я лег спать, отложив на завтрашний день эти далекоидущие намерения.
Комната была обита муаром, в его подборе был заметен вкус, простота и со-
вестливая чистота царили здесь, тончайшая перина позволяла отдохнуть даже
натуре изнеженной. Я не мог заснуть; я был очарован, опьянен... Легкое не-
382

Мое обращение [Благородный либертен]
домогание, возможно нарочно измышленное, задержало на следующее утро
аббатису в постели. Мне было позволено пойти выразить ей свое почтение
в ее покои... Но что со мной стало!., о, Небо, что стало со мной! Она была
прекрасна, как ангел, и красота ее была самой что ни на есть трогательной...
Я позабыл обо всем и даже о том, что меня к ней привело; она протянула
мне руку, осведомившись о моем здоровье; я поцеловал эту руку с горячнос-
тью, с пылом... Аббатиса вздохнула... Вздохом ответил я на вздох... Мы были
одни, ее полузакрытые глаза с длинными опущенными ресницами; припух-
лость и трепетание алебастровой груди, которую все еще прикрывал назой-
ливый покров, все, казалось, должно было придать мне отваги... Увы! Я был
застенчив... Жюли! Жюли! то были первые искры нашего вспыхнувшего пла-
мени... Я бросился к ее ногам; мои обжигающие поцелуи покрыли руку, кото-
рую я еще не успел выпустить из моей и которую к тому же вовсе и не пыта-
лись вырвать... О, Боги! она замирает... Она лишается чувств... Я поддаюсь
первому движению... Я кричу... Приходят ее женщины... Соль, вода, благово-
ния... Все у меня теперь под рукой. «У госпожи припадок», — восклицает одна
из помощниц. «Ах, чертова кукла, — говорю я самому себе... — Но, черт тебя
побери, вряд ли это будет последним твоим приступом». Минут через восемь
она приходит в себя; она бледна... но это бледность, которой обыкновенно
отмечены любовники; слезы затопили ей... Как же эти глаза трогательны!
Кажется, что они умоляют... Нас снова оставляют вдвоем... «Увы, — говорит
она, — я очень несчастна: эти жестокие спазмы доводят меня до изнеможе-
ния... а причину их узнать невозможно...» Посмотри, как краска снова высту-
пает на ее щеках; пульс ее становится чаще; мое же сердце начинает биться;
я еще ближе придвигаюсь к ней... Несколько подушек, оказавшихся не на ме-
сте, хороший для меня предлог; я осмеливаюсь протянуть руку, чтобы подви-
нуть их и поддержать ее... Неловкое движение, и грудь ее обнажается... Слов-
но грудь самой госпожи де Полиньяк46... Я словно опьянен; я прижимаю ее
уста к своим влюбленным устам; язык мой заставляет ее ощутить сладостраст-
ные содрогания моего тела; я продвигаюсь ближе к святилищу; и вот уже па-
лец мой входит в него... Он дрожит, и эта дрожь приводит ее в еще больший
трепет... Свершилось... Теперь я уже сам на его месте... Боги! Боги! Какое на-
слаждение!... «О, мой спаситель, — говорит мне она, — ах!., ах!.. О, счастье!.. Я
готова умереть... Мой нежный Иисус!.. Ах! дорогой друг!.. Я умираю...» Ее чув-
ства были слишком живыми, слишком разнообразными, слишком новыми...
Душа моя не могла с ними справиться, я потерял сознание самым неподдель-
ным образом... Испуганная аббатиса позвала, конечно же, свою наперсницу;
я оказался у них на руках; поцелуи моей очаровательной аббатисы вернули
меня к жизни, но вместе с тем они вернули мне и ту твердость, которая убе-
дила старицу, что в ее присутствии я уже более не нуждаюсь. Мы с аббатисой
множество раз повторили клятвы любить друг друга вечно, и каждый раз клят-
ва сопровождалась доказательствами.
383

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
«Мирабо в полях елисейских: над его головой парит гений свободы, в руках его
свиток со следующими словами: "Франция свободна". Мирабо подходит
к Ж.-Ж. Руссо и вручает ему одно из своих произведений».
Худ. Ж.М. Моро и Л.Ж. Макелье. Эстамп. 1792
Мне в изобилии давали всякие жидкости и декокты, способствующие вы-
здоровлению. День я провел так же, как и утро, а ночь была не менее счаст-
ливой. На следующий день для меня были приготовлены бесчисленные развле-
чения: охота, рыбная ловля, тысячи и тысячи игр... Множество удовольствий
привязывало меня по-прежнему к моей аббатисе: она была сладострастной,
но сладострастной безыскусно, без всякой утонченности; мои советы нрави-
лись ей; мои уроки ее воспламеняли; она выигрывала оттого немало, я же
оттого нимало не терял. Ее красивое тело, стройное и подвижное; ее нежные
конечности обвивались вокруг моих, покоряясь их власти; лишь в моих объ-
ятиях она могла ощутить покой. По совести, я готов был хранить ей верность,
но чувство гуманности мне того не позволяло. Юные сердца втайне вздыха-
ли обо мне: нужно ли было оставлять их растрачивать свои силы и увядать?..
Но нет, для этого у меня слишком сострадательное сердце. Мое общение с
аббатисой обрело определенный ритм: ей я отдавал ночи, а дни свои употреб-
лял на другие дела. Дортуары, кельи, все было мне открыто, и я этим пользо-
вался. Если мне не изменяет память, первая, кого я отъе... была старица. —
384

Мое обращение [Благородный либертен]
Старица? Ты бредишь. — Нет, черт побери; ведь она была нашей наперсни-
цей; эта перезрелая девица лет пятидесяти или пятидесяти пяти... И вот как
это произошло; ей было поручено подавать мне завтраки. Однажды, увлечен-
ный охотой, я пропустил свой обычный час и вернулся в момент, когда ми-
лая матушка Сен-Франсуа меня не ожидала... Я вхожу бесшумно; она в это
время вытянулась на большом кресле спиной к двери, подобрав ризу до пупа,
с раздвинутыми ногами и что есть сил ворошила в себе... Угадай что. — Что
за вопрос? Годемиш... — Совершенно верно... Я стремительно закрываю
дверь; у нее хватает времени лишь для того, чтобы опустить кольчугу, оста-
вив в ране меч... Красная как херувим, она подымается, делает два шага, туго
сжимая бедра, и я, которого вдохновляет сам дьявол, беру ее под мышки, да
так проворно, что искусственный приап выскакивает из разъема и падает
посреди комнаты. «Ах! святая матушка, вы не поранились?.. Тьфу ты, — гово-
рю я, подбирая кукленка, — вот уж воистину трудные ложные роды... К чер-
тям собачьим, моя хорошая, не удивляйтесь, я все видел; по моей вине у вас
не получилось, я же должен помочь вам все довершить». Я водружаю ее на
кровать, дважды проделываю с ней миленькое действо — по числу зубов, ко-
торые у нее оставались... «Бог милосердный вас вознаградит», — говорит она
мне прочувствованно. Я смеюсь и замечаю в глубине ее рта маленький пенек;
я вспоминаю одну очень старую историю47; благородное воодушевление меня
охватывает; к тому же я в ней нуждался, в ее ведении находились послушни-
цы... Я дернул за пенек; но он держался чертовски хорошо... Кажется, за всю
свою жизнь я не прикладывал еще такого усилия.
Обойдем молчанием несколько приключений, вполне обыденных; я пере-
спал с сестрой Сен-Жан-Порт-Лапин*, сестрой Магделон, матушкой Сен-Бона-
вентур et caetera*. Дортуар, сад, кладовая, провизорская поочередно выступа-
ли театром моих действий; но поговорим теперь о послушницах.
Их было пятеро, особо отличались среди них сестра Агата, сестра Роза и
сестра Аньес. Это были самые прелестные детки во всем мире. Две первых,
в которых уже пробудился дух кумовства, любили друг друга с неистовством
и с таким же неистовством ласкали друг друга за неимением лучшего. Сестра
Аньес была молча влюблена в меня и так же молча плакала. Однажды, в день
большого праздника, я нахожу способ оказаться с ней в одной комнате. «Что
с вами, прекрасная Аньес?» — «Увы, я не знаю». — «Вот уже неделю, как вы
совершенно изменились; вы, которую видели постоянно смеющейся, резвя-
щейся; теперь вы мечтаете». — «Увы!» — «Вы вздыхаете... Аньес! Аньес! Вы мне
совсем не доверяете... Мне, который так вас любит». (Щеки ее розовеют.) —
«Вы любите меня! О! Бог мой, если бы это было так!» — «Аньес, вас это ос-
корбляет? Увы! Здесь нет моей вины; вы так милы». (Я беру ее за руку.) — «О!
оставьте меня... Святая Заступница...» (Она подымается.) — «Сестра моя, я
* Говорящее имя: от глагола lapiner — окотиться. (Примеч. пер. — Е.Д.),
" И так далее (лат.).
385

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
вижу, вы боитесь меня; я вам отвратителен... Ну хорошо! Я ухожу». — «Как,
ты уходишь?..» Проклятье!.. Бедное дите! Она — моя; у меня даже не будет
возможности подталкивать ее к последнему; с первой же встречи она уже
висит у меня на крючке.
Несколько дней спустя начальница над послушницами дала мне хороший
шанс. (Вы знаете, что она входит в число моих подруг.) Мы должны были петь
мотет хором; регент не пришел; и тут она поручает мне Аньес, чтобы я по-
репетировал с нею, и выходит, закрыв за собою дверь. «Ну что! моя прекрас-
ная Аньес, вы по-прежнему столь жестоки? (Она опускает глаза.) Как же я
несчастен! Вы меня ненавидите! О! одному великосердному Богу известно
(тут руки воздеваются к небу), Аньес, сколько слез вы заставили меня про-
лить». — «И меня!.. Ах! как же я плакала!» (И слезы ее потекли вновь.) — «Если
бы вы захотели, увы! Мы могли бы утешиться... А без этого мне суждено уме-
реть». — «Боже Иисусе! Вы —умереть!.. Нет, нет, пусть лучше это буду я». — «Вы,
Аньес! Вы, кого я люблю больше своей жизни. (Я хватаю ее, сажаю к себе на
колени. Посмотри же, ах! посмотри, как шея ее прижимается к моей, голова
ее склоняется к моему лицу, ее прекрасные голубые глаза наполняются слеза-
ми!) Аньес, моя единственная любовь! Ах! скажи мне, что ты меня любишь». —
«Злой человек! Неужели вы в этом еще сомневаетесь?» Ее губы ласкают меня;
невинность не видит никакого зла в своих сердечных порывах... Час ее про-
бил, я покрываю ее поцелуями: я заставляю грудь ее проникнуться тем же
огнем, который пожирает меня; я опьяняю ее ласками и любовью; я сбрасы-
ваю с нее покровы: скольких сокровищ я становлюсь обладателем!.. Стыдли-
вая моя дева даже не охнула... Она уже не помнит себя... Стремительный, как
молния, я пронзаю обнаженную. И крик, который испускает Аньес, есть сим-
вол моей победы.
Ты ведь по наивности своей подумаешь, что она будет строить гримасы,
кривляться, называть меня чудовищем, обольстителем... Ей-ей! Оставь это
поюневшим в нашем веке девственницам. Бедное дитя! Она благодарит меня
за мою доброту... Это правда, что заслуга моя была чертовски велика; потому
что крепость штурмом было взять весьма трудно.
После того, как разум Аньес оказался столь умело просвещен, ей непости-
жимым образом открылись все таинства мотета. И когда начальница ее вер-
нулась, она восхитительно его исполнила. К счастью для меня, моя аббатиса,
по причине посещений монастыря, спала отдельно; потому что, черт побери,
с меня словно заживо содрали кожу и был я весь в крови; двенадцать часов
отдыха — и раны мои зарубцевались.
— Хм... хорошенькое же времяпрепровождение! — Эй! чем, дьявол тебя
побери, ты недоволен, хотел бы я знать? — Я недоволен тем, что ты теряешь
время, а деньги все не прибывают. — Да, здесь есть моя вина, признаюсь...
Твой меркантильный ум меня восхищает, но я должен был бы тебе уже рань-
ше сказать, что аббатиса, столь же великодушная, сколь и красивая, постоян-
386

Мое обращение [Благородный либертен]
но заваливает меня подарками... А потому успокойся и послушай о наших но-
вых подвигах.
Теперь я должен отдать должное сестре Агате и сестре Розе; старшей из
них не исполнилось еще и восемнадцати лет. Первая, очень живая, стреми-
тельная, настоящий маленький чертик; у нее шаловливый ум, за словом она
в карман не лезет и обладает невероятной ловкостью. Роза более мягкая, бо-
лее нежная и веселая. Этих детей связывает тесная симпатия, а еще более
темперамент; аббатиса, украшением которой они являются, призналась мне,
что он захлестывает их без всякой меры и что сама она не однажды прини-
мала их в своей постели, чтобы хотя бы обманным путем удовлетворить свои
желания. Я чувствовал себя с ними совершенно свободно, учил их танцевать,
и мы совершали тысячи проказ. «Черт побери, сестры мои, — сказал я им
однажды, — вы должны научить меня той игре, в которую играли вчера вдво-
ем». — «Какой игре?» — отвечает Агата, в то время как Роза краснеет. «Ей-богу,
если бы я знал, я бы вас о том не спрашивал». — «Хорошо же, Роза, ему хо-
чется сыграть в прятки...» (И шалунья разражается хохотом.) — «Прятки...
Ах! вы меня обманываете, шалуньи; вы ведь ничего не прятали; я все хоро-
шо видел». — «Как! вы это видели, — говорит Роза... — Агата, мы погибли».
(Малышка плачет, а ее подруга, видимо, в замешательстве.) — «Эй! сердце
мое! Не плачьте... Роза, вы еще дитя; я об этом никому не скажу, ей-богу, ни
слова никому...» (Это немного их успокаивает: в монастыре, как и везде, сокры-
тый грех уже не грех.) - «Но как вы это могли видеть?» — спрашивает Агата
на этот раз более робко. «Я вас обманул; я ничего не видел; но гений мой мне
это подсказал». — «Гений!» — «Гений», — повторяет Роза. «Да, гений, который
посещает меня каждый день... (Тут мои дурочки начинают хохотать во всю
глотку.) Черт побери! Фомы неверующие, сейчас я вам его покажу... но толь-
ко с одним условием: вы научите меня вашей игре и послушаете то, что он вам
скажет». — «Как, он разговаривает?» — «Разумеется, но знаками; и я вам их
объясню». — «Ах! посмотрим». — «Посмотрим», — говорит Роза. «Тише... Чер-
ти, как же вы быстро!.. Подождите, пока я его позову... Не хотите ли вы все
же показать мне пока вашу игру?.. (У меня были, холера меня забери, свои
причины; никогда еще мой гений не вел себя так глупо; напрасно я его пону-
кал, эта сволочь по-прежнему не появлялась... Пардон, пардон, вот уже и он.)
Послушайте: пусть та, у которой сомнений больше, пройдет в этот уголок; и
когда она его увидит, пусть держит его крепко, так, чтобы он не ускользнул;
потому что он чуточку нелюдим...» (Сказано сделано, я вынимаю монсенъора,
моя резвушка Агата бросается на него.) — «Ах! Роза, быстрей же сюда, я его
держу... (Мы высовываемся на свет божий.) Ох! Какой же он смешной, этот
гений, какие у него формы; а ведь у него совершенно отсутствует нос! (Роза
берет его в руку.) Ах! какой же он горячий!» — «Это потому, что он очень
торопился». — «Эй! — говорит Агата, но он упирается...» (И с этими словами
маленькая шлюшка вытаскивает его из чехла). — Черт побери, юные дамы,
387

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
подождите; разве вы не видите, что это улитка? Он прячется в своей ракови-
не». — «Это правда, правда, — говорит Роза, — а вот и головка...» (Она хвата-
ет в руку его родичей, подобранных с земли, которые были тверды, как ка-
мень... Агата тоже дотрагивается до них, но тут же возвращается к нашему
герою.) — «Улитка? Но я таких никогда не видала». — «Потому что она из
Китая». — «А она показывает свои рожки?» — «Э! нет, в этой стране у улиток
рожек нет; зато они сами наставляют их мужьям... Ах! ну и ну, как же он то-
ропится. (Я умирал от страха, что гений увеличится в их руках.) Так как же
ваша игра, милые дамы?..» — «Ох! мы хотим, чтобы он заговорил». — «Ну хо-
рошо... Надо признать, что я очень покладист... Но я вас предупреждаю, что
знаки он может подать только каждой из вас в отдельности и притом в пол-
ном молчании, а иначе, слуга покорный, никакого больше духа; если же он
однажды рассердится, то больше не придет... Давайте, Агата, ваш черед; но
только молчок...» (Я хватаю ее, бросаю ее на кровать.) — «Ах! — говорит она, —
я больше не вижу гения». — «Будьте спокойны; он не уйдет, если вы будете ве-
сти себя хорошо». Я задираю ей подол; об остальном, как и о том, что пове-
дал ей дух, ты можешь догадаться. Малышка была храброй и не промолвила
ни слова... Но, друг, представь себе при этом Розу, крутящую головой во все
стороны, рассматривающую, бледнеющую, краснеющую, сучащую ножками.
«Агата, так он говорит?» — «Ах! да... О!., мой Бог... Ах! Как же он говорит! Чуд-
ный гений!.. Боже мой! Ро... за... я больше не могу». — «Агата! Агата! и что же
он тебе говорит?» Черт побери, в этот момент у Агаты было занятие и поваж-
нее, чем отвечать на расспросы... Маленькая дьяволица двигалась, ей-богу, так
резво, и она так плотно сжимала меня, что я уже готов был начать все снача-
ла, когда неожиданно Роза, соскучившись, начала тянуть меня за одежду, отче-
го дух тут же выскочил наружу весь в поту, распаленный от страшной резни...
Я успел лишь положить Агату на кресло и занялся ее подругой. Эта была не
такой резвушкой; но сластолюбия в ней было не меньше. Она обладала поми-
мо всего прочего одним ценным качеством, которое я уже прежде встречал у
некоторых женщин и которое каждый раз приводило меня в восторг: святили-
ще ее закрывалось сразу же после жертвоприношения и сжимало так, что не
давало времени ослабить тетиву... Гляньте, однако, гений дал, по-видимому, не-
малую пищу для размышлений Агате; вопросов она уже мне больше не задава-
ла. Обе подруги, склонившись друг к дружке, пребывали в состоянии эйфории,
из которого ничто не могло их вывести. Что касается меня, то я наслаждал-
ся их простодушной растерянностью и даже ее разделял... Мы больше не го-
ворили об игре; они поняли мой обман и нисколько на меня за него не сер-
дились; дух же время от времени преподавал им новые уроки.
Я был на вершине счастья и даже переутомления; но дьявол, который ни-
когда не дремлет, вбил себе в голову заставить меня покинуть это замеча-
тельное пристанище. Привычка притупляет чувство опасности, неведение
усыпляет, перестаешь принимать меры предосторожности и сам становишься
388

Мое обращение [Благородный либертен]
от того виновником собственного несчастия: впрочем, когда-то всего лишь
одно яблоко послужило причиной раздора трех богинь48; а что говорить, ког-
да один мужчина приходится на двадцать монашенок... Есть отчего, думаю, их
всех передушить.
Вы не знаете, мой друг, этих женских республик, аббатиса которых суть
догаресса. Большинство дев, которые их составляют, были вовлечены в это
небесное ополчение против воли; их всех превратили в невест некоего нема-
териального существа, но чары медитации не разрушили в них телесности.
Результатом всего этого становится в юности бунт одухотворенной плоти,
правовой конфликт между чувствами и разумом, между Создателем и создани-
ем, в котором человеческая слабость оказывается нередко вынужденной,
подобно Пилату, умывать руки. Все это лишь еще более обманывает страсти,
возбуждает желания, распаляет их... Отсюда нервы, спазмы и т.д. и т.п. В ста-
рости они становятся сварливыми сорокопутами, гневливыми, суровыми,
непримиримыми. Здесь же берут свой источник видения, экстазы и все про-
чие безумства, которые одних приводили на костер, а других делали объек-
том канонизации... Впрочем, я, кажется, отвлекся.
Невозможно постоянно пребывать в молитве; иногда испытываешь по-
требность позлословить; разорвать своего ближнего в клочья — и все это для
его же блага и во славу Божью. Этому качеству в особенности подвержены
духовные отцы. Если их двое, то овчарня оказывается поделена, и каждая
половина сердечно ненавидит своего противника; если же он один, то все рав-
но ревность, соперничество, гнев... — Как! из-за старого монаха? — Да, из-за
старого монаха, потому что, несмотря на его внешность обезьяны, создан он
из того же теста, что и они; и потому можно сожрать, поглотить, отравить друг
друга — и все из-за него... Так что, мой дорогой, в этих обителях, где царит мир
и невинность, вкушаешь как райские наслаждения все горести ада.
Что было бы, если бы я описал тебе проделки садовников этого райского
сада?.. Все хитрости, к которым они прибегают, чтобы заполучить любовни-
ков? Ужасы деспотизма, который уже далеко не юные старицы проявляют в
отношении вверенных им детей? Что было бы, если, описав тебе тысячи сцен,
достойных Аретина, я ужаснул бы тебя развратом, которому юные девы будут
предаваться в этих местах, освященных невинностью и проституированных
пороком, вплоть до того момента, пока их не выдадут замуж?
Эх! а если бы я вдобавок начертал для тебя все сцены отчаяния, что разыг-
рываются в тайне и полнейшем молчании? Разбой, предательство, заговоры,
все то, что неминуемо порождает принуждение, рабство и варварство?.. Нет,
ты обвинишь меня в дурном расположении духа... По правде говоря, некото-
рые сюжеты и в самом деле были им вызваны^.
Уже начал раздаваться ропот; собрался совет стариц; на нем суровой кри-
тике была подвергнута аббатиса, которая, будучи, возможно, чересчур свое-
вольной, желала, чтобы все ее вкусы и пристрастия были уважены. Моим же
389

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
. .■ . ..
«Его смерть заставит возрадоваться врагов империи; но если бы даже отвага
французов и могла поубавиться, то у этой гробницы, созерцая прах этого великого
человека, можно быть уверенным, они снова почувствуют в себе мощный прилив
сил: здесь покоится Мирабо»
Эстамп. 1791
пристрастиям мешали святейшие матери, постоянно подслушивающие и под-
глядывающие за всем, что происходило в монастыре. Молодежь, за которой
тщательнейшим образом следили, не осмеливалась более прибегать к моим
услугам; я заметил, что эти старые твари смотрели на меня, как на козла от-
пущения. Всем руководил Святой Отец, но делал это втайне с тех пор, как я
пригрозил святейшеству, что слуги мои нещадно его поколотят или, по край-
ней мере, принудят к шести месяцам строгого послушания; анонимные пись-
ма, будучи самым невинным прегрешением священников, получили широкое
хождение. Настоятельница, как могла, противостояла буре; я стал ей еще
390

Мое обращение [Благородный либертен]
дороже от страха меня потерять... Увы! удар был нанесен. Жалобы были пе-
реданы Его высокопреосвященству; тот был глуп, носил широкий колпак, воло-
сы у него были такими же гладкими, как и вся его фигура; за его двойствен-
ным, ханжеским поведением скрывалась душа продажного служителя культа;
его ответ послужил взрывом; он возвещал о своем прибытии, целью которо-
го должно было стать восстановление порядка в доме, в который вторгся дух ада по
имени БелиапР0... Я хотел дождаться его; но моя дорогая аббатиса дала мне
понять, что тем самым я погублю ее еще больше, и я отправился прочь, на-
груженный золотом и сладостями.
Более шести недель я не видел своих людей, они нашли общий язык с
привратницами, а я нашел их заметно прибавившими в весе; уходя, я обратил
свои взоры к колокольне, где я оставил немало плачущих глаз... Они раство-
рились в дымке, так же как и мои сожаления.
Мне ничего не оставалось, как вернуться в Париж, чтобы оставить там все
те подарки, которыми меня завалили в монастыре, и отбыть затем в Пикардию,
чтобы провести вне столицы остаток лета. Не ожидайте от меня, мой друг,
чтобы я отправился в города; нет, я посещал их некогда, и мое любопытство
было уже полностью удовлетворено; я нашел в них все те же пороки, что и в
столице, с тем только различием, что здесь они более смешны и менее привле-
кательны. Там статский советник играет роль важного канцлера и ожидает тем
самым почестей толпы. Его окружение гордится тем, что принадлежит к его
партии; он улыбается женщинам, презирает мужчин, зубоскалит, выносит ре-
шения, постановляет... Он хочет быть фатом, но он всего лишь глупец.
Здесь господин приемщик на соляных складах или же какой-нибудь госпо-
дин из интендантства изображает из себя маленького откупщика, называет
всех мой друг, хвастается своим поваром, отменно питается, раскатисто сме-
ется, лапает своих соседок, сбывает придворные новости и обещает свою
протекцию у прихвостней министра, которых называет секретарями.
Здесь можно увидеть, так же как и в Париже, жену торговца, которая но-
сит на голове капитал в виде бриллиантов, почти равный по значимости тому,
что муж ее пускает в оборот; здесь, как и в Париже, можно увидеть, как крас-
ные каблуки демонстрируют свое дворянство, носят перья, шляпы, произно-
сят пизеон вместо пижон^1 и грассируют.
Здесь можно увидеть жеманниц, богомолок, женщин с претензиями, и все
они — такие же шлюхи, как и у нас. Здесь, наконец, можно увидеть все, что я
уже устал видеть там и что не сможет исцелить меня от скуки... И потому я
отправляюсь в деревню, чтобы самым непосредственным образом насладить-
ся природой, ограбить какой-нибудь замок и прорвать оборону какой-нибудь
приходской дамы, имеющей широкую кость и мощный крестец.
Один из моих друзей, которому я наношу визит, имеет довольно большое
состояние; у него великолепная охота и прекрасные угодья; у него старинный
дом, которым он умело управляет; его жена была красавицей, а он все еще
391

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
имеет внешность красивого мужчины... Но эта пара — настоящие Филемон и
Бавкида. Не думайте, чтобы жена была святоша; нет, шутка вполне может ее
развлечь; она способна воспринимать галантные стихи, потому что знает, как
на них реагировать; нежная веселость, составляющая отличительную черту
ее характера, делает ее душой всякого общества; всем она внушает любовь и
уважение... Вот, слово чести, ее истинный портрет, а вы знаете, что я отнюдь
не силен в панегириках; она слишком скромна, чтобы когда-либо меня про-
читать; но по крайней мере муж ее подтвердит, что в Виллёре я нашел то, чего
безуспешно искал в иных местах: соединение талантов и добродетелей^2.
Однако общество, собирающееся в замке, вскоре предоставило мне воз-
можность от него уклониться; я резвился и, все еще продолжая порхать, по-
думал, что играю против своей воли некую роль в очень странной сцене, ко-
торая, заставив меня поверить в ревнивцев и устрашиться их, в конце концов
приведет в обитель снисходительных мужей. Поскольку случай этот из ряда
вон выходящий, я расскажу тебе историю.
Господин и госпожа д'Обрикур очень дружно жили вместе, ни одно подо-
зрение не омрачало сознание мужа. На самом же деле у госпожи была интриж-
ка на стороне, она разыгрывала своего господина и, более того, даже изде-
валась над ним вместе с любовником. Неосторожность положила конец
спокойствию супруга; все были на охоте, я же остался один в доме с госпо-
жой. Она отправляется в свой будуар, чтобы написать письмо; я же беру кни-
гу и ожидаю ее в салоне. Неожиданно она выходит из будуара с письмом в
руках; муж, вернувшийся домой, не знаю почему, входит в это же время в залу.
«Ах! сударь, — говорит ему она, — что с вами? Вы бледны как смерть...» Он об-
ращает свой взгляд на зеркало. К несчастью дамы, это зеркало отражало меня
в полный рост, и потому муж видит в нем очень отчетливо, как она украдкой
передает мне письмо, которое я старательно прячу... ревность ударяет ему в
голову. У него в руках было ружье; он кладет меня лицом вниз и говорит разъя-
ренным голосом: «Письмо, или ты умрешь». — «Вы сошли с ума, — говорю я
ему, — но даже если бы оно у меня и было, отдать вам его было бы преступ-
ной неосторожностью, потому что эта эпистола вам не предназначена, и вас
должно оградить от ее чтения». — «Не надо советов; письмо или три пули в
задницу...» Поскольку в аналогичную часть тела его жены я еще не успел ни-
чего вложить, то и не считал нужным опасаться репрессий со стороны ее
мужа... Я подымаюсь, подаю ему письмо и подталкиваю жену в кабинет, по-
тому что она имела неосторожность все еще оставаться недвижимо в салоне.
Чтение открыло мужу больше, чем он того хотел, и самым откровенным
образом он узнал себя в рыцаре Корнероге. Муж был человеком весьма горя-
чим, несмотря на самую что ни на есть флегматичную внешность. Он тут же
решительно захотел выведать у меня тайну. Но охотники возвращаются; ни-
кто ни о чем не догадывается; он в беседе расточает своей жене возможные
знаки дружбы... Я не могу прийти в себя от удивления.
392

Мое обращение [Благородный либертен]
Вообще-то я никогда не любил хладнокровный гнев, и вы сейчас увидите,
что у меня были на то все основания. Как только господин оказывался с да-
мой наедине, стулья, кресла — все начинало служить ему орудием, чтобы с ней
расквитаться. Но стоило им войти в салон... «Сердце мое, любовь моя, ангел
мой!..» Поскольку его драгоценная половина отнюдь не желала приспосабли-
ваться к этой игре и к тому же была неглупа и обладала острым умом, в одно
прекрасное утро она спрятала трех своих подруг и меня в качестве третьего
мужчины в своей спальне. Входит муж, который начинает отбивать ее слов-
но штукатурку... Услышав крики, мы выходим на авансцену, и поскольку жен-
щины всегда поддерживают друг друга, то вы сами можете догадаться, на-
сколько совершенно сыгранной оказалась наша роль... Госпожу тут же сажают
в карету и везут к матери ее мужа. Мать, старая янсенистка, испытывала не-
описуемую слабость к своей невестке и весьма малые дружеские чувства к гос-
подину своему сыну, который не имел честь думать как она.
Именно на этом разногласии и решила сыграть маленькая чертовка. «Ма-
тушка, — сказала ей она, — примите меня в свои объятия. Я должна вам при-
знаться, что вот уже год, как испытываю невообразимые мучения со своим
мужем; в его глазах я являюсь янсенисткой\ все это время он дурно обращает-
ся со мной; наконец, недавно он перехватил мое письмо, которое я написала
святому отцу, поддерживающему меня в моих добрых намерениях. И посколь-
ку я говорила с открытым сердцем со своим наставником, то жалобы, кото-
рые я высказывала, рассердили мужа; и он дошел до того, что обвинил меня
в преступной связи. С этого несчастливого дня он стал меня избивать и даже
простирает свое лицемерие до того, что бросается меня целовать на людях.
Эти три дамы тому свидетели; и три достойных господина также. Если вы
меня не спасете, я погибла, мне ничего не останется, как полностью предать-
ся моему отчаянию...» (Слезы текут и орошают рассказ, правдивость которо-
го дамы единодушно подтверждают.) — «Ах! мерзавец, подлец, — отвечает
свекровь... — Дочь моя, оставайтесь у меня; я улажу ваше дело... и если несча-
стный имеет достаточно дерзости... достаточно...» Это было не все. Надобно
было также извлечь письмо из рук мужа, оно было слишком убедительным
доказательством. Молодая женщина убеждает в том свою свекровь, которая
повелевает сыну прислать письмо с тем же нарочным, который передаст ему
материнский указ: в ином случае он будет лишен наследства в тот же день...
Тот хорошо знал свою мать; он надеялся со временем получить от нее сорок
тысяч ливров ренты; надобно было слушаться; при этом он сопроводил текст
письма мечущим гром и молнии комментарием... Тщетная предосторожность!
Старуха сочла самым милым делом передать все своей невестке. (Как можно
не доверять янсенистке?) Та хотела прочитать письмо вслух; ей велено было
молчать. «Ну хорошо! милая матушка, давайте бросим все в огонь». — «Как!
дочь моя, уничтожить все его глупости!.. Вы испытываете слишком большой
респект к этому дурачку». — «Маман, он ваш сын, он мой муж, и я все еще его
393

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
люблю». Разгневанный Д'Обрикур призвал меня в свидетели; я же сказал, что
ничего не знаю; что я держал в руках какое-то письмо, но совершенно не знал
его содержания... Это было не все; наши герои расстались, и мать перед смер-
тью обеспечила свою невестку двадцатью тысячами годового дохода, находя-
щимися вне юрисдикции ее супруга.
Устав гоняться за зайцами и убивать кроликов и еще более устав от дере-
венского обхождения, я бежал на берега реки Соммы, где один старинный,
весьма мрачный, весьма печальный и весьма противный замок всем своим
видом показывает, что с 1300 года он является местом пребывания филинов
и сов кантона. Старый барон, в нем живущий, не нарушает традиций этой
честной компании, его нрав несговорчив, лицо безобразно, тело потрепано.
Что касается ума, то его генеалогическое древо освободило его от необходи-
мости им обладать. Страстный читатель газетных сплетен, великий полити-
кан, он заставляет своих слуг именовать себя высокопреосвященством, а вместе
с ними и кюре, который так же, как и он, умеет составить партию в пикет, что
и является вершиной его познаний; барон ест мало, спит еще меньше и рев-
нует, как тигр, к хорошенькому созданию, которое три латинских слова пре-
вратили в баронессу.
Хотела баронесса, чтобы на ней, как поется в песне, отслужена была месса*.
Барон, который этого не в силах сотворить, утверждает, что он того и не
хочет; и тогда для этого доброго дела в здешние края прибываю я. Признаюсь
тебе также, о ты, секретов моих великий хранителе, что мне сообщили, будто
старый мерзавец имеет золото, и даже очень много золота; и надежда приоб-
щиться хотя бы к малой его части заставила меня преодолеть скуку, отвраще-
ние, непогоду.
Барон встречает меня из рук вон плохо, я же веду себя так, словно нахо-
жу, будто это хороший знак. Жена его предстает передо мной как само во-
площенное достоинство, разыгрывает из себя пуританку и едва ли не нелю-
димку; так что муж, который за мной наблюдает, вскоре начинает относиться
ко мне лучше. Я привез для него с собой двадцать сборников рассказов; пока
он их пролистывает, я могу описать тебе красавицу.
Пикантная брюнетка, живой цвет лица, хорошенькие черненькие глазки,
в которых искрится е...я, весьма свежий ротик, зубы, которым ржаной хлеб
придает особую белизну, рост не высокий, но и не маленький; собранные в
конский хвост волосы; грудь несколько большая, однако упругая, белая и хо-
рошей формы; нормандский зад; не слишком широкая расщелина; ее легко
стреножить; ноги стройные, как у лани, и очаровательное копытце. Всем этим
прелестям нет еще и двадцати лет; следовательно, все это весьма пригодно для
е...и. В остальном она — смешна со всеми своими украшениями, она неловка
* В оригинале: «La baronne <...> voudrait bien qu'on la ramone» (дословно: «Баронессе <...> хотелось,
чтобы ей прочистили дымоходы»). (Примеч. пер. — Е.Д.)
394

Мое обращение [Благородный либертен]
в поведении, чопорна в речах; однако взгляд ее обещает компенсацию всех
понесенных убытков и в общении наедине она доказывает, что глупой она
кажется только потому, что этого от нее хотят.
Во время ужина я перевожу разговор на женщин; барон по их поводу зло-
словит; я подпеваю ему и даже пытаюсь перещеголять, от этого он приходит
в такой восторг, что из благодарности хочет меня напоить. Вовремя подмиг-
нув, я даю женщине понять, чту думаю на самом деле по этому поводу (когда
речь идет о том, чтобы перехитрить мужа, неопытных в этом деле нет); она
делает вид, что уязвлена, и покидает нас во время десерта. И тогда барон
рассказывает мне о своих горестях; сообщает, что совершил мезальянс, сожа-
леет о своей слабости и т.д. Я одобряю его чувства и обещаю внушить прави-
ла разумного поведения его жене. (Моим намерением было тогда с ней пере-
пихнуться.) С этого момента он предоставляет мне полную и неограниченную
свободу; я извещаю его о своем отъезде, якобы намеченном на следующий
день, — он умоляет остаться на две недели и обещает пригласить гостей, что-
бы составить мне компанию. «Да что вы, мой дорогой барон, вашего обще-
ства мне предостаточно; кого, черт побери, вы собираетесь привести еще?
Дворянчиков или ханжей. Вы, ей-богу, единственный галантный человек,
которого я нашел в этих краях». — «И вправду, — говорит он, обращаясь к
кюре, — он примиряет меня с молодостью; никогда не встречал я столько ума
в людях его возраста».
В тот же день я составляю компанию баронессе во время прогулки. Ее муж
не смог участвовать в ней из-за поразившего его катара и был вынужден по-
чти что рассердиться, чтобы заставить меня отправиться подготовить почву
для наставления ему рогов. Я не терял времени зря. После нескольких про-
странных речей я перешел к прямому признанию.
«То, что я хочу сообщить вам, моя прекрасная дама, не имеет целью вас
обидеть, но скорее пожалеть. Мое поведение, с тех пор как я нахожусь здесь,
должно было дать вам понять, что я прибыл сюда не без намерения. Намере-
ние это — вам понравиться; я люблю вас и желаю, чтобы вы полюбили меня.
Если я вам подхожу, давайте договоримся. Отомстите этой жалкой клейкови-
не, которая вас тиранит; я дам вам утешение, поддержку, удовольствия; я
предлагаю вам сердце, искренность которого будет доказана должным обра-
зом... Ваш ответ, прекрасная баронесса, решит мою участь. Положение, в
котором вы томитесь, должно освободить вас от всяких сомнений, которые
только повредят нам обоим. Если я не имею счастья вам нравиться, я уеду...»
— Черт возьми! нельзя же столь резко приступать к порядочной женщи-
не. — Вне всякого сомнения: иначе я рискую потерять идеальную возлюблен-
ную!.. Но неужели ты все еще неисправим?.. Она гораздо менее глупа, чем ты;
потому что после некоторых предварительных церемоний соглашается на
предложение, которое мы скрепляем поцелуем. Затем она все устраивает,
чтобы ко мне прийти; последнее для нее легче, чем принимать меня самой.
395

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
Ведомы ли были тебе когда-либо деревенские радости?.. Это тоска, от ко-
торой можно разве что умереть. В них нет ни энергии, ни движения. Малень-
кое перепихивание по случаю не находит здесь себе места... Слова, посвящен-
ные любви, для этих красоток всего лишь химический термин; но как раз от этого
и испытываешь оргазм... Ах! черт побери! я уже полон, а в довершение всего
ни одного чертова биде... Я чертыхнулся... Извините, его запретил кюре. «Но,
мадам, что, если бы этот малый получил столько же в рот, вы думаете, он бы
его не прополоскал?» — «Ах, — говорит она, — это вводит в соблазн». (В этом
и состоит их щепетильность.) Эх! черт возьми, надо, надо умываться, а если
кто-то мне возразит, я размозжу ему череп.
Я снова принимаю ее в свои объятия, и по истечении часа она уже в мыле.
Собачка, тачка, американка, голландка... Черт возьми! Уверяю тебя, она жи-
вет обычаями своего края. Счастливая естественность! Два часа спустя она
уже сама взбирается на меня сверху. Наконец мы расстаемся, пообещав друг
другу увидеться вечером снова, не нанеся тем самым вреда нашему дневному
свиданию, и договариваемся о ролях, которые собираемся исполнять.
Барон оставался в абсолютном спокойствии, которое тон моего обраще-
ния с его женой мог только укрепить; она переживала в это время самые сла-
достные моменты и одаривала меня денежками в гораздо большем объеме,
чем я мог того ожидать от провинциальной дамы. — Но как она могла полу-
чить доступ к деньгам? — Как? дело совсем простое. Деревенские мужья не
определяют своим женам пансион. Этот к тому же был ревнив и жесток, но
он был влюблен; у госпожи, так же как и у него, имелся ключ от сундука. Ма-
ленькая хитрунья открыла три или четыре мешка с деньгами, да так, чтобы
он не смог заподозрить в них никакого уменьшения, и дала мне две сотни
луидоров, которые мне пришлось принять для возмещения издержек, совер-
шенных в пути. По завершении моего арендного договора я очень хорошо
попрощался с бароном, которого оставил довольным и рогатым, и еще луч-
ше с его женой, которая пролила при этом горючие слезы; но воля судьбы уже
вырывала меня из ее объятий, и я отправился в путь.
Моей последней сельской вылазкой была поездка в Саланси54, где я оказал-
ся в день праздника Скромниц^. Трогательная простота этого зрелища, само-
го воплощения невинности и простодушия, рождает в душе таких либертенов,
как я, умиление, которому невозможно сопротивляться... И вот высокое след-
ствие тех мудрых размышлений, тех спасительных изменений, которые оно
мне внушило!.. Как только я увидел ту, которой на празднике досталась роза,
у меня сразу возникло желание оборвать с нее лепестки. Это была крестьяноч-
ка лет шестнадцати, наивная, чувствительная и очень хорошенькая. Я познал
с ней все плоды любви; она любила меня ради меня самого (потому что у нее
мне не хотелось бы покупать милости), и, возможно, впервые в жизни я вку-
сил столь сладостное удовольствие... Так давно я уже ничего не делал ради
собственного сердца!
396

Мое обращение [Благородный либертен]
Луи Лекер. Прогулка в Пале-Рояль. Акварель. 1787.
А! так ты уже на берегах Линьона^6? — Ты опасаешься пасторали, боишь-
ся, что я заставлю тебя зевать над моими приторными излияниями... Палач!
Неужели нельзя меня оставить хотя бы на мгновение в объятиях невинно-
сти?.. Как она хороша, это дитя! Ее загорелое лицо, которое становится пун-
цовым при моем приближении, взоры, которые я заставляю устремлять на
себя, как трогательны они!.. Ее безыскусные уста принимают и дарят мне по-
целуи с невинным жаром, который я так хорошо умею подогревать. Она об-
ладает природным красноречием; как же она резва, пока не испорчена!.. Мы
говорим мало, но больше действуем... Просунь руку в этот корсет! Ну что! Ты
много находил подобных грудей? Как они четко отделены друг от друга, белы,
упруги, эластичны! Ты хочешь, чтобы я открыл тебе ее алебастровое тело?
Его не покалечил ни китовый ус, ни талия на английский манер... Настоящие
пропорции Венеры Медицейской. Как эти контуры грациозны, приятны для
глаза! Какая свежесть кожи! Какой чистый колорит!.. У тебя уже он встал?
Какое наслаждение!.. Ее первым восклицанием было: «Как же это больно!»,
вторым — «как это приятно!». И маленький хорошенький задик тут же начи-
нает двигаться — неоценимое преимущество деревенского воспитания, она не
истощена и не раздражена. Ее мощный крестец хрустит подо мной; вскоре она
отвечает мне ударом на удар; она вовсе не хлопочет по пустому, чтобы достичь
оргазма; но когда он наступает, каждая ее клеточка оказывается потрясена,
и даже сам спазм кажется одушевленным. Уже ее ласки становятся более энер-
397

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
гичными; она осмеливается коснуться моего языка своим более проворным
язычком... Все здешние места становятся для нас святилищем любви: равни-
на при заходе солнца, роща в полдень, а утром лужайка; не маскируясь
напускной стыдливостью, она позволяет откровенно говорить своим жела-
ниям; она знает, что они невинны, и что я разделяю ее удовольствие, удов-
летворяя их.
«Моя Нанетта! — сказал я ей однажды. — Так, значит, желание получить
розу было столько сильно в тебе, что заставляло бояться любви и ее утех». —
«Ну знаете, — ответила она, — если я вела себя хорошо, то просто потому, что
я об этом не думала; я была спокойна; ни один из наших парней не вызывал
во мне никаких чувств». — «Но, Нанетта, а как же твое сердце?» — «Ах, это вы
научили его говорить». (Я целую ее.) — «Так, значит, ты пожертвовала ради
меня своей славой?» — «Да откуда мне знать, и разве вы не стоите больше, чем
роза?.. И потом, я вовсе ее оттого не лишусь». — «Как, но как, маленькая хит-
руша!» — «Ба, ба, если ты чуть-чуть хорошенькая и принадлежишь к семейству
именитых граждан, то тебя не разглядывают столь пристально. (Ну и ну! Что
скажешь? и разве сельский ареопаг не стоит афинского?..) Посмотрите, на-
пример, моя кузина Николь!.. О! как она любила своего Мишо!.. Оба они были
как горящие угли; и уходили, как и мы, в рощи и леса; моя кузина говорила,
что он доставлял ей столько удовольствия!..» (Тут она краснеет, плутовка.) —
«Ну и что!» — «Ну и что! В прошлом году она получила розу: здесь важно толь-
ко уметь хорошо спрятаться. Когда ничего не известно, то трудно в чем-либо
обвинить». — «Но ты, ты-то это знала?» — «О! я слишком люблю свою кузину;
и потом она обещала мне все рассказать, когда и я тоже получу розу...»
Придите же сюда, прекраснодушные энтузиасты! Вот они, эти прибежища
добродетели! хранители девственности! Милый святой Медард, бедный мой
малый, когда Ваше преподобие вручало ей розу, она молола враки, или дья-
вол меня забери^. — Как! простые крестьянки в пятнадцать лет уже умеют
обманывать!.. — Обольстительный пол! ты повсюду все тот же; и если бы змий
не искусил Еву, она сама бы увлекла его на сладостное дельце.
Какой злобой пронизаны эти сельские места, где должен был бы царить
мир! Как! матери учат своих дочерей доносам, наговорам, клевете! Хорошо
же здесь усваиваются правила добродетели! Для того чтобы девушка могла
обвинить другую, надо, чтобы она считала, что позволять парням целовать
себя есть зло... А невинность! Разве женщина, став взрослой, забудет, что
такая-то отняла у нее когда-то розу, и, может, даже незаслуженно? И разве
родители не участвуют в ссорах своих детей? А судьи?.. Вы видели, как они
предвзяты; и потом, кто будет утверждать, что на следующий же день после
своей победы девушка, завоевавшая розу, не смирится, дабы избежать упре-
ков в чванливости, под крепким селянином? Разве мы с Нанеттой составля-
ли исключение? Чудное заведение, в котором девушки содержатся до пятна-
дцати-шестнадцати лет!., как если бы любовью люди занимались только в этом
398

Мое обращение [Благородный либертен]
возрасте!.. Что касается меня, то что бы ни говорили по этому поводу профа-
ны-любители и их дурные подражатели, страдающие ежедневно бесплодным
семяизвержением, я соблазню в Саланси столько же пейзанок, сколько мне
удается это сделать в иных краях.
Мне уже надобно было покинуть это милое место; я вернулся в Виллёр и
сразу же затем в Париж... Черт возьми, воздух которым там дышишь, имеет
целебное воздействие. Едва я приблизился к городским воротам, как ко мне
вернулось все мое врожденное злодейство.
К черту! в деревне покрываешься ржавчиной: там говорится о нравах,
добродетели, честности, чести. Там можно найти даже женщин, вызывающих
уважение: эти люди меня, возможно, испортили... Ах! да здравствует великий
театр; я вне себя от счастья. Скольких я еще оставлю в дураках! Сколько еще
денег награблю! Сколько спермы здесь еще прольется!.. Но кто мои жертвы?..
Черт побери, я хочу совершить акт справедливости: надобно теперь, чтобы
я ободрал наших сестренок из Опера... Замысел отличный: я получу и удоволь-
ствие, и деньги... И потом, все это означает, что я заставлю заплатить по сче-
там: это будет справедливая война: будем же обирать тех, кто обкрадывает
нас, и трахать тех, кто отстебывает нас.
Исполненный этого благородного жара, я лечу в Опера; за три месяца
многое здесь изменилось, мне надобно к этому привыкнуть; на рынке я на-
нимаю лошадей... Все оперные нимфы меня тут же окружают, целуют, раз-
дирают, душат; я даю отпор справа, слева, хватаюсь за задницы, за груди.
«Откуда, дьявол, ты появился? С луны?» — «Нет, с Меркурия». — «Нам ска-
зали, что ты умер, тебя съели волки, оскопили или что ты ушел в религию,
что в сущности одно и то же». — «Ушел в религию, это точно... (Я высвобож-
даюсь из толпы, чтобы причалить к очаровательной танцовщице.) Здрав-
ствуй, Мими». — «Я сердита». — Ну вот, давай заключим мир; я пожертвую
тебе своей девственностью». — «Нет, я люблю своего покровителя». — «Ой!
черт, ты издеваешься надо мной; теперь это новый стиль, ну что ж, понятно;
принимаешь меня за новичка?» — «Я храню верность». — «Кто, черт возьми,
говорит тебе о неверности?.. Ну да! завтра мы с тобой переспим». (Она сме-
ется.) — «Но если он узнает?» — «Ты что, совсем стала дурочкой?» — «Он стар и
ревнив». — «Две причины, чтобы его провести». — «Это важный господин». —
«Черт побери, это делает его только глупее... Послушай, в твоем распоряже-
нии двенадцать часов, или же я подарю их Розетте». Довод оказывается оп-
ределяющим; она соглашается; я ужинаю у финансиста, который собрал у себя
двадцать именитых представителей мужского пола: представителей древних
родов и дурного общества, а также пятнадцать девиц, которые это общество
дополняли.
— Черт бы побрал этого наглеца: как, ты опять впадаешь в то же самое!..
Ужасно, но ты ведь мне обещал отказаться от этих созданий! — Ну что ж, я
сдержу данное слово; ведь я пошел лишь затем, чтобы осуществить одно дур-
399

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
ное намерение. Не означает ли это отказ от них? Я всего лишь хочу зарабо-
тать денег и выдавить соки из пиявки. — Однако дело это бесчестное. — За-
помните, господин хороший малый, что дело не может быть глупым или бес-
честным, если оно кормит своего хозяина; сколько великих людей Франции
выдернули свою известность и состояние из задницы шлюхи... Эх! эти мер-
завки обязаны нам всем! Кто обучает их великому искусству плутовства, ко-
варства, гнусности, если не мы, блистательные придворные? Мы развращаем
девицу; мы делаем для нее привлекательными удовольствия, кокетство, тще-
славие; все это вызывает ее интерес, мы похищаем ее у родителей; отец де-
лает вид, что того не одобряет; это мерзавец, которого следовало бы заклю-
чить в Бисетрз8. Но нет, мудрое заведение умело освобождает эти нежные
цветочки от отцовской тирании: девицу принимают в Музыкальную академию;
там она сможет свободно и высоко держать свою бесстыжую голову и прикры-
вать порок и низость красками роскоши и парадных ливрей. Сердце ее еще
свежо. Какие наслаждения оно дарит нам! Развратить его есть одна из наших
наиболее сладостных игр: оно все еще обладает всеми достоинствами любез-
ности: именно это мы и ставим на кон. Какую к черту выгоду ты хочешь, что-
бы я извлек из ужина с жеманницей, вбившей себе в голову, что она облада-
ет целомудрием? Нет, пусть все изыски разврата проникнут в ее юную душу;
пусть она будет опьянена, распутна; пусть самые грязные речи сдабривают
самые развратные ее действия... Вот это сюжет. Ученице аплодируют; все на-
чинают за ней волочиться, каждый пытается похитить ее для себя, оторвать
ее для себя, и так взращивают владычицу, превозносимую до небес.
Но все это еще лишь оболочка; постоянно возбуждаемые чувства, преда-
тельские вина могут сделать из нее похожую на других; и если бы это было
ее единственное преимущество, она бы не выделялась из общей чреды. Мое
неудавшееся воспитание вряд ли заслуживает похвал. И потому мне хотелось
бы истребить в ней все зачатки добродетели, которые могут еще взрасти;
разрушить чувствительность как принцип жизнедеятельности; добавить, по
возможности, гнусности той крови, которая ее породила; пусть станет она
арабской, корсарской, лишенной жалости; пусть сердце ее станет еще более
жадным, чем ее руки; пусть, нечувствительная к любви, но исполненная кап-
ризов, она будет получать наслаждение лишь от желаний, не имеющих гра-
ниц, от жестоких удовольствий; пусть все ее вкусы будут носить отпечаток ее
характера, так что из всех смертных лишь самый ничтожный будет ею пред-
почтен. Никогда она не узнает, что такое благодарность; опасная сирена, она
будет очаровывать лишь для того, чтобы поглотить; но мне хотелось бы так-
же, чтобы глубокая, естественная для ее пола скрытность, возросшая моими
стараниями, стала вуалью всех этих совершенств; чтобы с вводящими в за-
блуждение чарами она сочетала самую притягательную наружность; чтобы ее
таланты лишь увеличивали раны, взглядами ее нанесенные. Я хочу наполнить
ее душу своей мерзостью; хочу, чтобы она умела злоупотреблять даже и в те
400

Мое обращение [Благородный либертен]
мгновения, когда человек по определению беззащитен; я хочу, наконец, сде-
лать ее придворной дамой в глубинной ее сущности, посоветовав только со-
блюдать больше благородства на публике. И тогда она сможет полететь на
собственных крыльях, сможет вырывать сыновей благородных семейств из-
под нежной отеческой опеки, из объятий их безутешных матерей; толкать их
на преступления, но при этом с хитроумием, позволяющим ей никогда не
бояться последствий; она будет в состоянии довести до бедности того него-
цианта, которого его торговля, его порядочность и богатства сделали заслу-
живающими уважения; того супруга, который пожертвует ради нее чистотой
своей жены и детей; она станет причиной разорений, траура, возможно, даже
казней... И мы вместе посмеемся над этим; мы разделим добычу, надругавшись
над глупцами, попавшимися в наши сети...59 Однако уже набралось слишком
много всего, в чем я имею честь тебе отчитаться.
Я думал переспать с Мими, но другое празднество нарушило наше; она
оказалась среди женщин на празднике в честь таинств великой богини (эта
тварь была многостаночницей). Чтобы возместить ущерб, она позволила мне
на нем присутствовать.
Представьте себе салон, прекрасно декорированный и хорошо освещен-
ный; двери его закрыты, тридцать женщин (среди которых я мог бы назвать
вам и самых знаменитых), молодые и старые, обнажаются, оставшись голы-
ми, как ладошка. Казалось бы, зрелище очаровательное. Какие сокровища
предстали перед моими глазами. Одна, дородная, пухленькая, явила моему
жадному взору ослепительную грудь; другая, приняв сладострастную позу,
укрывшись золотистыми своими волосами, напоминала тициановскую Вене-
ру. Третья, стройная и легкая, походила на нимфу своим милым станом... Но
что происходит со мной, как только подается сигнал?.. Каждая хватается за
свое причинное место: первое упражнение заключается во всеобщей мастур-
бации (черт побери, я тоже начал себя потирать, и это, святые угодники,
кажется, не в последний раз); неожиданно сцена становится более разгоря-
ченной; сладострастие распространяется теперь в тысяче различных форм;
можно услышать звук поцелуев, рокот вздохов, прерывистый шум... Уже от-
дельные диваны начинают стонать; нежные слезы текут, участниц охватыва-
ет дрожь; они пребывают в истоме, плывут в потоках новых ощущений.
Что за картина! Как изобразить тебе тридцать женщин, пребывающих в
состоянии оргазма!.. Я чуть было не выломал окно, меня скрывавшее, и не
вломился в залу... Вдруг они оживают... Но что я вижу!.. Может, это сатиры?..
Но нет же, нет; все, я понял: я узнаю свою дорогую Вит-о-Кона по ее обоюдо-
острому годемишу. Трое других, опоясанных как и она, устремляются к нашим
молоденьким девушкам; так они проходят по кругу весь сераль. «Это мясо
пустотело, е...ые мои сударыни, это мясо пустотело, — кричу я им, — и устрой-
ства эти дряблые, черт меня подери...» Никто меня не услышал, кроме бед-
ной вдовы Пуан£°, что пришла мне на помощь.
401

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
После окончания хоровода начинается оргия; вскоре потоки шампанско-
го уже текут рекой. Ко всему прочему примешивается опьянение; мои триба-
ды становятся настоящими вакханками. Посмотри на этих двух, лежащих одна
на другой валетом, которые отсасывают друг у друга; посмотри на эту группу,
составленную из тысячи разных позиций; чуть далее Вит-о-Кона обрабатыва-
ет шестерых своих товарок; сама она распростерлась на ажурной софе; язык
она поместила во влагалище первой из них, которая, нависая у нее над голо-
вой, орошает своим секретом ее лицо и наклоняется, чтобы подрочить ей
грудь; руки ее ходят ходуном налево и направо; четвертую, что сидит верхом
на ней, она нанизала на свой годемиш; пятая, стоя на коленях и просунув го-
лову между ее ног, отсасывает ее самою что есть силы; шестая, наконец, встав-
ляет ей в задницу маленький фаллос, приводимый в действие пружинкой...
Неожиданно крики, проклятия, ярость подымаются из глубины испытыва-
емого ими наслаждения; черты их изменяются; они более не узнают себя; они
избивают друг друга; груди их помяты, мертвенно-бледны, изнурены; волоса-
ми их усеяна земля... И что же! Силы их более не соответствуют их ярости; в
изнеможении они падают на ковры, оскверняя их кровью, вином, остатками
продуктов... Потеряв голову, исполненный ужаса я бегу прочь из этого адско-
го борделя, поклявшись, что никогда нога моя не переступит его порог.
Вынужденный после этой отвратительной сцены отправиться спать один,
я вижу ее снова во сне... Ей-богу, это был, в конечном счете, еще один ужас,
действующими лицами которого были придворные дамы; и чему, дьявол, я
мог еще удивляться? Проснувшись, я решил поэтому над всем этим посмеяться
и, из соображений христианского милосердия, согреть своим рассказом чью-
то грудь. Вечером я уже был у Мими; я прихожу к ней в одиннадцать часов как
человек, которого ожидают; нахожу ее уже в постели; раздеваюсь и вижу, что
она пребывает в некотором смущении; мои ласки вскоре его рассеивают; и эта
Лаиса, которая по крайней мере чистосердечна и дело свое исполняет охот-
но, доставляет мне наслаждение, очень живое, очень приятное и весьма раз-
нообразное. Знаешь ли ты, что для меня этот плод еще нов? Еще бы, к дьяво-
лу! Ведь уже год, как я соблюдаю диету. И у меня хватало времени лишь для
того, чтобы обойти мои двенадцать постов; слово елдака, ей даже не нужно
было призывать на помощь руку; время, проведенное в монастыре, припод-
няло не только мой дух. Порой меня отвлекали от дела содрогания за стенка-
ми алькова. «Черт побери, ты заперла своего кота». — «Вовсе нет». — «К чер-
тям. А я говорю, что да; я слышу, как он царапается». — «Ну хорошо, пусть там
и остается». — «Пусть остается!» По правде говоря, у нас не было времени
скучать. Около восьми часов я встал, чтобы дать поспать моей обожаемой; я
был в ее туалетной комнате, когда из спальни донесся смех; смеялись у нее,
надрывая животики. Я бегу и нахожу там шевалье де ***, красавца, придвор-
ного любовника, более похожего в сей момент на святого Роха6\ в одной ру-
башке и с жалким видом; замерзшего и продрогшего. «Ах! — говорит он мне,
402

Мое обращение [Благородный либертен]
меня обнимая. — Мой друг, я умираю». — «Что случилось?» — «Мне было чер-
товски холодно; смотри же, я все еще дрожу; я измерил сотню раз в эту адскую
ночь высоту окон... Мими назначила мне свидание вчера вечером; мы находи-
лись с ней уже в постели около получаса, как послышался шум... "Ах! говорит
она, это мой покровитель: я пропала, Христа ради, шевалье, исчезни!" Я соска-
киваю с постели, хватаю одежду и втискиваюсь в маленький шкафчик в ниж-
ней части алькова. (Черт побери, так это и был мой кот, но посмотрим, од-
нако.) Любезности начали затягиваться, как выйти? Я был гол, без оружия;
она говорила мне, что он стар; но у него есть слуги!.. Помилуйте, и вот я слы-
шу, как он ложится в постель... По крайней мере, пока он будет спать... Ни-
чего подобного! Орангутанг, я думаю, съел на десять ливров дъяболино; он
оттрахал ее двенадцать раз...» — «Подожди, но это невозможно... Э! черт по-
бери, это мог бы сделать только я». — Двенадцать раз, говорю я тебе, черт тебя
побери, я внимательно их считал. А еще старый мерзавец стал звать кота и
уже хотел нанести мне визит: посуди о моем положении. То на одной ноге,
то на другой, дрожа от холода; да еще проклятая перегородка, которая выда-
вала все мои движения... Наконец, он уходит; я выхожу, и мадемуазель измы-
вается надо мной, хохочет до упаду. «Ей-богу, — говорю я ему, сам давясь от
смеха, — она имеет на то причины; но погоди же, кавалер, у страха глаза ве-
лики, ты тут рассказываешь нам сказки, и бьюсь об заклад, что вся эта дребе-
день тебе приснилась». Он досадует, божится, брызжет слюной, рассказыва-
ет мне все новые и новые детали. «Я полагаю, даже, — добавляет он, — что он
сношался с ней через зад». — «Ох! да остановись же, шевалье, я все же не ка-
кая-нибудь тварь. — «Эй, да кто же говорит о тебе?» — «Ты». — «Я?» — Конеч-
но же, и ты рассказываешь мне мою историю». — «Клянусь последним днем,
клянусь первым днем, клянусь...» Но он не закончил; потому что душа у него
была слишком доброй. Мими забыла о том, что назначила мне свидание, и
страх, а может, и черт с его злым умыслом заставили ее довести это приклю-
чение до конца.
Наша связь развивалась, как ей и было должно; однако мне требовалось
кое-что еще, кроме простого перепихивания. Малышка была весьма хорошо
оснащена бриллиантами, экипажами, серебром; да еще тысяча экю в месяц,
не считая подарков. Ее содержали на большом пансионе, и, кроме того, побоч-
ные доходы и ручной труд; потому что эта девица не любит праздности из
страха соблазна. Хороший год, плохой год, но если так будет продолжаться
и дальше, то это составит пятьдесят тысяч франков... А я не получу ничего!..
Общение с ней станет кабалой. Primo, зачем все эти бриллианты, они нынче
уже не в моде. Одолжить их у нее, чтобы продать?.. Нет, это не ново. Есть
такой лишившийся своего состояния граф, у которого на совести этот гадкий
трюк... Прикарманить их и отрицать свой долг?.. Есть еще некий маркиз, имя
которого я бы с удовольствием назвал; он сможет обвинить меня в том, что я
собезьянничал. В наши дни чертовски сложно быть оригинальным плутом.
403

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
Господа благородные исчерпали все средства. Так будем же людьми порядоч-
ными62. Заставим ее содержать дом; пусть считается, что она устраивает все-
возможные ужины, и в то время, как я буду приглашать и принимать, она
будет платить, бриллианты, серебро, все будет спущено; и когда у нее не
останется уже более ничего... Ох! черт возьми, я слишком совестлив, что-
бы жить на ее счет.
Сказано — сделано: двор и город стекаются в маленький домик, который
становится нашим; везде только и говорят, что о наших ужинах. Самые кра-
сивые женщины собираются здесь; сколько же тут причудливо спаренных пар.
Вот командор Мальтийского ордена, который из своих путешествий привез
одни лишь пороки Азии и ее изнеженность; в нем чрезмерный разврат и скан-
дальность церковнослужителя соединяются с вольнолюбием военного и раз-
гулом придворного. Ему за шестьдесят, и любит он лишь детей; даже вид толь-
ко что еще появившегося подшерстка на круглом лобке приводит его в ужас.
Чего он хочет? Преодолевать вымышленные препятствия?.. Тщедушный ат-
лет; напрасно бич обрабатывает исхудавшие его ягодицы, ему остается лишь
проливать печальные слезы у входа в святилище, которое его трясущаяся рука
уже утомила.
Около него, но взгляните на этого аббата... Как! вы краснеете за него? У него
внутренность человека подлого, а внешность шалопая; он пресмыкается, как
лакей; свой член он носит, как мул; но вскоре он будет носить митру; жезло-
носцем же он был, может, двадцать раз в своей жизни. Посмотрите на пры-
щи, которыми покрыт его лоб, на нос, испещренный рубиновыми крапина-
ми... «Плоды войны», — восклицает он, обнимая Мартина, который отлично
знает, что худа та мышь, которая одну лазейку знает.
Ну что ж! ну что ж! Тюркаре становится нежным...бз Ах, черт! Минуту,
подождите же, пока не погасли свечи... Фетюк64 собрался забраться на Квин-
си, он только что всунул ему в руку. — Фи! — Черт тебя подери! ты всегда все-
го боишься. Послушай же... Все это продукт конфискации табака в Испании.
«Я полагаю, — говорит мне находящийся рядом со мной милорд Б***, — что
мадам Розетт отдаст мне свою требуху во владение за сотню гиней». — «Ми-
лорд, вы жаждете золота; но, черт побери, будьте осторожны, как бы оно не
было нафаршированным».
Ах! адская сила, дай же мне посмеяться всласть... Вот провинциал, который
уверяет Коломб в своем глубочайшем почтении; она сохраняет при этом вос-
хитительную серьезность... Но тут у чертовки закатываются глаза... Дьявол,
я так и знал, д'Орбиньи дрочит ее все это время.
«Послушай, Гортензия, — говорит граф, который отправляется в Рим (он
несколько пьян для своего путешествия), — ты одарила меня гонореей, ну хо-
рошо, так бывает... Нет, я не жалуюсь, это ягодки твоей профессии; но, черт
побери, ты одариваешь им также и моих лакеев; эти негодяи устраивают мне
представления, а это уже меня разоряет». Она делает огорченный вид, ули-
404

Мое обращение [Благородный либертен]
чает его во лжи; они находятся близко друг к другу: ей-богу, он вырывает у нее
тряпичную грелку, весной она использовала ее по особому назначению...6з
Фуй! мы делаем ноги, а они примиряются.
Мими давала балы; играли в азартные игры; промышленная аристократия
присутствовала здесь в избытке; молодые люди и старые дети разорялись.
Мими не была счастлива; в конце концов, за два месяца мы съели все драго-
ценности, посуду, бриллианты, серебро, мебель и даже лошадей, несмотря на
то, что они были весьма тощими.
Тем временем один богатый мясник предложил ей стать его содержанкой;
этому удальцу на роду было написано стать рогатым животным; я не хотел
мешать моей любезной и удалился, чтобы связать свое существование с Вио-
леттой.
Ты знаешь эту малышку, она сложена как ангел, вылепленный руками гра-
ций; самый прекрасный цвет лица, кожа необычайно нежная, грудь восхити-
тельная. Ко всем этим совершенствам добавляется умение обманывать свое-
го покровителя лучше, чем кто-либо в мире; милый разговор, детский вид...
Доверьтесь ему.
Эта тварь прошлым летом позволила связать себя узами; я дал ей понять, что
у ее Леандра все состояние состоит из одного лишь газона (да и тот превра-
тился уже в траву), так что продукт ни черта не стоит. Они расстались дур-
но, как это часто бывает; ее взял на содержание финансист, одел, обставил
дом. Что касается его способностей лечить женские недути, то именно в этом
он ничего не понимал. Черт побери! Надобно было, чтобы кто-нибудь этим
занялся, и этим кто-нибудь был я. Господин был астматиком и подагриком;
пальцы у него были nodus** и скрюченные; такова была этикетка: в остальном
же господин был великолепно уродлив, как черт, но говорил постоянно о
деньгах. Каждое его посещение предвещало подарок. Ей-богу, вскоре мы ста-
ли роскошествовать. Моей богине захотелось иметь карету; я не разделял ее
мнения (для этого надо было избавиться от моей); но мы не отказывали себе
ни в одном проявлении роскоши, и все это на средства мерзавца. Я был очень
верным сотрапезником этой пары. Из опасения, как бы чего не произошло,
я договорился с Виолеттой, что она представит меня как своего брата, как это
и полагалось. В один прекрасный день, когда наш Крез ужинал у нее, я вхожу
во фраке, накидке и белых рейтузах, весьма нафершпиленный и с растерянным
видом, как лакей, который ищет себе место. «Ах! здравствуйте, мой друг». —
«Имею честь быть также и вашим, сударь...» — «Чем ты занимаешься?» (Я ду-
мал, что забавник спросит меня, где я спрятал свою ливрею.) — «Сударь, я
торговец мебелью, и полностью к вашим услугам». — «Ты умеешь хорошо
читать и писать?» — «О, сударь, я проучился три года в школе, и, не хваста-
* Газон — арготическое обозначение во французском языке лобковой растительности. (Примеч.
^пер. — Е.Д.)
" Nodus (лат.) — узел, сплетение.
405

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
ясь...» — «Я добр к твоей сестре; веди себя хорошо, и я буду добр к тебе... (Он
вкладывает два луидора мне в руку.) Он действительно очень хорошенький,
моя королева, у него твои глаза... И он совсем не развязен». — «Ах, этого и в
помине нет, его простодушие меня даже пугает». — «У тебя есть любовница?..»
(Смотри же, как я потираю ногу, крутя в руках шляпу и краснея.) — «Сударь,
вы так добры: я готов полюбить дочку моего хозяина, но дело в том, что есть
старая обезьяна, которая привлекает ее взор, потому что у него есть неко-
торое количество экю». — «Так он весьма стар...» — «Ах, сударь, почти как
вы». — «У, — говорит он ворчливо, — твой брат всего лишь дурак... Это хоро-
шо; это хорошо, прощай...» Я удаляюсь, и, черт побери, по истечении трех
дней имя мое было уже вписано в женскую расходную книгу.
Виолетта между тем все проклинала; господин докучал ей страшно; я пы-
тался ее утешать по ночам, потому что господин никогда по ночам не поки-
дал свой дом из-за целомудренной супруги, впрочем, порядочной чертовки,
которая его время от времени немного подрумянивала. Два способа траханья
в особенности развлекали мою принцессу, и поскольку в этом я изобретате-
лен, как никто другой, то опишу их тебе в подробностях.
После первых двух перепихиваний, потому что надо все же набрать темп,
вы хватаете вашу красавицу поперек туловища, кладете ее по диагонали на
себя, слегка при этом наклонив; ваша левая рука остается в зазоре, который
непременно образует ее тело, и, согнувшись, начинает теребить левую ее
грудь; красавица будет оприходована в позе собачки, это ясно; но голова ее,
склоненная на вашу, даст вам возможность прихватить губами ее язык, пра-
вая же ваша рука будет опираться на клитор... Вообрази себе все это, проис-
текающее одновременно; параллельное движение двух перегибов, двух запя-
стий, вертящегося во рту языка и кусающихся зубов... Самые холодные
женщины на это ведутся: это факт; суди же о молодой саламандре... я могу
сказать, не тщеславясь, что мало кого из шлюх объезжали так, как я Виолет-
ту; а она сделала честь моему изобретению...
И еще говорят, что имя мое не останется в потомстве!.. Неблагодарные
смертные! Вы награждаете наскучивших вам болтунов призами и бессмертны-
ми лаврами... А мне ничего? Плоский создатель панегириков, набивший ос-
комину оратор занимает кресло в... Ах! черт побери, если только об этом идет
речь, я с удовольствием оставлю его в объятиях этого кресла, чтобы устре-
миться в объятия Виолетты... Но, да будет стыдно за это Франции, здесь не
существует призов для тех, кто трахается лучше всего. Сторонники роста
народонаселения! Оргазмирующие экономисты! Разве ваш чертов подсчет
умерших и родившихся сограждан может принести детей государству? Вашим
аббатам, скучным, не имеющим яиц резонерам назначаются пенсии, в то вре-
мя как я использую свой член бесплодно и бесславно. Я видел хлебный бунт
на моей печальной родине66; я видел (картина небывалая!) шесть тысяч сол-
дат, истреблявших пятьдесят крестьян, вооруженных мешками с мукой. Кто
406

Мое обращение [Благородный либертен]
взбунтовал всех этих людей? Кто заставил спуститься с Северных гор новых Си-
камбров6^.. Ваши книги, ваши чертовы книги. Эх, дьявол! Если бы вместо
школьного учителя в каждой деревне поместили присяжного заседателя по
е...е, то крестьянам не пришло бы в голову отправиться за маленькими булоч-
ками в столицу, взобравшись верхом на домашний скот... Когда-то Аполлон
извлекал из лирных струн звуки своим удом. Увы! он больше не подымается,
этот уд, его заменила рука!.. Эх! положить я хотел на сотни томов академиче-
ских нелепостей, роскошно переплетенных в кожу, как и на авторов, погре-
бенных в холодной и снотворной пыли. Моя книга — это п...а, это ее я лис-
таю тысячью способами, и задачи свои я решаю столь же весело, сколь и
достославно... И таким образом я, тот, кто дышит одной лишь славой своего
отечества, предлагаю учредить Академию. Каждый вновь ее избранный член
должен быть изобретателем одной, по крайней мере, позы; я специально уч-
реждаю в ней десять мест в пользу церкви — для красавца-кардинала и пре-
латов-любителей; низшее духовенство и монашество будут туда приниматься
в качестве либертенов-вольнослушателей; каждый год будет назначаться приз
за самую красивую манеру е...ся, и золотая медаль достанется тому, кто луч-
ше всех воплотил свой способ на деле; в роли судей выступят герцогиня, жена
интенданта и опереточная дива, все трое — шлюхи, как это обычно бывает и
как тому быть надлежит. В соискателях не будет недостатка... Так мы увидим
расцвет приапизма, который ничуть не хуже деизма. Секретарем Академии
больше не будет импотент, и мы создадим большое количество физических
повестей вместо повестей моральных, то есть нравоучительных68... Но, черт
побери, вернемся к нашим баранам, ведь здесь в наличии аналогия; в ее ка-
честве всегда выступает животное с руном.
У Виолетты самые чудесные волосы в мире и мания в них трахаться. — Тра-
хаться в волосы? — Да, мой дорогой простачок; и это вас удивляет?.. И даже в
подмышки, глаза, уши... Что касается грудей, то здесь все напрасно, грудь у нее
слишком твердая и со слишком резко разделенными половинками; это хоро-
шо для Эме69. Но основной ее трюк заключается вот в чем. Маленькая месса-
лина растягивается во всю длину, широко расставив ноги; и я, помещая ноги
там, где должна была бы быть моя голова, е...у ее в ротик; затем, поместив
голову между ее бедер, я отсасываю ей с важностью; черт побери, ты бы по-
смеялся, если бы увидел эту сцену; двойное движение головы и задницы не
имеет себе равных.
Между тем господин Дюре поддерживал ее материально жалованьем, ко-
торое я проедал. Наши оргиастические общества, к которым сам он не при-
надлежал, меня также весьма развлекали. Однажды утром я хочу напросить-
ся на завтрак к хорошенькой особе из нашего ближайшего окружения. Лакеи
в таких случаях всегда ни к черту, и я проникаю в спальню беспрепятствен-
но. Весьма выразительный шум дает мне понять, что там уже заняты делом.
Я хотел уйти, но в этот момент услышал: «Хватит... хватит... Ах! преподоб-
407

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
ный... Хватит... Ах! черт... Чертов монах... Ах, ты меня уморишь!» — «Во имя
пояса святого Франциска70, — отвечает ханжа, — я хочу закончить свой двена-
дцатый тайм». Черт побери, он же нашего прихода. Я придвигаю к себе мис-
ку, наполненную сладким печеньем, только что вынутым из печи, и распола-
гаюсь, как часовой, в ожидании, пока он не пропоет свою литанию; и тогда,
раздвинув занавес, говорю ему весьма смиренно: «Святой отец, — говорю я
ему, — не хотите ли вы воспользоваться розовой микстурой? Вы кажетесь мне
чересчур разгоряченным проповедью». Какой х..., мой друг! Какой х...! Ах! Ей-
богу, даже турки такого не видали... Молодец был не кто иной, как отец Амб-
руаз, провинциал?1 своего ордена. Он взялся выполнять свою миссию, но
никогда еще подобное кропило не изгоняло господина Сатану. «Послушай,
преподобный, — говорю я ему, — я чертовски добрый малый, будем же друзь-
ями, успокойся и давай выпьем по бокалу». Отец Амбруаз, придя в себя от
смущения, ударяет со мной по рукам; Александрина звонит в колокольчик, и
нам приносят завтрак. «Черт побери, — говорит монах, все еще не отойдя от
спаривания, — вот, мой дорогой, вот последствия нашего судейского ханже-
ства. Под этим клобуком, который вызывает у меня омерзение, мы скрываем
железные х...и и сердца мокрых куриц, опасающихся страшных мук, которые
нас ждут». — «Как! мук за то, что поимел хорошенькую женщину?» — «Эх, черт
побери, да нет же; за глупость, что позволила поймать себя на месте преступ-
ления. Мы почти самые честные среди тех, кто носит клобуки; святые отцы
с большими шлангами всегда почитались женщинами, возможно, чуть мень-
ше их мужьями; хотя, черт побери, мы весьма полезны в домашнем хозяйстве.
Пока грешок остается в тайне, нам нечего бояться; дело выходит наружу, и
на нас за него накладывают секвестр». — «Как, у вас принято препровождать
на тот свет вашу братию?» — «Ей-богу, так получается, что мы препровожда-
ем их in pace. Я сам, черт побери, будучи добрым малым, заживо похоронил
в карцере одного молодого отца, который попался у Дюманши. Мы живем
одними подаяниями. Лицемерие потому для нас спасительно и необходимо.
Тысячи вульгарных негодяев и столько же старых шлюх, которые хотят лю-
бить Бога, потому что свет более не выносит их самих, поддерживают нашу
праздность. Тысячи обманов, тысячи уловок помогают нам завладеть их зо-
лотом, которое, украшая алтари суеверия, питает приспешников порока; по-
тому что, черт побери, я не оспариваю того, что, начиная с меня, все мы ров-
но ничего не стоим». — «И все же, отец, для вашего возраста вы имеете весьма
передовые взгляды». — «Это правда; но послушайте, как все это произошло;
мне было девятнадцать лет, когда я ушел в монастырь, фанатики замутили мне
голову; мне казалось, что я видел, как дьявол собственный персоной гнался
за мной; я боялся его рогов... (Впоследствии я сам расставлял их в немалом
количестве, с тех пор как приобщился к обычаям этого края.) Во имя священ-
* С миром (лат.).
408

Мое обращение [Благородный либертен]
ного послушания меня содомизировали; я был высокого роста и хорошо сло-
жен, я стал мужеложцем, как это принято в нашей общине; мой дрот умел
молниеносно достигать той степени превосходства, в какой вы сейчас его
видите. Разъездные инспектора священной иерархии набирали новичков для
колледжа в Риме; один из наших верховных пастырей угасал от исхудания; ему
предоставили в распоряжение з у, чтобы он мог набраться сил... Для ита-
льянца (не хочу обидеть мадам) это не пища; однако он своим чревоугодием
истощил всю Италию; я был хорош собой a parte ante et a parte post (что означа-
ет и с головы, и с зада). Наш настоятель меня представил (бедный мерзавец
умер от горя, принеся такую жертву). Инспектор снял с меня мерку, и я тут
же был принят в колледж. Меня привели к высокопреподобию, оно подставило
мне задницу; это знак высокого доверия; и я вступил в свою должность. Боже
мой, каким же зловонным было это святилище, широким, как бочонок; но мои
размеры подходили, я стал его любимчиком; его сделали великим инквизито-
ром Толедо; я последовал за ним. Ах! черт, хорошая жизнь! Там мне было
позволено познакомиться с п...й. Прекрасная страна, Испания. В ней много
цветочков, которые можно сорвать; иногда они совсем белесые, но монаху не
пристало привередничать. Я не буду вам рассказывать обо всем, чему я стал
свидетелем; скольких хорошеньких девочек мы бросали в тюрьму как иудеек
и е...и их затем как христианок! Наши штаны служили им san benito*, а отпу-
щение давалось х...ем... Что меня возмущает, так это то, что дюжину из них
сожгли на костре — тех, кто забрал себе в голову сопротивляться или же сплет-
ничать... Ох! сдержанность, какая же это хорошая вещь!.. Отец Николя умер
смертью праведника от триппера; я оказал кое-какие услуги кардиналу де
Порто Кареро; меня сделали викарием и затем провинциалом; быть негодя-
ем мне наскучило; Париж кишит трепаками, возведенными в сан; бояться мне
уже было нечего; я последовал таким образом своим склонностям; я трахал-
ся, трахаюсь и буду трахаться; вот моя история и мой из нее вывод».
Мы выпили за это... «Но, отец, святоши ведь вам платят». — «Черт побе-
ри, конечно; я, которого вы видите здесь перед собой, имею около ста пис-
толей в месяц, не считая дополнительного приработка; я руковожу их сове-
стью и п...и!» — «А как же тайна исповеди?..» — «К чертям собачьим! именно
на ней мы обучаем девушек; утешаем совестливую мадам, а выходя из церкви
даем ей в качестве епитимьи предвкушение борделя». (Святейший и мерзейший
таракан заставил меня вздрогнуть, несмотря на всю мою испорченность.) —
«Но, отец, получается так, что среди вашей братии никто ни во что не верит?»
(Я это хорошо знал и, по-видимому, сам верую не больше, чем они, но мне
хотелось углубить мое познание монструозности этих людей.) — «Эх! мой друг,
вы чертовски глупы для светского человека. Кто, черт возьми, может пове-
рить в ужимки, которые сам же и выдумывает? Мне насс... на Скотта72, как и
* Святым Бенедиктом (исп.).
409

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
на святого Августина^. Закрутить хорошенькую интрижку, хорошо выпить,
хорошо пое...ся. А дальше была не была! Благочестие приносит нам доход.
Потому мы о нем тараторим; мы забавляем старых, мы дрочим молодых». —
«Ей-ей, святой отец, хорошо придумано; вот истинно евангелические догмы;
но вы забываете о важном пункте — попечение и наставление семей». — «Черт,
именно в этой области мы проявляем выдающиеся способности; ханжеская
нация, глупая, хотя и предательская порода предана нам, я вам уже об этом
говорил; нашим оружием поначалу является убеждение, мягкость, внушения
свыше; мы прокрадываемся, как змеи; мы взращиваем на почве смирения
торжествующую спесь. Сначала снисходительные, но вскоре деспотичные,
наши мнения становятся твердыми решениями; наши решения пророчества-
ми, которым не позволено противостоять; и не мы ли придумали громы Отца
небесного, чтобы наказать строптивцев? Вот так, улавливая души, заставляя
бояться Вельзевула (менее, однако, жестокого, чем мы сами), мы становим-
ся хозяевами тайн и имущества семьи. Если в доме есть хорошенькая девоч-
ка и я хочу ее оттрахать, а она того не хочет — приговор над ней произнесен;
монастырь заставит ее горько пожалеть о переизбытке добродетели... Хотят
выдать замуж ее сестру; которой нравится ее жених; но он не нравится мне,
потому что он меня презирает, или даже просто иногда потому, что я хочу
содеять зло ради зла: в этом есть развлечение для сердца монаха; я распро-
страняю глухие слухи, что он не верует ни в хребет святого Панталеона74, ни
в штанишки святого Бонавентуры7^; это безбожник; его изгоняет общество;
и вот уже он образумился; он мне платит; он становится таким же правовер-
ным, как и святой Доминик76.
Иногда бывает и так, что единственным сыном является молодой человек,
подающий самые большие надежды; он умен, возвышен, талантлив; его отец,
жестокий, как все богомольцы (хотя в этом смысле они не составляют исклю-
чение), заставляет его испытывать денежные затруднения и создает условия,
при которых тот не в состоянии содержать себя сам; он ищет средства: и что
же? Пылкий возраст толкает его на кое-какие глупости. Я рекомендую ему
железный скипетр; он об этом знает; он меня ненавидит: хорошо, это меня
вполне устраивает. Делая вид, что я его прощаю, я делаю оттого его только
еще более виновным; я подстраиваю так, чтобы его лишили наследства, зато-
чили, довели до смерти, и все это во славу Божью, а жестокий глупец, кото-
рого я вожу за нос, считает, что таким образом он попадет на небеса, кото-
рые от одного его вида содрогаются, так же как и природа...
Милая и красивая женщина является супругой старого мерзавца; надежда
удовлетворить жажду мести, которая сама по себе является преступной, по-
стыдная по своим мотивам и следствиям ненависть, его беспомощная похот-
ливость, равно как и прочие не менее похвальные, привязывают ее к этой
немощной и тщедушной развалине. Дни красавицы протекают в слезах; ночи
в лишениях и рыданиях; она еще счастлива оттого, что не обязана принимать
410

Мое обращение [Благородный либертен]
отвратительные ласки, которые, оскорбляя ее прелести, возмущают сердце;
и она чувствует настоящую муку в теле и душе, потому что никогда она не
обнимет никого, кроме тени... Ах! Хорошенькое положение для меня, ханжи,
бесстыдника, отважного либертена... У меня появляется замысел; она подчи-
нится моим желаниям; я принесу ее в жертву своей страсти, в ином случае она
погибла, опозорена, обесчещена. Невинные пристрастия, дозволенные радо-
сти, обязательное соблюдение приличий, мысли, слова, даже самые безобид-
ные действия, жесты, взгляды, радость или грусть, — все это будет отравле-
но; если она не будет моей сообщницей, то станет моей жертвой. Она будет
жить, опороченная в своих собственных глазах, или же погибнет в горести,
осужденная общественным порицанием... Но, черт побери, выпьем же еще.
Друг, in vino Veritas...* Святые угодники, только не выдавайте секрет нашей
церкви, иначе вы в этом раскаетесь». — «Кто! Я, мой отец? И как же, скажите
на милость? Ведь я не имею к вам никакого отношения». — «Никакого отно-
шения? Черт побери, посмотрим... А ведь стоит мне предположить, что вы
имели достаточно глупости или мало осмотрительности, позволив себе нас
оскорбить. И вы пропали, мой друг». — «Прекрати, мерзкий монах, — восклик-
нула Александрина, — ты трахаешься как ангел; но сердце твое отвратитель-
но; ты наводишь на меня ужас; я ухожу; я не желаю больше тебя слушать». —
«Соплячка, — говорит отец Амбруаз, — она сама своего счастья не знает; ухо-
ди же, уходи, у меня уже больше не стоит...» (Мы продолжаем.)
«Ты думаешь, что мы будем преследовать тебя открыто? Бедный глупец!
ты спасешься, ты выведешь нас на чистую воду. Но мы начнем с того, что
осведомимся о всех достойных уважения людях, с которыми ты знаком; мы
выберем из них самых слабых, чья дряблая добродетель, подчиненная пред-
рассудкам, сама нарочно создает чудовищ, чтобы с ними сражаться. Мы вос-
поем тебе хвалу. Как жаль, что столько качеств испорчены таким-то недо-
статком (последний будет зависеть от мании добровольного слушателя),
мало-помалу мы сеем таким образом холод; мы следим за каждым твоим ша-
гом; не упускаем ни одной возможности». — «Но я не подам никакого пово-
да». — «Ты только это и делаешь! Тебя оклевещут... Ты захочешь получить
место, учредить контору. Анонимные письма, придуманные самим чертом, ко-
торый заваливал ими еще и первых отшельников, полетят со всех сторон.
Наши сторонники будут их распространять, исподтишка обнародуют, сопро-
водив их собственным комментарием, завистники жадно схватятся за них,
пустят их в ход как абсолютно достоверные; твои враги (а у каждого челове-
ка они есть, у достойного же человека тем более) надбавят им цену». — «Но
я, скорее всего, буду защищаться». — «Вне всякого сомнения, я думаю даже,
что ты убедишь сотню человек, которые тебя хорошо знают; но обществен-
ное мнение будет по-прежнему против тебя; и тридцать лет жизни понадобят-
* Истина в вине (лат.).
411

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
ся тебе, чтобы стереть из людской памяти то впечатление, которое тебя по-
губило... Ну да, ну да, мы будем в точности следовать завету нашего друга
Макиавелли... Не уставайте злословить: что бы ни случилось, рубец останется», и
метод этот безошибочен.
«Честное слово, отец мой, я восхищен, я в экстазе; я не ожидал, что вы
обладаете таким проворством». — «Ладно, ладно, — продолжал ханжа, — все
это лишь отдельные составляющие... А если бы я открыл тебе пружины той
политики, которая позволила нам в течение столь долгого времени повеле-
вать на земле, присвоив себе титул короля королей и царя царей, и лишать,
исключительно по своему усмотрению, земных королей их трона и даже вы-
проваживать их с этого света...» — «Ах! святой отец, бога ради, позвольте же
выслушать ваш рассказ о вещах для меня столь интересных. Черт побери, кто
знает? Может, я тоже стану францисканцем». — «Нашел к кому обратиться. Но
слушай же...»
«Тебе, наверное, ведомо, что было время, когда в мире царило крайнее
невежество; фанатизм и суеверия согласно управляли счастливыми народа-
ми... Время, навсегда для нас памятное и благополучное, когда клобук пове-
левал царскими венцами и когда всякие там Бернары77, Франциски и Доми-
ники, черпавшие силу в голосе, легких и коварстве, умели вызывать волнение
и волновать желчь глупых христианских народов! Отважные и лживые про-
роки, они уложили миллионы крестоносцев в песках Египта и Палестины; и
Европа, по первому их зову всколыхнувшаяся против Азии, помчалась искать
там великие гробницы, в то время как доверчивые жители, ставшие нашими
вассалами, оставили в наших руках достаточно добычи, которой хватило,
чтобы построить настоящий Иерусалим; вечный и могущественный, где долж-
ны были быстро размножаться все пороки праздности, все преступления
честолюбия и скупости.
В те времена каждый монах был уже святым; каждый человек, стоявший
не вровень с веком, но чуть выше его, отлучен от церкви. Свободы более не
существовало; мы преследовали ее тень в глубинах души, в недрах зарожда-
ющейся мысли... Счастливые времена! они изменились, увы!.. Появилась фи-
лософия, не эта многоречивая сплетница, что все еще едва волочит ноги, пресмы-
каясь в школьной пыли; но тот новый и роковой свет, который рассеял дым
фанатизма и разбил погремушки суеверий; как ночные птицы, мы оказались
ослеплены блеском утреннего света. Он нас сразил; мы поспешили спрятать-
ся в те убежища, которые обыватель все еще уважал; луч возмездия и там нас
преследовал; уток наш оказался распутанным; наши пружины раскрыты; наши
хитрости были разоблачены; с наших нравов и наших пороков наконец сорва-
ли маску. Мир объединился в заговоре, чтобы вести с нами бой; казалось, мы
пропали... Но его презрение нас спасло, мы оказались спасены нашей соб-
ственной метрополией.
412

Мое обращение [Благородный либертен]
Существует власть, чье чрезмерное высокомерие и не имеющие границ
притязания диктуют свои условия, несмотря на то что авторитет ее непроч-
ный и искусственный. Столь же коварная, сколь и упрямая и хитрая, она чер-
пает свою силу в слабости. Невежество стало залогом ее существования; хит-
роумие и плутни его только усилили; распри земных владык и анархия,
которой она умело воспользовалась, сделали ее сильной; настойчивость и
честолюбие позволили ей удержаться; и если излишества ее несколько осла-
били, то искусство и изворотливость ее поддержали; ее глава, будучи на про-
тяжении длительного времени властным повелителем могущественной ари-
стократии, обязан своим кредитом доверия только нам. Вдохновенное,
пылкое, бессмертное и вечно возрождающееся ополчение, для общественно-
го дела навсегда потерянное; мы одиноки умственно, как одиноки мы и серд-
цем, будучи навсегда оторванными от других смертных; наш единственный
интерес состоит в бесконечном пополнении наших рядов, которое и есть
залог славы фантасмагорического викария. На нас основал он свою империю.
И потому мы все — его дети, столь же любимые, сколь и преданные. Благого-
вейные фальсификации, непристойные зрелища, постыдные фарсы были в
свое время весьма почитаемы; однако царству их наступил конец! Ну что ж!
наша поступь стала оттого лишь более сокровенной и уверенной. Мы жажда-
ли мести. Из глубины наших убежищ мы раздували распри, разжигали граж-
данские войны, что заливали кровью растерзанную Европу; наша форма вы-
ражения, наши крамольные проповеди, соблазн исповедальни, — всего этого
хватило с лихвой, чтобы наточить кинжалы; и благодаря нашим усилиям по-
всеместно признали, что убить еретика, то есть нашего врага, не только позво-
лено, но и свято; и отец стал убивать сына; сын лишать жизни отца, который
ему эту жизнь подарил; злодеяния рождали мучеников; мы опустошали пло-
дородные земли; не подвергаясь сами опасности, мы проливали моря крови.
Ни один смертный, которого преследовала наша месть, не мог укрыться от
наших ударов. Тут сыновья святого Доминика убивают последнего из Валуа78;
там сыновья святого Игнация приносят в жертву Генриха, все еще оплакива-
емого некоторыми философами^; костры, железо, яд служат нам поперемен-
но, жертвы скапливаются, палачи и убийцы устали; тюрьмы ломятся от тех,
кто заключен в них невинно, мы же утопаем в крови, золоте и сладострастии...
Но и этого нам оказалось мало. Дух торговли, объединившись с волей к вла-
сти, напрасно расточает нам сокровища Нового света, который мы опустоши-
ли столь же искусно, как и свой; наша жадность оказывается оттого раздраже-
на, а наши нравы не смягчаются; внешне царит покой, но это лишь видимость;
мы чувствуем, что наши богатства окажутся долговечнее, чем доверие, кото-
рое народы испытывали к нам; честолюбивые проводники деспотизма, кото-
рые, однако, ненавидели королей, уничтожены; нам надобно оставаться в
тишине, но не в бездействии. Мы объединяем заговорщиков, мы плетем коз-
ни; враги наши используют против нас в качестве орудия смех; они обманы-
413

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
ваются в утверждаемом ими превосходстве: мы приберегаем для себя иные
средства, мы ведем подкоп бесшумно; ты молод, ты еще увидишь плоды наших
трудов. Революция, которая, возможно, все еще в отдалении, но которая не-
пременно разразится, снова угрожает миру; мы истребим до основания этих
великих, что осмеливаются нас презирать; мы будем еще повелевать... Да, мы
сможем еще вновь погрузить человечество в варварство, уничтожить науки,
с корнем вырвать эту коварную и гибельную философию, которая подверга-
ет нас стольким унижениям; и возвести, наконец, на этих руинах новое зда-
ние нашего величия! И тогда железный скипетр будет править миром,
подвластным нашим капризам, преданным нашим удовольствиям. Мы, как
султаны, будем обладать матерьми, женами, дочерьми наших рабов; и мы
приучим еще эти униженные души рассматривать как благо свой позор...
Полно! эти дни славы и блаженства приближаются быстрее, чем то полага-
ют наши неосторожные враги. Они не отваживаются испробовать единствен-
ное средство их отсрочить, а именно разбить наше священное ополчение и
могущественную иерархию, под знаменами которой мы служим, и, в особен-
ности, отнять у нас эти неисчислимые богатства, которые делают для нас
возможным все. Нет, нам не страшен этот продажный век, мы платим покро-
вителям, которые вскоре станут нашими рабами, они возвратят нам в стократ-
ном размере то, что они стоили нам». — «Вот тебе на, святой отец, вот это
высота, черт побери! И какая широта взглядов! Каков размах коварства! Ка-
кие таинства беззакония...» (Тут я останавливаюсь, потому что отец Амбруаз
замечает, что наговорил слишком много лишнего, и морщит брови; чтобы
разгладить его морщины, я хватаю Александрину, которая все это время
танцевала посреди комнаты.) «Хотите ли вы узнать, отче, истинный путь раз-
вития империй, то, что является мощным инструментом всех революций,
компасом мира?.. Вот он, — говорю я, задирая подол красавицы и обнажая ее
кругленький зад. — Вот куда стекаются интриги духовенства, высокомерие
султана, торжество Могола, капризы деспота, гнев тирана, тщеславные на-
слаждения завоевателя, богатства обоих полушариев...» Черт побери, мне
приходится выйти, не докончив речь, потому что отец Амбруаз вырывает у
меня Александрину, бросает ее на кровать, чтобы стечься туда также.
Я возвращаюсь к Виолетте; меня ожидало огорчение; один из государствен-
ных органов лишил господина Дюре должности королевского откупщика: у
нас не оставалось ничего, мы были должны кругом (мы — то есть она); я по-
советовал ей продать мебель для уплаты долгов и удалился, чтобы не мешать
ее переезду.
Я всегда любил музыку; в тот же вечер я познакомился с Ла Гюар. Эта
тварь просто уродина и играет как кухарка; но голос у нее красивый, и ког-
да она не фальшивит, то получаешь от ее пения удовольствие; к тому же тра-
хается она как бешеная. Моя репутация сделала церемониал излишним; мы
уговорились на шесть раз в сутки; она отправила в отставку разносчика
414

Мое обращение [Благородный либертен]
воды, из которого уже вымотала все силы, дала роздых своим лакеям и па-
рикмахеру; и мы договорились иметь общий кошелек (в который я, разуме-
ется, не буду вкладывать ничего). Она давала концерты, принимала товарок,
которые ненавидя ее, ее же и обирали, музыкантов весьма дурной репута-
ции и благородных людей, любителей музыки, которые не утруждают себя
даже тем, чтобы казаться благородными.
Однажды после ужина я разговаривал с одним известным и очарователь-
ным виртуозом и композитором (Камбини80): мы говорили о тех изменениях,
что происходят во французской музыке; я слушал его с жадностью и узнавал
от него многое. Неожиданно один из этих господ подходит к нам. «Что! вы
говорите о композиции! черт побери, без ложной скромности, в этом я весь-
ма силен». — «Я в этом ничуть не сомневаюсь, — отвечал я, бросив взгляд на
музыканта, — и я был бы счастлив, если бы вы преподали господину и мне
несколько уроков». — «Охотно, охотно, я никогда никому не отказываю в
помощи». — «Кстати, господин хочет сочинить оперу и просит меня написать
к ней либретто». — «Музыка им, стало быть, уже написана?» — «Да нет же!» —
«Тем хуже; музыка редко удается, когда ее сочиняют применительно к словам;
это стесняет музыканта и не дает ему возможности живописать; воображение
его охлаждается». — «Но, сударь, мне кажется...» — «Вам плохо кажется. Ор-
кестровка, черт побери, оркестровка, вот и все, что здесь нужно; возьмите за
образец Молино81; это и называется сочинять оперу; слова никогда не быва-
ют в согласии с музыкой; и к тому же это совершенно не производит впечатле-
ния... Что касается меня, то я выступаю за впечатления; я прав, Камбини?» —
«Господин маркиз, тем не менее, когда желаешь выразить чувство, например,
любовь...» — «Да, здесь нужен хроматический лад, множество лжеквинт; все
это находит разрешение в совершенном аккорде; отсюда можно перейти в
относительную тональность посредством малой терции: сделайте дополни-
тельный акцент на пониженной септиме. Если тональность минорная, пере-
бирайтесь в мажорную; расставьте кругом бемоли; аккорды из терций, доми-
нант, секст и двойных октав... Черт побери, мы модулируем со скоростью
света... В твоей опере есть страсть?» — «И даже в преизбытке, господин мар-
киз». — «Ах! черт побери, ты увидишь: размер на четыре счета, четко отбива-
емый; для речитатива ad libitum* есть обязательное условие; затем хор в фор-
ме двухголосой фуги, где одна тема вытекает из другой, потому что это
выражает спор, конкуренцию юрисдикции, тем более что все это звучит так
громко, словно завыл сам дьявол (надо, наверное, чтобы все-таки был услы-
шан хор); затем большая пауза; разве это не впечатляюще?.. Затем весьма
нежное на три счета, для контраста; ты меня хорошо слышишь? Не будет
ничего плохого, если ты добавишь туда литавры; затем героя охватывает гнев
* Ad libitum (лат.) — по собственному усмотрению. В нотном письме используется как указание на
то, что исполнителю предоставляется свобода в выборе характера исполнения, темпа и проч.
(Примеч. пер. — Е.Д.)
415

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
Сцена из оперы Кино «Алыдеста», исполнявшейся на Мраморном дворе
Версальского дворца
в allegro с четырьмя бемолями в ключе; нужно, чтобы он сделал десятитакто-
вую выдержку, чтобы укрепить голос; в это время оркестр набирает разгон;
затем герой исполняет рулады, чтобы немного отдохнуть; он хочет, чтобы его
было слышно!.. Э! нет, черт побери, пусть оркестр заглушит его, и если этот
дьявол Легро82 прорвется еще раз, мы добавим грома... Ах! для того, что я тебе
советую, нужен очень насыщенный бас; чтобы все это получилось...» — «А мои
танцевальные мелодии, господин маркиз?» — «О, для этого вам нужен мате-
риал благородный; хорошенькая партия для флейты с вариациями, чтобы
было удобно Салантене8з, и затем вступление органа с его руладами; оно будет
длинным и заставит Гарделя84 немного подрыгаться... И знаешь, как можно все
это завершить?» — «Ей-богу, нет». — «Тамбурином, черт побери, тамбурином;
только он позволит зрителям разойтись в веселом расположении духа».
— «Ах! куриные мозги, проклятый развратитель, coglione, coglione...*»^ — «Ля,
ля, ля, потише, Камбини, — говорю я ему... — Ну что! мой друг, ведь вот кто
вас судит, и обжалованию этот суд не подлежит...» Мы снова присоединились
к обществу, которому маркиз уже поведал о совершенном им в отношении нас
благодеянии, домогаясь для себя исполнения партий на первом представле-
нии — в том случае, если советам его внемлют.
* Дурак, трус, тряпка (ит.).
416

Мое обращение [Благородный либертен]
Так я проводил жизнь среди людей талантливых и смехотворных; но
шлюшка моя начала уже меня утомлять; ругалась она, как ломовой извозчик;
никаких иных возможностей общения с ней не было; она умела лишь тра-
хаться, причем делала это необузданно. Последнее событие окончательно за-
ставило меня ее оставить. Однажды вечером, выйдя после спектакля, я захо-
жу к ней; она собиралась ужинать в городе, я тоже. Без труда не вытащишь и
рыбку из пруда. Я сажусь на стул; она садится на меня, и я ее приходую. На
пике удовольствия, когда она, казалось, уже теряла голову, эта дрянная сви-
нья на самом деле не теряла ее никогда. У меня были роскошные часы; она
хотела их иметь; стащить их показалось ей делом заманчивым; и вот она ти-
хонечко их у меня достает и кладет себе в карман. Будучи не менее щепетиль-
ным, чем она, я это замечаю; и мне, в свою очередь, удается стащить ее часы,
стоимость которых была весьма высока; на этом мы расстаемся. На следу-
ющий день страшное беспокойство с ее стороны; шутки с моей... Развязка
была следующей: «Вы бесстыжая плутовка, — говорю я ей, — я возвращаю вам
ваши часы; оставьте себе мои, вы их осквернили; месть моя будет состоять в
том, что эту отвратительную историю будут рассказывать повсеместно; впро-
чем, она нова и привлечет к вам внимание...» Она выругалась; я отвесил ей
поклон и удалился.
Теперь надо сыграть в игру «Я садовником родился...». Ну что ж, Дорвиль,
ты станешь моей султаншей. Ей-богу, она того стоит. Фигура нимфы, испол-
ненная грации; пурпурный румянец оживляет цвет ее кожи, который обыч-
но имеют блондинки; ее огромные голубые глаза способны заставить умереть,
чтобы воскреснуть вновь... С этой, по крайней мере, мы открываем друг дру-
га; та же кухарка мне осточертела. Мы начали с того, что переспали, и ночь
эта была красноречивой и решающей. Я водворился в доме в качестве хозяи-
на. В моем распоряжении оказался один управляющий, с которым надо было
обходиться бережно, поскольку он оплачивал расходы; я, лукавый бес, давал
ему полную волю.
Мое новое приобретение мне очень нравилось; все изыски сладострастия
опьяняли нас попеременно; однажды утром я нахожу ее в ванной, откуда она
выходит, как Афродита Анадиомена86, прикрытая одной своей красотой; одна
нога ее все еще оставалась в бассейне, другую она поставила на кресло; ее
прекрасные волосы ниспадали на плечи; рукой она ласкала алебастровую
грудь; все свои прелести она созерцала с тихой улыбкой; расположившись в
проеме двери, которую я приоткрыл, будучи наблюдателем донельзя возбуж-
денным, я наслаждался этим восхитительным зрелищем, и огонь разгорелся
у меня в крови. Легкий шум, причиной которого я оказался, вызвал к жизни
иную картину. Она наклоняется, смущенная; лицо ее покрывается краской;
она хочет прикрыть наготу длинными своими волосами... Маленький пудель,
сидевший на кресле, устремляется именно туда, куда и следует, между ее бе-
дер, поднимает голову, прикрывает от нескромных взоров святилище, визжит
417

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
изо всех сил и замещает своей маленькой мордочкой другую щель... Я вхожу,
хохоча во все горло, красавица моя вскоре была утешена, и догадайтесь, как?
Вы полагаете, что я должен был чувствовать себя счастливым... Ну что ж!
на самом деле все обстояло иначе. В этом прекрасном теле, храме всех гра-
ций, была заключена душа странной и капризной фурии; постоянство Дор-
виль проявляла лишь в злобе и коварстве; корыстная и даже жадная, она при-
влекала любовников лишь для того, чтобы их пожирать. «Я сержусь, — сказала
она мне однажды, говоря о некоем несчастном, обобранном ею, погибшем,
оставленном без средств, — я сержусь на себя, что оставила ему глаза, чтобы
плакать...» Дорвиль отравляет все, ее коварный язык извращает вещи самые
обыкновенные; коварный ее ум, изобретательный на интриги, скрывает са-
мое глубокое лицемерие под покровом самой простодушной невинности; как
все слабые люди, она зла; ей ничего бы не стоило совершить преступление,
если бы она не боялась кары. — Так зачем же жить с таким монстром? — Я ее
не знал; она была обольстительна; я считал, что она меня любит... Я был за
это жестоко наказан.
Граф де *** был моим другом; он часто приходил к Дорвиль, его присут-
ствие меня не смущало; мне не казалось, что он влюблен в нее, и был споко-
ен; но вскоре я начал замечать в нем принуждение, он стал приходить чаще;
но веселость его исчезла. Мало-помалу он стал мрачным и молчаливым, наве-
вал на наше общество скуку, а на меня печаль. Я попытался его развлечь, он
принимал мои предложения с той церемонной вежливостью, которая пред-
вещает в отношениях друзей охлаждение и разрыв. Дорвиль ловка, сметли-
ва; я поведал ей о своем беспокойстве и попросил ее выведать у моего друга
тайную причину его несчастий; казалось, что она взяла мою сторону... Ковар-
ная... несколько дней спустя она поразила меня своей глубокой печалью; не
раз заставал я ее проливающей слезы, которые она хотела скрыть. Обеспо-
коенный, встревоженный, я настаивал, умолял; наконец, в один из тех момен-
тов, когда мы были единым целым и, казалось, невозможно было в чем-либо
отказать друг другу, я попытался вновь; и тогда с волнением, с интонацией,
которая должна быть присуща только правде, она говорит: «О, мой друг, —
говорит мне она, — дражайший мой любовник! Я разобью тебе сердце; но я
требую, чтобы ты дал мне слово, священное слово, что ты сдержишь свою
слишком оправданную ярость. (Я обещаю то, о чем она меня просит.) Ты
считал графа своим другом, но он — всего лишь предатель». — «Предатель!
Он?» — «Да, предатель весьма трусливый, и он хочет, чтобы я стала его сообщ-
ницей. Он признался мне в своей низменной страсти. Я попыталась призвать
его к чести, к дружбе; я прибегла к нежным словам, к просьбам, к слезам... Но
при слове "дружба" он разгорелся небывалым гневом. "Я отрекаюсь от нее,
— воскликнул он, — отрекаюсь от дружбы. Мой соперник не может не быть
моим врагом..." Должна ли я пересказывать все те оскорбления, которыми он
тебя осыпал? Нет, нет, сердце мое все еще истекает от них кровью; ведь ты
418

Мое обращение [Благородный либертен]
захочешь отомстить; ты подвергнешь свою жизнь опасности... Но, господи!
Как же я боюсь коварства...» Жестокая! Она заливается слезами; она залива-
ет ими и мое лицо; ее ласки зажигают в моих венах сладостный огонь, с ко-
торым не может сравниться ничто в мире; яд ревности, оскорбленная гордость
пробуждают любовь, которую я и не думал испытывать... И мне потерять
столько прелестей!.. Негодный друг, ты умрешь, ты отплатишь своей кровью
за оскорбления... Дорвиль делает вид, что пытается умерить мой гнев, но
лишь для того, чтобы разжечь его с новой силой; но ведь она связала меня
клятвой; бешенство сгущается и бродит у меня в душе.
Граф появляется в доме снова; между нами начинается перепалка; я изде-
ваюсь над ним: Дорвиль, храня по-прежнему хладнокровие, пытается избе-
жать всякого объяснения; ситуация эта слишком тяжела, чтобы продлиться
долго. Граф оскорбил меня; мы вышли; обоих нас обуревал гнев, удар мой был
смертельным, он распростерся у моих ног... Увы! ужасная завеса, скрывавшая
от нас тайну, тут же упала; граф роняет шпагу: я бросаюсь к своему бедному
другу, чтобы остановить кровь... «Все кончено, — говорит он мне, — я уми-
раю... Я это заслужил... Друг, я хотел лишить тебя жизни... Дорвиль просила
меня об этом». — «Дорвиль, о небеса!» — «Страсть моя достигла крайних сво-
их пределов... То была цена счастья, которую она мне назначила... Прощай
и прости меня... Я наказан... Пусть я, по крайней мере, умру твоим другом...»
Он пытается обнять меня и испускает последний вздох... О, земля, поглоти
меня... Прочь от этого ужасного места! отчаявшийся, обуреваемый гневом,
пускаюсь я в бегство, добыча фурий, что меня раздирают. Я не знаю, куда
направляюсь; ноги меня машинально приносят к дому бесстыдницы; я вхожу,
держа в руке шпагу, на которой еще не высохла кровь моего друга... «Это я,
это я его убил, — воскликнул я, воя от боли, — вот, чудовище, насыть свою
злобу; он умер; ты хотела, чтобы он пролил мою кровь; ты просила меня ли-
шить его жизни, ты просила его лишить жизни меня; ну что ж, возьми ее,
насыться кровавой резней». Хладнокровие, безмятежность царили на ее лице;
радость засветилось на нем; она еще осмеливается протягивать мне руки,
поздравлять меня с победой... «Ужаснейшая из злодеек! Дрожи, эта рука, ко-
торую ты сделала преступной, способна тебя наказать...» Гневный жест сопро-
вождает эти слова; она бросается на колени передо мной, грудь ее трепещет
и бледность покрывает лицо. Я отбрасываю шпагу подальше, вся ее отвага
возрождается вновь... «Ну хорошо, — говорит она, — это правда, это я все ус-
троила, я ненавидела его, я подпитывала его любовь, чтобы погубить; я на-
страивала его против тебя; я знала, что подвергаю тебя лишь небольшой
опасности; он оскорбил меня, когда предпочел мне соперницу... Теперь я
отомщена...» Я едва слышал ее. Немного успокоившись, я забылся, потерял
сознание и очнулся в постели, окруженный моими людьми.
Долгое время я оставался безутешен в моем горе, я бежал от людей. Образ
друга, падающего под ударом моей шпаги, без конца преследовал меня; я от-
казывался от всех развлечений; я медленно умирал; я призывал смерть.
419

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
В том же доме, но в части, отделенной от той, где жил я, проживала очень
уединенно жена одного полковника; до сих пор я наносил ей простые визи-
ты вежливости четыре раза в году. Моя слишком рассеянная жизнь, род дея-
тельности, которой я отдавался, не позволяли обращать слишком много на
нее внимания. Мой слуга, которому стала известна эта история, немало бес-
покоясь о моем состоянии, вообразил, что молодая дама — единственная, кто
способна меня из него вывести. Изменения в моем поведении и настроении
переполошили весь дом; он постарался побыстрее открыть их причину; не-
сколько слов, оброненных горничной, возбудили любопытство маркизы. Мой
человек в подробностях рассказал ей о прискорбном моем приключении; она
была чувствительно растрогана; каждое утро слуги по ее приказу осведомля-
лись о моем здоровье. Апатия, в которую я был погружен, не позволила мне
почувствовать, что я должен был ее за то поблагодарить; мы встретились
однажды у выхода, она упрекнула меня за мое дикарское поведение с видом
заинтересованным; я выразил ей быстрейшую готовность эту оплошность
исправить, и мы вернулись в дом. Визит мой был коротким; однако первый
шаг уже сделан; я продолжил; мы стали видеться чаще; вскоре я уже ее не
покидал. Маркиза была нежна и любезна; она не испытывала неприязни к
деталям, которые слышала уже не в первый раз; она умилялась и плакала вме-
сте со мной; моя печаль становилась менее горькой; понимание того, чем я
обязан этой нежной подруге, породило во мне сладкую привычку к благодар-
ности... — Ай... поосторожнее, смотри не влюбись. — Увы! дитя мое, ты прав.
Близкое общение, безграничное доверие, возникающее между очарователь-
ной женщиной двадцати двух лет и молодым человеком, неминуемо к тому
приводят. Да и печаль невольно располагает к нежности. — Так что ты, нако-
нец, причалил к гавани идеальной любви. Хорошей высадки, мой друг, хоро-
шей высадки. — Нет, я не буду изображать из себя томного Филинта87. Мар-
киза не принадлежит к числу тех женщин, которым нравятся выдумки; она
красива, но при этом не прикладывает никаких усилий, чтобы таковой ка-
заться; по-настоящему добрая и чувствительная, обольстительная, насколько
это вообще возможно, и всегда ровная, эта восхитительная женщина, тем не
менее, несчастна. Ее муж, как и многие другие военные, пренебрегает сокро-
вищем, которым обладает, чтобы волочиться за мартышками. Он не верит в
добродетель, к которой не достоин даже и приблизиться, но при этом ревнив
до жестокости; кто не знает, что это самый верный способ получить то, чего
заслуживаешь: а он, действительно, это заслужил; но насколько же мало за-
служивала свое несчастье Эфрози!
Какая разница, мой друг! между простодушными ласками любезной и наив-
ной женщины и надоедливостью наших шельм. Те могут распалять нашу чув-
ствительность, но, как только жар проходит, тут же оказываешься наедине с
самим собой; отвращение, скука отравляют даже воспоминание о прошедших
удовольствиях; надо себя подстегивать, чтобы ощутить их вновь.
420

Мое обращение [Благородный либертен]
Маркиза к блеску юности добавляет еще и внушительный рост; она могла
бы показаться великаншей, если бы была менее пропорционально сложена.
Пять футов четыре дюйма без каблучков; самое красивое тело в мире; восхи-
тительная грудь; пухленькие руки и плечи; лицо, не будучи абсолютно краси-
вым, обладает тысячью прелестей, которыми не обладает и красавица;
пикантная неправильность черт; косы толщиной с кулак достают у нее до пят:
вот ее портрет.
Никто лучше Эфрози не видит смешное; не имей она столь доброго серд-
ца, она была бы язвительной; но она боится нанести боль даже тем, кто мог
бы ее оскорбить, если бы уважение, которое она к себе вызывает, позволило
бы отважиться на это. С каждым днем ум ее все более меня удивлял. Ее скром-
ность заставляла ее находить мое восхищение странным. «Но, мой друг, —
говорила она, — ты становишься смешным; без устали ты хвалишь меня; самые
простые вещи тебя восхищают!.. Другие тоже способны на это».
А ее душа... Как описать тебе эту душу, полностью преданную любви, в
которой могут уживаться лишь чувства самые нежные и благородные; имен-
но они выводят ее из этого невозмутимого и сладостного спокойствия, кото-
рым она отличается на людях; именно в них черпает она ту теплоту, которая
делает ее столь трогательной, столь преданной и возвышенной в любви.
Эфрози столь же чувственна, сколь и нежна; но она всегда благородна; она
чиста, она целомудренна; и вот почему, вне всякого сомнения, подобного
наслаждения я никогда не знал.
Не ожидайте от меня, чтобы я стал его описывать. Пусть завеса тайны
навсегда сокроет наши радости... Однако сколько битв должен был я вынес-
ти в борьбе с ее добродетелью! Сколько раз мне должно было ей повторять,
что лишь преступление постыдно, а что любовь, такая любовь, как у нее, пре-
ступной быть не может... Признаться ли тебе? Долг для нее долгое время зна-
чил больше, чем я. Она почувствовала всю опасность, и у нее хватило благо-
родной смелости написать мужу и попросить у него поддержки и присутствия.
Он презрел эту достойную всяческого уважения женщину; он отринул ее
просьбы; отвратительное безразличие, оскорбительное презрение стали пла-
той за те усилия, которые она делала над собой, чтобы уйти от нахлынувшей
на нее нежности... Я убедил; я восторжествовал; Эфрози более уже не крас-
нела предо мной; мир поселился в ее душе: эа! даже и человек из железа, смог
бы он ее осудить? Шесть месяцев протекли в чреде наслаждений. Вдали от
мира мы могли довольствоваться лишь друг другом. Наш пыл, постоянно воз-
рождающийся, имел всегда очарование новизны. Взаимное и безграничное
доверие довершало наше счастье.
Увы! может ли оно длиться долго? игрушки судьбы, которым грош цена,
какого постоянства мы ожидаем от того, чем, кажется, обладаем? И ради не-
скольких глотков добра, смешанных с океаном зла, нам надо любить жизнь?..
Маркиза носила уже в своем чреве залог нашей любви. Вскоре положение ее
421

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
перестало быть тайной. Я был на вершине счастья, которое не решался ей
показывать; счастья безрассудного, быть может, но столь сладостного, что
даже не пытался ему противостоять. Эфрози, более проницательная в силу
своих предчувствий, была снедаема беспокойством, которое вся ее нежность
и любовь ко мне едва ли могли скрыть. Ее муж, вернувшийся в Париж, быст-
ро распознал нашу связь и, будучи трусом, тут же предал ее огласке. В наш
адрес он разразился проклятиями: двадцать раз Эфрози останавливала мою
руку, уже готовую отомстить за нее; она сумела связать меня клятвами, но
счастье ее было потеряно навсегда. Постоянно я заставал ее обливающуюся
слезами и смешивал их со своими... «Эфрози, — сказал я ей однажды, — увы!
я причиняю тебе страдания и я не могу их смягчить; неужели наши сердца
перестали понимать друг друга? Ах! неужели ты сможешь однажды меня воз-
ненавидеть?» — «Возненавидеть тебя? Ах! никогда ты не был мне так дорог.
Этот несчастный ребенок, которого я ношу в своем чреве, родится, конечно,
в несчастливый час; но он укрепил, насколько это вообще возможно, узы, что
связывали меня с тобой. Брось, мой друг, я вовсе не несправедлива к тебе; и
если я принесла ради тебя жертвы, не думай, что я в том раскаиваюсь; я при-
несу еще и гораздо более мучительные... Дорогой возлюбленный, у меня
мало того, что я могла бы тебе подарить... По крайней мере, пусть это дитя
будет напоминать тебе его мать». — «Жестокая, о чем говоришь ты?.. И вот
твоя любовь!.. Ах! если бы я был тебе дорог, разве такой ценой заплатила
бы ты за мою нежность!.. Умирай, умирай, малодушная любовница, но, преж-
де чем испустить последний вздох, ты еще будешь иметь жестокое удоволь-
ствие видеть, как умерщвлен твой любовник. Ты лишишь своего ребенка
своих ласк, но также и моих; он останется мишенью для ударов судьбы; ни-
кому не известный на земле, окруженный, возможно, врагами, он будет жить
для страданий; и это ты, такая нежная, такая сострадательная, давая ему
жизнь, обрекаешь его на длительные муки, которые никогда не смягчит
наша нежность...» Рыдания Эфрози перебили меня, но поток слез, который
она пролила в моих объятиях, кажется, облегчил ее сердце... «О, моя Эфро-
зи, — сказал я тогда, — оставь, оставь свои мрачные мысли!.. Призови свое
мужество, сохрани себя для любви; не ты ли говорила мне тысячи раз, что
живешь ради меня одного?..» Она обещала мне успокоиться. Думаю, что так
оно и произошло.
Несколько дней спустя придворные обязанности заставили меня отпра-
виться в Бретань. Путешествие мое должно было быть коротким; однако бе-
ременность Эфрози развивалась чересчур быстро. Сколько беспокойства
должен был я ей причинить и сколько беспокойства оттого испытал сам!..
Ужасные предчувствия нас преследовали. Наше прощание было жестоким;
будучи не в силах длительное время оторваться друг от друга, мы чувствова-
ли, что это было в последний раз. Эфрози упала в обморок; меня насильно
увели от нее, надобно было ехать.
422

Мое обращение [Благородный либертен]
Уже я надеялся на скорое возвращение; дела мои завершались; и тут я по-
лучаю следующую записку от своего друга: «Что ты творишь, несчастный? Ты
исполняешь пустые обязанности и пренебрегаешь самыми священными. Спе-
ши, не теряй ни мгновения, приди на службу любви». Я лечу, душа моя охва-
чена страхом; я приезжаю... Страшное зрелище!.. Все было в трауре в доме
Эфрози... Небо! О небо! Она умерла!., я хочу ее увидеть, хочу еще раз ее об-
нять; хочу умереть вместе со своей возлюбленной... Я проникаю в дом, несмот-
ря на усилия тех, кто хочет меня задержать; они говорят со мной; я их не
слышу. Пьяный от отчаяния, я собираюсь уже войти... «Остановись, безрас-
судный юноша, — говорит мне почтенный старец, что выходит из спальни
Эфрози, — уважай эти места, в которых поселилась скорбь». Его строгая, но
трогательная речь проникает мне в сердце; я бросаюсь к его ногам, не зная, кто
он, я обнимаю его... «О, кто бы вы ни были, сжальтесь надо мной, позвольте
мне снова увидеть мою возлюбленную; я прошу об этой единственной мило-
сти... Увы! могу ли я мечтать о смерти более сладостной, чем смерть подле
нее?» — «Встань, — сказал он мне, плача... — Безрассудный юноша, ты прибли-
зил к гробу мою горестную старость. Что я тебе сделал? До сих пор ничто не
могло запятнать мои седые волосы; ты выставил мои последние годы на позор,
предал их отчаянию. Уже твоя роковая любовь стоила мне сына и дочери; один
был моей опорой, другая моим счастьем». — «Вы ее отец... О боги!.. Несчаст-
ный старец, возьмите мою жизнь; я не отрекусь от своей любви, и, может,
в своем отмщеньи вы соедините еще меня с моей возлюбленной». — «Я все
потерял; я мог бы вменить тебе в вину все свои беды, но у меня не варварское
сердце, я не хочу и не могу ненавидеть тебя... (Мои крики и рыдания были
моим единственным ответом.) Ах! и что же, это я должен тебя утешать?
Успокойтесь же, слишком несчастный молодой человек, Эфрози...» — «Ну
что же! отец мой... у ваших ног ожидаю я свой приговор...» — «Эфрози еще
жива». — «Она жива... О боги! пустите меня... Бежим же... (я останавливаюсь
со всем хладнокровием и смятением отчаяния) но нет, ее уже больше нет; вы
меня обнадеживаете, чтобы дольше наслаждаться вашей местью». При этих
словах силы покинули меня; я падаю на кресло; смертельное оцепенение овла-
девает мной; глаза мои открыты, но я ничего не вижу...
Отец Эфрози имеет благородство взять меня за руку... «Я вас вовсе не об-
манываю; но ваша судьба, как и моя, не становится от этого менее жестокой.
Верьте тому, что я вам сказал, и узнайте о несчастьях, причиной которых вы
являетесь. Через неделю после вашего отъезда маркиз де *** приехал пови-
даться с моей дочерью. Брат был у нее; Эфрози только что сообщила ему о
своем положении и своей любви. Разъяренный маркиз ополчился на жену в
самых оскорбительных выражениях. Напрасно мой сын хотел его успокоить.
Маркиз угрожал Эфрози; он даже поднял на нее руку. Мой несчастный сын
бросается к сестре, прикрывая ее собою; зять, вне себя, вынимает из ножен
шпагу и вынуждает его защищаться. Бешенство ослепило его; он бросается на
423

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
клинок своего противника; мой сын в отчаянии кидается ему на помощь; мар-
киз прятал у себя пистолет, которым он убивает сына... При виде этого ро-
кового поединка Эфрози упала без чувств; боль от преждевременных родов
вернула ее к жизни и ко всему ужасу своей ситуации; она произвела на свет
младенца, который умер при рождении; до сих пор опасались за жизнь мате-
ри: сегодня она, кажется, чувствует себя лучше; но как сможет она забыть свое
горе?» Я проглотил страшный рассказ, все это время я оставался неподвижен;
но, боги, какие змеи раздирали мое сердце!.. «Ну хорошо, — воскликнул я с
горечью: она жива... она жива; но для того, чтобы меня ненавидеть... Ах, мой
отец! ах! смиритесь с тем, что я вас так называю: я отдаю в ваши руки свою
жизнь; отныне она будет вам посвящена; позвольте мне возместить, насколь-
ко это в моих силах, страшные ваши потери; позвольте стать вашим сыном!
О, как эти обязанности будут мне сладостны!.. Но, отец, позвольте же мне спа-
сти вашу дочь; Эфрози будет жить, чтобы любить вас...» Добрый старец рас-
трогался; луч надежды проникает в его душу; он плачет надо мной, он вели-
кодушно прижимает меня к своей груди... Увы! мы оба заблуждались; Эфрози
вернулась к жизни; но глубокая меланхолия навсегда отравила ее; она отказа-
лась видеться со мной и поспешила укрыться в монастыре. Я перепробовал
все, чтобы отговорить ее от принятого решения; отец поддерживал меня: все
было напрасно, она приняла постриг и произнесла обет.
Мое воображение было разгорячено, голова воспламенена, сердце напол-
нено грустью. Я принял суровое решение и, не оповестив никого о своем
намерении, сел верхом на коня и отправился к траппистам88, чтобы провес-
ти у них остаток своих дней.
Казалось, сами небеса обратились против меня. Страшная буря заставила
меня остановиться в Вернее; одежда моя превратилась в лохмотья; у меня не
было ничего с собой, чтобы переодеться; я бросаюсь в трактир, чтобы высу-
шиться, и, валясь с ног от усталости, решаюсь провести там ночь. Оставшись
один в комнате, я предавался самым что ни на есть черным мыслям: история
аббата де Ранее вознесла меня на седьмые небеса89. Я не мог представить себе
ничего прекрасней, чем эти огромные кладбища, где несколько гробовых
светильников едва пронзают жуткую тьму; я слышал погребальный звон, ко-
торый словно призывает смерть; я видел, как она приближалась ко мне мед-
ленными шагами; Комменж и Эфрози стояли у меня перед глазами0; тягост-
ную работу моего бредового сознания я принял за героизм добродетели и
собирался уже устремиться, наконец, в эти гибельные жилища, где томится
столько несчастных жертв предрассудков или страстей... Я этого хотел, но
Судьба этого не хотела.
Погруженный в свои мрачные мысли, я долгое время не замечал очень
хорошенькую служанку трактира, которая вот уже четверть часа назад зашла
в мою комнату... Наконец ее присутствие доходит до моего сознания: я выхо-
жу из состояния мечтательности, но лишь для того, чтобы погрузиться в иную
424

Мое обращение [Благородный либертен]
мечту; я подвигаю ей кресло, принимая ее, ей-богу, сам не знаю, за кого, зас-
тавляю ее сесть; она уже не сомневается в моем безумии; наконец, расспро-
сы о том, что я хочу на ужин, приводят меня в себя, я улыбаюсь, она разра-
жается смехом.
Я отдаю распоряжения; Магделон спускается на кухню и снова возвраща-
ется приготовить мне постель. Божественное провидение не оставляло меня;
этот род девиц носит очень короткие нижние юбки. Магделон, нагнувшись
над постелью, позволила мне увидеть свою безукоризненно сложенную ногу
и кусочек бедра восхитительной белизны... «Увы! говорю я самому себе, я
заживо погребаю себя; пусть эта бедная девушка воспользуется, по крайней
мере, тем, что еще осталось у меня: нанижем же ее на себя; и путь это будет
последний снаряд, который я выпущу в своей жизни». И тогда с беспример-
ной торжественностью я беру ее за обе лапки, бросаю на постель, задираю
подол и начинаю ее приходовать, не дав ей времени понять, что произошло:
она пыталась еще какое-то время изображать из себя несговорчивую; но ка-
кая девушка не капитулирует после трех зарядов, последовательно в нее вы-
пущенных? Правда, чтобы выразить мне свою досаду, она ерзала, как дьявол.
По привычке я хотел начать все сначала, но она дала мне понять, что это
невозможно, что ее ждут; мы условились, что она придет ко мне на ночь, и
по этому случаю я избавился в ее пользу от нескольких луидоров, которые
скоро должны были стать мне ненужными ввиду созревшего моего намере-
ния, от которого отступаться я не собирался.
Мы провели ночь вместе; я выкладывался, как в последний раз; но восхи-
титесь, однако, Божественным промыслом: с каждым моим новым погруже-
нием в это дьяволово отверстие голова моя все более успокаивалась; решения
мои слабели в той же прогрессии, и я решил под предлогом усталости подо-
ждать еще одну ночь, чтобы вынести себе окончательный вердикт; однако
участь эта меня миновала. Почтовая карета прибыла к обеду; двое находив-
шихся в ней мужчин попросили моего разрешения продолжить путь вместе;
я согласился; но каково же было мое удивление! Эти двое были моими заду-
шевными друзьями, пытавшимися меня догнать. «Ах! Ах! господин взбесив-
шийся, — говорит мне Сен-Флур, — так вот как вы относитесь к своим друзьям;
кой черт заставил тебя превратиться в рыцаря печального образа!» Я попытал-
ся этому образу не изменить, но они послали меня подальше, обсмеяли, до-
казали, что во мне нет ни капли здравого смысла; я тому поверил; сел с ними
в карету, и мы прибыли в Париж.
Некоторое время я все еще чувствовал себя пристыженным; к тому же
разрази меня гром, если я знал, куда мне деваться и какие новые связи завя-
зывать. А между тем я был весь в долгах. Мои кредиторы, почтенные израиль-
тяне, уже осчастливили меня лицезрением своих физиономий сущих висель-
ников. Я принял благородное решение; я решил накинуть себе петлю на шею;
я решил жениться. — Ах! так ты уже хочешь положить делу конец. — Воисти-
ну конец; как сладко, черт побери, умирать молодым.
425

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
Мадемуазель Гимар. Холст. 1768
Я знал одну старую интриганку, вершившую делишками маркиз, специа-
лизировавшихся в древнем таинстве; я поведал ей о своем намерении, уточ-
нив, что времени у меня мало. «О, — сказала она мне, — вы хотите хорошень-
кую?» — «Ей-богу, мне это все равно; только чтобы сделать ее своей женой;
для меня это не важно, жена мне нужна не для любопытных взглядов». — «Вам
надобна богатая?» — «О! и как можно более». — «Умная?» — «Ну да, ля, ля». —
«Я берусь за ваше дело. Вы знакомы с мадам де л'Эрмитаж?» — «Нет». — «Я вам
ее представлю; это одна из моих подруг; ее дочери восемнадцать лет; она бога-
та, и в особенности характер у нее просто замечательный». (Ах, черт побе-
ри, до чего же эта тварь уродлива!) Моя любезная сваха тут же отбывает,
чтобы сделать первые авансы: обсудить мое дельце и пропеть мне дифирамб;
вечером я получаю записку, и два дня спустя мы отправляемся к моей буду-
щей теще.
Мадам де л'Эрмитаж принимает у себя в доме великие умы; все наши по-
лубоги, наши современные аполлоны приходят сюда на ужин, который они
оплачивают своим вздором. Уже в передней нос мой почувствовал запах ста-
рины; старуха меня предупредила, что восхищаться надо неумеренно. Я вхо-
426

Мое обращение [Благородный либертен]
жу в огромную прямоугольную залу; нахожу в ней хозяйку дома, у нее внеш-
ность сказочной феи, туловище скелета и повадки императрицы. Она докуча-
ет мне долгими приветствиями; я отвечаю на них бесчисленными реверанса-
ми; при этом глазами я ищу свою суженую... Ах! черт; вы еще будете иметь
удовольствие ее созерцать. Дьявол, нужно, чтобы ее дражайшая мамаша преж-
де меня оценила; и разве приличия позволяют, чтобы девушку выставляли
напоказ первому пришельцу?.. Сваха и мать пустились в громкие разговоры
и старые истории. Все это время я оглядывал залу; стены были обиты старин-
ным штофом с растительным орнаментом. Кроме деревьев, на нем были так-
же изображены Кассандра и Поликсена, царь Приам, многочисленные троян-
цы и коварные греки, из уст каждого из них вываливался разворачивающийся
свиток, чтобы можно было уразуметь суть их разговора. С потолка свисала
огромная люстра с семью бра из позолоченной бронзы, которая украшала,
наверное, еще празднества Навуходоносора; четыре треножника красной
камеди, расположенные в углах комнаты, служили подставками для античных
ваз и усеченных пирамид, найденных в руинах Великой Ниневии1. Мрамор-
ные столешницы из Пароса92, опирающиеся на гранитные пилястры, служи-
ли подставками для греческих и римских бюстов, а также монетного шкафа,
хранившего коллекцию древних медалей и монет. Над камином высотой бо-
лее восьми футов было подвешено металлическое зеркало в филигранной
оправе; оно, я полагаю, принадлежало Елене Прекрасной. Кресла, казалось,
были сделаны по образцу тех, на которых восседала царица Савская; покры-
тые коврами и плотно набитые во избежание проседания, они привлекали
внимание своей великолепной позолотой... Вот, мой дорогой, мебель, кото-
рая поразила мой взгляд. В остальном мой опытный глаз обнаружил здесь
запас богатства, который весьма щекочет мою душу; и я уже начал обдумывать,
как поменять все эти нелепости на чудные нововведения нашей современной
роскоши. Я восторгался каждым предметом; я говорил как знаток, чтобы сде-
лать комплимент; похвалы мои были приняты, и мы откланялись, сваха и я.
Когда мы вышли, она сказала, что моя внешность, благоразумный и весь-
ма солидный вид (потому что, черт побери, я не позволил вырваться наружу
ни одной ухмылке) и в особенности моя исключительная вежливость распо-
ложили в мою пользу и что, возможно, меня пригласят на ужин в четверг, в
день приемов, и что тогда, возможно, я увижу свою Евтерпу... Черт побери,
хорошенькое имечкоэз; я чертовски боюсь, как бы моя чаровница также не
оказалась из числа несколько устаревших вещей.
Меня пригласили; ужин соответствовал меблировке, и я увидел* наконец,
свою Евтерпу... Ах! хорошенькая суженая, черт побери; ее словно вырезали
кривым садовым ножом, а вылепили, верно, по образцу неких мартышек,
дьявол меня побери, если я говорю неправду; не случайно госпожа, ее дражай-
шая матушка, утверждает, что дочь ее — живой портрет господина де л'Эрми-
таж. Съеженная плотная фигурка, желто-зеленый цвет лица, маленькие глу-
427

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
«Призрак Мирабо, обнаруженный в шкафу замка Тюильри». Эстамп. 1792
боко посаженные глазки, закрывающиеся до половины двумя раздутыми щеч-
ками, волосы, растущие с середины лба, огромный рот, из которого торчат
маленькие гвоздики, темного цвета шея: и потом... слуга покорный; нескром-
ная газовая ткань, прикрывающееся нечто, подымающееся в заоблачные
выси. Эх!., черт, как жаль, что она не прикрывала также две исключительно
уродливые лапы, до которых вряд ли когда-либо дотрагивалась своей губкой
для мытья ее служанка. В остальном мадемуазель Евтерпа непроста в обраще-
нии, манерничает до самозабвения и оттого становится еще уродливее... Но
все это ничто по сравнению с тем, как она разговаривает. Ах! Като94 просто
младенец по сравнению с ней... «Боже праведный! Жениться вот на этом, —
сказал я сам себе. — Это жестоко!» — Фуй тебе! Так может, ты на ней и не
женишься? — Эх, мой друг, сорок тысяч ливров ежегодного дохода сразу и
столько же по истечении, от этого так просто не отказываются; все ее чары
хранятся в шкатулочке; мои же единственные чары заключены в моем роскош-
ном приапе, к которому она даже и не притронется. Кредиторы меня пону-
кают; настало время жертвовать собой...
428

Мое обращение [Благородный либертен]
После ужина мадемуазель Евтерпа расположилась подле своей дорогой
матушки; я же начал ворковать и заикаться, как влюбленный, что было вос-
принято с гуманностью и снисходительностью: короче говоря, через две не-
дели нас поженили, положив мне годовое содержание в двадцать тысяч лив-
ров согласно брачному договору. Вот так я и евтерпнулся. Мать дала своей
любимой дочери благословение, сопроводила его мирным поцелуем; моя
невинная супруга улеглась между двух простыней, поджав ноги, как это и
полагается делать из скромности. Часть гостей пировала в соседних комна-
тах; молодые люди, усмотревшие в этой свадьбе неожиданное везение, по-
здравили меня с будущим счастьем, пожелали удачи и отправились в засаду.
Я расположился подле своей чаровницы, проливавшей горючие слезы. «Ма-
дам, — сказал я ей, — брак, в который мы вступили, есть состояние мучитель-
ное, путь узкий, но он ведет к счастью; нет розы без шипов; и это я, ваш суп-
руг, кто должен их из вас вырвать. Творец соединил нас, чтобы две наши
половинки стали единым целым. Чтобы сделать более прочным дело рук сво-
их, он подарил мужчине, который есть глава над женой, один стержень...
Пощупайте его (я подношу ее руку в надлежащее место, и макака отдергива-
ет ее тут же, словно ей угрожает опасность). Таким образом, этот инструмент
должен найти свою скважину: эта скважина есть у вас; позвольте же мне ее
поискать и закупорить...» И тогда сильной рукой я хватаю свою богомолку,
она сжимает бедрышки; я раздвигаю их коленом, ставя на распорку; она ко-
лотит меня кулаками в знак сопротивления: наконец делает вид, что ей пло-
хо, вытягивает ноги, приподымает задницу; я стучусь в дверь... Ай! черт! Ай!
леший меня забери! смерть моя пришла! — Да что такое? — Как, убивец! два
рога... мне наставили два рога... Уморили меня... Она открыта, настежь от-
крыта; ах, собака! ах, падаль! И ты защищала брешь!.. Мерзкая шлюха!.. Я ее
дубасю; она меня царапает, она воет; я чертыхаюсь, все еще колошматя ее;
приходит мать; брызжа слюной от гнева, я спрыгиваю с кровати и убегаю.
Мои друзья, выстроившись как изгородь, спрашивают, не плохо ли мне и не
дать ли стакан воды... Чтоб меня черт унес подальше отсюда!.. Мгновение
спустя входит моя теща и тоном сенатора говорит: «Зять мой, я знаю, что это
такое». — «Как, тысяча чертей? Я тоже это очень хорошо знаю, и даже слиш-
ком». — Ничего нет страшного; в первую брачную ночь со мной случилось то
же самое». — «Ах! чертова семейка!» — «Успокойтесь, это дитя, которое не
знает, что это такое, она еще научится; вернитесь к ней и овладейте ею неж-
но и осторожно». (Бешенство, которое меня душило, не позволило мне ее
перебить; но, услышав это сладостное предложение, я воскликнул.) — «Мне,
к ней вернуться! Пусть тот фетюк, который все это начал, сам и докончит...
А, черт! Это антиква или старая кляча, такое у нее оно широкое. (Мадам де
л'Эрмитаж хмурит брови.) — «Зять мой, я понимаю; дело в том, что вы про-
сто не можете». — «Как, чертова мадам, я не могу! Эх, черти, труд здесь неве-
лик, туда и на карете можно было бы въехать...» Старая карга рассердилась;
429

Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо
«Причина всех бед, постигших Францию, на берегу реки Стикс, отведенном для
представителей дворянского сословия: его больше нет, этого оратора-
бунтовщика...». Эстамп. 1791
я едва удержался, чтобы не выбросить ее из окна, и ушел навсегда из этого
проклятого места.
О, ярость! О, отчаяние! я, гроза всех мужей! Я, жемчужина всех е...ей! и
вот на шлеме моем султан по последней моде... Ква, ква в траве... Ква, на
животе и на спине, и все это мартышка, неряха-уродина!.. Куда бежать? Где
укрыться?.. Эпиграммы уничтожат меня.
Это еще не все. На следующий день ко мне приходит человек в черном и
хочет со мной поговорить. Посреди множества уверений в своем уважении
он предъявляет мне бумажку... «Сударь, вы ошибаетесь». — «Нет> сударь», —
говорит мне нормандец. «Но от кого это?» — «От великой и могущественной
демуазели Евтерпы де л'Эрмитаж, вашей законной супруги». — «Как, мерзавец!
Черт побери, если ты не уберешься...» Но он уже опрометью бросился вон и
все еще где-то в пути... Вот это дела! Тварь адресовала мне судебное отноше-
ние с требованием исполнять супружеский долг в отношении ее, без чего, как
мне благодушно было объявлено, будет произведена сепарация и раздел иму-
щества. Я бегу к своему прокурору, советуюсь с ним; мы защищаем дело в суде
в течение трех месяцев; меня публично осмеивают; наконец, я вынужден от-
казаться от десяти тысяч годового дохода из положенных мне двадцати, и
меня объявляют отцом существа (не сомневаюсь, что это будет обезьяна са-
пажу), которым беременна моя тварь; хорошо, что оно у нее еще первое.
430

Мое обращение [Благородный либертен]
Обуреваемый гневом и отчаянием, я отправляюсь в чужие края и навсег-
да покидаю эту проклятую землю, где повстречал столько мерзости.
Судьба! чертова судьба, почему ты такая неумолимая! Ну что ж? мне при-
дется перенести твои капризы и странности! Вот плод моих прекрасных ре-
шений! Все мои планы превратились в украшения Моисеевы95! Исчезните,
идите к черту, желчные мои помыслы! пустопорожние сны раздраженного
моего воображения... Нет, нет, сударыни, никогда более мой повелитель не
окажется зажатым между ваших проклятых ножек; никогда брачная п...а не
пошлет мне рогообразные свои испарения. К чертям мое Обращение, зато в
своей жажде гнева я поимею весь мир; я принесу в жертву своему приапу все,
вплоть до девственности (если таковая еще существует на белом свете): бла-
годаря мне легионы рогачей наполнят дворцы, поля и города; я узурпирую все
права, вплоть до прав нашей матушки Святой церкви. Не останется ни одно-
го чертова прелата, ни одного его верхового животного, которых я не про-
пашу взад и вперед (чтоб и они не потеряли навык), и закончу я тем, что,
отдав свою холостяцкую душу в отеческие лапы господина Сатаны, отправ-
люсь трахаться к мертвецам.

Фронтиспис издания 1788 г.
«Маленького внука Геракла»
Иллюстрация к изданию 1788 г.
«Маленького внука Геракла»

Анонимный автор
Маленький внук Геракла
Перевод Е. Дмитриевой

Иллюстрация к изданию 1788 г.
«Маленького внука Геракла»
Иллюстрация к изданию
«Орлеанской девственницы» Вольтера 1819 г.

ЖЕНЩИНАМ, В НАТУРЕ КОТОРЫХ
ЛЮБЕЗНОСТЬ ПРЕОБЛАДАЕТ НАД
ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬЮ,
ПОСВЯЩАЕТСЯ СИЕ ПОСЛАНИЕ
Ш ударыни,
вы, которые не позволили себе стать жертвой ханжества, вы, не поддавшиеся обма-
ну чопорных законов целомудрия, именно вам я посвящаю это произведение, плод моих
неустанных бдений в самом широком смысле этого слова. Двадцать лет практичес-
ких упражнений понадобилось мне, чтобы суметь с достоинством рассказать о ваших
пристрастиях; повидать вас во всех обличиях и живописать о том с некоторой до-
лей сладострастия; двадцать лет, проведенных в непосредственной близости с вами,
понадобилось мне, чтобы научиться говорить на вашем языке. Всему этому была по-
священа моя юность. И она была посвящена вам. Публика увидит человека, созданно-
го вашими руками.
Воскуривая для вас этот литературный фимиам, я не различаю ваших сословий.
Герцогиня и опереточная девка - все вы равны в моих глазах. Самая просвещенная
женщина для меня та, которую более всего наградила природа, и Ла Шантери1 зна-
чит в моих глазах более, чем императрица.
Не пытайтесь искать в этом рассказе конкретного целеполагания или же рома-
нических переживаний, как в трагедиях Вольтера. Описывать исступленный восторг
чувств пристало лишь восторженному воображению, и слишком выверенная компози-
ция нанесла бы непоправимый ущерб сему малому по объему труду, претендующему
однако на определенное совершенство.
В своей колыбели Геракл позабавился со змеей. Думаю, что вам хорошо понятна эта
аллегория. Так пусть же эта столь роковая и дорогая миру змея попадет и в ваши руки
и расскажет вам о морали, которую она в себе скрывает.
Имею честь пребывать, испытывая при этом самые что ни на есть страстные
желания,
Вашего любезного и восхитительного пола преданным слугой
ГЕРАКЛОМ
435

Анонимный автор
ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ
Это маленькое произведение можно было бы назвать Естественной энцик-
лопедией2. Оно вышло из сообщества любителей: и если бы мы не принадле-
жали к их числу, то вполне могли бы утверждать, что наши любители вполне
достойны того, чтобы о них вспоминали на празднествах Цитеры. Кроме
того, мы заявляем, что наша функция издателя заключается прежде всего в
том, чтобы придать упорядоченность материалам, большая часть которых
находилась в разрозненном виде в рукописных собраниях множества мудре-
цов, сильно заинтересованных предметом. Таков наш ответ тем, кто спраши-
вает, как можно было знать все виды, способы, позы, термины, средства и т.д.
и т.п., о которых пойдет речь в книге. Что на самом деле важно — так это
знать, как именно дело было осуществлено, но все эти столь важные детали
должны быть предварены некоторыми философскими размышлениями.
Произведение это имеет два аспекта. Как энциклопедия оно должно вос-
производить порядок и последовательность наших познаний о голощелке,
сраке и елде. Как произведение нравоучительное оно должно излагать в от-
ношении каждого из них некие общие принципы, что лежат в основе произ-
водимых ими операций.
Как бы мало мы ни размышляли о взаимосвязи вещей, легко заметить, что
женский и мужской инструментарий оказывают друг другу взаимную помощь
и, следовательно, существует цепь, что их связывает. И все же трудно свести
к небольшому количеству общих понятий все те операции, которые ими про-
изводятся.
Операции эти можно разделить на прямые и косвенные. Прямыми назы-
ваются те, что воспринимаются легко; те, которые, находя, так сказать, все
двери открытыми, входят туда без сопротивления и без труда. Косвенные —
это те, которые производятся на основе прямых, комбинируя притом их ре-
зультаты. Голощелка, постоянно пребывающая в состоянии готовности, все-
гда спокойная, гораздо более способна на разнообразные комбинации, чем
член, вынужденный жить в постоянной расточительности и натягиваться
десяток раз, чтобы разгрузиться всего единожды.
Нет ничего более неопровержимого, чем существование е...ли; так, чтобы
доказать, что она является основным принципом всякого блаженства, доста-
точно показать, что она может таковым быть; потому что в настоящей фило-
софии всякая дедукция, в основе которой лежат факты и признанные исти-
ны, предпочтительнее гипотез, даже гениальных.
Первое, чему учит нас ё...ля и что даже теснейшим образом с ней связа-
но, — это наше существование, потому что мы не можем даровать его дру-
гому, не ведая того, что сами им обладаем. Второе знание, которым мы ему
436

Маленький внук Геракла
обязаны, есть существование внешних предметов, в число которых входит и
член, потому что и он остается внешним, пока мы не поместим его туда, где
ему должно быть.
Необходимость обезопасить его от гонореи и сифилиса заставляет нас
различать среди женских сокровищ, также относящихся к предметам внеш-
него мира, те, которые могут быть нам приятными или же вредоносными; но,
стоит нам с ними познакомиться поближе, как мы открываем в них сходные
потребности и, следовательно, сходный интерес их удовлетворить, откуда
проистекает то, что мы должны находить большую выгоду в том, чтобы со-
единиться с ними, отделяя то, что в будущем можно сохранить, от того, что
приносит вред. Таков источник формирования обществ, в которых человек
по необходимости рождается.
Какими бы важными ни были эти начальные истины, однако потребность
в ё...ле постоянно приводит нас к идеям менее метафизического порядка. Мы
пытаемся ее удовлетворить двумя способами: исследованиями в области про-
межности и погружением в область голощелки, из которых наша физическая
организация позволяет даже порой извлечь выгоду.
Мужчины, занимаясь любовью, сумели, возможно, даже за достаточно
короткое время открыть для себя способы употребления собственного тела.
Самым важным было искусство сообщаться между собой в движениях, что
является источником основных изменений, которые мы наблюдаем в приро-
де. Изучение этих свойств позволило нам открыть наиглавнейшее из них, а
именно непроницаемость, или, иначе говоря, ту силу, которая заставляет
каждое тело исторгать все другие тела из места, которое оно само занимает.
В этом заключается великое искусство члена, ревностно пытающегося безраз-
дельно царствовать в сокровищнице, которую он для себя избрал.
Читатели должны теперь на некоторое время оставить эти замечания и
обратиться к тем, что находятся в заглавии «Энциклопедии». Стоит лишь при-
менить к ним наши принципы, как станет ясно, что господа Дидро и Д'Алам-
бер освободили нас от труда совершать изыскания метафизического порядказ.
Перейдем же теперь к практической части и дадим нашим читателям
идею о плане книги. Нам хотелось бы объединить в этом произведении все,
что было сказано о ё...ле с тех пор, как люди этим занимаются. Греки были
странными тварями, потому что среди них большое распространение полу-
чили философы, а всякий философ есть враг голощелки. Римляне же, напро-
тив, были большими дырколюбами, потому что их женщины носили под
юбками то, что позволяло им отдохнуть от тягот войны. Но по странному
стечению обстоятельств, причину которого было бы небезынтересно вы-
явить, наследники римлян стали тварями, а потомки афинян — дырколю-
бами. Потомками афинян я называю французов, потом что именно они
унаследовали склад ума, непостоянство, любовь к искусствам, пороки и добро-
детели последних.
437

Анонимный автор
Великие умы Древнего Рима любили с неистовством голощелку. Ювенал,
Гораций, Тибул, Катулл, Овидий, Марциал обожествляли ее. Никогда они не
представали столь сладострастными, как когда держали ее в своих руках.
Среди французов Дидро, Вержье4, Вольтер, Руссо, Лафонтен, Грекур, Роббер
Пирон6, Жерве?, Кребийон-сын почитали ее солью земли.
Литература имеет своих ханжей так же, как и общество. Но, несмотря на
ее наигранное целомудрие, легко можно увидеть, что и Расин, и Реньяр8, и
Фенело^, и Павийон10 курили втайне фимиам на алтаре этого божества.
Это они наши учителя. В области ё...ли они — то же, что отцы церкви в
сфере догматики. У нас тоже есть своя иерархия. Грекур11, Руссо12, король
Пруссии хз, Колле14 и т.д. — это и есть греческие отцы церкви. Остальные
же — римляне.
Данная энциклопедия не в силах заменить всех процитированных в ней
авторов, Бог не допустит, чтобы мы возымели такую амбициозную цель; но
она научит извлекать пользу из чтения и возвратит всем перечисленным ав-
торам кредит доверия, на который люди по отношению к ним до сих пор
были достаточно скупы. Я знаю, что некоторые читатели-забавники найдут,
что мы могли бы допускать, по крайней мере, меньше вольностей. Пусть Бог
будет им судия. Ведь это сделало бы наше произведение воистину порочным.
Когда Ж.-Ж. Руссо отвечает ребенку, спрашивающему, как рождаются дети:
«Мой сын, из дырки, через которую писают» ^, то он отвечает плохо:
i) во-первых, потому, что это неправда;
2) во-вторых, потому, что ребенок не больше знает о той дыре, че-
рез которую он писает, чем о той, через которую у взрослого извер-
гается. На самом деле надо было ответить очень просто: «Сын мой,
это делается через лохматку». И тогда ребенок, узнав, что женщина
имеет лохматку, был бы удивлен не больше, чем если бы узнал, что
она имеет руку. Нам же не смогут сделать подобный упрек, и вы уви-
дите, с каким благородным доверием мы каждую вещь называем сво-
им именем. Это великая заслуга в наш век, когда вследствие разви-
тия разума слова перестали обозначать то, что нам хочется, чтобы
они обозначали.
438

Маленький внук Геракла
МАЛЕНЬКИЙ ВНУК ГЕРАКЛА
Когда я впервые приехал в Париж с небольшим количеством денег и теми
страстями, которые, однако, предполагают их немалое количество, я находил-
ся в том возрасте глупости и самообмана, что обыкновенно называется воз-
растом невинности, потому что люди имеют привычку никогда не называть
вещи своими именами. Я слышал, что иногда старые графини оплачивают
услуги молодых людей, имеющих в своем арсенале больше здоровья, чем
любви. Но где найти этих великодушных благодетельниц?
Подталкиваемый нуждой, матерью всякого прогресса, я обратился к од-
ной из тех услужливых женщин, что передают письма, продают девствен-
ность, обманывают мужей, открывают чужие ворота, уменьшают высоту стен,
препятствующих желаниям, — женщин, которых в свете называют комода-
ми16, но которых мы обычно именуем сводницами. Она смерила меня взгля-
дом и, ничего не отвечая, обошла меня кругом, бормоча, как я слышал, сквозь
зубы: «Лицо подходит; плечи так себе, коленные суставы слабые; икры; бро-
ви густые; зубы хорошие; манеры неловкие». После этого осмотра начались
расспросы. «Сколько лет?» — «Двадцать». — «Происхождение?» — «Новое
дворянство». — «Положение?» — «Никакого». — «Деньги есть?» — «Нет». —
«Любовницы?» — «Иногда». — «Гонорея?» — «Никогда». — «Мужчины?» —
«Фу». — «Сколько раз?» — «Шесть-семь». — «Дорогой мой сударь, — про-
должила она, — я помогу вам выйти на широкую дорогу, но пообещайте мне,
что вы не будете ни неблагодарным, ни тем более строптивым. Счастье ваше
в моих руках. Я не требую от вас ни клятв, ни обещаний. Если вы меня когда-
либо обманете, то помните, что способов разбогатеть у молодого человека
мало, но зато есть сотня способов отомстить предателю. Вот мой адрес. При-
ходите завтра вечером ко мне в шесть часов. До этого времени у меня будет
возможность узнать о вас поподробнее». Такое начало меня удивило, но и
пообещало в будущем небезынтересные приключения.
На следующий день я прихожу на свидание, совершенно готовый к испы-
таниям, которые припас для меня мой новый ментор. Действительность пре-
взошла мои ожидания. Я вхожу в покои, довольно хорошо меблированные;
дверь за мной закрывается. Меня проводят в туалетную комнату, где находит-
ся ванна; велят раздеться и опуститься в ароматизированную воду. Две служан-
ки обтирают меня губкой с ног до головы. После того как я был вымыт, вы-
терт, высушен, хозяйка дома умастила меня бальзамом, сделавшим мою кожу
нежной, как шелк; подстригла мне волосы, если это можно назвать волосами...
После этого первичного туалета меня причесали по последней моде, подле
себя я обнаружил одежду, свидетельствующую о самом хорошем вкусе, а так-
439

Анонимный автор
же кружева, кольца и бриллиант для жабо: и вот уже моя услужливая хозяйка
накладывает на меня легкий слой румян, целует меня и говорит, что позовет
сейчас шевалье. Минуту спустя появляется высокий мужчина, худой, очень
серьезный; на нем ратиновый костюм, крест святого Людовика, старинный
плюмаж. Дама говорит ему несколько слов на ухо, и мы садимся в карету:
он — не говоря мне ни слова, я же не ведая, каких приключений еду искать.
Через четверть часа карета останавливается на одной весьма узкой улице,
которая, как я полагал, находилась по соседству с улицей По-де-фер17. Мы
входим в очень чистые и очень плохо освещенные покои. Он хочет предста-
вить меня; но забыл спросить, как меня зовут. Он называет меня господин
виконт; даму он называет госпожа графиня. После нескольких минут подоб-
ной беседы, в которой не говорится ни о чем, но которую нужно поддер-
жать, чтобы перейти к чему-либо более дельному, кто-то отзывает шевалье.
Он уходит. И вот я остаюсь наедине с госпожой графиней. Это была женщи-
на приблизительно шестидесяти лет; полноватая, взгляд живой, хорошая
речь. Я очень стесняюсь, кручу в руках шляпу, смущенный собственной персо-
ной, своей ролью, а также дарованным мне титулом. «Здесь скоро соберется не-
большое общество, — сказала она, — не хотите ли в ожидании сыграть в трик-
трак18?» Я соглашаюсь. Она добавляет, что ставка в ее игре один луидор за блот.
Благодаря количеству зернышек19 и проявленному мной усердию в конце кон-
цов она проигрывает мне тридцать луидоров. «Я не привыкла, — продолжа-
ет она, — расплачиваться деньгами с такими красивыми мужчинами, как вы;
поэтому позвольте подарить вам это кольцо». Я рассыпаюсь в извинениях
и неловко замечаю, что она совершает весьма невыгодный обмен.
«У меня одно лишь условие, вы должны будете отыграться после ужина».
Ей докладывают, что ужин подан. Что за стол! какая изысканность! Вина
всех сортов. Но если бы они и не были такого высокого качества, я бы это-
го не заметил, так как умирал с голоду. Никаких прислуживающих лакеев.
Разговор оживился, возникло доверие; тысяча расспросов о моих вкусах,
связях, обязательствах; я отвечал на все без затруднения, потому что гово-
рил правду. «А где вы проводите сегодняшнюю ночь, виконт?» — спраши-
вает она. «Здесь, мадам», — ответил я со смелостью, которой обязан был
одному лишь шампанскому. Она разражается взрывом хохота и встает. «Пой-
дем, — говорит она, — продолжим наш триктрак, или, лучше, я заплачу вам
то, что я должна, и мы побеседуем». Я напоминаю ей, что она со мной бо-
лее чем в расчете; но она кидает мне свой кошелек, который падает на пол.
Я наклоняюсь, чтобы его поднять; в это самое время пол начинает опускать-
ся под моими ногами, превратившись в трап, который погружает меня вниз;
я оказываюсь один в спальне, хорошо протопленной и хорошо освещенной.
На оттоманке лежит халат и все сопутствующие ночные принадлежности;
на столике кабаре20 — ликеры и несколько книг на столе. Я осмотрел вни-
мательно все и подумал, насколько неправы те мужчины, что отдают себя в
440

Маленький внук Геракла
рабство капризной красоте. Здесь же все компенсирует воображаемые пре-
имущества юности.
Посреди моих размышлений я увидел графиню, выходящую из своего бу-
дуара в очень простом, но и очень пристойном неглиже. Она велит мне сесть,
сама раздевает меня, покрывает меня поцелуями и увлекает за собой в по-
стель. Там она заканчивает сбрасывание ревнивых покровов, скрывающих от
нее части, которые призваны доставить ей удовольствие. Она кажется удов-
летворенной, поскольку составляет себе весьма верное представление отно-
сительно моей признательности. Чем меньше хотела она иметь преград для
получения удовольствия, тем более ставила их мне для созерцания; но вмес-
те с тем тот единственный способ общения, который она мне предоставила,
вполне играл мне на руку, и моей заслуги не было в том, чтобы отвечать на
ее ласки. Если мои и были менее горячими, то это происходило оттого, что
она не позволяла своему любовнику целовать себя в губы, и это ограничение
делало наслаждения если не холодными, то во всяком случае умеренными.
Вместе с тем, когда приступ сладострастия бросил меня в ее объятия, она
оповестила о своем наслаждении таким знойным излитием, что я восхитил-
ся богатству столь прекрасного темперамента. Первый момент отдыха, по-
следовавший за этим взаимным знакомством друг с другом, прошел в беседе,
ни одного слова из которой я не упустил и за передачу которого мне будет,
возможно, благодарно потомство. Я говорю — потомство, потому что книги
подобного рода всегда доходят до него. «Я — придворная дама, — говорила
мне она, — об этом ты можешь легко догадаться видя, как весьма свободно я
себя веду. Я испытала одну за другой все те радости, что дают покровитель-
ство, деньги, честолюбие; но потом я поняла, что единственная реальность,
которая существует в этом мире, — это получение умеренных, но часто по-
вторяющихся удовольствий. Несмотря на возраст, чувственность моя не угас-
ла. Я постоянно упражняла ее, но никогда не утомляла. Сердце мое скорее
благотворно, чем чувствительно. Я никогда не знала бури страстей, потому
что всегда начинала с утех. Имея многочисленные связи, за все время, одна-
ко, я нашла всего лишь семерых мужчин, которые мне подходили. Ты — один
из них, по крайней мере, мне так кажется, потому что ты легко воскресаешь
вновь. То, что ускоряет осень всякой женщины, не есть тихие жертвоприно-
шения сладострастию, гораздо опаснее муки ревности: вызываемое веролом-
ством бешенство, беспокойные бдения, обманутая надежда, упреки за непо-
стоянство, несдержанность, толкающая на месть, и бог знает что еще. Одним
словом, все, что составляет кортеж несчастной любви. Сравните же с этим
адом мою предприимчивую методу. Вы, например, не вызываете во мне ни-
какого опасения, поскольку вы знаете меня лишь в моих благодеяниях, а это
значит, что не знаете и никогда не узнаете ни где вы находитесь, ни кто я
такая. Прежде чем принять тебя в свои объятия, я уверилась в твоем здоро-
вье, твоих возможностях, твоей красоте. Твоя неопытность, которая смуща-
441

Анонимный автор
ла тебя, в моих глазах составляла громадное преимущество; и у меня нет уг-
рызений совести, поскольку я всего лишь меняю золото, которое презираю,
на удовольствие, которое люблю».
«Вы огорчаете меня, — отвечал я ей, — и лишаете очарования все ваши
благодеяния, сообщая мне, что я никогда не буду в состоянии вас за них от-
благодарить». Ко всему этому уже могло бы подмешаться и чувство, если бы
графиня не заменила вовремя свои нравственные рассуждения ласками, го-
раздо лучше отвечавшими сложившимся обстоятельствам. Ее послушный ка-
валер не произносил столь красивые речи; но он действовал так, что и его
невозможно было не заметить. Этот вид красноречия всегда торжествует.
Ночь прошла в нравственных сентенциях, сменяемых шоколадом, сном,
взаимными покушениями, подарками, соглашениями. Было решено, что мы
расстанемся в 11 часов; я выйду через сад соседнего женского монастыря и
буду ждать следующего ее приглашения. Едва я оказался на улице д'Анфер21,
как увидел шевалье Сен-Луи, того самого, что служил мне проводником в доме
у графини. Он вышел из фиакра, чтобы предложить мне сесть, и снова при-
вез меня к женщине, у которой я совершал свой туалет. Она спросила меня,
доволен ли я. Я отвечал ей, что пришел поблагодарить ее и выразить свою
признательность. Я вынул кошелек графини, в котором находилось шестьде-
сят луидоров, и предложил ей разделить их. Она согласилась, не заставив себя
долго упрашивать, и затем добавила: «Сейчас вам дадут меморандум». Бумага
эта достаточно занимательна и заслуживает того, чтобы я ее здесь переписал.
Мытье и обтирание господина 3 луидора
Умащение его маслами принцессы 2
Аренда одежды, кружев, бриллиантов ю
Стоимость посредничества 5
Кареты 2
Цена знакомства 3
Цена подушечки любви22 2
Итого 27 луидоров
Я возразил своднице, что щедрость моя заслуживает менее жидовской бух-
галтерии. Она поклялась мне, что не заработала на мне и двух луидоров пос-
ле того, как откупилась от полиции, заплатила своей хозяйке, лакею, горнич-
ным и швейцару графини, в особенности же после того, как утолила жадность
шевалье, который часто не хочет выполнять свои функции проводника менее
чем за ю луидоров. Я спросил у нее, знает ли она других дам, у которых мож-
но при случае поужинать. Она заверила меня, что знает.
Правда, наплыв молодых людей сделал подобные ночи исключительно
редкими, но тем не менее мои манеры заслуживают того, чтобы для меня
442

Маленький внук Геракла
было сделано исключение, и потому первую удачную находку она зарезерви-
рует для меня; так я вернулся домой с опустошенным кошельком, но весьма
прилично оснащенный драгоценностями, наличие которых я ловко сокрыл
от моих наставников.
Часть этих драгоценностей я израсходовал или, точнее, превратил в одеж-
ду и в то, что могло быть мне полезно в той новой карьере, которую я для себя
избрал: я забыл сказать, что сводница в особенности не посоветовала мне
встречаться с хорошенькими женщинами, поскольку воспоминание о них и
их образ могут сослужить дурную службу в деле, в котором надо уметь себя
показывать.
Первой моей заботой было найти особняк, где проживала графиня; я тай-
ком осведомлялся об этом, но сколь-либо удовлетворительных результатов не
достиг. Записка госпожи Дарман (так звали мою сводню) прервала мои поис-
ки; я отправился к ней. «На этот раз, — сказала она мне, — длинного счета
не будет, возьмите эту сутану, переоденьтесь в платье аббата и следуйте за
девицей». Я повиновался. Мы шли почти час и остановились затем у дома
садовника-флориста. Моя проводница оставила меня с ним. Он провел меня
через подземелье, ведущее в подвал. Там мы нашли спящую монахиню. Он ее
будит. Она снимает с себя плат, которым мне завязывают глаза, и ведет меня
за руку в маленькую, довольно приятно обставленную комнатку. Там она за-
крывает за мной дверь и оставляет меня одного; однако не надолго. Вскоре
появились две молодые монашенки, они предложили мне отужинать и предуп-
редили, что их мать сейчас к ним присоединится; я попросил у них разреше-
ния снять свою сутану; под ней у меня был камзол пикированного белого ат-
ласа, который, как мне казалось, более отвечал моей роли. Христовы невесты
застенчивостью отнюдь не отличались, но тем не менее они хранили молча-
ние, которое я не знал, как истолковывать. Но каково же было мое изумление,
когда я увидел ту, ради которой я находился здесь. Это была маленькая су-
хонькая старушка, вся в морщинах, на спине у нее торчал горб, была она, по
всей видимости, не в духе. «Что за жеманство, сказала она; Дарманша не веда-
ет, что творит; я хотела е...я, а не петиметра. Она назвала вам мою цену?» —
«Нет, мадам». — «Пять луидоров за раз; ужин, вино, шоколад в умеренных ко-
личествах». — «Отлично, сударыня, но тон ваш немного портит дело». — «Вы
увидите, что, когда дело дойдет до расплаты, я стану очень церемонной». —
«Не старайтесь, вполне возможно, что при всем своем желании я не смогу оп-
равдать ваши надежды». — «О! если дело только в этом, у меня есть лекарство.
Давайте-ка, сестрички». В тот же самый момент две молодые особы начина-
ют раздеваться, и передо мной предстают два самых роскошных тела, какие
только можно увидеть. Старуха растягивается на постели, помещает их у себя
за головой и укладывает меня на себя таким образом, что мои глаза находят-
ся на расстоянии четырех дюймов от их красот во все то время, пока их ти-
раническая начальница получает наслаждение от тех победоносных ощуще-
443

Анонимный автор
ний, которые они заставляли меня испытывать; когда же она чувствовала, что
мои физические возможности начинали иссякать, она отпускала мои руки,
позволяя им искать новый источник силы в сладострастных прикосновени-
ях к этим совершенным красавицам, которые, скучая при виде зрелища, ко-
торое представало перед их глазами, испытывали тем не менее, сами того не
желая, также удовольствие особого рода. Когда эта новая Мессалина ощуща-
ла, что ее наслаждениям приходит конец, она делала знак, и ее приспешни-
цы вынуждены были подставлять свои очаровательные ротики моим горячим
поцелуям. Их огненные губы меня оживляли, и мне было смертельно жалко,
что я не мог позволить им насладиться чудесами, которые были делом исклю-
чительно их тел и рук. По следующему знаку они исчезли. «Вставайте», —
говорит мне аббатиса; сама она также уходит, посоветовав мне прежде при-
вести себя в порядок для ужина, который должны были вскоре подать.
Сейчас бы мне весьма понадобились губки и ароматизированная вода гос-
пожи Дарман: но в соседней комнате я нашел все, что мне было нужно. Бес-
порядок ликвидирован, и вот уже мне подают изысканный ужин, на котором
присутствуют три монашенки и аббатиса. Последняя, однако, уже вовсе не
сварлива, выказывает, напротив, любезный ум, я ее совершенно не узнаю.
«Почему, — заметил я ей, — имея в своем арсенале столько любезности, вы
начали с такого раздражения?» — «Вы правы, — отвечала она, — но в этом
также вина Дарманши. Три дня она оставляла меня на голодном пайке. Теперь
я совсем другая. Вас весьма дурно приняли, и разумеется, это очень благород-
но с вашей стороны, что вы не подали о том виду». Я не решился ей сказать,
кому она была тем обязана, ни спросить ее, почему эти две столь интересные
красавицы сейчас здесь отсутствовали. «Поскольку вы кажетесь мне челове-
ком хорошим, я покажу вам сейчас, как мы проводим наше время. Счастье мое
заключается в том, чтобы развлекать юные создания, которых суеверие, а
также жестокость родителей заточили в этом уединении». Она постучала три
раза: в комнату вошли три очаровательные монашенки, которые, сорвав, как
и три предыдущих, с себя апостольники, бросились на опрокинутые возле
стены кресла и постарались восполнить на них, насколько это было в их си-
лах, голод, испытываемый от недостатка мужчин. У одной глаза оставались
полуоткрыты, другая воздевала их к небу, третья их полностью закрыла. По-
среди этого возбуждающей сцены аббатиса раздвигает занавес из тафты зе-
леного цвета, за которым открывается картина, изображающая Марса, овла-
девающего Венерой. Вид этой знойной живописи удваивает движения, и
посреди всех этих стонов и горячих вздохов я падаю на аббатису, которая,
поддавшись чарующим звукам самых разнообразных эмоций, участвует во
всеобщем ликовании. Во время паузы, которая последовала за этими очаро-
вательными битвами, входят шесть обнаженных девушек, опоясанных порту-
пеями, к каждой из которых был привязан годемиш, поднятый вверх, подоб-
но зажженной свече. В своем неистовом задоре они сдирают одежды со своих
444

Анонимный автор
е...я приглашают провести ночь с двумя женщинами, которые решили никог-
да не разлучаться. Для этого ему надо быть в д часов на Вращающемся мос-
ту2?; далее повозка довезет его до того места, где он должен будет отужинать».
Все это в точности выполняется. Меня встречает старая привратница и ве-
дет далее в покои. Когда я оказываюсь в салоне, она говорит мне следующие
слова: «Когда часы пробьют, возьмите свечку и войдите в соседнюю комнату
через эту дверь». Я ожидаю десять минут, настенные часы бьют, я вхожу в
ярко освещенную комнату. Там я вижу опутанную латунной проволокой кро-
вать. А на кровати — двух обнаженных женщин, головы которых покрыты
покрывалом. Одно из этих тел могло бы послужить моделью. Ни само сладо-
страстие, ни грации, ни даже Венера не обладали более совершенными фор-
мами. Другое тело, сухое, костистое, желтое, словно состояло из одной кожи
и портило все удовольствие. Пока я внимательно рассматривал этих двух
женщин, я услышал голос, сказавший мне: «Когда пробьют часы, выйдете
отсюда и откройте дверь, что находится напротив». Часы оповестили меня
о моменте, когда надо было войти. Это был будуар, в котором находились две
женщины, из которых одна заслуживала того, чтобы ее воспели все поэты
мира. Другая обладала тем родом уродства, которое возмущает душу. Малень-
кий лоб, приплюснутый нос, широкий рот, узкий подбородок, красноватые
глаза, сухие и бледные щеки. Красавица начинает разговор. «В Париже много
говорят о вас, сударь, и мы хотели узнать, действительно ли вы достойны своей
репутации. Мы — две иностранки, которых их мужья послали на щуп. Мы под-
чинились этому приговору и чувствуем себя оттого совсем не плохо». — «Могу
ли я спросить вас, сударыни, кому я обязан этой так называемой известнос-
тью и счастьем познакомиться с вами?» — «Ваших семи побед над аббатисой
*** вполне достаточно, чтобы вас обессмертить». Я был тем более в замеша-
тельстве от этих слов, что ни с кем, кроме как с Дарманшей, не говорил об
этой сатурналии. «Поскольку вы так хорошо осведомлены, бесполезно от вас
что-либо скрывать». — «А сейчас мы предоставим вам свободу. Возвращай-
тесь к тем двум женщинам, которых вы только что видели, сделайте выбор,
а затем мы сядем за стол». Выбор мой очевиден, и я уже горю желанием ока-
заться в объятиях красавицы с синей лентой. Услышав эти слова, та, что ка-
жется мне хорошенькой, отводит глаза, подымается и уходит. Ее товарка
бросается ко мне в объятия и пачкает мне губы невыносимым поцелуем, одни
испарения которого уже могли бы показаться отвратительными. Посколь-
ку она заметила, что я догадался о каком-то подвохе, она отстегивает аграф
и убеждает меня на самом деле, что под этой омерзительной личиной скры-
ваются свои прелести и удовольствия. Я прихожу в себя; зову другую оскор-
бленную красавицу и говорю им: «Сударыни, начнем же наш ужин, а затем
найдем, я надеюсь, способ всех примирить. Гераклу помогал в его трудах его
друг Филоктет28. А поскольку я стараюсь подражать этому герою, то у меня
также есть товарищ в моих подвигах. Позвольте мне его пригласить. Я по-
446

Маленький внук Геракла
сажу его так, что вы даже не заметите его присутствие». Я пишу другу запис-
ку; он приходит.
Ужин был очень веселым. Я внушил им доверие; и после нескольких черес-
чур шаловливых историй и более чем веселых песен мы зовем удовольствие
на наш пир и летим все трое на огромную кровать. Я пеленаю красавицу, на-
деваю маску на уродину и устраиваюсь таким образом, что целую одну и сно-
шаюсь с другой. Между тем, поскольку эта голубиная любовь была не вовсе
достаточна для первой дамы, которую звали Витториа, я призвал своего то-
варища, объяснил ему его роль, сохранил для себя этот очаровательный ро-
тик, прибежище сладострастия, не покидая при этом трон моих удовольствий.
Между тем красавица в маске искоса наблюдала за моим юным другом, чей
горящий взгляд свидетельствовал о бешеном темпераменте. Она приподыма-
ет свою маску и позволяет ему положить голову ей на лицо. Ее движения вы-
давали мне ее неверность, но, не будучи ревнивого склада, я простил ей мо-
мент заблуждения за ее прелести. Витториа, испытывая высший момент
наслаждения уже в пятый раз, просит дать ей время перевести дух. Ей дается
отсрочка. Беседа заменяет любовные баталии. Мой товарищ рассказывает нам
забавное приключение, которое с ним произошло. В половине девятого два
крепко сложенных лакея прибыли ко мне и, найдя моего друга готовым сесть
за ужин, повели в чей-то дом. Его заставили подняться в спальню, где нахо-
дилась дама, которая, как показалось, была весьма удивлена, увидев его. Она
осведомляется у него о его имени, состоянии, происхождении. Поскольку я
уже описывал ему графиню и ее апартаменты, другу показалось, что он узнал
ее, и, не дав себя смутить, ответил, что он — мой брат по оружию и что, пока
я заканчивал какие-то свои блестящие подвиги, он охранял дом; и что он от-
нюдь не недостоин выбора, который я сделал, разрешив ему представлять
себя. Решительный тон моего друга понравился графине, но поскольку Дар-
манша не поручилась за него, то она отказалась ему довериться; для таких
случаев графиня всегда имела в своем арсенале удовольствие, подходившее
ей ничуть не меньше. Это была горничная, молодая, безукоризненно сложен-
ная, такая же либертинка, как Аделин Коломбо, и почти такая же красивая.
Она велит ей подняться в свои покои и делает знак молодому человеку, что-
бы тот ею овладел. Роза сопротивляется; все, что ему удается от нее добить-
ся, — это несколько поцелуев. Тогда он снимает одежду и, оставшись голым,
вновь начинает свой приступ. У Розы силы уже не те; то ли потому, что она
опустила глаза, то ли потому, что рука ее случайно оказалась в месте ненад-
лежащем и она заметила или нашла свой камень преткновения, побежденная
более желанием, чем превосходством врага, она изнемогает от поцелуя, ос-
тавляет на милость победителя свою грудь и, все еще желая защитить ту часть
тела, которую обычно закрывают юбки, встречает будущего министра своих
удовольствий. Обезоруженная, охваченная сметающим все на своем пути
жаром, она, внезапно сдавшись, умирает от удовольствия в объятиях своего
447

Анонимный автор
победителя, в то время как графиня, задыхаясь и ерзая в кресле, с глазами
влажными от удовольствия, никак не может ни закончить, ни прерваться.
Рассказ моего друга произвел такое впечатление на синьору Витториа, что
нам пришлось вновь занять свои позиции и продолжить одерживать победы
на бранном поле. Возделывая свое поле, я все же оставался благодарен гра-
фине за то, что она в некотором смысле сохранила мне верность, и поклял-
ся на груди моей прекрасной незнакомки дать также и другой доказательства
своей признательности.
Для Дарманши я стал особой весьма ценной. Однажды утром она пришла
ко мне и сказала, что у нее есть уникальная возможность выгодно меня при-
строить. «Отлично, когда? где? как? скажите же». — «Момент, — сказала
она, — не будьте таким непоседой. Речь идет вот о чем. В Париже есть одна
маркиза, известная своими похождениями. Среди ее любовников были коро-
ли, кучера, кардиналы, мушкетеры, президенты, танцоры кордебалета, вплоть
до савойца30, которого она заразила гонореей. Нынче ей стукнуло семьдесят.
Но все тот же жар горит в ее груди. Она утверждает, что в венах ее течет не
кровь, а нечто другое. Когда-то я с ней знавалась; но ее репутация стала такой
дурной, что я уже не решалась более поддерживать знакомство. Возьмите это
письмо и представьтесь ей от моего имени. Возможно, что любовные спеку-
ляции, которые обещает общение с вами, заставят ее забыть о своем гневе».
Я быстро соглашаюсь и в тот же день предстаю перед маркизой. Это была
женщина высокого роста, высокомерная, очень худая, с орлиным носом и стро-
гим взглядом. Разглядывая меня, казалось, она смягчилась. «Вы хотите, — сказа-
ла она мне наконец после первых фраз, которые свидетельствовали скорее о
ее нерешительности в отношении того, что она собралась со мной делать, —
поступить ко мне в качестве чтеца; госпожа Дарман ручается, что вы читае-
те очень хорошо. Я не очень знаю, можно ли ей по-настоящему доверять; эти
женщины хвалят все, чему они протежируют. Пройдите в мою библиотеку, я
вас послушаю». Библиотека была не такая уж большая, но хорошо подобран-
ная. Среди представленных в ней книг я тут же усмотрел «Церковные лавры»31
и «Еблеманию»32. «Оставьте, — сказала она мне, — эту полку, мы лучше вы-
берем чувствительную книжку, возьмите, например, "Фелисию"33 или "Теми-
дора"34, или же "Нескромные сокровища"3^ Я заметил ей, что подобные сер-
дечные излияния давно уже вышли из моды. «Вы правы, — ответила она, —
но у меня есть новый сборник, из которого можно кое-то почерпнуть». И я
прочел следующие стишки:
СКАЗКА
О способах убраться в мир иной
Вели беседу три почтенных старца;
Иезуит, любя лишь анус трудовой,
448

Маленький внук Геракла
В нем думал ножницы Атропос36 дожидаться.
Другой монах клялся святым Лукой,
Что друга лучше нет, чем пенистый бокал:
«Хочу я с Вакхом, с виноградною лозой
Окончить дни свои: Анакреон нам это завещал».
С лицом пунцовым в это время кармелит,
В руке елозя нервный контрфорс,
«О, Елисей!37 — сказал. — О добродетельный пиит,
Я умереть хочу, вонзаясь в чей-то торс».
ДЕРЕВЕНСКИЙ ЛЕКАРЬ
В своей кровати утром некая юница,
Почувствовав, что вовсе ей не спится,
Крича и извиваясь на постели,
Молила мать помочь ей в этом деле.
Напрасны были крики. Бдительная дама,
Лишь только рассвело, отправилася прямо
За срочным делом
В село соседнее.
Осталась в доме старая служанка,
Которая, вскочив с своей лежанки,
В испуге вопрошает: «Боже правый! Что приключилось?»
Юная невинность
Лепечет вяло:
«Мне больно стало;
Теперь не больно; уже проходит;
Опять приходит, и распирает».
Субретка речи свой дар теряет,
И тут же мчится, не жалея подметок,
К мастеру Фратёру из околотка.
Фратёр был парень большой, неглупый,
Его отец, паралитик Пафнутий,
Который уже более не соображал,
Место врача ему завещал.
Фратёр поднялся, прибежал торопливо,
К кровати приблизился нетерпеливо,
Ощупал больную и расспросил, сопя,
Как это делают лекаря.
Короче, симптомы на пах указуют.
А может, невроз в организме бушует?
Но это неважно. Уже для леченья
Он сам производит какое-то тренье
Сначала белья, чтоб согреть организм.
449

Анонимный автор
Затем живота, и от него вниз
По всем местам,
До тех пор пока
Жилистая его рука
Не натыкается по пути на храм,
Который он,
Будучи умудрен,
Всегда из предосторожности избегал,
Дабы работе его никто не мешал.
Девчонка все понимает, хоть чувства свои скрывает.
Не видя тут сопротивленья,
Свершает он второе тренье
И вскоре ловит легкий вздох,
Свидетель нежного желанья,
Что сердце застает врасплох.
Всем этим пылко очарован,
Надеждой сладкой окрылен,
Военный стратег наш зрит в корень,
Возжаждав лакомый кусок,
Что сам себя не уберег.
Сначала надо, и быстрее,
Убрать тетерю
От постели,
Уставившуюся на гулен.
Подумав, лекарь притворился,
Что умудрился
Забыть какой-то эликсир,
Что действует как балансир.
Он к аргусу оборотился,
К служанке с просьбой обратился
Помощь срочную оказать,
За склянкой в дом его бежать.
Дуэнья услужливая с ключом
Несется в лекарский дом.
Больная приходит оттого в восхищенье,
В эликсире надеясь узреть исцеленье:
«Как! вы надеетесь, о век просвещенья!
Что это лекарство несет мне спасенье?
И сможет...» — «Надеюсь ли я в полной мере?
Я в этом словно в себе уверен,
И я, конечно, стараюсь не зря,
Вашу болезнь знают все лекаря».
«Но, сударь, что это? о, Господи, боже?!»
«То яйца, душка, и боль от них тоже...»
«Как, яйца! Смеетесь вы...» — «Для смеха не время.
450

Маленький внук Геракла
Всерьез говорю; и сейчас ваше бремя
Готов облегчить, хотя б на осьмушку,
Коль излечиться хотите...» — «На пушку
Взять хотите меня?» — «Я готов их разбить;
Мгновенья для этого может хватить;
Имею в запасе я свой инструмент;
Давайте, дитя, не упустим момент».
«О, сударь...» — «Смелее, ты будешь довольна...»
«Боюсь, что скорее мне будет здесь больно...»
«Ничуть...» — «Но как же смогу инструмент
Я вынести? Когда, ланцет
Увидя, я сознание теряю».
«Вы не увидите его: я обещаю.
Это леченье прогонит всю хворь,
Вы скажете мне, коль увидите кровь;
Но я уверяю, того не произойдет.
Расположитесь так. Хорошенько войдет
Теперь инструмент без преград». Лаская
Ее беспрестанно и страх заглушая,
В бедняжку вводит горячий свой зонд. Растерявшись,
Боль почувствовав учетверявшуюся,
Девица кричит: «Я погибла, спасите,
Мне больше невмочь...» — «Нет, душка, терпите...
— «Ну вот, все готово...» — «Напрасно мне льстите вы».
А зонд между тем совершает соитие,
Сокровенный заняв бастион.
Что сказать? У обоих кризис прошел.
Зонд устало убирается прочь,
Потоком залив невинную дочь.
Какой для дитяти счастливый сюрприз —
Почувствовать то, как врача эпикриз
Неясные страхи и боль заменил
На радость, которую зонд упрочнил,
Которая ей была так вновь:
«Ах, — говорит она, — добрый король,
Я вам обязана всем; воздаянье
Какое хотите вы?» — «Ваше молчанье, —
Сказал он ей нежно, —
И будьте прилежны
В молчаньи своем, то посильная плата
Что жду я от вас, как от друга и брата».
Бог ведает один, как шел наш господин
Домой, довольный избранным леченьем.
Но не успел он выйти со двора,
Как нашей девы мать, проворна и быстра,
451

Анонимный автор
Вернулась и едва не поперхнулась,
Увидев дочь свою еще в постели.
Та с наслажденьем,
Без принужденья
Ей рассказала
Все о болезни, коею она перестрадала;
Что, думала, она умрет,
Боль в три погибели согнет
Ее, но, к счастью,
Нашелся лекарь, что разбил ей яйца.
Иначе видели б ее уже в гробу.
Мамаша слушает, не споря,
Наивным домыслам с улыбкой вторя.
Служанка тут же подоспела,
Не разобравшись, в чем тут дело,
Все подтвердила досконально:
Болезнь ведь столь оригинальна!
Девица видит, ей не доверяют:
«То были яйца, я вас уверяю».
Чтоб деву успокоить, все согласны,
И доводы ее как будто ясны;
Доверчивость приняв за оскорбленье,
Увидев в этом над собой глумленье,
Девица спрыгнула с кровати,
Затем, собрав с досадой слизь,
Стекавшую меж ног и вниз,
Руками вязкими узор волос прибрав,
Воскликнула: «Смотрите, кто же прав?
Ведь разве здесь видны не яйца?
А это — не белок стекает промеж пальцев?»
СТРАННЫЙ ВКУС
Эти мелкие щели, что все воспевают
И куда пест боится ступить и ногой,
Моей жажды сближения не утоляют:
Меня манит и в мыслях вид щели иной.
Я люблю их, широких и сочных, как тесто,
Куда пест погружается с полным блаженством.
Очень узкие щели — подобие скважин,
И известный уют их для песта не важен.
Для него же движение — это услада
И зарок, что в конце еще слаще награда.
452

Маленький внук Геракла
Лучше пикалку вовремя славно подрочить,
Чем ее паралитично морочить.
У моей-то подружки огромное лоно;
Я влетаю в него, как звезда с небосклона,
Тут скачи или двигайся неторопливо, —
Но полнее почувствуй соития диво:
С этажа на этаж поднимайся, пылая,
Наслаждения силу в пути постигая...
Для персидского шаха для каждой погоды
Или каждого нового времени года —
Возводились дворцы для известных свиданий,
Где давались не только уроки лобзаний.
И персидский монарх, как кому-то ни странно,
Мог в широкую щель проникать беспрестанно.
В щелях девственно узких, как сумка для денег,
Пест застрянет, как в норке мышиной вареник.
У моей же соседки, в свободном пространстве,
Он гуляет повесой по улицам странствий
Иль по комнатам близким уютного дома,
Где ему помещенье любое знакомо...*
ОТВЕТ ЛЮБИТЕЛЯ
Эти крупные щели, им поете вы славу,
С усложненным загибом, двойным гребешком,
Не способны нам дать удовольствия лаву.
Привлекательней мне утонченный излом
Тех щелей, что поддались, коль в них проникают,
Как перчатка, что наша рука выбирает.
Ваши щели, открытые всем приключеньям,
Погружают, как будто в могильник, наш пест;
Там хоронятся силы, скрывается тленье.
Узкой щели милее таинственный свет.
Почитайте меня субъектом еретическим,
Я не люблю манды этической!
В щелке милой моей, что чиста как невеста,
Никогда не пускаюсь я в дикий галоп,
* Пер. А.А. Бологова.
453

Анонимный автор
И не надо искать в ней укромного места,
Не остался забытым ни один уголок.
Если мне говорят, что персидскому шаху потребны
Для забав и для каждой погоды иные дома,
Я отвечу, что в этих мандах непотребных,
Диадемой увенчанных, вечно жара.
Эти узкие щели с большими лобками,
На которых растительности нет никакой,
Мы как лакомство редкое вечно алкали:
Мир остался бы просто пустой,
Если б пест поглощался лишь широкой мандой.
>и * *
На пятом стихотворении я попросил разрешения сесть поудобнее и про-
должать читать, как обычно читают этот род книг, то есть одной рукой. «По-
ступайте, как вам будет угодно, — сказала она, — но мне кажется, что возмож-
но еще и улучшить диспозицию. Оставьте вашу руку там, где она находится. Вы
не правы, когда делаете столько дел сразу. От вас одного зависит без этих
натужных ускорений более приятным образом пожинать плоды нашего чте-
ния. Моего собственного интереса в этом деле нет, потому что свое удоволь-
ствие я уже получила, и к тому же вы совсем не в моем духе: но читаете вы
очень хорошо, и этот талант в моих глазах заменит вам все другие, если вы
сможете сосредоточиться именно на нем».
Эта речь задела одновременно и мое любопытство, и мое самолюбие, и я
осмелился спросить, каков же должен быть вкус, которому я не подходил.
«Пообедайте с нами, и вы увидите; потому что наши маленькие развлечения
происходят только после еды. Вечер посвящен игре, ночь — сну; здоровье
прежде всего».
Вид услуг, которые от меня требовались, меня очень устраивал. Мы продол-
жали чтение до обеда. Я никогда не видел, чтобы за обедом так обжирались.
«Этот аппетит многообещающ», — глядя на меня, заметила она. Пили в по-
следовательности венгерское, шампанское, капское38, ликер, пунш, кофе и т.д.
Наконец мы встали из-за стола, и я услышал восхитительную музыку. Дама
повела меня прежде всего в то место, которое называла своим сералем. Это
была большая зала, украшенная двенадцатью картинами на сюжет двенадца-
ти строф «Оды к Приапу»з9, и под каждой картиной можно было прочесть
соответствующую строфу. Никогда я еще не видел, чтобы девять муз выпол-
няли подобные функции. Чтобы составить себе верное представление о духе
этих картин, мы попросим читателя прочитать оду или же освежить ее в па-
454

Маленький внук Геракла
мяти, потому что кто не знает ее наизусть? и представить себе все богатство
замысла и красоты фабулы.
В то время как я жадно разглядывал эти сокровища сластолюбия, она уст-
роила то, что называла своим особым парадом. Шестеро арапов и шестеро
русских были выстроены вперемешку в одну линию, все они были полностью
обнажены, если не считать легкой материи, прикрывавшей их части тела
ниже пояса. В тот момент, когда она проходила мимо, эта услужливая мате-
рия должна была быть приподнята. Она обошла их всех, давая легкую поще-
чину одному, лаская другого, целуя третьего, приподымая завесу на каждом
из них. Когда же она замечала, что кто-то начинал слабеть, то она заставляла
его проглотить стакан напитка Афродиты*0.
Такова была общая диспозиция, когда начался концерт. Вместо кантат
исполнялись пассажи из «Еблемании», положенные на музыку, причем испол-
нителями были молодые девушки. К счастью, здесь не знали этих отвратитель-
ных кастратов, которыми восхищается Италия, как и ужасов остального мира.
После песнопений начался балет, либретто которого не отступало от общей
тематики празднества. Тот день был днем осла и девственницы.
Бурейшего зада разверзнулись своды*1.
Стихи эти, разыгранные в натуре, конечно же, были неприличны; но вме-
сте с тем в них не было и ничего отталкивающего, как то хотят представить
святоши.
Маркиза отпустила всех певцов, исключая арапов, что находились в услу-
жении, миссия которых состояла теперь в натуральной оркестровке сцены,
каждый раз на новый лад. Сначала выходил один и после счастливо завершен-
ной операции шел приводить себя в порядок; второй повторял за ним этот
двойной церемониал: но я не могу даже выразить, насколько вид старой ведь-
мы был мне отвратителен. Она позвонила; тут же появилась одна из тех пе-
виц, что участвовали в концерте; хозяйка позволила мне ею насладиться, од-
нако, как только я попытался воспользоваться красотами этой великолепной
девы, она начала напевать арию. Напрасно я ее уговаривал, что музыки кру-
гом предостаточно, она продолжала петь. «Таковы наши правила, — сказала
она мне потом. — Госпожа нам все позволяет, но при условии, что, совершая
это, мы поем». Я с самого начала знал об этой причудливой странности мар-
кизы. Песни, которые постоянно раздавались в ее доме, подстрекали ее стра-
сти, и, поскольку это было единственное, что ее занимало, она делала все, что
возможно, чтобы заставить себя помнить о них в каждое мгновение; отсюда
происходило и ее выражение: «Кто там поет вверху? — спрашивала она. —
С кем вы пели сегодня утром?» «Вы чертовски в голосе», — говорила она
другому. Те, кто не были причастны к тайнам этого дома, полагали, что речь
идет о музыке. Другие также не ведали причину, по которой смеялись, слы-
ша, как маркиза говорит: «Розали поет как ангел; у нее великолепная глотка;
она запевает исключительно хорошо».
455

Анонимный автор
Эротическая статуэтка
из собрания Национального
археологического музея Неаполя
Когда оргия закончилась, маркиза
вернулась со мной в библиотеку. «Вы ви-
дите, — сказала мне она, — каково мое
времяпрепровождение; оно совершен-
но невинное. Никогда вы здесь не услы-
шите клеветнических речей, не замети-
те честолюбивых намерений; здесь не
осуждают правительство; догматическое
безбожие также запрещено; гнусностям,
что требуют воздаяния, здесь не место;
но и слепой мести и ненасытной жадно-
сти здесь нечего делать. Если бы осталь-
ной мир следовал за нами, нам не нужны
были бы трибуналы, тюрьмы, эшафоты;
слезы и скука стали бы редкими гостями
на земле. Единственная тень страдания,
которая нам ведома, — это отдых; но на-
дежда начать все сначала делает снос-
ным и его».
«У меня двойной резон взять вас к
себе на службу. Ваш талант чтеца и мой
собственный замысел заставить вас опи-
сать мое времяпрепровождение. Оно,
возможно, вызовет подражание, и наше
новое братство очистит до основания
землю от тех больших пороков, которые ее бесчестят».
Я отвечал, что для меня будет большая честь содействовать столь славно-
му замыслу, полезному для человечества, но что я не обладаю всеми необхо-
димыми достоинствами и, пока мой стиль образуется, я буду ей читать про-
изведения мастеров; и что к тому же я весьма сомневаюсь, что в таких делах
практика может гармонично сочетаться с теорией. «Вот и неправда, — ска-
зала она мне, — Овидий, Гораций, Ювенал, Теренций были самыми больши-
ми либертенами своего времени. Киньте взгляд на современную Европу и по-
смотрите вокруг: вы увидите, что, начиная с самых блестящих коронованных
умов и вплоть до Совиньи42, все они поют. Дора43, Колардо44, Бернар45, Маль-
филатр46 предпочитали счастьем заполненные дни целым годам, осторожно
поделенным между мудростью и наслажденьем». В конце концов маркиза меня
уговорила. Так что то, о чем вы будете читать дальше, и есть проза, записан-
456

Маленький внук Геракла
Эротическая статуэтка
из собрания Национального
археологического музея Неаполя
ная у нее в то время, как разворачива-
лась вся эта история.
Между тем репутация моя упрочива-
лась. Весь элегантный Париж хотел
меня видеть и иметь. За шесть недель
сам я поимел прекрасную Дюте4?, кото-
рую нашел бледной и дряблой, толстой
и рыжей. Рокур48, которая отказывала
мне безжалостно во всем, кроме своей
задницы, скажу не лукавя, самой краси-
вой из всех, в которые я когда-либо про-
никал. Дюранси^, которая с третьего
удара языком откинула меня, словно
воздушный шарик. Я вздел на себя Ги-
мар5°, худую, конечно, но имеющую все
еще бархатистую кожу и некоторую
струистость в движениях; Леско51, ко-
торая трахается так же хорошо, как и
поет; Оливье^2, у которой голощелка
узкая, а оргазм щедрый; Песлен^з, у ко-
торой получается лишь с третьего раза,
Дюгазон^, лобковая часть которой гус-
тая, голова пустая, дыхание сильное, а
лоно упругое. Но, признаться, у парижских девок я вовсе не находил того опь-
янения, того восхитительного темперамента, разврата, воскрешающего из не-
бытия, который, кажется, есть достояние лишь придворных дам. Но трахать
я вынужден был первых; хотя, говоря по чести, это они меня затрахали. О зад-
нем проходе они даже и не помышляют, столько у них возможностей идти к
намеченной цели. Иногда мне казалось, что я уже устал, но тут какая-нибудь
графиня принималась за меня, и я возрождался вновь; казалось, все, что я
делал до сих пор, была лишь прелюдия. Тот, кого никогда не чекрыжила гер-
цогиня, не ведает, что такое удовольствие. В Париже есть одна такая, кото-
рая занимается этим делом вот уже двадцать пять лет. Вестрис55, танцуя
партию Зефира, и Сент-Юберти^6, поющая партию Дидоны, тяжелы в срав-
нении с нею. Она словно высвобождает фибры из яиц и помавает каждым из
них в отдельности. Она исчерпывает все средства, но никогда не позволяет
угасать удовольствиям.
457

Анонимный автор
Вот уже несколько дней, как я не испытывал эмоций подобного рода, но
тут меня пригласили на загородную прогулку, распорядок которой был мне
неизвестен.
Целью прогулки был маленький домик, обозначение некогда малоприлич-
ное, а ныне вошедшее в моду, где женщины самые глупые, самые строгие,
самые недотроги, самые дикие и, наконец, самые добродетельные (потому что
все это на самом деле синонимы) не только ужинают; домиком этим еще и
хвастаются. Пока женщины этими домиками обладают, век наш не закончит-
ся. Их развитие в области наслаждений во многом превосходит мужское. Бу-
дучи целиком преданными этому месту наслаждений, они превращают его в
сладостный предмет своих постоянных забот, в то время как хорошее вино,
прекрасная охота, карты, блеск остроумия, мучительное честолюбие вносят
лишь раздор в жизнь мужчин.
Домик этот свидетельствовал о хорошем вкусе, а также чувственности его
хозяйки, без которой хорошего вкуса не бывает; роскошь убранства способ-
ствовала тому и другому. Невозможно было без внутреннего волнения войти
в залу, потолок которой был полностью зеркальным. Четыре огромные кар-
тины заменяли старинную обивку. На одной из них изображались любовные
игры молодых девушек, находивших друг в друге нечто, что позволяло им
обходиться без представителей нашего пола. Их сплетенные ноги напомина-
ли Юпитера-лебедя верхом на прекрасной Леде; руки их, любовно покоивши-
еся одна на другой, казались изнуренными от любви, а касавшиеся друг друга
упругие груди вызывали то внутреннее волнение, которому только способству-
ет природа. В отдалении рассерженный Амур поворачивался к ним спиной,
нетерпеливо прислушиваясь к нежным вздохам, вырывающимся из их прон-
зенных любовью грудей.
На другой картине было изображено шествие маленьких амурчиков, кото-
рые парами проходили перед молодыми девушками; первая пара амуров, во-
оруженных луками, грозили спустить его тетиву. Кажется, что девушки их
вовсе не боялись и даже бросали им вызов; следующая пара несла на своих
поднявшихся вверх гвоздиках маленькие нанизанные на них задницы — так,
как дикари носят головы, которые они отрубили врагу; еще одна пара, осед-
лав неистовых приапов, гарцевала на них, как некогда это делал Арман57, а в
наши дни Превиль58 в «Дон Яфете Армянском»^; женщины, изображая при-
творный страх и пытаясь от них убежать, также оказывались вздетыми на них.
Сюжетом третьей картины было избиение невинных младенцев, иными
словами, лишение девственности. Художник пошел по пути аллегории, най-
дя в истории похищения сабинянок60 элементы для собственного сюжета.
Десять молодых римлян были изображены в том несколько взволнованном
состоянии, в которое повергает юность созерцание женской красоты. Девуш-
ки при виде их изнемогают от неги, принимая в свои объятия любезных по-
бедителей и готовя для них, по мере сил, работу столь же очаровательную,
сколь и тяжелую.
458

Маленький внук Геракла
На последней картине изображены были обитатели Олимпа в тот момент,
когда все они пребывают в хорошем настроении. Юпитер, занявшийся Вене-
рой, своей дочерью; Аполлон, нанизывающий на себя свою сестру; Марс, за-
дирающий подол Минерве; Ганимед, особо отличившийся с Гебой. Картина
наглядно демонстрировала, что акт соития также заслуживает апофеоза. Здесь
был изображен также Филипп Орлеанский верхом на герцогине Берийской61;
Вулкан, выковывая новенький член для Людовика XV и Климента XIV62, в то
же самое время вставлял свой собственный в расщелину монахини-кармелит-
ки, под своим апостольником скрывавшей самую красивую грудь, которую
только можно было найти в этом небесном борделе.
Рядом с салоном находилась комната, ничуть не менее важная, которая
называлась приготовительной залой. Там можно было найти уксусы разных
сортов, способные сузить проход; питательные кремы для кожи; придающие
силу эликсиры; духи, возбуждающие и поддерживающие сладострастие. Там
было также новой конструкции биде; на нем изображалось купание Дианы.
Маленький Эндимион, выпустив наружу свою пружинку, мягкой мочалкой
скорее ласкал, нежели обмывал пристанище любви.
Рассмотрев все эти полезные приготовления, я вернулся в салон, где мне
велели подождать. Но тут потолок раздвигается, разделяясь на две части, и
предо мной предстает группа обнаженных женщин, которые танцуют и пре-
даются тем удовольствиям, которые может внушить самая необузданная
страсть. Я посчитал, их было всего девять. И спросил, нельзя ли присоеди-
ниться к их играм. Одна из них взяла слово и сказала: «Счастливый и милый
молодой человек, вы один можете разрешить эту проблему. Либо вы должны
поиметь нас всех, либо не дотронуться ни до одной из нас. Мы девственны,
как музы; сможете ли вы взять на себя труд, достойный вашего предка?»
«Богини, музы или грации, потому что вы можете быть только ими, —
отвечал я, — позвольте же мне попытаться, и вы увидите результат моих
действий». — «Начните с того, — сказала она, — что оденьтесь попристой-
нее и снова войдите сюда». Я прошел в приготовительную залу и вернулся
оттуда пять минут спустя. Меня встретили возгласом. «Святые небеса! —
воскликнули они все разом. — Таков был жезл его прадеда». — «Юные кра-
савицы, — отвечал я им, — то, что вы именуете трудом, есть всего лишь игра:
разрешите же мне поэтому придать вам подобающие позы». И тогда я выбрал
трех девушек одинакового роста и поставил их в ту позу, в которой Ван Лоо6з
изобразил своих граций. Еще одну девушку я заставил встать в позу собаки,
другую поместил на стол, третью, как гермафродита, на софу, седьмую, как
Аталанту64, в момент, когда она подбирает яблоки, восьмую в бержер6^, девя-
тую в купальню.
После этого я приступил к делу: три первые девушки нашли меня непобе-
димым и отправились, несколько покалеченные, отдохнуть на диван, где
любовь, притворившаяся эскулапом, перебинтовала их раны; на некоторый
459

Анонимный автор
момент я почувствовал успокоение; но, увидя под сводами коричневой задни-
цы подрагивающее маленькое влагалище, я почерпнул в нем новую силу и
оставил его лишь затем, чтобы оприходовать двух других ее подружек, внеш-
не не столь нетерпеливых, но не менее чувственных. Все это не заставило
меня потерять силу, однако я почувствовал, что на меня снизошло спокой-
ствие, которое есть следствие постоянно повторяемого опыта; но в этот мо-
мент мне показалось, что я увидел насмешливую улыбку той, которая была
помещена в кресло бержер. Я бросаюсь к ней, плутую с ней, пользую ее и
отправляюсь принять ванну. Там я обретаю легкость и новые силы. После
чего я не только отделываю последнюю девушку, но и признаюсь в своем озор-
стве той, с которой я слукавил, и тут же расплачиваюсь по счетам.
Мои добродетельные существа приходят в себя от временной усталости.
Первым признаком того, что к ним вернулось сознание, был их возглас: «Чест-
ное слово, а ведь, кажется, он поимел нас всех». И они переглянулись между
собой. «За себя я отвечаю», — сказала одна из них. Я сделал странное наблю-
дение, что в оголенном виде невозможно даже составить себе идею о ранге
и положении человека, с которым говоришь. Лишь в одежде поведение, ма-
нера держать голову, осанка создают то, что мы называем внешностью сотте
ilfaut. На этом, однако, миссия моя не заканчивалась: мало было отделать этих
любезных девиц, надо было еще их и узнать. То, что произошло между нами,
было, несомненно, самым лучшим способом завязать разговор; но когда еще
не все сказано друг другу, надо ли пытаться обретать друг друга вновь?
Вторая из девушек, услугами которых я только что попользовался, так
обильно отвечала мне удовольствием на удовольствие, что я это отметил про
себя; и поскольку она сидела подле меня, я предложил ей надеть рубашку и
корсет, чтобы отправиться затем в рощицу, которую можно было увидеть из
окна. «С удовольствием, — ответила она, — тем более что то, что только что
со мной произошло, породило во мне сомнения, которые я хочу прояснить
с вами». — «Если вы столь же готовы удовлетворить мое любопытство, как я
готов рассеять ваши сомнения, то скоро вам уже нечего будет более желать».
Отпуская ей эти комплименты, предваряющие более существенные действия,
я нечувствительно повел ее к беседке, свежая буковая поросль которой все
еще оставалась украшенной цветами. «Вначале, — сказал я ей, — позволено
ли мне будет узнать имя очаровательной особы, с коей я имею счастье разго-
варивать?» — «Даже и не надейтесь на это. Вы считаете нас девками; вот и
оставайтесь при вашем заблуждении». — «Нет, в девках меньше блеска и боль-
ше желания». По мере того как я настаивал и сладострастными поцелуями по-
крывал места, где перед этим резвились мои пальцы, она потеряла разум и
вместе с ним осторожность.
«Мы, — сказала она, — девять экстравагантных сумасбродок; отец одной
из нас — хозяин этого дома. Она имела достаточно ловкости украсть у него
ключ. Мы все сбежали из нашего монастыря, чтобы присоединиться к ней.
460

Маленький внук Геракла
Картины, находящиеся в салоне, разожгли в нас желание воплотить на деле
эти очаровательные сюжеты. Первая, которая попала вам в руки, — племян-
ница аббатисы монастыря, в котором вы уже побывали, и сестра той мона-
шенки, которая бочку превратила в ложе любви. Эта сестра рассказала ей о
вашей блестящей ночи; и тогда мы сговорились вас испытать, а поскольку мы
ни за что не хотим, чтобы нас узнали, а разнообразные одежды могли нас
выдать, нам показалось проще облачиться в одежду, более соответствующую
нашим намерениям».
Эта сказка была слишком хороша, чтобы быть правдой. Я поблагодарил
прекрасное дитя за интересный рассказ, но дал ей вместе с тем понять, что
ее полупризнания возбуждают, но не приносят удовлетворения. Просьбы мои
были напрасными. Тогда я решился испробовать другой способ и опьянени-
ем чувств добиться того, в чем ее осторожность мне отказывала. Каково же
было мое удивление, когда все мои попытки встретило самое искреннее со-
противление, охладив при этом мой пыл. «Нет, то, что мы сделали, была
проказа молоденьких девушек, но то, что я могу совершить сейчас, будет сла-
бостью добродетельной женщины. Можно, ни на что не претендуя и ничего
не замышляя, позволить себе веселую выходку; но уступить склонности, раз-
дувать огонь желания, за которым следует мука сожалений, — вот что было бы
непростительно».
Я устал от попыток преодолеть ее осторожность и сдержанность. Так я и
ушел, не узнав ничего и ничего не получив. Но мне захотелось все же сорвать
покров с этой тайны, и, как только я вернул мою незнакомку ее подругам, я
сказал: «Одно ваше слово, сударыни, могло бы обеспечить мое молчание, но
ваше оскорбительное недоверие оставляет мне свободу говорить. Это при-
ключение слишком для меня лестно, чтобы заставлять себя о нем молчать.
Я запечатлею в своей памяти вашу внешность, и время, которое в конце кон-
цов исполняет все наши желания, поверит мне, возможно, то, что вы счита-
ете необходимым от меня утаить».
Какова бы ни была причина популярности, которую можно завоевать в
Париже, эффект она производит всегда одинаковый. Исступленный восторг,
преходящий, правда, но все же достаточно длительный, позволяет сколотить
состояние тому, кто является его объектом. Было время, когда столица бре-
дила мадам Патер, ставшей мадам Некерк и затем мадам де Шампсене66. Хри-
залида эта всегда обладала свойствами мотылька, была блестяща, легка и не-
постоянна. В прошлую зиму все только и говорили о голосе господина Гара,
несколько глуповатого брата одного очень умного адвоката6?. Утверждали, что
поет он как канарейка. Оба брата сделали себе карьеру в тех профессиях,
которым никогда не обучались. В том, что они делают, нет никакой основы;
но они нравятся мужчинам и женщинам, которые им подражают.
Когда я заметил, что все меня превозносят, я вбил себе в голову, что смо-
гу обладать самыми красивыми женщинами. Занятия придворными дамами
461

Анонимный автор
требовали большего мастерства. Я познакомился с одним стареньким сеньо-
ром, человеком все еще умелым68, который пообещал представить меня изве-
стным любительницам. И в самом деле, вскоре он уже привел меня к герцо-
гине де ***: «Мадам, — сказал он ей, — я имею честь представить вам
молодого человека, у которого всегда хорошо стоит». Она слегка ударила его
веером и протянула ему затем руку для поцелуя. «Об этом господине только
и говорят, — прибавила она. — Я не знаю, что скрывается на самом деле за
его репутацией; но я слышу ото всех, что он любезен и услужлив». — «Мое
красноречие, сударыня, мало походит на то, коим обладал покойный Цице-
рон». В тот же самый момент я встаю, беру герцогиню за руку и предлагаю ей
провести меня в спальню, которая находилась рядом. Она машинально сле-
дует за мной. Как только она там оказывается, ее целуют взасос, ласкают ей
грудь, задирают юбку до пупа, опрокидывают на крестец, задирают ноги, на-
низывают как жемчужину, трахают как танцовщицу, доводят до состояния
изнеможения, как рыбу-карп, и затопляют, как это сделали с ОлибойЧ «Но,
милый молодой человек, что же вы творите? Знаете ли вы, что женщину мо-
его положения...» — «Очень не просто удовлетворить», — сказал я ей и в тот
же момент стал снова ее отделывать с напором новых чувств, который ее
весьма удивил. Испытывая искреннюю признательность, она начинает гово-
рить мне «ты». Сжимает меня любовно своими ляжками и спрашивает, что
она может сделать для меня. «Получить хорошенький оргазм, — говорю я
ей, — и позволить мне вернуться в ваши объятия. Мой талант е...я делает
меня независимым; я не нуждаюсь ни в ваших министрах, ни в ваших дамах,
ни в этой толпе покровителей, которая делает жизнь при дворе такой тоск-
ливой, а оказываемые услуги такими ничтожными. Природа одарила меня
чистым дыханием, крутыми яйцами, неутомимым членом, который всегда на-
ходится в приподнятом настроении, а также прожорливым желудком. Рассу-
дительность господина де Верженна70, милости госпожи де Полиньяк71, ум гос-
подина де Калонна72, — разве все это может сравниться с этим? Всего доброго,
госпожа герцогиня, я жду ваших распоряжений на следующей неделе, сегодня
вечером у меня на очереди еще принцесса и две маркизы».
Принцессу эту я уже видел; однажды я проник к ней в покои и передал
записку от Дарманши. Она находилась в слабо освещенном будуаре. Ее деза-
билье было исключительно галантным; лицо несколько суховатым, но живым;
сложение хорошее и взгляд огненный. «Признаюсь вам, мой дорогой сударь,
что я — весьма непростой случай. Мне двадцать шесть лет, и девственность
моя все еще при мне; но, прожив всю свою жизнь с женщинами, я стала не-
сколько придирчивой. Дарманша, которая знает о моих невинных вкусах,
сказала, что у вас есть средство исправить ущерб, который нанес мне мой пол.
Я на это надеюсь, и все же, прежде чем отдаться на волю обстоятельств, мне
хотелось бы узнать, с кем я имею дело; было бы очень досадно скомпромети-
ровать себя перед вне всякого сомнения благородным человеком, но который
462

Маленький внук Геракла
вместе с тем все же обыкновенный мужчина». На эту риторическую, вполне
в придворном вкусе, заключительную часть ее речи я отвечал: ваша осмотри-
тельность, принцесса, более чем уместна; справедливым будет, если я успокою
вас; вот мое орудие; надеюсь, что одиннадцать дюймов, а также его крепость
вас удовлетворят». При его виде она отступает назад и чуть не падает в обмо-
рок; я хочу воспользоваться этим моментом и вздеть ее на себя, но она уже ухо-
дит в оргазм, становясь мокрой, как от струи фонтана. Я жду, пока первый ее
пыл пройдет, и, как только она успокаивается и оказывается в состоянии по-
нять, что делает, я отделываю ее два раза с исключительной суровостью, что-
бы обуздать, насколько возможно, ее свирепый темперамент. Действительно,
первый пыл, казалось, прошел; но это было внешнее спокойствие, она готови-
ла новую атаку. Принцесса схватила меня и, желая поцеловать осчастливлен-
ного министра ее удовольствия, засунула его себе в рот с таким вожделением,
что вывихнула при этом себе челюсть; раздались пронзительные крики. Неко-
торое время она была не в состоянии вымолвить ни слова. Я, действительно,
был смущен последствиями подобного происшествия, но вот уже она подает
мне знак следовать за ней. Опершись на комод, принцесса подставляет мне
задницу и показывает жестом, что я должен в нее вставить. Я сомневался,
какой путь должен был выбрать; но как только она почувствовала меня в себе,
она начала гарцевать, выпячивать задницу, подпрыгивать; и, о чудо, эта по-
следовательность движений и в самом деле выправила ей челюсть. Как толь-
ко к ней вновь вернулась речь, принцесса принесла мне тысячу извинений,
клянясь, что она вовсе не какая-нибудь тварь, но что она слышала, что манев-
рирование крестцовой частью приводит в действие все механизмы тела. Все
завершилось тем, что она сделала мне комплимент, меня оскорбивший; пото-
му что если соитие есть дело достойное, то еще достойнее при этом сохранять
сдержанность; время, однако, шло. Я обещал пожелать еще доброго вечера
двум маркизам. Одна из них была сумасбродна, как шпиц, и прекрасна, как
Венера; к ней я пришел весь в мыле. «Бог мой! — вскричала она. — И толь-
ко-то! А я ожидала увидеть мужчину красивого, как Эндимион; уходите же; у
меня есть и получше». Я даю ей высказаться, и уже готов обратить все в шут-
ку, чтобы иметь повод отложить все на завтра. Заметив, что ее сарказм меня
не смутил и не разозлил, она сбавила тон. Тогда я разыграл роль человека
уязвленного и попытался умело подготовить свое отступление. Она оказалась
этим уязвлена; признаюсь, что характер ее оказывал на меня впечатление
большее, чем ее внешность. И тут она приходит в бешенство, выплеснувшее-
ся в поток слов: «Знайте, мой дорогой господин, — говорит мне она, — что
мужчины, подобные вам, обычно возбуждаются, трахают и затем уходят». —
«Так знайте же, сударыня моя маркиза, что хорошеньких женщин, если они
слишком капризны, оставляют; в них не попадают и нимало о том не жале-
ют». — «Вы ответите мне за эти дерзкие речи». — «Как?» — «Вы мне его
вставите». — «Но если я ни на что не гожусь?» — «Мне это все равно; у вас
463

Анонимный автор
встанет». — «Не хочу вас рассердить, сударыня, но верните веселость вашим
очаровательным глазам, откройте эту восхитительную грудь, позвольте трой-
ной нижней юбке исчезнуть, и вам не придется уже ничего мне приказывать».
Она последовала моим советам. Ее мягкость придала мне новые силы. Я пред-
ложил проделать то же в позе собачки или же на столе. «Обоими способа-
ми, мой нежный друг, — сказала она мне, — но следующий выбор будет за
мной». Я восхищался осторожностью придворных дам, распространявшейся
на самые малые вещи, и решил, что теперь я просто обязан возместить ей
убытки, нанесенные моей дерзостью. «Вы трахаетесь хорошо, — сказала она
мне, — но вы наглец, и это плохо». — «Я мог бы вам отплатить, — ответил
я, — тем же комплиментом и тем же упреком. Почему бы вам на некоторое
время не забыть, что вы испанская грандесса? Природа прославляет себя тем,
что порождает ё...рей, и ей наплевать на герцогов, видамов?з, тевтонских
рыцарей; будьте милы и любезны и оставьте старым и уродливым ханжам
испытывать стерильную радость от украшающих их титулов». Я увидел, что
урок мой подействовал. Она упала к моим ногам. Переполняемый чувствами,
но все еще с видом высокомерным я поднял ее и, чтобы выразить всю свою
симпатию, начал ее сладострастно дрочить. «Дрочить — это не е...ть, —
сказала она мне улыбаясь, — и все же это лучше, чем ничего». Мы расстались,
поклявшись друг другу, что послезавтрашняя ночь исправит нашу взаимную
неправоту.
Это тройное приключение, однако, познакомило меня с теми, кого назы-
вают придворными дамами. Признаться, они вполне заслуживают репутацию,
которую имеют. Ягодицы их подвижны, чувства возвышенны, кожа нежна,
образ мыслей изящен; их внезапные переходы от взрывов темперамента к
преисполненности собственным достоинством также весьма привлекательны;
но что меня в особенности поразило, так это их смелость, их разговор, дело-
витость, движения, речи, проворство; они трахаются, как чихают, и впадают
в оргазм, как Юпитер, вошедший в Данаю. Можно отстебать добрую полови-
ну певичек из Парижской оперы, молодых итальянских красоток, обитатель-
ниц борделей Бордо, но вы так ничего и не узнаете, если не поимеете при-
дворной дамы. Но с ними надо держать ухо востро. Стоит хоть немного дать
с ними слабину, как глаза их загораются и они становятся способны оторвать
вам... (я не знаю что, то есть на самом деле, я очень хорошо знаю что, но бла-
гопристойные книги запрещают упоминать об этом), коль скоро вы оказались
не на должной высоте. Но вставьте его в них бодро, они от радости подбро-
сят вас в воздух, как воздушный шарик. Надо отдавать должное тому, кто это
заслуживает. Придворные дамы лучше и выше того, что о них пишут. Но по-
скольку их распорядок дня начал плохо сказываться на моем здоровье, я ре-
шил приспустить вожжи и заняться городскими женщинами. Здесь мой успех
был не так скор. Я не мог найти среди них ни одной, которая бы не имела
любовников. Сами они именовали их своими склонностями. Один лишь восторг
464

Маленький внук Геракла
любви мог оправдать их попустительство в отношении мужчин. Чувствитель-
ные женщины выражаются патетически. Дать себя поцеловать называется на
их языке неосторожностью, позволить себе взять его в руки есть милость, впус-
тить его в себя — слабость; темперамент на их наречии зовется чувствитель-
ностью; иметь всего одного мужчину означает вести себя хорошо; сделать его
рогоносцем есть непростительная вина. Я выучил этот жаргон сердца и был
представлен одной президентше, которая тут же начала упрекать меня за зло-
употребления своими талантами. Я рассказал ей все, чтобы иметь таким об-
разом повод зажечь сладострастными описаниями ее желания. Я видел, как
воображение ее воспламенялось, сердце забилось и речь замерла на пыла-
ющих устах. И тогда, с жаром поцеловав ее, я воскликнул: «Одно лишь может
спасти меня, это страсть; единственное существо, которое может мне ее вну-
шить, — это вы. Примите же клятвенный обет верности, который дает вам
этот кающийся член (последний тут же ей показывается), который отныне
хочет служить только вам». — «Бесстыдник, — говорит мне она, — прячь-
тесь, бегите прочь как можно быстрее, оставьте меня. Знайте, у меня есть
муж». — «Поскольку вы его любите, вы не обманываете его, вы только его
замещаете. Он лучше судит, чем блудит». — «Ну раз уж вас ничто не может
остановить, узнайте тогда мою тайну: у меня есть любовник, которого я обо-
жаю». — «Я сумею напомнить вам о его достоинствах. Ревность удвоит мое
желание, судите же о силе моей к вам любви». — «Ваши нежные речи начи-
нают одерживать победу над моим благоразумием; умоляю, оставьте меня.
Чего вы хотите от сердца, которое не может вам принадлежать?» — «Ну хоро-
шо же, жестокая! Мне пришла в голову идея: поскольку я не могу вас завоевать,
я вас изнасилую. Образ мужа и любовника от этого не пострадают. Я принесу
себя в жертву ради них, и это будет единственная жертва; потому что совершен-
но ужасно силой получать то, что они получают из одной лишь снисходитель-
ности». — «Такая любовь, — отвечает она, — вполне заслуживает кое-чего с
моей стороны; я согласна, насилуйте; но не ожидайте никакого сочувствия с
моей стороны».
Траханье, как и добродетель, имеет своих ханжей. Я уставал, признаюсь,
от претенциозности президентши. Я боялся также, что истощу свои силы.
Париж — прелестное место, но он быстро начинает мстить самым холодным
презрением за тот восторженный прием, который здесь оказывают талантам
и красоте. Чтобы предотвратить скуку, которая всегда сопровождает затишье,
наступающее после момента славы, я решил совершить путешествие в Рос-
сию, где мое скромное мастерство пользуется большим спросом, чем в других
местах. Но поскольку оно требует упражнения, я не мог позволить себе по-
крыться ржавчиной во время столь длительного путешествия. Нужно было,
чтобы слава моя летела впереди, и потому я взял рекомендательные письма
у женщин, которые могли их дать, не скомпрометировав притом себя. Доро-
га моя лежала через Мец. Меня адресовали к мадам де СР. Как только она
465

Анонимный автор
Фавн и нимфа (эротическая фреска из Геркуланума)
меня увидела, на нее напал безумный смех, который она не могла сдержать
даже ради того, чтобы поздороваться. Пока она держится за бока, я задираю
ей подол. Она приходит в гнев и высокомерно спрашивает меня, воображаю
ли я, что оно ей предлагается впервые, и неужели она сама не заслуживает по
крайней мере некоторых усилий, которые нужны для того, чтобы ее добить-
ся; я рассыпаюсь в извинениях и хочу ретироваться. «Я понимаю, — добав-
ляет она, — что это может скомпрометировать подругу, которая адресовала
вас ко мне; но подумайте и о том, сударик, что, если бы я была женщиной
менее благородной, у вас бы со мной ничего не вышло». Я в свою очередь
возмутился и уже хотел удалиться. «Нет, нет, — сказала она, — ход конем, и
дама бита; но я просто хотела вам доказать, что у провинциальных дам прин-
ципов чуть побольше, чем у ваших парижских». Я не стал спорить и вместо
ответа поцеловал ее; наивернейший метод обхождения со всеми женщинами
мира. Надо ей отдать должное, даже преувеличенная стыдливость не порти-
466

Маленький внук Геракла
ла ее. Движения ее обладали особого рода эластичностью, предполагавшей
большое участие чувства. Я смог посвятить ей всего одну ночь. Она не про-
шла даром ни для нее, ни для меня.
На следующий день я отправился в Страсбург, где меня с крайним нетер-
пением ожидала женщина, которую я вовсе не знал. Слух о моих маленьких
подвигах дошел и до Эльзаса. Она ожидала письма, которое я и в самом деле
привез. Обо мне докладывают. Она бросается мне на шею, разрывает меня на
части, не дает вздохнуть. «Я тебя знаю, — говорит она, — ты очаровательный
победитель представительниц моего пола. Я открою тебе нашу тайну; будь
уверен, что ты сможешь править миром». Она заставляет меня дать ей слово
отужинать у нее. Я согласен. Она торопит час любви. Мы отправляемся в ее
постель; она — исполненная желаний, я — озлобленности. То ли усталость
от путешествия, то ли отвращение к ее повадкам Мессалины делают меня
бесчувственным, и сон, в полной мере благоприятствуя моему отмщению,
похищает меня у надежды, которую все еще питает моя воспламенившаяся
подруга. Беснуясь, выйдя из себя, она прибегает к сотне способов пробудить
сладострастие; но я не поддаюсь. Удрученная нежность приходит на смену
неудовлетворенных желаний, добрыми словами я отвечаю на ее подстрека-
ющие признания. Наконец воспламеняется гнев, последнее и бессильное
средство, к которому прибегают те, кто не прав; к нему примешиваются угро-
зы; храм любви становится логовом фурий. Этому гневу я противопоставляю
свое тщедушное состояние и прошу снисхождения, не иметь надобности в ко-
тором было, на самом деле, полностью в моих силах. И тогда она обращает-
ся ко мне со следующими патетическими словами: «Наглый и жестокий че-
ловек, неужели вам нужно было вздеть на вашу пику целый мир, чтобы
промахнуться со мной? Хуже того, промах можно было бы расценить как не-
счастье, но когда он не встает, то это уже есть оскорбление. Ты, сын Герак-
ла! Нет, ты вовсе не вышел из дымящихся яиц этого бога, то Терсит?4 однаж-
ды содеял тебя. Что сделала я тебе, жестокий, чтобы ты пренебрег самой
изощренной голощелкой, самой знойной сракой и самым нежным сердцем?
Отделай же меня, жестокий, хорошенько, или месть моя будет преследовать
тебя вплоть до лупанара, что держит Прозерпина». Когда я услыхал эту прозо-
пею, у меня немедленно встало. В ее выражениях была определенная энергия,
которая подействовала на мое воображение. Мадам де М*** это заметила. Ее
гнев утих, звук голоса стал тише; она смиряется перед своим победителем и
приникает как просительница к его августейшему носу.
Уже я собираюсь нанизать ее на себя. Но при первой же попытке меня
охватывает жажда неодолимого смеха; я ему поддаюсь; героизм исчезает; и
мой посрамленный приап прячется между ляжек, чтобы скрыть свое гнусное
состояние. И тогда, уже не владея собой, она осыпает меня бранью, которой
в деревнях клеймят нестоях, и унижает самыми постыдными упреками.
467

Анонимный автор
Я покидаю арену своей померкшей славы и говорю себе: «Мой предок
очищал земли от разбойников Пилоса и Амфриза?5, мне же надлежит ото-
мстить за оскорбления, которые причиняют ему сладострастные Мессалины
и д'Олонны7>6. Горя от нетерпения отомстить, я одеваюсь и уже перед тем,
как выйти, расстегиваю штаны, вынимаю из алькова, который по вине дру-
гих уже столько раз был опорочен, действенную свою наводку и представляю
ее взору стоящий член. При виде этого последнего злодеяния она почти те-
ряет сознание от скорби, падает предо мной на колени, ломает свои жажду-
щие любви руки и произносит следующие слова: «Чудовище жестокое и оча-
ровательное, что я тебе сделала?» Эта поза, это восклицание легко могли бы
заставить меня испытать угрызения совести; но я удираю и спасаюсь от рас-
каяния у актрисы из Театра комедии; когда она услышала, как меня зовут, то
тут же сделала мне знак, чтобы я лег в постель, хорошо зная, сказала мне она,
что такого мужчину, как я, принимать можно только в постели. Я согласил-
ся; она была женщиной порядочной и живой; я вставил ей четыре раза, не
нанеся притом ущерб ночи, по поводу которой мы договорились. Насколько
же это верно, что скромность придает желаниям гораздо больше огня, чем
самые изощренные порывы сластолюбия.
Я отдохнул в Страсбурге и на следующий день отправился в Мангейм. Там
меня отрекомендовали одной весьма любезной женщине, начисто, однако,
лишенной темперамента. Но оттого она не приняла меня хуже. «Сама я не
воспользуюсь, — сказала она, — вашими великодушными способностями; у
меня есть только один каприз — нарисовать вас во всем вашем блеске». —
«С удовольствием, — отвечал я ей, — но нет ничего более сложного, как
долго пребывать бездеятельным в этой позиции. Впрочем, есть одно сред-
ство. Вот барышня, которая очень хороша собой; если она согласится распо-
ложиться предо мной так, чтобы показывать мне время от времени какую-
нибудь часть своего тела, например кусочек груди, пальчики ноги, тогда я
смогу поддерживать то состояние, которое достойно, чтобы его обессмерти-
ли кистью, пусть даже и в миниатюре». — «То, что вы предлагаете, вполне
возможно. Моя дочь невеста; я ее уже всему научила. Нет ничего дурного в
том, что она поучится еще». Мы договорились о времени для позирования,
и мадам де Б*** начала свои сеансы. Ее дочь сидела напротив, грудь ее была
полностью прикрыта, за исключением соска, который просвечивал сквозь
ткань. Привыкнув к этому сладостному объекту, я стал чувствовать уже неко-
торое размягчение: «Немного бедрышка, мадемуазель»; она медленно подня-
ла нижнюю юбку в пышных оборках, позволив мне увидеть самую изящную
ножку и самую что ни на есть шелковистую кожу. В этот момент меня вполне
можно было рисовать. Мадам де Б***, погруженная в свою работу и полно-
стью отдавая себя искусству, передала в своей картине всю знойность сюже-
та; ее дочь, повернувшись ко мне, опустила глаза, не осмеливаясь глядеть
прямо. Несколько мгновений спустя мне пришли в голову мысли, способные
468

Маленький внук Геракла
омрачить воображение, и я им поддался. Тогда я попросил показать мне зад.
И вот она приподымает тихонько одежду, раздвигает, дрожа, ноги и ложит-
ся на стул. Этот вид помутняет мне разум, я забываю о приличии, бросаюсь...
мать роняет кисть; дочь дотрагивается рукой вы знаете до чего; каждый не
знает более, на каком свете он находится... Я пользуюсь моментом, задираю
подол матери, елдычу ее; дочь хочет ее защитить; тогда я оборачиваюсь в ее
сторону, кладу ее на стол и беру приступом ее девственность. Вот какую сце-
ну надо было изобразить на картине, а вовсе не невинный и слепой источник
этого очаровательного и похотливого беспорядка, — в особенности после
того, как почти одновременно мать и дочь воскликнули: «Небо! Что скажет
моя дочь?», «Боже правый! Что скажет матушка?».
Придя в себя от первого смятения чувств, я спросил у мадам де Б***, про-
должим ли мы сеанс? Увесистая пощечина стала ответом на мою выходку.
«Тем не менее шутки в сторону, — добавила она, — я бы предпочла, чтобы
вы вставили мне его шесть раз этой ночью, чем единственный раз перед этим
дитем, которое должно чувствовать себя сломанным и которому именно его
девственность понадобится через несколько дней».
В этот момент надо было начать извиняться; и я сказал, что намерения мои
были столь же исполнены уважения, сколь само поведение было его лишено;
я зарабатываю на жизнь грехом, и именно он сделал меня неисправимым; но
в будущем мы не позволим модели и художнику так тесно приближаться друг
к другу. Это приключение, однако, не осталось тайной. Муж барышни с тех
пор мне о нем рассказывал, называя, правда, героиней истории не свою жену.
Я сожалел о том, что не мог остаться дольше, но не из-за города, выглядев-
шего пустынным с тех пор, как он потерял своего властителя, и печального
от мыслей о том, кто придет на его место77; мне жаль было оставлять обще-
ство, которое здесь милое, покладистое, созданное для истинного любителя
прекрасного. Когда умеешь трахать, тебя ждут повсюду. На подступах к горо-
ду Майанс вот уже три дня держали десятку лакеев на большой дороге, кото-
рые останавливали всех почтовых лошадей, чтобы узнать, не намереваюсь ли
я проследовать по пути. Но Дарманша рекомендовала мне графиню, которая,
по ее словам, заслуживала трехнедельной задержки.
Договорившись о наших делах, что было делом пяти минут, графиня спро-
сила меня, тот ли я мужчина, который способен понять все причуды женских
фантазий. «Природой обреченный на то, чтобы им служить, — отвечал ей
я, — как мог бы я это делать, если бы их маленькие капризы не были моими
повелителями». — «Ну хорошо, — говорит мне она, — я столько же ненави-
жу своего мужа, сколько люблю дело, для которого он предназначен, и я хо-
тела бы совершить его у него на глазах, чтобы однажды, во время одной из
наших ссор, я смогла бы бросить ему в лицо, что сделала его рогоносцем под
собственным его носом, и доказать ему тем самым, что он глуп, как ни один
рогоносец на свете». Начинание показалось мне дерзким, признамюсь; тем не
469

Анонимный автор
менее в замысле этом было нечто женское, смелое, что меня соблазняло; я
подозревал, что моя графиня была и в самом деле несколько плутовата; честь
изобретения этого плана полностью принадлежала ей; читатель сам решит,
какое место ей отвести в сонме знаменитых шлюх, начиная с Античности и
до наших дней.
Был как раз праздник, который устраивал ее муж. Она хотела подарить ему
букет; в свой план празднества она включила также комическую оперу. Жи-
вая картина была избрана. Секретарь посольства Франции должен был играть
Леандра. И вот она посылает к нему и просит, как об огромном одолжении,
сказаться больным на следующий день. Она называет ему причину с той при-
творной откровенностью, которая и есть та первая роль, что разучивают
женщины, чтобы исполнять ее затем на комических подмостках мира. «Мне
сообщили, — говорит она, — что господин Геракл есть первый комедиант
нашего века; я хотела бы увидеть некоторые из его трюков. Я попрошу его
заменить вас в спектакле; не желая испортить праздник, он мне в этом не
откажет». Секретарь соглашается; графиня обращается ко мне с предложени-
ем; я соглашаюсь; пьесу играют. В седьмой сцене Коломбина говорит Леанд-
ру и Изабелле: «Пойдите погуляйте по саду». Они очень удачно совершают
свою прогулку прямо на лужайке и возвращаются каждый со своим букетом в
руках. Аллюзия здесь очевидна; признательный супруг аплодирует, расклани-
вается, тысячу раз благодарит. Огласка удовольствия, которое получила гра-
финя, показалась ей недостаточной. «Надо, чтобы вы присоединились к нам
сегодня вечером, — говорит она мне, — чтобы получше насладиться нашим
успехом; будьте в полночь в моей туалетной комнате, дверь которой выходит
в коридор». Я отправился туда. Но каково же было мое удивление, когда я
услышал весьма отчетливо голос мужа. Я приставляю глаз к замочной скважи-
не и вижу, как он снимает свои подвязки. Я знал, что в спальне была всего
лишь одна постель, и не видел уже для себя в ней место. Несколько минут
спустя она входит в туалетную комнату и, взяв меня за руку, заводит в узкий
проход между кроватью и стеной, где я остаюсь на какое-то время; затем она
ложится в постель и делает мне знак лечь на ковер, который стал нам союз-
ником во всех наших перемещениях. Муж думал только о том, как бы мирно
заснуть. Графиня, лежа рядом, выставила мне из-под одеяла все, что она толь-
ко могла выставить, а я, стоя на коленях, пребывал на той высоте, которая
была необходима, чтобы ей вставить. Уже она была вздета на пику, но в этот
момент ее аргус, который все еще не спал, заговорил о празднике и спектак-
ле. «Действительно, — сказал он, — молодой парижанин в этом жанре вели-
колепен». — «Я видела многих актеров в этой роли, но никто не делает это
лучше, чем он». — «Надобно его оставить здесь на несколько дней». — «Это
не трудно». — «Почему?» — «Потому что здесь есть одна графиня». — «Что
за глупость? Он едва ее знает. Я хорошо знаю, что говорю». — «Я знаю это
еще лучше, уверяю вас, он очень даже неплохо ее знает». — «Я даже подозре-
470

Маленький внук Геракла
I
Фавн и гермафродит (эротическая фреска из Геркуланума)
ваю, о ком вы говорите; но я в это не верю». — «И очень хорошо делаете,
впрочем, он делает это еще лучше».
Предмет беседы взбодрил супруга, и вот он уже решается приняться за
дело. «Да куда же вы подевались?» — говорит он ей. «То, что вы хотите,
невозможно. У меня крови, которые начались сегодня вечером в Комедии и
которые сейчас еще удвоились». — «Никогда я не замечал за вами этой бо-
лезни». — «До сих пор я не была ей сильно подвержена». — «Надо предпри-
нять что-нибудь». — «Об этом я как раз и думала во время праздника. Друг
мой, не портите мне удовольствие. То, что я сделала сегодня вечером, я по-
вторю еще раз». — «Если вам это доставило удовольствие, то мое удоволь-
ствие оттого лишь удвоилось». После этой любезности он заснул. Графиня
моя опустилась на ковер и отдалась вспышке своего темперамента, о котором
я всегда вспоминаю, прежде чем совершить какой-нибудь славный подвиг.
Все когда-нибудь кончается. Сон вынуждает меня возвратиться в свою ком-
нату, а на следующий день я отправляюсь во Франкфурт. Грустный город,
напыщенное общество, посредственные женщины, плохо воспитанные муж-
чины. Единственное, что здесь хорошо, — это равенство сословий; хозяина
книжной лавки можно увидеть на балу у ног принцессы, а сына русского ге-
нерала на груди у шлюхи; я оказался в Комедии. Зала ее устроена вопреки
всякому здравому смыслу; актеры отвратительны, но все же лучше, чем пье-
471

Анонимный автор
сы; не костюмы, а лохмотья, освещение пошловатое, оркестр ни к черту, ап-
лодисменты лживые словом, настоящая комическая рапсодия. У директора
хорошенькая жена, которая заставила бы меня задержаться на несколько
дней, если бы не было важных оснований срочно отправиться в Ганновер.
Вот это город! Здесь меня рекомендовали одному щеголю; я начал с того, что
подобрал весьма изысканный туалет и надел исключительно узкие рейтузы;
я уже заметил, что лицо мое оказывалось всегда на втором месте из того, что
высматривали во мне; причесался, как светоч Амура, и последовал за своим
вожатым, который повел меня в ассамблею. Как только я появился, в зале
воцарилось полное молчание; мужчины начали смеяться; женщины прикла-
дывали к глазам веера, те, кому меня представляли, краснели, и мой вожатый
с сардоническим смехом, казалось, одарял каждую даму эпиграммой. Пред-
ставление мадам дю Барри в Версале было наверняка более смешным и шум-
ным, но не было таким забавным, как это?8. Меня захотели вовлечь в игру.
Хозяйка дома спросила, в какие игры я играю; раздался взрыв всеобщего хо-
хота. Я предложил себя для реверси?9. Новый источник для острот. Госпожа
Жанлис не более вытерпела их по поводу своей кинолы8°, чем я, давший тому
повод своей игрой. Ужин был не менее веселым. Меня спросили, что нового
в Париже. Ожидалась хроника светской жизни. Я представил ее со всевозмож-
ной сдержанностью; но все же не мог удержаться, чтобы не сказать, что гу-
бернатор Парижа стал преемником Людовика XV, так же как Людовик XV
стал в свое время преемником Фарамона81. Что принцесса д'Энен уступила
господина де К... госпоже де К...82 Затем я прочел им несколько стихотворных
пьес и среди них следующую челобитную лионскому интенданту.
ЧЕЛОБИТНАЯ ЖИТЕЛЬНИЦЫ ЛИОНА
Господину де Флессель,
лионскому интенданту8з
Смиренно умоляла
Физичка Амаранта;
Болтунья и меняла
Лиона интенданта.
Внушить ему пыталась,
Что для родного края
Она не зря старалась
В искусстве, что жизнь дарит,
Работает прилежно,
Не разгибая талии.
Чтоб были не невежды
Ученые Италии.
Над основною частью
472

Маленький внук Геракла
Естественной истории
Ей опыты, по счастью,
Дались без моратория.
В законах сладострастья
Премного преуспела,
Алтарь земного счастья
Исчислен до предела.
Сен-Беля84 рудники
Хотя и велики,
Но гном здесь верховодит,
В парах из серы бродит.
Она не побоялась
Вступить с ним в поединок,
Описанный Овидием
В шедевре либертинок.
Да только, баламут,
Он создан из эфира,
Дитя иного мира.
И сей чудесный уд
Приводится в движенье
Лишь воздуха стяженьем.
Монсир, учтя сей перл,
Прошу, благоволите,
Чтоб друг ваш Монгольфьер
В воздушную обитель
Свою ее принял
И место указал
Ей на воздушном шаре,
Что к небесам взлетает.
Признательной за то
Она пребудет вечно
И будет бесконечно
Трудиться, чтоб потом
Наш край процвел на диво
И вам за то спасибо
Потомок ваш сказал.
Примите челобитну,
Дражайший мой сеньор,
От вас не будет скрыта
Вся польза от нее.
Шум, который наделал мой приезд, стал, однако, препятствием моему ус-
пеху. Один из местных господ решается на следующий день мне сказать, что
если это не будет расценено как нескромность, то они хотели бы, чтобы я дал
им возможность самим судить о верности молвы, распространявшейся обо
473

Анонимный автор
мне. Я отвечал, что молва всегда преувеличивает; но тем не менее слухи, ко-
торые до них дошли, не совсем безосновательны; и что если кто-то из жен-
щин захочет удовлетворить свое любопытство, я готов. «Говоря по правде, мы
любимся здесь очень по-простому и совершенно не знаем, как организовать
подобный вид увеселений». — «Обычно устраивают праздник, в котором
участвуют женщины, имеющие репутацию благоразумных, но не ханжей. Их
темперамент постепенно подогревается танцами, шампанским и доброй пол-
дюжиной шаловливых нескромностеи, которые говорятся на ухо друг другу
и таким образом циркулируют среди присутствующих. Когда наступает мо-
мент опьянения чувств, предлагается игра, предполагающая получение удо-
вольствия; но этим уже займусь я». Все соглашаются; время ужина назначено,
приглашения рассылаются, и праздник, в котором участвуют двенадцать жен-
щин и двенадцать мужчин, начинается именно так, как я и замыслил. После
ужина я предложил игру в турецкие жмурки на ковре. «Что это такое? Что это
такое?» Я объяснил правила игры. Начинают с того, что надевают маски,
полностью скрывающие лица; становятся затем в кружок; двум участникам,
женщине и мужчине, завязывают глаза; женщина должна угадывать мужчин,
а мужчина женщин. Все остальное познается во время игры».
Все встают из-за стола. Каждый надевает маску. Мадам де Ли завязывает
себе глаза, я тоже. Я объясняю ей правила и говорю, что распознавать муж-
чин ей надо будет по пуговицам на рейтузах, точно так же, как для меня зна-
ком отличия участниц будет то, что скрывается у них под юбками. Все вы-
строились, я иду по кругу на ощупь и натыкаюсь на парочку роскошных
грудей; «Мадам де ****», — восклицаю я (называя женщину, у которой груди
почти не было). — «Нет», отвечают мне. Я прохожу дальше. Задираю подол
маске и нахожу кудрявую, жесткую, густую шерстку (называю блондинку).
«Проходите дальше», — говорится мне, вы опять не угадали. Мадам в это же
время обнаруживает огромный член, который напрягается в ее хорошенькой
ручке; она называет имя графа де **, о котором знает, что тот оснащен весь-
ма посредственно; оба мы, обойдя всех игроков, имеем достаточно сообра-
зительности, чтобы вовремя ошибиться. Суть игры заключалась в смене того,
кто водит; однако бесконечные прикосновения, с одной стороны, а с другой —
созерцание определенного рода объектов вызвали в играющих такую истери-
ческую ярость, что кружок распался, и, вместо того чтобы продолжать игру,
одни падают на диван, другие на кресло бержер, одни идут в будуар, другие
без стеснения располагаются на ковре, и все за четверть часа оказываются
оприходованными, а смешанный шум от вздохов, восклицаний «черт побе-
ри», криков «ах... ах...» становится самой чарующей симфонией, которую я
когда-либо слышал. Короче, я творил чудеса.
Когда эта первая вспышка утихла, мы единодушно согласились не снимать
маски. Каждый хотел узнать, кого он отымел и кто сам воспользовался его
услугами. «Для этого, — сказал я, — надо только начать все сначала. Мужчи-
474

Маленький внук Геракла
ны выстроятся в ряд и напрягут свое нечто: женщины будут проходить мимо
них, и, как только каждая из них нащупает рукой своего победителя, она вста-
нет напротив него. Церемония совершается, и каждая, действительно, узна-
ет того, кто ей только что вставил». Когда все заняли свои места, я предло-
жил еще одно упражнение, и ряды были изменены таким образом, чтобы
каждый мужчина получил новое наслаждение. Когда все пары все еще были
заняты игрой, я засветил факел, и все друг друга узнали. «Как! Это вы, Ви-
лельмина, — сказал господин де Тор, — а я считал вас такой худой и холод-
ной». — «Кто бы мог подумать, — воскликнула баронесса де Ф., — что столь
тщедушный мужчина так богато оснащен?» Все поцеловались, за исключени-
ем маленькой графини, которая только что проделала это с человеком, кото-
рого ненавидела за то, что он предпочел ей когда-то ее сестру.
Так закончилась сатурналия, честь которой целиком принадлежит мне.
С этих пор все друг друга любят; никто никого ни в чем не упрекает; и нет
другого такого города в Европе, где е...ся столь по-дружески, столь быстро
и столь хорошо, как в Ганновере.
Каждый испытывал потребность поспать; на следующий день никто не
появился. Мужчин мучил только один вопрос, который до сих пор остался
неразрешенным. На празднике были женщины, которые пришли туда со сво-
ими мужьями. Вопрос заключался в том, можно ли называть рогоносцами тех,
кто вставлял женам тех, кто вставлял их собственным женам. Мнения разде-
лились; но в конце все сошлись на том, что в подобных обстоятельствах ро-
гоносцами можно называть лишь отсутствующих мужей. Это сильно успоко-
ило благородных людей города, которые не были ни щепетильными, ни
смешными, но тем не менее им было бы очень не по себе неожиданно почув-
ствовать у себя на лбу рога.
Эта невинная забава сообщила обществу веселость, которую ни спектакли,
ни балы, ни пикники никогда привнести не могли. Целую неделю провел я в
этом очаровательном городе, в котором я завоевал дружбу любезных мужей,
портреты их жен, девственность их дочерей, оставив после себя искренние
и всеобщие сожаления.
Все это время я не терял из виду Россию, но мне хотелось посетить и Бер-
лин, куда я незамедлительно прибыл. Женщины там вполне достойны своей
репутации. Я представился мадам де М***. «Вы застали меня, — сказала мне
она, — в самом разгаре бурной страсти, которая длится вот уже целую неде-
лю. Это тем более прискорбно, что вообще-то я им не подвержена; но я вас
адресую к одной из моих подруг, которая, помимо удовольствия вас поиметь,
хочет также иметь удовольствие расквитаться с предателем, который только
что ее бросил». — «Тысяча извинений, мадам, — отвечал ей я, — но только
вы можете задержать меня на сутки в Берлине, и, коль скоро вы имеете жес-
токость мне отказать, не будьте столь жестоки, чтобы передавать меня дру-
гой». — «Уверяю вас, что я не жестока, но мне эта чертова любовь ударила в
475

Анонимный автор
голову». — «Так вы еще не обладали предметом стольких ваших беспо-
койств?» — «Ах нет, конечно; в ином случае разве я была бы столь нетерпели-
ва». — «Но в таком случае неверности не будет». — «Вы правы; по правде
сказать, я об этом не подумала. И в самом деле, все можно уладить. Приходи-
те сегодня ночью». — «Нет, прямо сейчас, я боюсь ваших угрызений совести
и, возможно, посещения моего соперника». — «Пусть будет так; но вы слиш-
ком настойчивы».
Она еще не закончила фразы, как я уже нес ее на софу, где она забыла о
своей любви со всей галантностью, на которую только была способна; подоб-
ная жертва стоила вознаграждения; я вознаградил ее в пятикратном размере;
после чего она призналась мне, что начала бояться, что как бы то, о чем я
говорил ей, не было софизмом; но вместе с тем игры со мной столь приятны,
что, наверное, в конце концов она подмешает к ним немножко чувства, кото-
рое есть род неверности выше ее власти. Отлично проявив себя, я затем ее
покинул, заметив, что раз уж она окончательно решила быть добродетельной,
то я прошу дать мне рекомендательное письмо к подруге. Она нашла эту
просьбу не совсем уместной и передала мне письмо, оставшись в дурном на-
строении.
Рекомендательное письмо было адресовано Герцогине ***. «Сударь, — ска-
зала та мне, — вы желаете стать моим камергером; это место у меня редко
остается вакантным. Госпожа *** мне сообщила, что она уже подвергла вас
испытанию. Единственное, что меня смущает, — это то, что я не люблю давать
отставку, особенно тем, кто мне хорошо служил». Я отвечал Ее Высокопре-
восходительству, что в мои намерения вовсе не входило кому-нибудь навре-
дить, но что у принцесс всегда находится место для многих. «Вообще-то я
могла бы воспринять этот комплимент как злую выходку; но если я все же
возьму вас в услужение, то вы, конечно же, убедитесь в обратном. Приходи-
те сегодня вечером, в 8 часов, сударь; я вам скажу свое решение, и оно будет
окончательным».
Вечером я к ней отправился. «Вы можете приступить к делу», — сказала
она; в то же мгновение я снимаю шпагу и падаю вместе с нею на комод; более
красивую кожу, чем у нее, найти трудно. Но когда я начинаю ей его вставлять,
то неожиданно нахожу такое страшное препятствие, что мой приап отступа-
ет. «Ну что, господин охальник, к чему привело мое доверие?» — «Я только
хочу спросить ваше высокопревосходительство, сможете ли вы вытерпеть
боль; что касается меня, то за девственность отвечаю я». — «Ах! Девствен-
ность! Вы делаете мне слишком много чести. Не о ней идет речь. Но я начи-
сто лишена темперамента и отдаю себе в том отчет». — «Ваше высокопревос-
ходительство предпочитает, может быть, чтобы его подрочили?» — «Между
собой мы это делаем запросто; но когда перед тобой мужчина, от него ожи-
даешь что-то и получше».
476

Маленький внук Геракла
Иллюстрация к изданию
«Орлеанской девственницы» Вольтера
i8igr.
Я попытался вдохнуть душу в этот
королевский мрамор. В первый раз ни-
чего не получилось; во второй еще ме-
нее; на третий раз были замечены неко-
торые движения ягодиц; это внушило
мне надежду; на четвертый раз глаза ее
воспламеняются; она сжимает меня в
своих объятиях и целует взасос; тогда я
начинаю удваивать усилия. Превосходи-
тельство взлетает оттого на небеса; она
забрасывает мне ноги на плечи и по-
гружается в оргазм, да так, что мне ка-
жется, что она почти теряет сознание.
«Если бы все мужчины действовали так,
как вы, то можно было бы ничем не за-
ниматься, кроме этого. Я делаю вас сво-
им повелителем, но не для того, чтобы
вы скучнейшим образом подавали мне руку и вели меня, как китайскую ста-
туэтку с качающейся головой, на ужин или обед; но чтобы бросать меня на
ложе, делить его со мной и т.д. Предупреждаю, мои гала выходы будут про-
исходить с достаточной регулярностью».
Но мне была уже приуготовлена более важная участь; и потому я был вы-
нужден отказаться от здешней славы и после нескольких приключений, оста-
вив после себя сожаления, отправился, не задерживаясь, в Санкт-Петербург.
Вот город, где пышность выставляет себя напоказ с великолепием и рас-
точительностью, которых не знает остальная часть Европы. Именно здесь
природа создала самую прекрасную кожу, самые упругие груди и задницы!
И какие задницы! Здесь можно найти мужей, которые ничего не боятся, жен-
щин, которые не имеют предрассудков, любовников, что не испускают попу-
сту вздохов, и князей, лишенных высокомерия.
Удовольствие есть верховное божество этой нации. Отсюда великолепные
храмы, возводимые здесь сладострастию, ужины, изысканность которых не
уступает Парижу; здесь не увидишь красавиц, у которых искусство подправ-
ляет то, что им подпортил порок; наконец, восхитительные бани, что похо-
дят на те, которые имели римляне, и которые столь же содействуют крепо-
сти мускулов, сколь и бархатистости телесной оболочки.
477

Анонимный автор
Regis ad exemplum totus componitur orbis*. Малым миром своим управляет цари-
ца. Она создает королей, примиряет распри, пускает свои флагманские кораб-
ли-миротворцы по морям, чтобы сохранить политическое равновесие, а под
оболочкой призрачного нейтралитета сохраняет истинное равноправие, цель
которого есть установление всеобщего счастья. Немного жестковато она об-
ращается с Турцией. Последняя постоянно вынуждена то отделять от своей
империи какую-либо провинцию, то доставать тонны золота из своих ларей
и погребов и посредством этих маленьких уступок удерживать Константино-
поль.
Как только я очутился в этих новых краях, то сразу же ощутил в себе тягу
к скромности, которую во Франции испытывать не привык. Мне показалось,
что если в мире и существуют прямые потомки Алкида85, то ими можно счи-
тать только русских, мы же являемся всего лишь узурпаторами его славы и
имени. Сведения о моих подвигах просочились и сюда; хочется всюду поддер-
живать репутацию своей страны. Впрочем, Францию здесь представляют
совсем крохотной: словно истоки Гаронны находятся на одном ее краю, а
устье на другом. Дабы испытать мою силу, было решено устроить любовный
поединок. Шесть богатырей бросили мне вызов: двадцать четыре зрителя
должны были судить о наносимых нами ударах, и потребовалось семеро гре-
чанок, чтобы их на себя принять.
Для этих целей был выбран дачный дом в полмили от Петербурга. В боль-
шой зале, освещенной сотней свечей, возвышалась турецкая софа, царившая
над пространством. В центре был расстелен турецкий ковер, под который
подложили огромный волосяной матрац двадцати четырех футов в длину и
двенадцати в ширину. На ковер было брошено двенадцать черных, ослепи-
тельно блестящих каракулевых шкур. Напротив окон, справа, расположился
оркестр духовых инструментов.
Встреча была назначена на пять часов. Нас ждал уже накрытым роскош-
ный обеденный стол; мы приступили к яствам. Все соусы и подливы были
приготовлены так, чтобы способствовать грядущим победам. Их действие
усиливалось винами из Греции, Франции, Капа86 и Венгрии. Радости Диони-
са есть прелюдия более спокойных, но и более живых игр нежной Венеры; и
песни Коллё, будучи гимном акту соития, сообщают еще более чувственности
этому состояния нетерпения, что заставляет желать как можно быстрее вый-
ти из-за стола.
Все встают. Борцы и атлетки проходят в кабинет, предназначенный для
совершения туалета. Судьи входят по двое в залу и устраиваются на софе.
Перед каждым из них поставлен маленький столик кедрового дерева, на ко-
тором уже поданы кофе, вода мадам Амфу, женьшеневое масло8?. Шесть юных
девушек лет пятнадцати, у которых в укромных местах, украшенных двумя
* Мир создан, чтобы следовать примеру короля (лат.). (Примеч. пер. — Е.Д.)
478

Маленький внук Геракла
розовыми бутонами, едва только начинают пробиваться волоски, чью наго-
ту прикрывает лишь пояс из цветов, закрепленный лентой огненного цвета,
обошли залу, чтобы обслужить тех, кто хотел что-либо взять. Темные волосы
их доходили до плеч.
Послышалась нежная симфоническая музыка. На сцену выходят борцы и
подают руку атлеткам. Семь пар совершили дефиле, дававшее зрителям воз-
можность судить об их красоте. На женщинах были накидки из итальянско-
го газа. На мужчинах короткие курточки из тафты цвета жонкиль88. Когда
дефиле закончилось, мужчины освободили дев от их легкого одеяния и, об-
разовав пары, затеяли резвые игры. Музыка шла в такт их движениям, и, по
правде говоря, именно задницы устанавливали темп и дирижировали оркест-
ром, который вначале темп замедлял, а затем пускался в prestissimo*, стоило
лишь наслаждению усилиться.
Мы забыли поведать читателю о том, что потолок в зале был зеркальный
и что сношавшиеся видели в нем свое отражение в опрокинутом виде; это
было еще одним дополнительным средством получить наслаждение. В первом
тайме не произошло ничего особенно выдающегося, если не считать пронзи-
тельного крика той, которую перфорировал я. Собрание захлопало в ладоши,
и это поощрение имело самые счастливые последствия. Все встали со своего
ложа; одни выпили кофе, другие ликер. Женщины выразили восхищение сво-
ими героями, а те скромно попросили, чтобы им дали время его заслужить;
вдруг оркестр опять заиграл, борцы бросаются на арену, и женщины, распо-
ложившись сверху, начинают подпрыгивать с необычайной грацией на сво-
их партнерах. Движущие крестцом, разрумянившиеся от удовольствия ягоди-
цы создавали картину, достойную разве что кисти Альбана8^. Художник этот
проник в тайну седой древности, смешивая краски своей палитры с девствен-
ным соком пятнадцатилетних; в этом и состоял секрет его колорита. Это вто-
рое жертвенное возношение длилось дольше, чем первое; собрание аплоди-
ровало не раз, особенно когда видело, как та или иная красавица покидала
свое место и начинала кататься по ковру рядом со своим победителем, буду-
чи вне себя от удовольствия и экстаза. Любовное согласие потихоньку воскре-
шало их чувства, а желание придавало им новую остроту; в это самое время все
были крайне изумлены, увидев, что я предложил участникам состязания китай-
ский танец, в сущности не поддающийся описанию. Фигуры в нем расставля-
ются таким образом, что мужчина оказывается пронзенным в то самое время,
когда он пронзает сам; и усилия, которое делают женщины, пытаясь отбиться
от поругания, обладают особой пикантностью для тех, кто понимает.
Я не в состоянии описать все те штурмовые атаки, в которые неутомимая
сила шла на снисходительную красоту. Единственное, что можно сказать, —
что на ринг возвращались не менее девяти раз. Однако большинство участ-
* Очень быстро (ит.). (Примеч. пер. — Е.Д.)
479

Анонимный автор
ников при этом насиловали природу, я же продемонстрировал прием, вызвав-
ший всеобщее одобрение судей. На девятый раз я слегка приподнял гречан-
ку за бедро и вошел в нее таким образом, что мой приап оказался основной
точкой ее опоры; в этом побежденном состоянии я и представил ее на суд
мудрецов.
Три девушки внесли венок, сплетенный из цветов и лобковых волос; самой
юной из них выпала честь увенчать им мою главу, я же разорвал его на кусоч-
ки и вручил их каждому из моих соперников. Скромность мою похвалили и,
что случается крайне редко, единогласно пришли к выводу, что никогда еще
на Руси не рождался потребитель девственности, который хоть сколько-ни-
будь мог сравниться со мной. Я поблагодарил всех тысячу раз, и мы перенес-
ли в ванные комнаты наших покорных, но изнуренных прелестниц. Сон, ко-
торый вылечивает все, вернул их лицам румянец, и на следующий день они
уже вновь обрели весьма невинный вид.
Празднество это недолго оставалось для всех тайной. Другие последовали
за ним. Меня осыпали бриллиантами. Некоторые частные подробности моих
штурмовых атак требовали репетиций, на которые с удовольствием идут
одни лишь актрисы. Впрочем, есть лица, называть которые мне бы не хоте-
лось. Я пообещал им сохранить все в тайне; в моем положении я почти что
играю роль духовника; среди достоинств, которыми мужчина обладает в гла-
зах женщины, на втором месте стоит сдержанность.
После двух месяцев, проведенных в этой блистательной столице, я вновь
почувствовал тайное желание вернуться на родину. Мне льстили, говоря, го-
воря, что без меня там образовалась лакуна; и я уже собирался уехать, когда
непредвиденное событие изменило все мои планы. Мне было передано, что
только от меня теперь зависит, стану ли я губернатором Орла. Мне казалось,
что я грежу наявуэ°. Я не заслуживал подобной умопомрачительной милости.
Тогда я осведомился о политических взглядах государыни; она желала, что-
бы в стране ее все воспитывались по моему образу и подобию, чтобы я рас-
пространил здесь эротическую горячку, результатом которой стало бы увели-
чение народонаселения, единственное благо, которого еще не хватало ее
империи. Она уверила, что во все время своего царствования она была оза-
бочена в особенности этой проблемой.
Вертопрах, став важной персоной, обычно начинает с того, что теряет
голову. Моя же голова ходила почти ходуном при мысли о блестящей долж-
ности, к которой меня призывала судьба.
Сначала я должен был предстать перед императрицей во время официаль-
ной церемонии, а затем она назначила мне частную аудиенцию, чтобы дать
необходимые инструкции. Несмотря на обширный ум этой вседержительни-
цы, она слишком нетороплива в деталях. Аудиенция продлилась три часа. Она
начертала мне тот путь, по которому я должен был следовать. Десяток раз я
повторил, насколько велико мое желание оправдать сделанный ею выбор.
480

Маленький внук Геракла
Очаровательный урок астрономии.
Иллюстрация к анонимному роману
«Мемуары Сюзон» издания 1830 г.
Нет читателя, которому не захо-
телось бы познакомиться с одной из
самых великих самодержиц, кото-
рые когда-либо занимали земной
трон. Внешность ее благородна, она
серьезна в делах, добра в разговоре,
весела на ужинах, во время которых
снимает с себя нимб величия; ее до-
родность не делает ее неуклюжей и
видно, что происходит она от здоро-
вья, а не от чрезмерной еды. Редко
можно увидеть такие красивые руки.
Никто не обладает подобной бы-
стротой восприятия. Ее ответы пред-
варяют ваши вопросы. Она распо-
знает с первого взгляда, хочет ли
человек отдать свою жизнь на бла-
го отечества, хочет ли он прираще-
ния и того и другого, или же амбиции движут всеми его действиями; она зна-
ет все, что человеческое злорадство говорит о ее слабостях, и за то на него
не сердится. И если кто-то иногда и позволяет себе перейти в отношении ее
границы, упорное молчание приводит в замешательство придворных, пыта-
ющихся прочитать в ее душе.
В основе покровительства, которое она оказывает изящным искусствам,
лежат два побудительных мотива — ее собственная слава и уверенность в том,
что они должны содействовать процветанию страны. Возможно, что предпо-
чтение при этом делается великим мира сего, а не народу. Народ не берется
в рассмотрение нигде, и Россия, разумеется, не составляет в этом смысле ис-
ключения.
Такое мнение я составил себе о Екатерине II, которой определение Вели-
кая пристало гораздо больше, чем Петру. Итак я покинул двор, проникнутый
восхищением ее талантами и благодарностью за ее благодеяния. Она опреде-
лила мне жалованье в сто тысяч рублей и полностью обставила мой дворец в
Орле. Я отправился туда в начале апреля, исполненный счастья и великих
замыслов.
Первой заботой моего правления было призвать на службу искусства, ко-
торые бы благоприятствовали увеличению народонаселения. В этом отноше-
нии мне представлялась весьма полезной Комедия, чья задача состоит в рас-
481

Анонимный автор
пространении духа легкомыслия, способного соответствующим образом под-
готовить умы. Таким образом в моем распоряжении оказалась сборная труп-
па оперных актрис и бродячих комедианток, подвизавшихся на различных
парижских сценах. Все это были таланты весьма посредственные, но темпе-
рамент у них был бешеный; великолепные живые картины в исполнении
Коломбы, равно как фантазийные фигуры, представленные ее сестрой Аде-
линой91 вместе с Клервиль92, Ле Руа93, Клермонд94 и де Бриер9^ были в состо-
янии совратить весь город; я ангажировал их на небольшое жалованье, но на
очень выгодных условиях. Намерения мои осуществились. Актриски разоря-
ли князей и породили в городе потребность получать удовольствия до такой
степени, что вся молодежь оказалась без ума от театра, а молодые красавицы
сгорали от желания появляться на его подмостках. К этим первым агентам я
добавил дюжину перезревших девиц из Парижа, утверждавших, что им за
тридцать, следовательно, уже давно за пятьдесят. Я дал им приличествующие
инструкции, как себя вести в их положении. Это, однако, не подействовало.
Тогда я решил нанести сокрушительный удар и предложил Дарманше прове-
сти хотя бы несколько месяцев в городе. Она ответила, что для того, чтобы
содействовать политическим планам правительства, она охотно переместится
в гиперборейский климат, но на следующих условиях:
1. Она будет представлена властям предержащим, и ее будут пригла-
шать на все приемы, включая обеды и ужины.
2. С собой она привезет одного молодого человека, к которому бу-
дут относиться как к дворянину.
3- Годовое жалованье ее составит сто тысяч ливров, а по возвраще-
нии во Францию две тысячи луидоров.
4- Ее опыты будет позволено проделывать на территории всей России.
5- Если какие-либо благородные дамы будут наносить ей визиты в
5 часов вечера, для них это не будет иметь никаких дурных послед-
ствий.
6. Ей позволят иметь сношения с англичанками, итальянками, фран-
цуженками, немками, турчанками.
Все пункты этого условия были приняты, и Дарманша прибыла в Россию.
Она основала здесь имперский бордель со всем великолепием, достойным ее
гения! Каково же было мое удивление, когда я увидел там шевалье, который
когда-то вывел меня в свет! Но надо было немного сбить с нее протекциони-
стскую спесь. В дальнейшем мне пришлось несколько поубавить и ее «това-
рооборот». Можно ли поверить, что были годы, когда у нее ежедневно совер-
шалось до двенадцати тысяч совокуплений. Я рукоплескал собственной
изобретательности. Однако заниматься свободными елдаками и золотой мо-
лодежью было явно недостаточно, я думал также о женщинах целомудрен-
ных, а также девицах, которые заставляли придерживаться идей целомуд-
рия. И тогда я попросил господина Шарля96 прислать мне своего ученика,
482

Маленький внук Геракла
Эротические гравюры Антуана Бореля из сборника «Французский Аретино» (1787)
который сконструировал для меня двенадцать воздушных шаров. Однако
вместо того, чтобы пропагандировать замечательные опыты, я оставил шары
у себя для совершения неких действий. Жила в это время графиня Вольтна,
поражавшая своим очарованием. Шестнадцать лет, самая хорошенькая грудь,
которую только можно себе представить, глазки, всегда влажные от удоволь-
ствия. А рядом ревнивый муж, бранчливая свекровь, переживающие несчаст-
ную любовь невестки; мы бросали друг на друга понимающие взгляды, но стро-
ить планы было бесполезно. Однажды я сказал ей: «В и часов на террасе».
Летними вечерами она там прогуливалась; в коротенькой юбочке и в корсе-
те. Луна в тот вечер поражала своим сиянием: возле дома я сажусь в свой шар
и, величественно подымаясь, бросаю, пролетая над террасой, записку, в ко-
торой были такие слова: «Если вы свободны, потяните за шелковый шнурок,
который привязан к этой бумажке. Если ваш ревнивец с вами, напишите от-
вет на той же бумаге и пустите ее по воле ветра». Несколько минут спустя я
потянул за шнурок. Увы, никакого сопротивления мне почувствовать не уда-
лось. В записке я прочитал: «Прилетайте в два часа на крыльях амура». В эк-
стазе я поблагодарил этого бога и употребил время, которое должен был
483

Анонимный автор
провести вдали от нее, планируя над садом и рассматривая то, что в нем про-
исходило; иногда я даже приостанавливал свой шар на уровне окон. И тут я
замечаю: женщину на балконе, разговаривающую со своей матерью, в то вре-
мя как ее наставник вставляет ей в позе собачки; во многих домах лакеи спят
со своими хозяйками, и почти везде горничные, которым их господа задира-
ют подол; одним словом, блуд почти всеобщий. Мне стало любопытно увидеть
внутренность дома Дарманши. Траченые старики, переодетые монахи, стыд-
ливые магистраты, молодые и еще очень свежие девственники; юные послуш-
ницы любви. Наконец наступил долгожданный час. Я спускаюсь на террасу
моей графини, где она меня уже ждала. «Я притворилась, — говорит она, —
что меня мучает бессонница, но в моем распоряжении есть всего лишь мину-
та». — «Воспользуемся же ею», — говорю ей я; поцеловать ее, задрать подол,
вздеть на себя, отстебать было делом одного мгновения. Я начал снова, или,
лучше сказать, продолжил. Мгновение спустя мы слышим шум. Это был ревни-
вец, который вышел на цыпочках на террасу. Он замечает мой воздушный
шар и думает, что его жена спряталась внутри. Тогда он забирается в него и
нажимает на клапан; это заставляет шар сдвинуться с места и подняться ввысь.
Муж издает ужасающие крики. Графиня бежит спасаться в свою постель, а я
спускаюсь к ней по потайной лестнице, в то время как ревнивец странствует
в небесах. Он делает тщетные попытки, но, совершенно не зная, как следует
управлять подобным механизмом, впускает туда слишком много воздуха; аэро-
стат стремительно падает, и несчастный аргус ломает себе руку.
Его несут домой. По дому распространяются страшные слухи. На следу-
ющее утро еще более страшные слухи распространяются по городу. Ко мне
на стол поступает жалоба на изобретателей адской машины, которая не ува-
жает ни тайны семейств, ни спокойствие мужей, ни целомудрие жен, ни, на-
конец, государственные тайны. Я издаю приказ, чтобы нашли создателя это-
го рокового изобретения; в дело вмешиваются священники и оповещают в
своих проповедях, что это ни более ни менее как происки дьявола. Какой-то
просвещенный человек пытается все объяснить; духовенство предает его
анафеме. Обождав еще некоторое время, дабы дать остыть предубеждениям,
я объявляю, что Франция изобрела этот способ путешествовать; но им, одна-
ко, злоупотребили, потому что в наше время злоупотребляют всем; что с этих
пор умудренные мужья будут остерегаться этого нового источника любви,
точно так же, как они остерегались ловушек, которые им расставляют вот уже
десять тысяч лет; и что, начиная со змия, искусившего Еву, и вплоть до ками-
на герцога де Ришельеэ7, всегда находились злоумышленники, которые нару-
шали сон супругов. Из-за моей снисходительности меня послали к черту.
Ущерб мне возместили женщины. Так приятно укрыться от дурного настро-
ения ревнивцев в объятиях их жертв и, в особенности, послужить орудием
мести их праведному гневу. Двор, будучи осведомлен о моем усердии в осуще-
ствлении политических планов, выразил мне за это свое удовлетворение и
484

Маленький внук Геракла
полностью одобрил мой последний проект. Речь шла о том, чтобы сформи-
ровать академию по образцу итальянской. Я дал ей имя КОНИФИЛЬ. Общим
числом тринадцать человек. Чтобы быть в нее принятым, требовалось прой-
ти через различные испытания. Нужно было для этого сделать десяток детей,
рассредоточенных по миру; представить свидетельства трех шестидесятилет-
них женщин, которые были оприходованы не менее пяти раз; наконец, не
испытывать в прошлом томных страстей, что изнуряют сердце, уносят поло-
вину жизни и заставляют растрачивать на стерильные чувства те драгоценные
моменты, которые алчная природа предпочитает использовать для сохране-
ния своих произведений. Академикам давали имена, соответствующие их
функциям. Выбирали самых знаменитых елдаков Античности и Средневеко-
вья. Тезей, Ахилл, Пир, Цезарь, Карл Великий, Пепин, святой Людовик; да-
лее мы приближаемся к современности и называем имена Генриха IV, Тюрен-
на, Филиппа, Людовика XV, Георга III, польского короля Августа и т.д. и т.д.
В день открытия я произнес следующую речь:
«Господа и любезные мои сослуживцы!
Побеждать, как это делал Pyмянцeв^8; править, как Фридрих Великий; со-
вершать благодеяния, как Людовик XVI, быть мудрым, как Хэнкок^9, твердым,
как Иосиф, терпеливым, как Пий VI, быть посредником, миротворцем, како-
вым является русское правительство, — все это очень много; однако натяги-
ваться, как монах, и сношаться, как падишах, — это, возможно, и того боль-
ше. Я не хочу прибегать сегодня к красноречию Тома100, широковещанию
Гайара101, логике Сабатье102, громким словам Буамонашз, — все эти возмож-
ности я оставляю бессмертной Академии, что определяет судьбы науки в Евро-
пе. Я воспользуюсь лишь огненным языком Пирона104, блестками остроумия
Колле10^, прозрачной ясностью Рушеш6, чтобы заставить вас проникнуться
моими победоносными умозаключениями. О! Бессмертная богиня, порожден-
ная пеной морскою (мы-то знаем, что скрывает твое происхождение), пролей
же мне в душу огонь, тебя охвативший в тот самый момент, когда бог войны
нанизал тебя на себя на глазах у рогатого твоего супруга, вскипевшего благо-
родным негодованием.
Адам, едва только бог его сотворил, приставил свой дротик к Еве. Напрас-
но, говорили ему, позволил он себе эти вольности, ему еще за них нагорит;
однако у моего забавника встало, и он вставил. Бог устроил себе развлечение
в виде Потопа. Ной, единственный Ной спасся. И что же делает этот добро-
душный малый? Он тут же делает детей своим дочерям; а что предпочитал
мудрый Соломон? Трахаться, трахаться без конца. {Здесь я пропел куплет, и
Академия повторила рефрен хором.)
В одном дворце королевском
Имелась кровать в форме сердца,
485

Анонимный автор
Ее мы начнем величать:
Моим целомудренным взорам
Открыла сто дев обнаженных;
Огромная эта кровать.
Едва королевский выбор
На деве был остановлен,
Вскричали придворные: «Выдрючил
Король», смотри, он доволен,
А принц пошел к обнаженным.
Когда Давид не играл на арфе, как проводил он время? В блуде и пбреве.
Если мы оставим легенду и обратимся к истории, кем был Юпитер? Елдаком;
Меркурий — мартовским котом; Ганимед — тварью; Вулкан — рогачом;
Венера — шлюхой; Геба — дрючницей. Философия, которая является источ-
ником познания гораздо более чистым, чем те две области, о которых мы
только что говорили, представляет нам Сократа, влюбленного в задницы;
Диогена, постоянно шествующего со вздетым своим копьем; Карнеада10?, за-
диравшего юбки с той же легкостью, с которой мы говорим "здравствуйте";
Платона, который, правда, в этой области не слишком преуспел, но у которо-
го оттого в крови горел не меньший огонь желания; художественная литера-
тура знакомит нас с Семирамидой, Антонием, Клеопатрой, Гелиогабалом108,
Нероном, у которых рука постоянно блуждала под какой-либо нижней юбкой
или в штанах в то самое время, когда они правили империями. Разве можно
представить себе, что столько знаменитых, всемогущих людей не могли най-
ти себе другое наслаждение, если бы они полагали, что на свете существует
что-либо и получше. К человеческим примерам добавьте примеры, взятые из
жизни истинных земных философов, коими являются животные. Бык, баран,
жеребец-производитель, олень благословляют свое существование, не докуча-
ют небесам и удовлетворяются тем, что щиплют постоянно одну и ту же тра-
ву. В чем причина их удовлетворенности? В том, что они покрывают друг
друга ночи напролет, и в своем серале эти султаны находят, чем возместить
отсутствие того, чего им недодала природа.
И вправду, разве есть что-либо проще, чем это блистательное действо?
Желание воспламеняется, чувственность смешивается с воображением, при-
ап встает, глаз загорается, рука чешется, голощелка вспенивается, раскрыва-
ется, зовет на помощь, чувствует, что друг где-то рядом, и оба в согласии в
четыре захода выбрасывают сперму, словно струю фонтана.
Наш мудрый институт вовсе не задается целью открыть новые законы
физики, раскрыть тайны естественной истории. Оставим дым славы тем, кто
зовет себя учеными.
Господа великие умы, вызывающие к себе почтенье,
Малым талантом обладаете вы создавать себе продолженье.
486

Маленький внук Геракла
Наше же предназначение состоит в том, чтобы истребить нечистый культ
Алкивиадов и воздвигнуть памятник великой ё...ле. Умножим же наш род,
который составляет славу природы. Кто знает! Ведь среди тех существ, кото-
рым мы даруем жизнь, может, окажется еще один Бюффон, Эйлер, Вольтер,
Дидро. Какая честь подарить миру одного из сих бессмертных. Во всем этом
несметном количестве душ, что дремлют в недрах наших мошонок и которые
мы воспроизводим на свет, найдутся, возможно, герои, благодетели и просто
благородные души.
Простите, господа, если я был многословен, почти как господин Санлис109,
единственным извинением тому является неисчерпаемость темы. Что было
бы, если бы я вдобавок остановился на описании того, что является питатель-
ной почвой для е...ли. Но ваша образованность делает излишними детали, и
вы освобождаете меня от необходимости излагать все».
Никогда еще покачивающейся на тонких ножках мадемуазель Клерон110,
громогласному Лекену111, бормочущему Превилю112, жеманному Моле11^ ры-
дающей Сен-Валь114 не аплодировали так, как аплодировали мне. Было реше-
но написать в Визапур1^ и купить там, чего бы это не стоило, двенадцать са-
мых красивых девушек, красотой которых отчизна воздала бы мне должное.
Она решила отплатить мне сторицей. Я скромно принял это выражение доб-
рого ко мне отношения и пообещал, что буду достоин республики.
Было решено учредить два конкурса, два раза по два раза в год. Победите-
лю полагалось скульптурное изображение приапа, подносимого двумя семна-
дцатилетними рабынями из Голконды: белая грудь, черные волосы, грушевид-
ная задница, кругленькие ляжки, сладострастный ротик. Академия в полном
составе должна была сопровождать их к победителю, а деканы нести их, пол-
ностью обнаженных, на плечах. В первый год было произнесено три сотни
речей, большая часть которых была весьма высокого уровня. Всегда получа-
ется хорошо, когда говоришь о том, что любишь.
Существует столько ненужных академий, в которых умеют нанизывать
одни лишь периоды! Необходимо поэтому иметь хотя бы одну, которая бы
отвечала зову природы.
Орловские дамы не осмелились слишком громко аплодировать этой новой
институции; но они превознесли до небес того, кто стал на защиту их пола.
Каждая сгорала от желания совершить что-либо для общественного блага, и
говорят, что римляне, питавшие такое пристрастие к апофеозам, никогда не
устраивали их в честь героя, который бы заслужил этого более, чем я.
Между тем графиня нашла способ передать мне в собрании записку, в кото-
рой говорила, что легче противиться желанию меня иметь, чем свыкнуться с
мыслью никогда более меня не иметь, уже поимев однажды, и что она умоляет
достать ей воздушный шар или, по крайней мере, крылья, на которых она при-
летит ко мне. Я ответил, как и должно, этой очаровательной сумасбродке.
487

Анонимный автор
«Сохраняйте, - писал я ей, - эту живость вкуса, которая заставляет вас желать
и пользоваться всеми возможностями, но не поддавайтесь властному чувству, которое
ослепляет в поступках и напрасно мучает ревнивых ваших надзирателей. Веселость
успокоит их лучше, чем все ваши уверения, вздохи же вызовут у них одну лишь трево-
гу. Есть два вида любви; любовь плачущая и любовь смеющаяся. Первая делает честь,
но не приносит никакой пользы; другая заставляет ощущать жизненные противоре-
чия, но глуха к несчастьям. Удовлетворитесь же нежным моим чувством к вам, это
поможет вам найти дорогу счастья».
Записка эта ее умилила. С тех пор она постоянно клялась, что моя фило-
софия определила ее жизненные принципы и что отныне сердце ее уже не
будет поддаваться тем взрывам чувственности, которые губят репутацию
стольких женщин. Я сдержал данное ей слово; санные прогулки, балы остав-
ляли нам промежуток в четверть часа. Здесь крайне важно сохранить интерес
друг к другу, чтобы быть постоянно готовым на малейший проблеск свободы.
Я не говорю, что наслаждение не должно иметь предваряющих действий,
боже упаси, я порицаю лишь дурные усложнения, которыми пытается себя
украсить угасающее целомудрие, и эти мнимые угрызения совести, которые
есть не что иное, как смехотворные порывы самолюбия.
Это была моя последняя утеха, ставшая достоянием гласности. Политика
похитила меня у любви. Мои успехи призвали меня к более важным предна-
значениям. Последовательно я становился губернатором, первым министром,
фаворитом. Я вершил судьбы великой империи, я видел самолюбие великих
мира сего, валяющихся у моих ног; мне воскуряли земной фимиам. И что же!
Поверят ли мне? Все это не приносит никакого счастья, и на вершине вели-
чия я сожалел о ночах, которыми был обязан Дарманше, и о своих парижских
приключениях. Какую бы роль мы ни играли в этом мире, мы не становимся
от этого более счастливыми. Сила, достаток и свобода. Вот все, чего должен
желать разумный человек: сила нужна юности, достаток зрелому возрасту, а
свобода с колыбели и до могилы. Я читал нравоучительные книги и ничего
не нашел у Конфуция, Платона, Сенеки сверх того, что я здесь повторяю.
Наслаждение, наслаждение превыше всего!
Конец

Андреа де Нерсья
Доктор экспромтом
Перевод Г. Шумиловой

Предуведомление издателей
Один лакей, прислуживавший на постоялом дворе, которому поруче-
но было бросить в почтовый ящик первое из этих писем, рассудив,
что столь объемистое послание, должно быть, скрывает какие-нибудь
тайны, отнес пакет некоему молодому приказному, жившему на том же посто-
ялом дворе и состоявшему при одной из министерских канцелярий. Сей же кан-
целярский служитель, воспользовавшись обстоятельствами, вскрыл конверт,
но вместо государственных секретов нашел лишь описание шалостей и сумас-
бродств, кои и переписал увеселения ради. Список, ходивший по рукам, до-
шел и до нас — его мы и предлагаем читателю.
Мы лишь кое-где дополнили рукопись некоторыми примечаниями. Чита-
тель простит нам сию вольность. Те из заметок, кои содержат разъяснения,
все ж будут надобны читателю, хоть нам и стоило немалого труда добыть для
них сведения. Что же до наших рассуждений, если они и предвосхищают раз-
мышления публики, то только для того, что нам, первым читателям, раньше
ее пришли мысли, какие, верно, придут и ей при чтении этого престранного
анекдота.
491

АНДРЕА ДЕ НЕРСЬЯ
Письмо Эвфрозины к Жюльетте*
Любезная моя Жюльетта, когда мы с тобой расставались, я со всей сердечной
искренностью обещала тебе не утаивать ни уступок своих слабости, ни мель-
чайших обстоятельств, с ними сопряженных, если, на беду, мне суждено бу-
дет впасть в извращены. Именно так, вовсе не шутя, именовала я отречение от
некой известной тебе антимужеской системы, которою гордилась и из-за ко-
торой ты частенько смеялась надо мной. Жаркая ненависть зародилась во мне
против вероломного пола, коего три особы нанесли мне жестокое оскорбле-
ние... сколь несходственно было то чувство — которое, думалось мне, вечно
будет живо в моем сердце — с утехами, кои доставляли мне наши женские
ласки, и потому, убеждала я себя, никогда ни одно бородатое животное не до-
бьется моего благорасположения, не удостоится ни единой вольности, не
коснется моих непорочных прелестей... Сколь безрассудною я была! Можно ли
обмануть саму природу! Увы, любезная Жюльетта, я нарушила обет. Я более
не горю тем чистым, непорочным пламенем, — чистым, оттого что ни один
мужчина не питал его. Я уж не та весталка не самых честных правил**, как на-
звали мы себя когда-то: мало того, что мужчина осквернил мои девичьи пре-
лести, но, преступив преграду, которую я сама себе положила, отринув муже-
скую плоть, я низверглась в бездну самого предосудительного распутства.
Воображаю лукавую улыбку, какую вызовут у тебя и рассказ о моих злоклю-
чениях, и мой элегический тон! Смейся, дитя мое, ты поступаешь здраво: меня
саму берет смех при мысли о постигшем меня разочарованье; по крайней
мере, я не стану о нем печалиться.
Согласись, что если и извинительно молодой девице двадцати годов от
роду впасть в заблужденье касательно любви и сладострастия, то лишь такой,
которая, как я, была наделена от природы чувственностью и совершенным
телом и снедаема с юных лет тайным огнем желаний, от коего отвращает
наше вселживое воспитание, препятствуя всякому о нем знанию, избегая даже
упоминания о нем. Коротко говоря, сия девица, если она трижды кряду была
несчастлива по вине трех недостойных любовников, припишет всему муже-
скому роду зло, доставленное ей только лишь несколькими негодными его
представителями. Резвый и предприимчивый кавалер де Бриянкур, которо-
му отдала я самые первые всходы моей душевной чувствительности, малодуш-
* Жюльетта — молодая особа, жившая при монастыре в ожидании, когда разрешится тяжба, которую
она принуждена была завести против мужа, одержимого бессилием.
** Престранный образец весталок — либертинки, кои, хоть и бегут мужчин, во всем потакают своим
низменным страстям. Но будем снисходительны к этим юным безумицам: они вознесли до высот
совершенства свою ложную систему и, поелику возможно, изобличают причуду, коя, по их соб-
ственному разумению, и составляет их счастье.
492

Доктор экспромтом
но предал меня: однажды я застала его в объятиях моей матери, рассказыва-
ющим о том, сколь скоро сумел он разжечь во мне любовный пыл. Это ужас-
ное открытие совершенно исцелило меня, и в поисках любви я поспешила
обратить взгляд на юного служителя Фемиды. Г-н де Меламбер пребывал в
отчаянии всечасно, и я почитала себя причиною его несчастий. Он стал моим
мучителем. Вооружившись лжедобродетелями, источая юнгову печаль и со-
физмы Жан-Жака, затуманившись чтением мрачных писаний Д'Арно, этот
ревностный почитатель всех велеречивых, слезообильных и кровожадных
драм и романов, более ревнивый, деспотичный ментор, чем страстный лю-
бовник, заставил меня жалеть о ветреном его предшественнике: куда лучше
быть забавой вертопраху, чем жертвою сего тирана. Наконец, под натиском
умелого искусителя аббата Дезэкара я решилась порвать с магистратом; отны-
не я была приверженкой иной морали, я растоптала все предрассудки, забы-
ла о строгости нравов. Теперь, когда стали мне претительны и те прелестни-
ки, кои поспевают всюду и кичатся своими победами, и те искушенные по
части чувств всеведущие учители, коих чопорная обходительность леденит
кровь, я готова была пасть в объятия облаченного в сутану петиметра... Мне
уж мнилось близкое блаженство, и вот в тот самый миг меня настиг жесточай-
ший и непредвиденный удар! Когда препоны, все до единой, были сметены,
когда я готова была сдаться, когда уже мне не терпелось потерять всякое
право на уважение моего любовника... г-н аббат оплошал! Застигнутый злой
судьбою, этот неутомимый интриган пал духом в момент кульминации! Мне
же в этой сцене досталась роль шута: занавес пал, но развязка так и не насту-
пила*. Какая душа, любезная моя Жюльетта, не смутится подобными тремя
несчастными происшествиями, кого не ввергнут они в волнение, в ком не
возбудят недоверия и отвращения!
И вот естественное следствие моих злоключений: свет стал мне гадок, и,
вопия против мерзостей его, я настояла, чтобы меня отдали в монастырь; мои
настойчивые просьбы возымели действие, и меня заперли, наконец, в мона-
стыре. В обители поначалу истовая молитвенница, я постепенно растеряла
всю свою праведность и, разочарованная в небе, спустилась на землю, при-
близившись к ней настолько, чтобы заметить, что и в монастырском уедине-
нии удовольствие находит своих почитательниц, готовых припасть к его ал-
тарям, и, обнаружив это, я поспешила сойтись с нашими мирянками в монашеском
облачении, которые вопреки монастырскому уставу и данному обету доставля-
ют себе утехи, почти равные наслаждениям, приличествующим нашему веку...
* Читатель, верно, сочтет неправдоподобным, и не без оснований, чтобы юная и прелестная собою
девица, отдавшаяся на волю любовника, которого она обожает и который много постарался, что-
бы соблазнить ее, никаких чувств не внушила бы ему на пороге блаженства. Надобно сказать, что в
ту пору, когда разворачивалась эта сцена, он был стеснен в средствах из-за драгоценного дара,
коим соизволила его наградить одно из тех милейших созданий, с коими он водил дружбу. Слабый
проблеск порядочности не дал ему ради минутного наслаждения отравить нежнейшую, доверчи-
вую Эвфрозину. Вы спросите, как мы узнали о том происшествии? Так ведь все становится извест-
но в Париже, как и во всяком захолустном городишке.
493

АНДРЕА ДЕ НеРСЬЯ
Но к чему, любезная моя Жюльетта, напоминать тебе об этих печальных
обстоятельствах? Не тебе ли пересказывала я тысячи раз свою причудливую
повесть? А что до продолжения ее — не ты ли была главной героиней оного
вплоть до горестной минуты нашего расставания? И разве не отрадно мне
вспоминать о тех трех годах, когда укрывались мы под одной крышей и име-
ли единую душу, единую тайну и единое счастье! Ты, нежно любимая и страст-
но желанная моя Жюльетта, ты одна заполнила целую бездну, разверстую в
сердце моем столькими любовными неудачами. Ты, мой добрый гений, уте-
шала меня, будила во мне восторги... Ты и теперь могла бы быть мне утехою,
если бы, освободившись от бренных оков своих*, вновь явилась в свете, где
прелести и восхитительные достоинства твои сулили бы тебе самую блиста-
тельную будущность... Но останешься ли ты для меня прежней Жюльеттой?
Не будет ли твое сердце холодно к неверной Эвфрозине? Станешь ли ты пре-
зирать меня, столь скоро отступившую от своих обетов и забывшую узы, нас
связавшие? Нет, ты великодушна и снисходительна. Душа твоя кротка, чувства
твои, во всем умеренные, не понуждают тебя, как меня, метаться между дву-
мя крайностями. С каким удовольствием я вспоминаю, как ты говаривала мне
с трогательным простодушием, когда между нами заходила речь об превосход-
стве той системы, которой ты столь охотно следовала на деле, не слишком уг-
лубляясь в теорию: «Полагаю, милая Эвфрозина, что шалости, которые мы себе
дозволяем, в нынешнем нашем положении — лучшее, на что можно рассчиты-
вать, но во всякой иной ситуации я за себя уж не поручусь. Подобные подме-
ны хороши там, где недостает реальности, там же, где мы находим реальность,
самое совершенное ее подобие теряет все свои достоинства».
Что до меня, любезный друг, я, право, не могу решиться сделать выбор.
Я, верно, еще буду колебаться между моим прежним заблуждением (если си-
стема моя была таковым) и новой ошибкой (если таковой стало мое прими-
рение с мужеским родом). И кто знает, может статься, что, необузданная во
всех своих чувствах, я вновь брошусь очертя голову любить столь же страст-
но, сколь еще недавно ненавидела сие коварное племя, против уколов коего,
думалось мне, я защищена!.. Прочти мою повесть и будь мне судией.
Если в нашем грешном мире мало быть пригожей, как с картины, изряд-
ной статью и знатной по рождению, иметь многие таланты и воспитание и
быть наделенной характером гармоническим, способным составить счастье
окружающих, если со всеми этими достоинствами, но без изрядного состоя-
ния только и можно что навлечь на себя одни несчастия, всего благоразумнее
мне было решиться на замужество, когда бы человек достойный и богатый
пожелал взять меня в жены. Вот каковы, любезный друг, были мои благорас-
суждения; и именно в ту пору мой опекун посватал мне барона де Рокваля,
* Судебная тяжба Жюльетты должна была вот-вот начаться. Суд не был бы отложен так надолго,
если бы она не пренебрегла тем хорошо известным способом, благодаря которому процесс, в кото-
ром замешана хорошенькая женщина, непременно будет ею выигран при любых обстоятельствах.
494

Доктор экспромтом
давно перешагнувшего черту сорокалетия. Я, послушная воле родителей*,
согласилась, невзирая на портрет, даром что лестный, как и все изображения
такого рода, рисовавший человека некрасивого, нескладного телом и не стат-
ного собой... Ну и что ж! — думала я: он уважаем и богат, мы будем коротать с
ним дни в его поместье, а морская служба, на которой он состоит, сократит
на девять-десять месяцев в году сию докуку. Барон даст мне положение, до-
статок, отпишет немалую вдовью часть... Решено! Я выйду замуж. Но мне при-
дется блюсти долг супруги! Не велико дело, — рассудила я. Коль скоро серд-
це мое будет свободно, что за беда, если иногда я буду исполнять эту пустую
формальность... да и не во власти ли жены лишить ее остроты и тем отбить у
мужа всякую к ней охоту! Как бы там ни было, градации удовольствия, которое
дает благосклонность человека душевно вам чуждого, равны нулю. И, стало
быть, замужеству моему не нарушить данных нами клятв; оказывая мужу столь
малозначащие услуги, я никоим образом не предам нашей нежной дружбы.
Я, как ты знаешь, отнеслась ко всему как должно и, не чинясь, удостоила
нетерпеливого барона обещанием руки. От него были доставлены подарки,
и вскоре настал для меня час покинуть наш приют (который и был для меня
дорог только благодаря тебе, во всем же остальном давно опостылел), и я
отправилась в путь, опечаленная, но не столько тем, что ждало меня впере-
ди, сколько тем, что оставляла. Коротко говоря, я без принуждения, с охотой
поехала в столицу.
Почему бедняга барон не задержался в Париже, чтобы встретить меня?
Можно ли верить в фатальность? Но как и не увериться, что многие события
запечатлены в книге судеб за тысячу лет до нас и никакие человеческие ухищ-
рения не способны изменить малейшее из предписаний рока... Вновь и вновь
я задаю себе вопрос: отчего, несчастный мой барон, вас не было в Париже в
день моего приезда? Отчего ваш злой гений подстроил по невесть какой при-
чине ваш отъезд в Брест, пока я медленно двигалась по направлению к Пари-
жу, и задержал на двое суток момент нашей встречи, предоставив мне и слу-
чай, и время, чтоб приготовить вам удар, коего больше всего страшится
любой на пороге женитьбы. Вот, любезная моя Жюльетта, как было дело.
Я выехала из монастыря под присмотром бывшей моей наставницы, лже-
добродетельной Беатрикс (покрывавшей мне в угоду многие мои проделки в
монастыре) и с эскортом в лице доблестного Рюдома, слуги и товарища по
военным походам моего покойного батюшки. С такими попутчиками я могла
быть совершенно спокойна за свою безопасность и уповать на то, что их за-
боты скрасят долгий и утомительный путь. Я была многократно извещена о
том, что мой суженый выедет мне навстречу из своего поместья в Фонтенбло,
где в ту пору находился двор.
* Эвфрозина, по странному и необъяснимому условию завещания, могла вступить в права наслед-
ства, только выйдя к 20 годам замуж за человека, какой будет ей назначен ее опекуном.
495

АНДРЕА ДЕ НЕРСЬЯ
Но этим планам не суждено было сбыться. В полулье от Фонтенбло я заме-
тила верхового — некоего господина в сутане, который, переговорив с Рюдо-
мом, скакавшим впереди экипажа, приблизился ко мне. «Мадемуазель де ...
(произнес он с почтением мое имя) позвольте вашему покорному слуге абба-
ту Кюдару засвидетельствовать почтение от лица г-на барона де Рокваля,
вынужденного, к несчастью, отсутствовать по причине неотложной надобно-
сти и по долгу службы. Мне поручена приятная миссия заменить г-на барона
подле мадемуазель вплоть до момента его скорейшего возвращения».
Он сильно смутил меня. «Но, г-н аббат... — пролепетала я, — я весьма опе-
чалена... и признательна... но все это так неожиданно... Мне надобно... коль
скоро я лишена удовольствия лицезреть самого г-на де Рокваля... примириться
с обстоятельствами». Я была в замешательстве и от такого затруднения в ис-
полнении моего плана, которое отдавало меня в руки человеку мне вовсе
неизвестному, и от безмерно алчного и досадного для меня любопытства, с
коим духовное лицо (в глубоко надвинутой шляпе, почти прильнув к шее ло-
шади) разглядывало мою физиогномию изучающим взглядом, как будто гово-
ря, что сей строгий осмотр составляет часть доверенной ему миссии.
Я сочла благоприличным предложить сему господину спешиться и взойти
ко мне в экипаж. Он с восторгом согласился*. Беатрикс готова была уступить
ему место в глубине кареты, он уже было расположился на месте Беатрикс,
но, поразмыслив, предпочел сесть впереди; и я оказалась лицом к лицу с послан-
ником г-на барона. Колени наши почти соприкасались; аббат, то ли от недостат-
ка учтивости, то ли из дерзости, клонился головой все ниже и едва не запустил
нос под пышное кружево моей широкополой шляпки. Рюдом отпустил поводья,
и таким манером мы двигались малой скоростью к месту ночлега.
Разумеется, мне любопытно было узнать, что являл собою эмиссар моего
досточтимого жениха. Любопытство мое было удовлетворено. Аббат Кюдар
довершил недавно схоластическое воспитание юного отпрыска ближайшего
из друзей г-на де Рокваля. Наставник в сопровождении воспитанника покинул
один из парижских коллежей и направлялся в Фонтенбло. Ему было поруче-
но препроводить отрока ко двору, где г-н барон собирался представить его
военному министру по случаю обещанной оному отроку должности. Аббат уже
получил вознаграждение за эту последнюю услугу и ожидал только возвраще-
ния г-на барона, чтобы удалиться, препоручив г-ну де Роквалю юного викон-
та де Соланжа.
Я едва не спросила, почему г-на де Соланжа нет с нами, что, согласись,
любезная моя Жюльетта, было бы изрядной дерзостью в моих устах. К тому
же мне весьма кстати пришло на ум, что коль скоро я вовсе равнодушна к
особам мужеского полу, то что мне за дело, почему какой-то молокосос не выехал
вместе со своим ментором мне навстречу. Рассудив так, я решила, что мне не сле-
* Какое незнание светского обращения! Но наша путешественница, как известно, была провинци-
алка, а г-н аббат, как мы скоро увидим, не отличался изящными манерами.
496

Доктор экспромтом
дует расспрашивать ни о чем, что имело бы касательство к юному виконту, но
г-н Кюдар, весьма болтливый субъект и (как я заметила в первую же минуту
его появления) вольный до дерзости, только и делал, что говорил о своем
ученике. «По правде сказать, сударыня, он обворожителен; прошу оказать мне
честь и позволить представить его вам сегодня же вечером. В противном слу-
чае бедняга принужден будет ужинать в своей комнате в полном одиноче-
стве». — « Как можно, г-н аббат! Разумеется, я не допущу, чтобы из-за меня...»
— «Вы убедитесь сами, сударыня, виконт — само очарование. Он создан для бли-
стательных побед в высшем свете. С каким нетерпением ждал я его отъезда
из опостылевшего коллежа! Я томился там из сочувствия к своему ученику. Ро-
дители думают, что совершают благодеяние, запирая своих чад в подобные
училищные заведения, где, как полагают, можно найти образование самое
основательное и нравы не испорченные! Как сильно они заблуждаются! Во-
первых, здесь юноша не наберется учености, да и зачем, помилуйте, тому, кто
вступает на военное поприще, греческий и латынь! Но и это еще не все: глав-
ный порок коллежей в царящих там злоупотреблениях! Там творится та-
кое!.. Коли дитя с ранних лет имеет предрасположенность к чувствованию...
коли природа пробудилась в нем с первым криком... а надобно вам заметить,
что воспитанник мой созрел очень рано...» — «Но, г-н аббат, все эти обсто-
ятельства весьма далеки от цели моего путешествия, у меня теперь не то в
предмете...» — «Вы правы, сударыня, прошу меня простить, все мы излиш-
не поглощены своим предметом! А я люблю этого птенца, люблю всей ду-
шою! Ну, будет! Настало нам время сменить декорации, проявить себя на
ином поприще. Свет, сударыня, вот тот эфир, который должен вдохнуть,
еще до пробуждения страстей, дворянский отпрыск, которому судьба назна-
чила военную карьеру и службу при дворе. Еще один год нашего заразитель-
ного одиночества, и самое прелестное дитя... было бы навсегда потеряно
для общества».
Под аккомпанемент подобных престранных излияний, которые заставили
не раз изумиться мою плутовку Беатрикс, мы въехали на постоялый двор.
Только я взошла в покои, удобные и едва ли не элегантные, о которых
позаботился мой суженый, как из коридора донесся громкий топот и лай со-
бак. «Это он! Это он! — воскликнул аббат, выказав самый живой интерес. —
Это г-н виконт со своими датскими догами. Он пожелал присутствовать при
королевской охоте, и я не смог ему отказать в этом невинном удовольствии,
а сам отправился, повинуясь долгу, выполнять поручение г-на де Рокваля».
Тем временем за стеной кто-то громко проговорил голосом еще не окреп-
шим, но не лишенным приятности: «Есть ли известия от г-на Кюдара? Он
нашел?..» Потом голос стих, и я поняла, что ему отвечали шепотом. Тогда,
уверившись еще раз в моем согласии, аббат открыл дверь и произнес ментор-
ским тоном: «Входите, входите, г-н виконт, достопочтенная особа, которой
суждено составить счастье вашего достославного покровителя, оказала вам
497

АНДРЕА ДЕ НЕРСЬЯ
честь... Войдите в комнаты, чтобы приветствовать ее. Ну же, не робейте!
Входите, говорю я вам!»
Представь, любезная Жюльетта, мое крайнее удивление, когда вместо соп-
ливого мальчишки, каким рисовало г-на виконта мое воображение и каким
ему следовало быть, если судить по обращению г-на Кюдара, в комнату всту-
пил грациозной походкой отрок, великолепного сложения, статный, необы-
чайно высокий для столь юного возраста, с лицом благородным и пригожим!..
И прекрасный... прекрасный, как Адонис! Я, к несчастью, кажется, имею в
облике моем нечто отталкивающее для людей, меня совершенно не знающих,
и, верно, потому улыбка на лице виконта вдруг сменилась самым чопорным
выражением, и прекрасные миндалевидные черные глаза его опустились долу.
Он остановился, покраснел и стал вдруг так мил... просто божествен! Лишь
минуту спустя смог он сделать мне робкий комплемент, впрочем, вполне бла-
гоприличный. Кюдар же, весьма уже вольный в обхождении, заговорил уве-
ренно и покровительственно: «Прошу покорнейше нас простить, сударыня,
мы школяры, ничего еще в жизни не видели, и наша робость вполне извини-
тельна». «Ах, бездушный ментор, назидатель юношества! — едва не вырвалось
у меня. — Ты был бы не столь дерзок и куда более смущен, коли мог сознавать
всю несуразность своей роли. Поди прочь, нам нет нужды в твоем посредни-
честве, ты здесь лишний..»
И верно, смятение чувств прекрасного отрока, его почтительная робость,
приятность, которую сия похвальная застенчивость придавала его милому
лицу, были куда красноречивее преглупых извинений аббата.
Я не могла удержаться от того, чтобы не подарить г-на Кюдара взглядом
не больно лестным для его честолюбия... но он его не заметил. Сему фигляру
недоставало наблюдательности, и он продолжал молоть вздор, словно пола-
гал себя неподвластным критике.
Я не настолько устала, чтобы отказать себе в удовольствии прогуляться по
саду, окружавшему замок. И вместе с новыми моими знакомцами, едва они
скинули шпоры, а я наскоро прибралась, мы отправилась на прогулку.
Во время нашего гулянья юный виконт доставил мне столь же удоволь-
ствия, сколь докучный аббат недовольства. Этот самонадеянный индей запро-
сто без церемоний закидал меня вопросами, всеминутно рассыпаясь в извине-
ниях. «Ах, сударыня, — говорил он, — взглянув на вас, немедля проникаешься
живым участием ко всему, что имеет до вас касательство». «Да, — твердил он,
делая попытку нежно сжать мне руку, — желал бы я иметь счастие узнать вас
ближе, с тем только... чтобы доказать вам, что я могу быть весьма небесполез-
ным». Лицо мое должно было бы смутить его, но он имел дерзость продол-
жать: «Юная особа, которая берет себе в мужья человека в летах, должна... по
многим статьям... заранее приготовиться...» — «Как прикажете вас понимать,
сударь?» — «Видите ли, сударыня... ваша будущность, то состояние, которое
вы себе избрали, далеко не столь беспечально». — «Я полагала, г-н аббат, что
498

Доктор экспромтом
люди вашего званья малосведущи в том, к чему призывает нас, женщин, долг
супруги». — «Какое заблуждение, сударыня! Люди моего званья соприкасают-
ся со всеми сословиями: нам внятно все. Наблюдательность вошла у нас в
привычку... мы проницаем насквозь». (Только того не видел глупец, как он
мне наскучил.) — «Сударь, — отвечала я ему, — я склонна видеть в вас челове-
ка достойного; но всю свою жизнь я искала совета у обстоятельств, руководи-
мая, если угодно, минутой; и, ни к чему не приуготовляясь, имела неизменное
счастие находить, весьма кстати, верное решение...» В ответ на мою отповедь,
как мне показалось, Кюдар улыбнулся и произнес какую-то наспех сочинен-
ную фразу.
Во все время этой примечательной беседы бедняжка виконт не проронил
ни слова. Он мечтал: бог знает, что это были за мечтания... На минуту воца-
рилось молчание, и тут раздался глубокий вздох, вырвавшийся из груди отро-
ка. «Боже праведный! — воскликнул наш отставленный от дел гувернер. — Уж
не сердитесь ли вы на кого? Вы задыхаетесь? Вам душно?» — «Я вовсе не за-
дыхаюсь, — возражал Соланж. — Я чувствую... чувствую себя превосходно...
как никогда...» — «Вы, г-н виконт, — прервала я его излияния, — верно уста-
ли. (И я посмотрела на него с участием.) Прогулка наскучила вам? Мы можем
вернуться». — «О нет, мадемуазель, прошу вас, останемся еще. Какой восхи-
тительный сад! И что за чудесный вечер!» Ах, Жюльетта! Какие у него были
в эту минуту восторга глаза! Какие глаза! Я опиралась на его руку, и мне вдруг
почудилось, что он легко-легко прижал мою руку локтем... Я догадалась, что
он пытается сдержать вздох, чтобы не давать ментору повода к новым неле-
пым заключениям. Я же... (можешь поверить мне на слово) без кокетства, но...
верно, из лукавства и чтобы узнать, не я ли, хотя бы отчасти, причина сей
ажитации, имела неосторожность одарить его улыбкой и непроизвольно
сжать его руку своею... Мне немедля пришлось пожалеть о сем невольном
жесте, который мог показаться проявлением кокетства. В то же мгновение
мой юный Адонис обратил на меня свой пылающий, фосфорический взор и
едва не замер посереди дороги! Я почувствовала, что мне грозит... оказаться
в его объятиях в присутствии сотни глаз или стать жертвой какой-нибудь
одному Богу ведомой неосторожной выходки юнца. По счастью, г-н Кюдар
остановился, чтобы подобрать с земли какую-то грязную бумажонку, какую
счел за бесценную находку. Я немедля окликнула его.
Между тем сердце мое неистово билось в груди. На порозовевшем лбу
юноши змейкой проступали вены... Я чувствовала, как он дрожит, объятый
огнем... и была принуждена тихо шепнуть (будто своему соумышленнику) вла-
стное «тсс!», заметив, что аббат приближается к нам. Вот так и рождаются,
наперекор действительности, все недоразумения. Кто в то мгновение, увидев
сколь велико наше смущение, не заподозрил бы начало любовной интриги?
Посетовав на вечернюю прохладу, я пожелала немедля вернуться в дом.
Нежнейший отрок безропотно последовал за нами. Аббат же был несказан-
499

АНДРЕА ДЕ НЕРСЬЯ
но рад моему внезапному решению, для того что перед уходом не спросил
меню: он очень сокрушался из-за своей забывчивости, обнаруживая недюжин-
ное чревоугодие, как и подобает аббату.
Я с тревогой ждала минуты, когда сей надзиратель кастрюль отправится с
инспекцией на кухню и я останусь с глазу на глаз с нашим пылким учеником.
По счастью Беатрикс, которая встречала нас в дверях и по моему приказа-
нию отправилась следом за нами, избавила меня от столь опасного общества.
Я поспешила отослать отрока к себе, сказавши, что мне надобно переодеться.
Но не сия надобность была главным предметом моих забот. Я оставалась в
комнате одна до тех пор, пока нас не позвали к столу. «Победа! — возгласил
аббат Кюдар, как и прежде напыщенный и громогласный, появившись в ту
самую минуту, как был подан ужин: в руке он нес два письма. — На сей раз у
меня для вас хорошие новости, кои приведут вас в восхищение. Я получил
письмо от г-на барона, и вот что он присовокупил к нему, предназначив для
вас. Да здравствуют нежные чувства! Сей обходительный кавалер сумел со-
честь ваше путешествие поминутно, для того чтобы и мы, и сей пакет прибы-
ли в одно и то же время. Я прочла письмо, не вполне разделяя восторги не-
далекого баронова комиссионера. Г-н де Рокваль, начав с весьма банальных
уверений в любви и преданности, кои нимало не тронули меня, и извинений
за свою отлучку, с коей я смирилась вполне, сообщал о своем приезде назав-
тра или самое позднее послезавтра. Я, как и юный виконт, испустила глубо-
кий вздох, который наш проницательный Кюдар со всею возможной рассу-
дительностью счел за явный знак того, что я пылаю желанием прижать к
груди любезного друга.
А между тем за то недолгое время, которое юный влюбленный провел не
видя меня, черты его переменились, а яркие краски лица его наполовину
поблекли. За столом он, хоть и сидел рядом, имел вид мрачный и рассеянный
и лишь изредка поглядывал на меня. Я была раздосадована таким поведени-
ем виконта и, не сомневаясь, что он раньше моего узнал о скором приезде
г-на де Рокваля и этим, видимо, терзался, сердилась, оттого что сей ветреник
напустил на себя страдальческий вид, будто заранее полагал увидеть во мне
довольно сочувствия, чтобы счесть себя вправе льститься надеждою. Пребы-
вая в таком расположении духа, я сделала весьма неудачную попытку вымес-
тить на нем свою досаду. Я принялась дразнить буку, чтоб вывести его из сей
мрачной задумчивости; однако он по своему добронравию улыбался в ответ
и даже говорил мне приятное, пока я задирала его; но горестные чувства по-
прежнему волновали юного виконта, и он не мог более сдерживать хлынув-
шие из глаз слезы, столь обильные, что г-н Кюдар непременно заметил бы их,
если б не был занят поеданием сочной индейки, которою единственно было
поглощено внимание сего обжоры... Его непомерный аппетит избавил нас от
нужды выслушивать замечания касательно ипохондрии своего воспитанника,
кои не преминул бы сообщить нам г-н Кюдар... Я лишь удивлялась, отчего
500

Доктор экспромтом
аббат вовсе не замечает сего смятения чувств, об истинной причине которо-
го он, верно, уже давно догадался.
Тогда впервые с той поры, как приключились со мною известные тебе
события, я испытала к особе мужеского полу душевное движение, близкое к
состраданию или, вернее будет сказать, умилению... Право не знаю, но, ока-
жись я наедине с юным страдальцем в ту минуту, я, может быть, и отдала бы
себя в жертву, чтобы утешить его. Он, верно, догадался об том по моим гла-
зам, потому что несколько мгновений не отрываясь смотрел на меня, после
чего его природная безмятежность и привычное благорасположение верну-
лись к нему и румянец вновь заиграл на щеках.
Тем временем г-н Кюдар ел за десятерых и пил как бочка: спрашивал шам-
панского, бургундского, бордо, ему же под видом лучших вин несли дрянное
зелье, которое наш досточтимый гувернер, чувственно причмокивая, вливал
в себя в таком количестве, что, выходя из-за стола, был уже изрядно пьян.
Между мною и виконтом тишком, под сурдинку наступило примирение. Про-
щаясь, Кюдар дерзнул сорвать у меня украдкой поцелуй, я же едва не выцара-
пала ему глаза, но вдруг подумала, что сия вольность, верно, дает мне право
одарить поцелуем совсем иного рода юного виконта. Засим мы разошлись по
комнатам, чтоб попытаться уснуть...
Тут и я, любезный друг, дам тебе передохнуть минуту, сама же поразмыс-
лю о том, какими красками живописать мне, не оскорбив твоего целомудрия,
малоправдоподобный конец моей необычайной авантюры...
Итак, я продолжаю. Легко предположить, что юная девица, проведя пять
дней в тряском экипаже и не имея достойного ночлега, заснет немедля, как
только доберется до места назначения, и, пребывая в сносном расположении
духа, окажется в великолепной постели. Но я не была счастлива вполне, и
маки Морфея не смежили моих глаз. Испепеляющий жар гнал по жилам
кровь; я все ворочалась в постели и задыхалась, будто в горячке...
И, промучившись так немало времени, я вспомнила о своей Жюльетте
(признаться, я долго гнала мысль о тебе, бежала от нее, как будто она судила
меня судом верности, и вот сия неотступная мысль наконец была услышана).
В комнате горела свеча: я соскочила с кровати и подбежала к известной
тебе шкатулке, где, как ты знаешь, я заботливо храню свидетельства нашей
любви. Я поставила ее рядом с кроватью, вынула твои письма... достойные
пера Сапфо, и перечла их, охваченная нежностью... и желанием!.. Потом
поднесла прядь твоих волос к губам и обвила бедра изящным поясом с драго-
ценным для меня медальоном, где, спрятанные за твоим портретом, храни-
лись доказательства моего счастья, которое мне было суждено узнать в мона-
стыре. О! Любезная моя Жюльетта, скажу тебе искренно, без лести: сей
неотказный талисман удовольствия как прежде услаждает ниву, что еще хра-
нит недавние следы твоего обильного любовного жнитва. Тысячи сладостных
воспоминаний горячили кровь: мне не было нужды прибегать к грубому сим-
501

АНДРЕА ДЕ НЕРСЬЯ
волу — пестику Приапа*, который был нам подмогой, когда одна за другой
истребляли мы в ступке Цитеры сладострастные вожделения, возбуждаемые
в нас мужеским полом, коего воспоминание мы тщились из сердца искоре-
нить; мне достало твоего возвышенного образа и легкого касания, чтобы все
существо мое дважды забылось в совершенном счастии. Сего искупления
вины перед тобою, сего покаяния и ждала от меня твоя заступница Венера,
чтоб подарить мне сон.
Я провела восхитительную ночь. Проснувшись (солнце уж стояло высоко),
я намерилась размыслить обо все, что случилось накануне... В камине разве-
ли огонь и напустили в горницу дыму. Окно же располагалось слишком близ-
ко от моей кровати, и, чтоб не тревожить меня, дверь ко мне решено было
оставить приоткрытой. Беатрикс направилась к себе, чтоб позаботиться о
выбранном мною на день наряде. Я же, умиротворенная и предоставленная
самой себе, наслаждалась прелестью своего существования.
Какое безумие (подумала я, пребывая в веселии)! Как могла я ради дитяти
предать свои принципы! Впрочем, не стану отрицать, он вызвал во мне уча-
стие... Сказать по правде, он так пригож! Так мил!.. Что за личико! Какие по-
ступь, стан! Как обходителен! И сколь изящны слог и манеры! И это в шест-
надцать лет! Взор мой меж тем обратился невзначай на известный тебе
предмет, носик которого высунулся из шкатулки... Догадайся, какая вздорная
мысль захватила меня в ту минуту... Я подумала, как, верно, несхожа столь
изрядная фигура с отроческой игрушкой, коей, должно быть, наделен был
юный Соланж. Нелепство сего примера естества, волею моего воображения
поставленного подле символа, рассмешило меня; забавляясь сей аналогией,
я схватила, за неимением отсутствующего образца, инструмент, к коему доступ
мне был дозволен... то, что я держала в руке, показалось мне значительнее
обыкновенного... и, вопреки бывшему с нами, неприложимым... Будто сомне-
ваясь, он ли это, я из шалости поднесла господина к преддверью его владе-
ний... Я подумала, как невыгодно выглядел бы Соланж на его месте... Впро-
чем, он — мужчина и никогда не удостоится подобной чести...
Безумица! В ту минуту я совершенно забыла, что дверь в мою опочивальню
была открыта! Скрытая под балдахином, я действовала так, словно была одна
в свете: я откинула простыни, высвободилась от тесных покровов, раскинулась
в сладострастной позе, приуготовляя дорогу нашей девичьей игрушке. И тут,
Боже милостивый! Полог приоткрывается! Из-за завесы появляется Соланж с
большим букетом в руке, неслышной тенью проскользнувший в мой покой!
Я, как громом пораженная его появлением, глухо вскрикнула и поспешно
зарылась в простыни, чтобы скрыть свой стыд. Дерзкий юнец, сраженный не
* Да не прогневается на меня божественная Эвфрозина, но прибегание к названным тут уловкам
изобличает непорочные прелести, кои упомянуты ранее. Девица, ведшая жизнь, в которой она нам
признается, под стать вдове, как сказывают знатоки. Злоязычники же идут еще далее и награжда-
ют таких недотрог, кои гордятся тем, что не знали мужеских ласк, званием распутных девок.
502

Доктор экспромтом
менее моего, пал ниц, прильнув ко мне лицом... Сперва мы молчали в удруче-
нии. Наконец я прервала его, пылая гневом, резко повернувшись к наглецу:
«Как смеете вы, сударь, оставаться здесь теперь, когда вы так напугали
меня...» — «Прошу вашего снисхождения, сударыня», — отвечал Соланж.
«Возможно ли врываться в комнату к особе моего полу!» — «Я полагал вас спя-
щей и тешил себя надеждою увидеть вас без вашего ведома, чтоб положить к
вам на кровать эти цветы, которые при вашем пробуждении поведали бы
вам...» — «О чем же?» — «О том, что первая мысль чувствительного Соланжа
была об вас, ведь кому другому вы могли бы приписать сей ничтожный знак вни-
мания?» — «В любом ином виде ваше внимание, сударь, тронуло бы меня бес-
конечно, — отвечала я, наполовину смирив свой гнев, — однако ж...»
Как еще могла я урезонить его? Я сделала ему пристойный к сему случаю
выговор, избранила, как должно, и находилась бы теперь в совершенном за-
мешательстве, если бы любезный отрок не пал к моим ногам, держа мою руку
и покрывая ее поцелуями, и не извинялся бы весьма красноречиво передо
мною. Напрасный труд! Я и не думала сердиться. Однако же его выход на
сцену избавил меня от роли, кою я боле не в силах была играть правдиво...
Мнимый преступник высказал все, что желал, а что до меня, я вывернулась
из затруднения, изобразив недовольство, и мой притворный гнев без особых
с моей стороны усилий сменился милостивым снисхождением. Обстоятель-
ства требовали от меня подобной уловки. Ведь, сколь ни был виновен тот, чьи
намерения и всего более любовь служили ему лучшим оправданием, его по-
ложение виделось далеко не столь печальным. Да и в чем заключалась бы вина
Соланжа, не допусти я своей оплошности? Каким бы несмышленым дитятей
он ни был, должно было загладить впечатление от увиденного, какое могло
родиться в его голове.
Меж тем, вместо того чтобы воспользоваться своим открытием и властью,
коей сей случай давал ему надо мною, несчастный все так же сокрушенно с
мольбами осыпал мою руку поцелуями и приговаривал: «О, ручка, прекрасная
и коварная! Я ласкаю тебя и нахожу в том довольно удовольствия, хоть ты мне
и враг». Слова его удивили меня. «Что сие значит, сударь?» — «Жестокая! Да
разве я не видел...» — «Вы безумец, любезный Соланж!» — «Неужли вы тще-
славитесь тем, что употребляете во зло свое влечение!.. Разве эта пленитель-
ная ручка, вооружась устрашающим инструментом, не направлялась...» — «Как
вы смеете говорить мне подобные дерзости!» — «Я умолкаю... Но мне извест-
но сколь губительно для любовника то эгоистическое упражнение, за которым
я вас застал...»*
* Тот, кто прочтет продолжение этой истории, не будет боле удивляться, что отрок шестнадцати го-
дов от роду рассуждает и даже поступает как искушенный опытами муж. Сие было (как следует из
фактов) не первое похождение юного Соланжа. Невзирая на коллеж и наставника аббата, он полу-
чил изрядное галантное воспитание. В Париже юношество созревает очень рано! Коль скоро есть
наклонности к учению, хорошие учители найдутся!
503

АНДРЕА ДЕ НЕРСЬЯ
Я не на шутку встревожилась. «Будем благоразумны, — сказала я, отымая
руку, и привстала, опершись на подушки. — А ежели и было что предосудитель-
ное в том, что вы от нескромности вашей подсмотрели, какое право имеете
вы меня в том попрекать?» — «Никакого. Однако имей вы хоть толику...» —
«Благоразумия, верно, хотите вы сказать... моя дверь была бы заперта, и вы
не имели бы теперь удовольствия жестоко оскорблять меня». — «Оскорблять
вас! Мне, вашему обожателю, вашему рабу! О нет! Я полагал бы себя безмер-
но счастливым оттого, что стал свидетелем... однако к тому была... ведь, вер-
но, вы не прибегли бы... если б...» Он не отводил взгляда от моих глаз. «Из-
вольте объясниться!» — «Женщина, имеющая хоть каплю сострадания,
которая дала бы себе труд размыслить о бедственном положении, в коем я
нахожусь с той минуты, когда я имел счастье или несчастие увидеть вас... и
если б не имела она ко мне непреодолимого отвращения и терзалась бы сво-
ими чувствованиями... (Его невразумительная речь явственно говорила об его
намерениях.) ... Она... она... оказала бы предпочтение мне». Тут юный отрок
и вовсе сконфузился, смешался от дерзкого своего признания. Я же, хоть мне
и нужно было ради приличия рассердиться, я по неосмотрительности моей
расхохоталась. «Как! — отвечала я насмешливым тоном. — Что за речи! Да в
шестнадцать лет!.. Мой друг, подобное пристало закоренелому в развратно-
сти либертену, коли он имеет под рукой особу, известную распущенностью
нравов... Со всякою же женщиной иного толка лишь долгая привычка и яв-
ственно высказанные взаимные чувства освобождают страстно влюбленного
мужа от обязанности почитать наш пол». — «Ах! Мне остается только подчи-
ниться сим прекрасным установлениям! Долгая привычка! Взаимные чувства!
Да есть ли у нас время ждать, покуда родятся взаимные чувства и привычка?!
Вольно вам говорить об них! Бездушная! Вы попираете любовь, готовы вый-
ти послезавтра за барона, и вам нет дела до несчастного Соланжа. Г-н де Рок-
валь вскорости вернется вам на радость — мне на горе, осыплет меня ласка-
ми и в память о моем отце представит министру... Куда как мило! Потом сей
палач в глазах моих поведет вас под венец, а назавтра отошлет домой. И вы
будете навсегда потеряны для молодого несчастливца, околдованного вами...
Ах, я умру... не переживу той гибельной минуты, которая оторвет меня от
любимой».
Тут красивейшие в мире глаза, превратившись в два потока слез, омыли
влагою мои руки. Неосторожное слово едва не сорвалось с моего языка, но
чудный отрок заговорил опять: «Ах, ежели бы вы были одной из тех нелюди-
мых и неприступных любострастию женщин! Но после того, чему я был сви-
детель... Жестокосердая! Почему не я? Что проку в безобразном идоле, ког-
да подле вас живое существо, сгорающее страстью?» Можно ли помыслить,
любезная моя Жюльетта, чтобы кто-нибудь рассуждал более здраво! И могла
ли я разыгрывать из себя недотрогу пред глубокомудрым свидетелем моего
фривольного упражнения! «Ах, Соланж, — сказала я, одаривая его наконец
504

Доктор экспромтом
поцелуем, который он уже давно силился сорвать с моих губ, — когда бы я
тобой пленилась, когда бы уступила слабости своей... Мой милый друг, да ты
и сам видишь, что я уж не столь тверда, как тебе воображалось... Не скрою,
ты мне люб, и я ни на одно мгновение в том не усомнилась. Твоя нежность,
твоя ко мне горячность были мне приятны. Мне мила даже сама твоя неосто-
рожность, что нынче привела тебя сюда. Когда бы я захотела предаться лю-
бовной страсти без рассудка, я не нашла бы никого прелестнее тебя, и никто
в свете не мог бы, менее твоего, подать мне повод к разочарованию. Но куда
приведет нас наша страсть, коли мы потеряем голову и уступим своим жела-
ниям?» — «К неземному, совершенному счастию!» — «Неземному счастию, на
смену которому придут жестокие страдания! Не ты ли с минуту назад говорил
мне о том, что уже через день у меня будет полновластный господин и священ-
ный долг перед Богом и перед ним?» — «Так не в нашей ли власти хотя бы на
день отдалить сие неотвратимое несчастие, которое застигнет нас уже сейчас,
коли мы будем изощряться в софизмах, когда все зовет к утехам любви».
Ах, любезная моя Жюльетта! Верно, это звезда моя послала мне сие пре-
странное испытание, чтоб поколебать мою дерзкую самонадеянность, поже-
лав, для окончательного моего унижения, чтобы отрок, совсем еще дитя,
посмеялся над моей воображаемой ненавистью ко всему мужескому роду. Мое
непомерное заблуждение, не устоявшее под натиском Соланжа, напоминает
гордеца Голиафа, поверженного одним ударом юного Давида.
Но оставим сии ребяческие суждения. Тебе, конечно же, не терпится уз-
нать, чем закончилась столь необычная контроверза. Да не оскорбит тебя сия
развязка! Близится минута, когда тебе, безраздельной властительнице моих
чувств, будет нанесена смертельная рана. Но я знаю, что придет и мой черед,
и потому заранее дарую тебе прощение, в котором, верю я, ты тоже мне не
откажешь.
Откуда взялась в малом дитяти такая прыть! А впрочем, в его нежном воз-
расте куда проще то, что он готов был проделать, чем все те измышления
созревшего до срока ума, которыми мой юный соблазнитель прельщал меня,
чтоб утолить свой любовный пыл.
Поцелуй, которым сказано все, из тех, что низвергают все преграды, пре-
рвал наше сентиментальное словопрение. Губы наши сомкнулись, языки были
прижаты друг к другу, а проворные руки уже срывали с меня тройной покров.
И вот уже все мои прелести, мои девичьи сокровища захвачены в плен, сго-
рают в сладостном огне, отданы на разграбление. Каков школяр, бессмертные
боги! Какой урок сумел он извлечь из своих первых побед! Как ловко, испод-
воль повел приготовления к решительному штурму: я видела его еще на под-
ступах к цитадели, а победитель уже триумфально вступал в покоренный ба-
стион... Но что я говорю? Пока в голове моей еще зрел бессмысленный и
вздорный план сопротивления, вся остальная часть моего естества вступила
в сговор с неприятелем и жаждала моего полного подчинения, потому что
505

АНДРЕА ДЕ НЕРСЬЯ
спустя мгновение (какое живописать не под силу ни одному перу, которое
дается лишь немногим, суждение о нем можно иметь, только пережив его)...
когда чувства вернулись ко мне, я поняла, что сжимаю прекрасное дитя так
крепко, будто хочу вобрать в себя целиком... Душа выпрыгивала из груди и
вместе с горячим дыханием летела навстречу другому. О мужеский род, соз-
данный нам на потребу и столь необходимо надобный для нашего счастья, как
ты был отмщен в минуту обращения Эвфрозины, когда пала сия неприступ-
ная твердыня!
Однако, любезная моя Жюльетта, полагая, что не успею до приезда баро-
на довершить мою покаянную повесть и исповедать свой самый тяжкий грех,
о котором тебе еще только предстоит узнать, я решилась отправить без лиш-
них затруднений то, что набросала второпях. Прими великодушно мою сми-
ренную просьбу о прощении и верь, что сразившая меня любовная горячка,
утихнув, еще разбудит эфемерную страсть, внушенную тобою, а мои нежные
чувства к тебе, разумно-совершенные, вечно пребудут в моем окрепшем серд-
це. Прощай, Жюльетта, твоя Эвфрозина осыпает тебя поцелуями.
Писано в Фонтенбло, з ноября 17**.
506

Доктор экспромтом
Второе письмо Эвфрозины к Жюльетте
Мой любезный и нежный друг, едва я успела отослать на почту первый опус
с описанием моих сумасбродств, как тут же получила второе послание от г-на
барона, на сей раз адресованное лично мне, в коем он извещал, что мне бу-
дет суждено прожить с ним в разлуке еще два дня. Что ж, да будет так!
Велика ли мне нужда, — подумала я, — очутиться нос к носу с мужчиной,
которым я манкировала (стоит признать сию очевидность, если только не
счесть себя выше всех предрассудков)... с мужчиной, пред которым я, в свои
двадцать лет, верно, зардеюсь, как дитя, будто имея причину опасаться, что,
приехав, он незамедля прочтет на моей физиономии, чем украсила я до сро-
ка его чело!.. И все же надо быть кудесником, чтоб догадаться обо всем со
мной случившемся... бьюсь об заклад, что и тебе это будет не под силу, хоть
ты и знаешь половину моей галантной авантюры. Впрочем, душа моя, если бы
мною двигало лишь недостойное желание поведать обо всем том ужасном, что
со мною приключилось, я бы избавила тебя от тяжкой нужды дочитывать сию
историю до конца, но тут в мою судьбу вмешиваются некие обстоятельства,
которые нахожу я уместным сообщить тебе, и снова принося свое самолюбие
в жертву твоему пристрастию к фривольным картинам.
После того как я совершенно добровольно и к полному своему удоволь-
ствию отдалась моему юному совратителю, было бы верхом нелепости снова
надеть на себя маску скромницы: я не испытывала стыда, и мне немыслимо
было изображать притворные чувства! Да мне бы и не далось столь грубое
притворство. Я была безмерно счастлива и прижимала к груди дорогое суще-
ство, с которым мы только минуту назад соединились; мы возлежали на кро-
вати в полном довольстве и опьянении, награждая друг друга поцелуями и
совершенно упустив из виду, что дверь в комнату была по-прежнему широко
распахнута...
«Ах, чертенок, — сказала я милому дитяти, — как возможно, чтоб в твоем
юном возрасте, едва выйдя из унылого воспитательного заведения, ты смог
измыслить план обольщения столь хитрый и изощренный?» — «Помилуй, жизнь
моя, — отвечал он мне, — я не хитрил и не имел никакого замышления: твоя
непомерная красота покорила меня, я влюбился; сильное желание действует
незамедлительно и употребляет себе во благо любые средства: мне предста-
вился счастливый случай, и я не упустил его, природный инстинкт удоволь-
ствия довершил остальное. Наша взаимная склонность все решила за нас». —
«Теперь мне ясно, что в природе не бывает неискушенных мужчин, и, видно,
заблуждаются те, кто смеется над робкими юнцами, о коих пущена молва, буд-
то они не умеют объявить свою первую страсть, и коих женщины порой по-
507

АНДРЕА ДЕ НЕРСЬЯ
нуждают быстрее двигаться к цели, коли она известна им самим, и они реши-
ли к оной сих малодушных подвести». — «Прости, душа моя, но сим малодуш-
ным несть числа; все новички неопытны и неумелы, точь-в-точь как ты опи-
сала, и я, как и все, заплатил сию дань за свою неопытность. Но всем нам рано
или поздно выпадает удача впервые встретить прелестницу, ради которой и
совершается приношение сластолюбию, или же забавы ради она сама отби-
рает его у нас... Я мог бы рассказать тебе весьма пикантную историю в том
же роде, касающуюся до меня, но подле тебя я и думать не могу ни о ком дру-
гом... минуты кратки... позволь мне...» (И он было снова...) — «Нет, нет, оста-
новила я его, умерь на мгновение свой пыл, хоть он мне и льстит, однако я
отвечу на твой порыв не раньше, чем ты мне поведаешь свою историю. Ска-
жи мне, мой ангел, кто была та избранная фортуной проказница, которая
первой преподала тебе так хорошо усвоенный учеником урок?» — «Назвать ее
имя было бы преступлением*, но, если сие тебе угодно, я опишу тебе, под име-
нем... Линданы ту, которая в нежной обо мне заботе возжелала осветить мрак
моего невежества и наставить меня в науке нежной страсти, познания в ко-
торой я так счастливо сей час проявил. Но мне придется, рискуя утомить тебя
своим рассказом, вернуться, с твоего позволения, к его предыстории, иначе
я не сумею объяснить тебе явление моей благодетельной феи и тот интерес,
который я в ней разбудил».
Далее займет тебя своей повестью юный Соланж, а я же не стану долее до-
кучать тебе и лишь изредка стану прерывать ход истории своими вопросами.
Уже в тринадцать я лет я узнал (уж и не вспомню, при каких обстоятель-
ствах) , что существует разница в устройстве нашего и женского тела. Несколь-
ко гравюр фривольного содержания, хранившиеся в строгой тайне у некото-
рых из наиболее осведомленных моих сотоварищей и по неосторожности
показанные мне, вызвали у меня множество вопросов, на которые приятели
мои с удовольствием отвечали. С тех пор я питал горячую дружбу к сим лю-
безным учителям. Я разузнал у них все, что было известно им самим, то есть
много больше (не могу говорить об этом не краснея), чем нужно для отноше-
ний между нашими полами. А уж эти извращенцы были первостатейными
знатоками! Им было ведомо множество разного рода упражнений паллиатив-
ного свойства. Первое же из них после некоторой тренировки показалось мне
* Сама природа вложила в сердце Соланжа благоразумное чувство признательности; но, кроме сего,
любезная наставница заповедала ему сдержанность и скромность, полезнейшие добродетели удач-
ливого любовника, вернейшее средство завоевать благосклонность многих женщин. И правда,
тот, кто никогда словом не обмолвился о своих похождениях, внушает доверие и сообщает более
уверенности в минуту, когда надо решиться составить его счастье; его одаривают милостями, не
жалея об оных, и не пожалеют уже никогда; а когда рвутся цепи нежной страсти, платят дань ува-
жения и преданности тем, кого уже не любят. Бахвала же сопровождает хула и презрение, а его
любовницы, раскаявшись в содеянном, становятся его врагами и чинят ему препятствия в новых
приключениях. Как же внушить эту истину тем толпам хвастливых ловеласов, губителей любви:
им только и надобно, что пускать молву о тех, которых они соблазнили!
508

Доктор экспромтом
весьма приятным и необременительным. Доставленные же им ощущения
были чем новее, тем сладостней. Почти год они были, хоть и не часто, моей
единственной радостью. Я рос, и мои наставники сочли меня достойным
посвящения в следующий сан. Они полагали, что я с готовностью приму его,
что было недалеко от истины, но тут случилось то, о чем я сейчас расскажу.
В нашем коллеже был малый шестнадцати-семнадцати годов, попавший
верно к нам из приюта, единственный в нашем суровом ученом окружении*,
кто прислуживал нам. Этот дурень был от природы свежим, розовощеким и
дебелым, его круглая курчавая головка с пышной светловолосой шевелюрой
до плеч пришлась бы весьма кстати какой-нибудь пышнотелой красотке из
низов. Клоден (так звали простака) был глупый, словоохотливый и бесчин-
ный, корыстолюбивый, такой жадный к деньгам и еде, что за любую монетку
или лакомство был готов на любое безрассудство. Все наши философы, гума-
нисты и педанты, и в их числе конечно же г-н Кюдар, не обходили вниманием
сговорчивого Клодена. Он метил в шуты, что производило свое действие в
кругу, лишенном развлечений. Да к тому же сей глупец по простоте душевной
полагал или изображал наивную веру в то, что в коллеже похвально выставлять
напоказ усердие в учебе. И потому, коль скоро представлялся удобный случай,
он под присмотром любого из наших учителей, на перемене или в минуты ред-
кого досуга, читал, писал и декламировал тирады из антических фолиантов,
которые с показной ревностью затверживал наизусть, не разумея ни по-грече-
ски, ни по-латыни. Со всеми школярами в коллеже он держался иной роли. За
мелкие поблажки и угождения, за единое яблоко, был готов терпеть наши ду-
рачества, гримасничал, проделывал странные неуклюжие телодвижения, какие
называл своими кунштюками. Я был шалун и забавник: Клоден умел меня рас-
смешить и из-за своей жадности и обжорства отличал меня и дарил особой
любовью самого полезного ему ученика; он тоже ходил у меня в приятелях.
И вот однажды я спросил с недоверием: «Клоден, не могу понять, почему
ты так часто запираешься с моим мерзким, негодным и плюгавым ментором
аббатом Кюдаром? Не потому ли, чтоб доносить на меня... Берегись, если
я...» — «Доносить на господ школяров вашим педантам! Куда как мило! Буд-
то, когда мне выпадает честь ходить к господам учителям, они только об вас
со мной и говорят!» — «А о чем же, черт побери, может говорить с тобой аб-
бат Кюдар, чья главная забота печься об моем воспитании? Он стал уже со-
всем непереносим!» — «Бывают минуты, когда он почти забывает об нем», —
отвечал мне Клоден.
* Следующая далее картина, не имея отличительного колорита истинного сладострастия, несет на
себе печать наивной доверчивости и потому заслуживает снисхождения читателя. Впрочем, все, о
чем поведал юный виконт, должно навести родителей, отдающих чад своих на воспитание в столь
порочные заведения, на серьезные размышления. Принимая в расчет моральную цель сего назида-
тельного повествования, которая явственно проступает поверх отдельных непристойных деталей,
поразмыслив, мы решили отказаться от сокращений. Нельзя не признать, что в вопросах эротизма
границы между хорошим и дурным тоном в наше время еще весьма расплывчаты.
509

АНДРЕА ДЕ НЕРСЬЯ
Так, слово за слово, прибегнув к помощи экю (небывалой суммы для Кло-
дена), я вытянул из него по капле признание касательно их сближения, кото-
рое поначалу показалось мне непонятным, но постепенно, задавая вопросы
и получая на них ответы, я составил себе картину, показавшуюся мне вполне
реальной. Не скрою от тебя, любезный друг, — продолжал свой рассказ Со-
ланж (а ты, милая моя Жюльетта, по-прежнему ли слушаешь нас?). Не скрою
от тебя: между услужливым Клоденом и весьма сговорчивым твоим покорным
слугой случались довольно озорные сцены, но, сказать по чести, мне было
далеко до низости Кюдара, о которой я прежде не ведал. Клоден счел за луч-
шее рассказать мне все весьма откровенно и предложил еще за одно экю пе-
рейти от теории к делу. Но то ли от стыда, то ли от высокомерности, а мо-
жет быть, и из боязни, что все станет известно Кюдару, я решительно
отказался от этих милостей. Престранное предложение Клодена все же по-
трясло меня: в воображении рисовались неясные картины, внушавшие мне
необычные желания...
От прочих своих приятелей я отличал юного... назовем его Сент-Эльмом,
чтоб не предавать огласке подлинные имена*. Друг мой, старше меня на два
года, был третьим ребенком в семье. Отец его, воспитывавший в строгости
своих детей, недавно женился во второй раз. Сент-Эльм принял постриг и
ради жалованья состоял при нескольких церквях, но не имел ни малой склон-
ности к церковному служению, если верно, что священнику надобны целомуд-
рие, кротость нрава, аскетический склад и смирение. Он же, совсем напро-
тив, был самым беспутным из моих товарищей и вечно ввязывался в ссоры
из-за своей излишней горячности, виной которой была живость и необуздан-
ность его натуры. Что же до гордыни и стяжательства, то эти пороки разви-
лись в нем с самого раннего детства. И потому он с беспечной веселостью
носил воротничок послушника, быстро сообразив, что коли он принадлежит
к знатному роду и имеет дядю-прелата, то неминуемо станет епископом или
будет иметь солидный доход с аббатства.
Втайне ото всех мы вели с Сент-Эльмом беседы, касательно тех материй, к
которым меня приобщил Клоден, но результаты наших бдений — предмет не
для ушей прелестной любовницы, им не должно сливаться в твоем воображе-
нии с впечатлениями, кои дарует истинное наслаждение. Я умолчу о тех тай-
ных наставлениях, полученных мною от распутного Сент-Эльма, и эта фигура
умолчания — знак моего искреннего смиренного раскаяния в содеянном...
Я уже начала выказывать знаки нетерпения, не разумея того, как Клоден
или Сент-Эльм, столь далекие от метода, к какому столь успешно прибегнул
Соланж в предыдущем эпизоде, могут привести меня к Линдане, с которой
* В тогдашнем своем положении Соланж, малый ветреный и неосновательный, не заботился о ком-
позиции рассказа; простим ему его болтливость и вольность переходов от эпизода к эпизоду. Пе-
ред нами не роман для услаждения читателя, а список с оригинала, и мы бы поступили опрометчи-
во, изменив в нем даже самую малость, хотя бы и ради совершенства формы.
510

Доктор экспромтом
мне не терпелось познакомиться. И я спросила у него об этом. «Потерпи, душа
моя, еще всего два слова, и мы у цели твоих желаний», — ответил Соланж и
продолжил свой рассказ.
Наша неразрывная дружба, которую мы не скрывали от других, возбужда-
ла порицание всего схоластического ареопага. Мы похудели, побледнели.
Ревностный аббат, догадавшись, а всего вернее узнав от почтенного Клоде-
на о моих успехах на поприще разврата, счел нужным следить за мною... Од-
нажды он увидел, как я в одиночку пытаюсь примириться со своими желани-
ями. С того дня г-н Кюдар умножил свою бдительность и суровость. Мало
того, что он преследовал меня днем, но теперь его неусыпное и усердное обо
мне попечение простиралось и на часы ночной передышки, и вскоре он со-
общил, что с одобрения начальства отныне будет делить со мною ложе. Это
известие ошеломило меня: ночью, по крайней мере, я не знал дневной тяго-
сти принуждения. Я не доверял боле продажному Клодену, а Сент-Эльм, не от
охлаждения, но из эгоизма и опасения, что мои невзгоды обернутся против
него, знался теперь со мной, скрываясь от чужих глаз, и нам все реже явля-
лась такая возможность. Ночью я проходил в памяти своей приятнейшие
мгновения наших встреч; воспоминания волновали меня, и я отчасти утолял
эту сладкую муку... Утверждение Кюдара на второй половине моей кровати
приводило меня в отчаяние.
И что это был за ужасный сосед! Он распространял нестерпимое зловоние,
жестоко докучал мне храпом, понуждал тесниться, поджав колени, на узкой
кровати!.. Но этот окаянный, который, стараясь об моем исправлении, весь-
ма справедливо выговаривал мне за мой грешок, был не более благорассуден,
чем я! Уверившись в том, что я сплю, он предавался той же мерзости! Корот-
ко говоря, не единожды, полагая меня спящим, он разжигал во мне преступ-
ные желания, порицаемые его суровой моралью!
А однажды ночью он преступил все границы благопристойности. В этот
раз я и в самом деле крепко спал и был внезапно разбужен поднятой им воз-
ней: он норовил ни больше ни меньше, как обесчестить* меня! Иной раз, ког-
да это могло мне доставить удовольствие, я с успехом притворялся спящим,
то теперь, почувствовав при пробуждении боль и придя в изумление, я забыл
об учтивости: «Полегче, господин Кюдар! — сказал я, резко повернувшись.
Что за страшный сон вам привиделся? Вы эдак искалечите меня!» Кюдар не
отвечал ни слова. Представь, дорогая, мое отчаяние и негодование! Я вытя-
нул руку и почувствовал, что и рука моя, и вся моя половина постели покры-
ты вязкой жижей, природу которой я только начал познавать и не мог вообра-
зить ту меру удовольствия, какая может пролить столь обильную влагу. Я был
взбешен. А этот лицемерный фарисей как будто и не обращал на меня ника-
* Здесь юноша выказывает примерную разборчивость и рассудительность, но пусть не прогневается,
если мы спросим, почему сия благочестивая мысль не пришла ему в голову раньше, когда его при-
ятель Сент-Эльм удостоил его впервые своих практических познаний?
511

АНДРЕА ДЕ НЕРСЬЯ
кого внимания, похрапывая, точно погрузившись в беспробудный сон, с та-
ким преувеличенным старанием, которое не могло никого обмануть.
На следующий день я обдумывал способ объявить о моей ночной авантю-
ре, не навлекая на себя бесчестья, и погубить супостата, обратив против него
оружие, которое он мне предоставил этой ночью. Но в тот же день Сент-Эльм
получил известие, которое меня необычайно заинтересовало и которое отча-
сти касалось и меня самого, давшее другой оборот моим мыслям, направив их
на предмет куда более приятный, занимавший отныне мое воображение; и я
более не думал о том, как бы извести моего распутного гувернера и совсем
избавиться от него.
Это было в начале августа прошедшего года: мачеха Сент-Эльма, затем
только, чтобы угодить старому мужу, взяла на себя труд пригласить к ним в
поместье в последний месяц лета троих мужниных детей от первого брака.
Старший, служивший в кавалерийском полку, отказался наотрез, сестра, по-
слушав совета старшего брата, также не пожелала приехать; и только Сент-
Эльм, не имевший прав на наследство и потому не питавший ненависти к
мачехе, благородно согласился, еще и для того, что жестоко скучал в колле-
же. Линдана (моя наставница — вот мой рассказ и дошел до нее!), чтоб не
остаться в долгу, в благодарность за его великодушие предложила ему, затем
чтобы он не скучал в деревне, привезти с собой кого-нибудь из его сотовари-
щей. Кого же еще мог предпочесть мой друг, как не меня?
Сент-Эльм довершил изучение философии в коллеже; было решено немед-
ля отправить его в семинарию в Сен-Сюльпис, и потому никто не воспроти-
вился его отъезду. Но испросить разрешение для меня было много труднее.
Втайне ото всех и из предосторожности Сент-Эльм уговорил Линдану напи-
сать моему отцу, и он дал согласие. Кюдар, радуясь возможности хоть нена-
долго избавиться от нашего заточения, очень обрадовался, неожиданно по-
лучив от отца приказ сопроводить меня к родителям Сент-Эльма. Не страшась
более нашего сближения, вызывавшего столько беспокойств и недоверия, он
торопил нас отъездом. И мы уехали из коллежа.
Однако наши жестокосердые тюремщики втайне приготовили нам сюр-
приз, который мог сильно омрачить радость деревенской жизни. Если бы
Линдана, в чьи руки попали адресованные мужу письма, не питала столь доб-
рых чувств к пасынку и не была столь осторожна, нас ожидало бы великое
множество разочарований там, куда мы приехали в поисках развлечений и
наслаждения. Эти злокозненные педанты имели дерзость написать, что бег-
лецы, два маленьких нечестивца, воспылавшие друг к другу страстью, уличе-
ны были в непотребной связи! Досталось и Кюдару. Послание господ педан-
тов рисовало его изворотливым развратником, с которого нельзя спускать
глаз. Верно, Клоден наговорил на него начальству, представив его тем... кем
мы имеем честь его знать.
512

Доктор экспромтом
Но поведение достойной похвал Линданы было доказательством того, что
подобные пасквили не ведут к исправлению нравов, а только смущают правед-
ные души и честные сердца. Наша благодетельница, конечно, не оставила без
внимания суждение пасквилянтов, но только затем, чтобы нас спасти (а не
погубить, как того хотели наши обидчики).
Поместье маркиза, отца Сент-Эльма, было прелестным уголком. Мы оба,
аббат и я, были здесь впервые. Линдана отличалась невысоким ростом, клас-
сической красотою, стройным станом, изысканным вкусом. Красотка, да и
только! Легко скрывая свой тридцатилетний возраст, она выглядела почти
ребенком и даже вблизи казалась на вид едва ли старше Сент-Эльма. У нее
были светлые волосы, черные брови, большие голубые глаза, кожа ослепи-
тельной белизны, розовые губы, миниатюрные ручки, изящная ножка, высо-
кий нежный голосок... все говорило о цветущей молодости, и никому в свете
не удавалось еще так умело пользоваться своей красотой*. Она была счастли-
ва с первым мужем, но, рано овдовев, вышла по расчету за шестидесятилет-
него маркиза. Не имея приятной наружности, он был человеком без всяких
претензий, не слишком докучал жене, желая видеть в ней скорее милую по-
другу, чем послушную рабу. По прошествии двух дней нам с Кюдаром уже
были известны все ее обстоятельства, затем что прелестник Сент-Эльм сразу
по приезде был захвачен горничной Линданы, веселой и болтливой потаскуш-
кой, но еще и затем, что я стал предметом внимания нашей прелестной хозяй-
ки и быстро и без усилий удостоился ее доверия.
Будучи извещена нашими педантами, что ее пасынок и я — два юных лег-
ко возбуждающихся похотью повесы, она рассудила здраво, что наш постыд-
ный минъонизм* — лишь следствие родившегося до срока непомерного жела-
ния, которое, не видя для себя достойного предмета и не имея возможности
следовать своей истинной склонности, нашло выход, предлагаемый обстоя-
тельствами. Линдана (как я узнал позднее) была любительницей любовных
похождений и остается таковой; но, отличаясь осмотрительностью и сдержан-
ностью поведения и, кроме того, удачливостью в выборе любовников, суме-
ла сохранить безупречную репутацию: ее считали образцом скромности, впро-
чем, как и любезности. Муж ее все время проводил на охоте, вечером пил и
крепко спал всю ночь. Никто из парижан, ни один сосед привлекательной
наружности не был вхож в их дом... Почему ей было не испытать в подобных
обстоятельствах невинного отрока, еще не познавшего прекрасный пол, но
уже имевшего славу любителя наслаждений! Линдана сразу же решила занять-
ся моим обращением, и сие не составило ей труда.
* Если наш юный рассказчик рассуждает подчас как зрелый муж, в этой сцене он выглядит ребен-
ком, не знающим правил светского обхождения. Кто (имея хоть толику опытности) допустит та-
кую оплошность — лежа в объятиях хорошенькой женщины, превозносить достоинства другой.
** Слово, придуманное Соланжем, но мы принуждены были сохранить его, не найдя пристойного
синонима.
513

АНДРЕА ДЕ НЕРСЬЯ
В третий же день нашего пребывания в замке мы гуляли парами по парку:
я шел чинно рядом с Линданой, а Кюдар ребячился с вертлявой субреткой.
Сказать по правде, я поглядывал украдкой на маленькую маркизу: я находил
ее прелестною и, верно, испускал глубокие вздохи*. Она почти все время мол-
чала и изредка дарила меня улыбкой. Мы шли скорым шагом и наконец по-
дошли к решетке парка. Линдана открыла калитку, мы вошли и оказались в
большой, прохладной, чудесной роще. Вскоре исчезла из виду мадемуазель
Виктория, убежав в боковую аллею, за которой гнался резвый, подобно Эги-
пану, аббат.
(Пальцы устали, перо выпадает из руки. Я прервусь ненадолго, предоста-
вив Соланжу и Линдане двигаться по аллее, в конце которой виднелся весь-
ма незатейный кабинет; у дверей его мы встретимся вновь с нашими героя-
ми.)
«Войдем в эту дверь, — сказала Линдана, — я не прочь немного отдохнуть;
да кстати, я хотела вам кое о чем поведать... Откройте створку окошечка,
теперь закройте ее и толкните дверь... Слушайте меня внимательно, мой
милый друг, и не перебивайте**...»
«Ну, хватит! Видит Бог, я долго терпел и больше не намерен сносить вашу
болтовню!» — сказал, входя в комнату... кто бы ты думала? Злодей Кюдар! Он
закрыл дверь на ключ, спрятал его в карман и подошел к нам. Не берусь опи-
сать мое смятение, негодование и ярость, так же как страх и изумление мое-
го юного любовника. Должна заметить, что, во все время рассказа этой исто-
рии, я слушала, сбросив простыни и сосредоточив свое внимание на изящной
ручке Соланжа, которая любовно забавлялась с самой многоценной из моих
девичьих прелестей. И моя позиция была, будто нарочно, выбрана так, что-
бы дерзкий Кюдар мог видеть все. В довершение моих невзгод я не могла
быстро накинуть на себя покрывало из-за Соланжа, растянувшегося вдоль
всей кровати. Я только спрятала лицо в рубашку, сбившуюся подо мной и
оголявшую поле нашей недавней сечи...
Соланж, когда миновало оцепенение, уже был готов вспылить. «Не горячи-
тесь, — мой сын, весело сказал ему наш гонитель, — не утруждайте себя». И когда
дерзкий шутник посмел сопроводить свои слова непристойным движением,
попытавшись толкнуть меня на лежавшего Соланжа, я дала ему пощечину, а
Соланж пнул невесть куда, мы сочли себя отомщенными. «Ах так! — закипая
гневом, воскликнул Кюдар. — Вам следовало бы быть со мною куда более об-
ходительными! Ну что ж, дети мои, г-н де Рокваль узнает все...» — «Боже! Что
* Как жаль, что рассказ Соланжа, суливший нам многие радости, был прерван на самом интересном
месте и что Линдана ни разу больше не будет упомянута в письме Эвфрозины. Но мы дали себе
труд разыскать продолжение истории и скоро опубликуем ее в приложение к приключениям Эвф-
розины и Соланжа.
** Все эти подробности вряд ли доставили удовольствие Эвфрозине, и, полагаем мы, здесь причина
ее скорого охлаждения к Соланжу.
514

Доктор экспромтом
говорит этот варвар!» — воскликнул Соланж, потрясенный жестокой мыслью
о моем несчастье. Всплеснув руками, Соланж сел на постели, но я по-прежне-
му не могла забраться в нее. Мое сердце сжалось, и у меня случился бы не-
пременно обморок, если бы обильные слезы не хлынули из глаз. «Послушай-
те меня, — сказал, смягчившись, тот, в ком была причина всех наших
несчастий. — Вам нужно только заставить меня замолчать; вы любезно оста-
вили дверь открытой, все это время я был здесь и все видел... я успел все хо-
рошо разглядеть и сполна вкусил удовольствие, при виде счастья нашего
юного повесы. Вам надобно взвесить все: положение Соланжа, ваш интерес
и, осмелюсь заметить, мою собственную выгоду. Судите сами, могут ли гру-
бость и дурные манеры смягчить вашу участь?» — «Вы только послушайте его,
мадемуазель!» — вскричал в возмущении Соланж, пораженный такой дерзо-
стью. Он дрожал от гнева, но был ли он способен обрушить свою ярость на
злоковарного гувернера. «Верь мне, несчастный, — сказал юноша, обернувшись
к наглецу, и поднес кулак к носу аббата, что, впрочем, не возымело никакого
действия, — верь мне, еще одно слово, и ты погибнешь от этой руки». — «Что
за пустые угрозы! Не совершайте опрометчивых поступков, мой дорогой
виконт. Да и какое зло можете вы мне учинить? При вас нет шпаги, и, пока
вы слезете с кровати и оденетесь, я закричу, созову всех, отопру дверь и рас-
скажу то, чему был свидетель, а вы предстанете в вашем нынешнем статус-кво.
Я же буду вознагражден за рвение, с каким исполнял долг, следил за вашей
авантюрой. Полагаю, все сочтут, что в вашем возрасте это вполне извинитель-
но, но мадемуазель будет обесчещена».
Сей довод лишил дара речи чувствительного отрока, и вместо ответа он,
уставя очи на меня, заметил, что я за это время нырнула, наконец, в постель
и зарылась в одеяло. «Увы мне, несчастной!» — вскричала я, двинувшись так
резко, что Соланж подумал, уж не хочу ли я учинить над собой какое-нибудь
губительное действие. «Тсс! Тсс! — произнес Кюдар, приложив палец к гу-
бам. — Тише, дети мои». Тут негодяй склонился над нами и, подперев щеки
руками и качая головой, воззрился на нас: «Выслушайте меня. Если можно до-
говориться с небесами!, тем паче можно прийти к договору между людьми. (Даль-
нейшее было обращено только ко мне.) Что хуже: всю жизнь носить клеймо
позора, след увечья, нанесенного вашей чести, или уступить, согласиться на
лечение, прибегнув к которому от рубца не останется и следа?» Предвидя, куда
может завести сие дерзкое вступление, я зарделась, а Соланж с трудом сдер-
живал себя, чтобы не вспылить. «Успокойтесь, дети мои! Я вас нимало не
боюсь, вы же можете жестоко пострадать от меня. По совести сказать, вы
поступили здраво, г-н виконт, и мне ли первому кидать в вас камень, но я от-
дам вас на растерзание толпе, если не получу своей малой доли в этой аван-
тюре. У меня для вас лишь приятные предложения, а потому я надеюсь, что
* Ничего удивительного, что тартюф цитирует заповедь славнейшего из своих собратьев (см. IV дей-
ствие комедии).
515

АНДРЕА ДЕ НЕРСЬЯ
от вас мне не будет отказа». И, оборотившись ко мне, продолжал: «Мне толь-
ко и нужно, мадемуазель, что причаститься вашим радостям, чтобы и мне хоть
немного перепало от щедрот ваших, чтобы я, в согласии со своей совестью,
мог промолчать о них». — «Как! Ты осмелишься, несчастный, в моем присут-
ствии!..» — возопил Соланж. «Я имею честь говорить с мадемуазель», — отве-
чал аббат. «Выслушаем его до конца, — сказала я, — пусть сей подлый негодяй
покажет нам изнанку своей низменной души». — «Да признаюсь, и я не без
греха, но и не так низок, как вы полагаете. Впрочем, оставим это... Я говорил,
вам...» — «Еще одно слово, и ты...» Соланж собирался спрыгнуть с кровать, но
Кюдар удержал его и продолжал: «В подобных деликатных обстоятельствах
должно просить совета у того, кто не теряет головы. Сударыня, пять минут
здравомыслия и ласки на всю жизнь избавят вас от треволнений; пять минут
своеволия и притворства до конца дней обрекут вас на позор и бесплодные
сожаления...» Мне казалось, милая моя Жюльетта, что притворное или ис-
креннее спокойствие этого нечестивца передавалось и нам: мы уже слушали
его. Затем аббат обратился к воспитаннику: «Сударь, вы наговорили на меня,
чего и не бывало, но я вас прощаю. В чем вы можете упрекнуть меня? Небла-
годарный! Я ли не любил вас? Был ли я с вами излишне суров или отказывал
вам в заботе и попечении, или вы терпели от меня притеснения, как большая
часть ваших товарищей в коллеже?»
У бедного Соланжа доброе сердце, и он едва не расплакался, выслушивая
жалобы аббата. «Что делать, мой друг, — продолжал либертен, — у всех на этом
свете есть свои слабости. Увидев одним из первых в вас пробуждение стра-
стей, увидев, что естество ваше уже готово отдавать и брать то, что ему при-
надлежит, таким ли извергом я был, когда захотел внести свою скудную леп-
ту, сыграть роль в этой новой пьесе. Почему я не мог быть счастлив, так же
как юный Сент-Эльм? Мой возраст, скажете вы, наши отношения учителя и
ученика... Я вижу, что вы взираете на меня, словно говоря и не смея сказать:
Как! при таком добронравном лике и с такой седой бородой! Э, друг мой! Чем
смущала вас в потемках моя борода, в ту ночь, когда я попытался подступить-
ся к вам?» — «Остановитесь, г-н аббат, не напоминайте мне об этих мерзо-
стях!» — «Ах, дорогой мой, я упоминаю об этих обстоятельствах только пото-
му, что еще совсем недавно вы представили мне доказательства того, что
храните память о них. Что ж, вернемся к нашему разговору. Вы весьма ловко
добились от барышни милостей, я беру их у вас внаем; чем еще вы можете мне
заплатить за мое молчание? Потому как прежде, чем мы с вами расстанемся,
должен совершиться обмен: тайна должна быть продана и выкуплена!» Тог-
да в разговор вмешалась я: «Коли вы так неделикатны и выставляете на про-
дажу свое молчание, я отдам вам все, что имею: в моем кошельке около ста
луидоров; я небогата и сожалею о том. Возьмите их себе. Есть еще несколько
платьев... берите и их!» — «Нечего сказать, примерное поведение! По всему
видно, г-ну де Роквалю достанется очень экономная жена, будет сорить день-
516

Доктор экспромтом
гами! Даже и не думайте, моя дорогая! Что я разбойник какой? Вы еще пло-
хо меня знаете! Я очень люблю деньги... коль скоро они необходимы. Но за
вашу тайну, избави бог, вы не заплатите ни экю. Свое молчание я отдаю бес-
платно, но взамен вы должны удостоить меня своей милостью. Совсем нетруд-
но, а верно и приятно ее подарить, иначе, моя божественная (тут он повысил
голос и нахмурил брови), будь я проклят, четвертован или побит камнями, но
я вас не пощажу, я расскажу о ваших проделках все, не упустив ни единой
подробности. Клянусь вам Небом и преисподней!»
Что скажешь, милая Жюльетта, о злонравии этого подлого человека? И мо-
жешь ли представить отчаяние, в какое я впала, услышав эту страшную клятву?
Я была так подавлена своими страхами, угрызениями совести, самим своим
замешательством, что не смотрела Соланжа во все время этой нескончаемой
тирады. Он боле не прерывал аббата. Он молчал; молчала и я. Кюдар, даром
что педант, был не лишен изворотливости ума (впрочем, проворство всегда
даруется инстинктом тому, кто движим желанием*), последовавшая далее
интродукция повергла нас в изумление. «Ничего удивительного, что в эту
минуту вы оба дрожите, ожидая, что я потребую от вас страшной жертвы.
Нет, этого не будет». (И обращаясь ко мне.) «Мой воспитанник обожает вас».
(Повернувшись в сторону Соланжа.) «Мадемуазель любит вас. Так будьте
счастливы, а мне остается только стать счастливым свидетелем новых дока-
зательств такой прекрасной и гармоничной страсти... Мои слова удивляют
вас?.. Я вовсе не шучу. Вам предстоит продолжить ваши игры. Мой бедный
друг, вы уже примеряли на себя рога, которые по вашей милости будет носить
честнейший и благороднейший барон де Рокваль? (В этом месте я чуть не ли-
шилась чувств, испытав стыд и настоящее потрясение.) О нет! Est modus in
rebus, всему есть мера; я знаю свое место!.. (Мы тогда еще не понимали смысл
его слов. Соланж, немного успокоившись, прислушивался к нему с величай-
шим вниманием, открыв рот.) Так слушайте же меня, — осмелившись взять
меня за руку, этот повеса рассказывал вам о своих проделках в коллеже? Как
вам известно, его первой любовницей был очаровательный аббат Сент-
Эльм, — продолжал он, целуя в исступлении мои пальцы: Deum hominum que
decus. Черт побери! Он стал бы и моей любовницей, если бы только я смог
подступиться к нему. Так вот, прелестное дитя (он пристально смотрел на
меня глазом василиска, рука его, дрожа, сжимала мою руку)... Для вас это не
составит труда». (Слова эти ужаснули меня. Как можно было заподозрить
меня в том, что я соглашусь на подобное бесчестье! Я уже догадалась, что
собирается мне предложить этот бес... Однако же особе моего пола не сле-
довало выказывать чрезмерную понятливость.) «Что вы хотите сказать, су-
дарь, объяснитесь». — «Ах, мадемуазель, вы внушаете робость своим гневным
* Нам кажется более чем очевидным желание мадемуазель Эвфрозины добиться от Жюльетты снис-
хождения, а может, и утешиться самой, вообразив, что вина не столь велика, если принять в расчет
сложившиеся обстоятельства.
517

АНДРЕА ДЕ НЕРСЬЯ
и неприступным взглядом! Ну что ж! Вы должны поступить со мной так же,
как вы поступили с виконтом. И вам не будет пощады, если вы разгневаете
и меня. Но я готов пойти на уступку, и, чтобы не разрушать ваш любовный
союз, вам надобно будет...» — «Что же, говорите». — «Стать для меня юным
Сент-Эльмом». (Я пришла в ярость, но не могла дать выход своему гневу.) «Из
снисхождения или чувства справедливости будьте для меня тем, кем эти два
прелестных сорванца были друг для друга. Будьте для меня, хотя бы из стра-
ха, тем, кем виночерпий на пирах богов Ганимед был из любви для могуще-
ственного Зевса, разящего молнией всех, кому хотел отомстить... Безрассуд-
ные! Неужели вы еще не поняли, что я могу погубить вас обоих!» Тон и
движения его изменились; он был страшен в эту минуту. Я не могла долее
выносить этот лик Горгоны и бросилась в объятия Соланжа; рыдая, мы обня-
лись. «Есть еще одно средство, — спокойно продолжал аббат, — вы или он,
выбирайте».
И в ту же минуту негодяй проворно направился к двери, как бы говоря:
решайтесь, у вас есть минута на размышление. Откажитесь — я созову весь
дом, и вы покроете себя позором. Он уже открывал дверь. «Постойте, — крик-
нула, — мы еще не сказали вам "нет"!» Поверь, эти слова вырвались у меня как-
то помимо моей воли, будто по велению рока... Кюдар снова подошел к нам.
Напрасно я, патетически восклицая, заклинала его, доказывая всю чудовищ-
ность его злодеяния и бесстыдство порока, адову греховность его помыслов...
«Вы правы, — невозмутимо отвечал он, качая головой, — я не образец благо-
нравия... У всех есть свои причуды... Впрочем, женщины во многом подобны
нам. И если, пребывая в приюте целомудрия и благочестия, они не могут
сравняться с нами в распущенности, то только потому, что им недостает это-
го^.» (Догадайся, какую гнусность он в этот момент проделал!) «Но с этим, —
продолжал он, поднеся мне почти к глазам нашу игрушку, которая после по-
явления Соланжа так и осталась лежать на кровати, — они способны на мно-
гие сумасбродства...»
Его насмешка повергла меня в удручение, напомнив наши постыдные за-
бавы, кои, верно, не забыла и ты, когда мы искали средство узнать благодаря
нашему монастырскому утешителю*, что же привлекает мужчин в сем грубом
распутстве, заменяющем им наши утонченные радости. Увы, Жюльетта, при-
знаюсь, что крик совести заставил меня замолчать: когда я была уже готова
обрушиться на самое постыдное из всех извращений, во мне заговорило мое
здравомыслие: «Что требует этот изверг от тебя, грешница? Только то, подо-
бие чего безо всякого предлога, без вмешательства обольстителя, лишь по
воле своего развращенного воображения ты вкушала уже не раз!»
Это предложение «вы или он» сильно встревожило и Соланжа, у которо-
го, впрочем, было не более моего причин испытывать отвращение, что мог-
* Стоит ли сомневаться, что только нам в издевку мадемуазель Эвфрозина упоминала о своих дев-
ственных прелестях. Хороша девственница!
518

Доктор экспромтом
ло бы задеть честолюбие победителя... А аббат в сих печальных обстоятель-
ствах был настоящим победителем, а мы, жертвы рока и его пленники, были
в его полной власти и зависели как от его гнева, так и от милостей.
Смогу ли я признаться тебе, что в ту минуту испытала ревность, испугав-
шись, что мой нежный любовник, желая избавить меня от сего испытания, а
также имея к тому предрасположенность, не захочет уступить несговорчиво-
му учителю. «Нет! — вскричала я с той же отвагой, как и юный Соланж. —
Этому не бывать! Ты, ангел мой, избежишь позора, твое тело не будет осквер-
нено этим любострастным нечестивцем! Пусть он утолит свою извращенную
похоть с несчастливицей, преданной своей судьбою!.. Приди же ко мне, зло-
дей!.. Пусть я умру, но только не он...»
«Довольно! — с победным смехом прервал меня невозмутимый Кюдар. —
От этого не умирают, дитя мое! Не более, чем от муляжа. Вы не умрете, как
Клоден, Сент-Эльм и г-н Соланж и миллион им подобных еще не умерли от
естества... И потом, ну разве я не знаю своего дела, разве не известно мне, что
дамы заслуживают самого тонкого обращения! Ничего не бойтесь! И даже
более того, будь я самый никчемный малый на свете, но и тогда, если на то
будет ваша воля, вы найдете в этом изрядное удовольствие!..»
Но не стану рисовать тебе, щадя твое живое воображение, ужасающие
подробности моей капитуляции. Слышала ли ты о подлых мерзавцах, которые
приманивают беззащитных соловьев и посылают их прямиком в свои злодей-
ские глотки? Так, верно, и мы с Соланжем были околдованы этим нечестив-
цем и готовы на все. Он потребовал, чтобы мы расположились следующим
образом: Соланж лежал на спине, я сверху, в позе любовника, который соби-
рается пожинать любовные лавры, а чертов аббат устроился сзади, стоя на
коленях, склонившись, как в молитве, над моими бесполыми* прелестями...
Все остальное мне видится как в тумане... Должно быть, сама рука прокля-
того аббата направила в истинную обитель наслаждения пылающий страстью
жезл влюбленного виконта... Чары наслаждения, стучавшиеся во все врата,
заставили меня забыть о моих злоключениях. Меня посетило одно из тех
мгновений, которые, как говорят, порой нисходят на ревностных молитвен-
ников в их божественном созерцании. Мой неземной восторг был верно по-
слан адом, но оказался куда более реальным.
Должно быть, посреди этой неистовой бури чувствований Кюдар был
осчастливлен на свой лад. Соланж тоже был совершенно доволен и более не
думал о постыдности дележа. Но доли удовольствия разделились между участ-
никами этой незабываемой оргии не поровну! Едва придя в себя, но еще пре-
бывая во власти своих ощущений, я заметила, что Соланж не только покинул
свой пост, но даже потерял всякую возможность вернуться на свои позиции...
* Бесполые, судя по всему, означает, что они ни собственно мужские, ни женские, а принадлежащие
обоим полам.
519

АНДРЕА ДЕ НЕРСЬЯ
А каковы же мы, женщины! Мы не теряем способности к восторгам чувств,
которыми пренебрегает наша целомудренная философия, самонадеянно по-
лагая, что разум может их подчинить! Ах, Жюльетта, какой удар я нанесла
платонизму*. Не столько огорченная, сколько уязвленная дезертирством мо-
его юного любовника (да мог ли он, в его нежном возрасте, равняться со
мной?), я вошла в раж: ласкала, целовала, кусала, возбуждала — все без тол-
ку. И под конец имела низость упрекнуть его за эту вполне простительную
неудачу.
Кюдар, сохранивший почти все свои силы, снова идет на приступ. Мои
конвульсивные движения исторгают у меня наконец... О! Какое забвение
скромности и приличий!
«Еще!» — кричу я как безумная и вместе с непристойным восклицанием, как
сибилла, чьими устами говорит демон, извергаю слова, которые никогда рань-
ше не произносила... даже лежа в твоих объятиях. Кого же после этого мне
было винить, если самый низкий из людей уже замышлял новые мерзости.
Едва победный крик достиг его ушей, как он направил свой нечестивый дро-
тик к цели, которую, сообразуясь со своими собственными правилами, он
никогда не осквернял... На этот раз он решился на эту дерзость; я почувство-
вала это, но не смела ему противиться! Отвлекшись на минуту, я с удивлени-
ем обнаруживаю весьма лестную разницу по сравнению с давно привычным
предметом... Потом я забываюсь, неповторимые ощущения охватывают меня,
суля неизбежное облегчение, но на этот я раз я молчу. Я снова уступаю, еще
и еще... Я изменила Соланжу.
Мы не остановились на полпути. В своем неистовстве мы опускались все
ниже в греховную пропасть. Наконец и мой юный друг был принесен в жерт-
ву: но чтобы побороть ужас перед самой собой, я и после этой победы абба-
та убеждаю себя, что не разлюбила прелестного Соланжа. Я вдыхаю в его
грудь чистый огонь и чувствую, как в мое нутро проникает другой ненавист-
ный огонь, разрывая надвое мое счастье. Так дерзкая Пасифая, и не помыш-
ляя о рогатом любовнике, верно, горела другой страстью, предмет которой
был от нее далеко, но совершила ошибку, согласившись на мимолетные объ-
ятия, которые от многократного повторения стали чудовищной реальностью.
Коротко говоря, ты видишь, что я дорого заплатила за свое любопытство.
Я вытерпела до конца все, что было угодно этому негодяю. Ах, верь мне, что
душа моя оставалась глуха ко всему происходящему. Моя любовь и нежность
по-прежнему принадлежали моему Соланжу. Только злосчастный механизм
благоприятствовал триумфу ненавистного узурпатора.
Но согласись, что мое невероятное приключение развенчивает всю систе-
му причинно-следственных связей в любви и наслаждении! Кто бы мог пове-
рить еще недавно, в ту минуту, когда ты целовала меня в последний раз, что
* Полагаем, что Эвфрозина слишком поздно поняла, что пренебрегает платонизмом.
520

Доктор экспромтом
почти сразу после нашего расставания я излечусь от своей нелюбви к муже-
скому полу и, более того, постепенно пожиная плоды учености, не по соб-
ственной воле, а только в силу рокового стечения обстоятельств, стану неж-
данно-негаданно обладательницей докторской мантии и записным эрудитом
по части любовных утех?
Ну, хватит! Будем на нашей грешной земле во всем искать утешения. Не
буду огорчаться, а лучше посмеюсь над своими злоключениями. А если цело-
мудренность и здравомыслие начнут докучать мне своими упреками, я им
отвечу: «Со мною мое Безрассудство, но я знала и Наслаждение».
Великий Боже! Я слышу свист хлыста! Падает стул! Мелькнул синий кам-
зол! Это он, г-н де Рокваль! Спрячем быстрее письмо... Молю тебя, любезная
моя Жюльетта, о снисхождении и толике любви.
Прощай!
Фонтенбло, 5 ноября 1788 г.

Анонимный автор
Французская Мессалина,
или
Ночи герц де Пол
и таинственные приключения
пр д'Э и...
Перевод Е. Дмитриевой
Сия книга предназначена для молодых людей,
желающих пройти курс либертинажа,
написана аббатом, сопровождавшим герц де Пол в ее бегстве

Пьер Антуан Бодуэн. Вечер в Тюильри. 1760. Гуашь

Я, наконец, расскажу тебе, мой друг, об источнике того быстрого и уди-
вительного богатства, которое ты никогда не мог понять. Я раскрою
тебе свои интриги с высокомерной гордячкой, столь постыдно знаме-
нитой своей проституцией, равно как и своими ужасающими заговорами про-
тив французского народа.
О Жюль!1 Ты, кто когда-то был моим счастьем и кто заплатил мне самой
черной неблагодарностью, не жди никакого снисхождения от меня; призна-
ния, которые я сделаю, добавят еще одну розетку к твоей короне прелюбодея.
Мой друг, ты не увидишь здесь ничего, кроме непристойных сцен, картин
самого оголтелого либертинажа; и стиль мой будет именно таким, какой не-
обходим, чтобы описать мессалину, которая оставляет далеко позади самых
развратных своих придворных.
Ты окажешься также созерцателем нескольких сладострастных и похотли-
вых картин, изображающих тайные утехи двух других придворных женщин,
не менее известных, чем знаменитая герц..., о которой идет речь, и картины
эти понравятся тебе тем более, что те, кто фигурируют в них, привлекают к
себе всеобщее внимание. И поскольку это им я обязан знакомством с Пол....,
именно с них я и начну свой рассказ.
Когда я приехал в Версаль, у меня было несколько рекомендательных пи-
сем к разным особам, и среди них к господину пр...., кап. Гв... Гр... д'Э...2 Не
зная никого в этих местах, где все совершается путем интриг и протекции, я
почувствовал необходимость искать поддержку и доверие того, кто сам пользо-
вался доверием при дворе. Трудно было рекомендовать мне лучшую персону,
нежели господина пр. д'Э...: я поехал к нему и встретил там самый лестный
прием. Он представил меня пр , своей супруге. «Вот, — сказал он, — госпо-
дин Д, которого мне горячо рекомендовали. Он кажется мне еще довольно не-
смышленым, но мы поможем ему обтесаться. Сегодня он будет ужинать с
нами». Я только собрался его поблагодарить; но он уже был далеко.
Не буду задерживаться на описании тех разнообразных чувств, что овла-
дели мною, когда я оказался наедине с пр д'Э... Я и впоследствии так и
не научился спокойно выносить ее провоцирующий взгляд, исполненный
неги стан, одним словом, внешность ее самую что ни на есть вызывающую.
Но чем более глубоким было впечатление, производимое ею, тем больше
увеличивалась моя робость в обращении с ней. К счастью, пр... вернулся, и
мы сели за стол.
525

Анонимный автор
Меня посадили напротив д'Э... Я заметил, что наши взгляды часто встре-
чались, уже я чувствовал, что я ей не безразличен. Чтобы не утомлять тебя,
обойду молчанием первые две недели, в которые я оказывал ей самые разно-
образные знаки внимания, но никогда не осмеливался говорить о любви.
Госпожа пр д'Э... заметила мою чрезмерную тупость и поняла, что ей на-
добно самой сделать первые шаги. Но напрасно сотни раз она подводила меня
к тому, чтобы я признался ей в любви; напрасно не однажды показывалась пе-
редо мной в самом небрежном дезабилье; твой глупый друг ничего не хотел
понять. И тогда она решилась на последнюю попытку. Будучи, так же как и
я, рабой своих желаний, она велела мне однажды зайти за ней, чтобы сопро-
вождать ее на прогулке. Я обещался, даже не предвидя все то счастье, кото-
рое должно было выпасть мне на долю. И вот я прихожу к назначенному часу,
меня проводят внутрь, как и было приказано. Я дохожу до ее будуара. О, мой
друг, суди о моем удивлении! Какое чарующее зрелище предстает перед мои-
ми глазами! Моя восхитительная д'Э... спит, растянувшись на постели в позе,
самой что ни есть сладострастной. Грудь ее обнажена, одна нога приподня-
та, другая спущена вниз на пол, бедра ее, самой совершенной белизны, раз-
двинуты и, благодаря той позе, в которой она находится, абсолютно обнаже-
ны... Уже сквозь густую поросль, цвет которой восхитительно контрастировал
с алебастром ее упругой кожи, я мог видеть ту часть ее тела, в которой сосре-
доточены все удовольствия*. Я едва осмеливаюсь дышать; огненная буря бушу-
ет в моих венах; на цыпочках я подхожу ближе, падаю перед ней на колени и
восхищаюсь самым прекрасным, что когда-либо создавала природа... Уже я
осмеливаюсь прикоснуться губами к ... и все же боюсь ее разбудить и упустить
столь прекрасную возможность. Робость моя исчезает; я встаю с колен и, взо-
бравшись на кровать, с величайшей осторожностью помещаюсь промеж ее
ног. Я прижимаю свои уста к ее устам и проникаю в священное логовище сла-
дострастия. Вскоре я начинаю ощущать в себе неистовом восторг. Словно
река, чье течение вдруг остановила дамба, стоит ей прорвать ее, как тут же
она продолжает свой бег с еще большим неистовством и неудержимым натис-
ком; словно молодой дикий бычок, который, стоит его раздразнить, начина-
ет опрокидывать, затаптывать, подымать на рога все, что попадется на его
пути, так и я разбиваю и ломаю все, что мне препятствует. Моя восхититель-
ная маркиза просыпается, начинает отбиваться, делает вид, что хочет вы-
скользнуть из-под меня; тем сильнее сжимаю я ее в своих объятиях; я вижу
слезы удовольствия, что выступают у нее на глазах; уже тело ее отвечает на
движения моего; уже она разделяет мой восторг... И вот мы оба плывем в
океане наслаждений.
* В оригинале: centre desplaisirs, довольно распространенная во французской литературе XVIII в. пе-
рифраза для обозначения интимной части женского тела. (Примеч. пер. — Е.Д.)
526

Французская Мессалина, или Ночи герц де Пол,
О, сладострастие, когда мы с нею, лежа,
И сок запретный капает на ложе...
Что сказать тебе, мой друг? Шесть раз любовь покрывала нас своими кры-
льями, шесть раз мы умирали, чтобы воскреснуть вновь.
В течение двух месяцев мы так и жили, я и принцесса, в единении самом
совершенном; но по истечении этого времени стали испытывать некоторые
сомнения в собственном благоразумии. Мы заметили, что за нами наблюда-
ют, и приняли меры, чтобы не быть обнаруженными. И все же однажды,
несмотря на принятые предосторожности и когда нам казалось, что мы нахо-
димся в полной безопасности, нас застали in flagrante delicto*. Он вошел в ком-
нату, где мы находились, в тот самый момент, когда она, как могла, уже заме-
ла следы беспорядка, оставленного нашими любовными забавами. К его стыду
и позору, он позволил себе разразиться смехотворной ревностью: невежли-
вость его манер дошла до того, что он попросил меня перестать отныне по-
читать своим присутствием его дом. Этот оригинал, как ты видишь, не создан,
чтобы жить в этом краю. Что стало бы с нами, если бы все мужья решились
таким же образом следить за своими целомудренными половинками?
Тем самым мы оказались вынужденными видеться вне дома. Маркиза сня-
ла маленький домик подле Версаля, и мы отправлялись туда, как только ее
аргус радовал нас своим отсутствием. Иногда мы назначали встречи на тер-
расе, в парке. Именно здесь и берет начало моя история с Пол , а также дру-
гой особой, имя которой я не могу назвать.
Однажды пр д'Э... через своего конфидента велела мне передать, чтобы
я вышел вечером на террасу. На смену дневной изнурительной жаре пришла
одна из тех свежих ночей, которая, кажется, создана для любовников. Луна,
слегка закрытая облаками, позволяла лишь слабо различать предметы. Я пре-
бывал в ожидании уже почти час, когда увидел вдруг двух дам в легком дезаби-
лье, что двигались в мою сторону. Сначала я подумал, что это — моя любезная
принцесса со своей камеристкой. Убежденный в этом, я поспешно бросился к
ним и уже готов был заключить в свои объятия ту, которую принял за госпожу
д'Э... Судите же о моем удивлении, когда я почувствовал, что меня оттолкнули
и серебристый голосок, звук которого мне был незнаком, сказал: «Что вы на-
мерены делать, сударь; вы желаете нас оскорбить?» О! Мой друг! Этот голос
проник мне в самое сердце! Пристыженный тем, что обознался, я бормотал
свои извинения. Уже я собирался уйти, уже они были в нескольких шагах от
меня, как вдруг я услышал, как они расхохотались, и та, что со мной говорила,
отчетливо произнесла: «Это очень красивый мужчина; ты его знаешь?»
Признаюсь тебе, мой друг, что я принял этих двух женщин за искательниц
приключений, что заставило меня обратиться к ним вновь: «Я полагаю, суда-
рыни, что одно лишь чувство изящного заставляет вас прогуливаться без ка-
* На месте преступления {лат.).
Ъ21

Анонимный автор
Пьер Антуан Бодуэн. Ночь. 1767- Гуашь и пастель
вал еров; такие любезные дамы, как вы, не должны испытывать в них недостат-
ка, и если бы я не боялся показаться нахалом, то попросил бы позволения вас
проводить». Новый взрыв смеха был мне ответом. Между тем та, которая до
сих пор молчала, вступила в разговор. «Благодарим вас, сударь, за ваше вели-
кодушное предложение: это правда, что мы имеем пристрастие к одиночным
прогулкам. Не принимайте наш смех за невежливость; причина его заключает-
ся лишь в приключении, о котором мне рассказала моя сестра как раз перед
тем, как вы нам встретились. И все же мы тем более не можем принять ваше
предложение, поскольку это, без сомнения, заставит вас пропустить свидание
528

Французская Мессалина, или Ночи герц де Пол,
с особой, за которую вы нас приняли». — «Чтобы доказать вам, сударыни, что
я не вижу в этом ничего для себя страшного, я продолжу прогулку с вами, если
вы мне позволите, и т.д.».
Как видишь, друг, неверность начинает закрадываться в мое сердце. Я за-
бываю о принцессе, чтобы последовать за двумя незнакомками, возможно
куртизанками. Но вскоре беседа, которую они очень умно поддерживают, их
манеры высшего света, тон лучшего общества, все это заставляет меня пола-
гать, что это две женщины сотте ilfaut Одна из них, а именно та, чей голос
меня так живо взволновал, понравилась мне более, чем другая; именно к ней
я чаще обращал свои речи; ей были адресованы все лестные и галантные сло-
ва. Два часа, что мы провели вместе, протекли как сон. Часы пробили пол-
ночь: они указывали на то, что пора было раскланиваться. Я вновь предложил
их проводить, от чего они категорически отказались, запретив мне даже сле-
довать за ними. При этом я видел, что уходили они неохотно; я держал за руку
ту, которой удалось покорить меня за столь непродолжительное время, я
сжимал ее руку в своей руке, я прижимался к ней пылающими от желания
губами. Вскоре, последовав невольному движению, я оставляю ее руку и сжи-
маю ее в своих объятиях. Губы мои встречаются с ее губами. О боги! Мой
поцелуй не остался без ответа. Я чувствую, как ее язык проскальзывает мне в
рот: я отвечаю ей тем же; кажется, что она хочет вдохнуть меня в себя. Вздо-
хи наши смешиваются; но тут она поспешно вырывается... «Прощайте, — го-
ворит мне она, — мы еще увидимся», и они исчезают.
В течение некоторого времени я оставался неподвижен: я не мог покинуть
то место, где находился. Невидимая нить как будто меня удерживала. Мне
казалось, что я только что видел приятный сон. Тем не менее мало-помалу
мысли мои стали успокаиваться по мере того, как мощный порыв, как вихрь
всколыхнувший мои чувства, рассеялся. Как только я пришел в себя, то попы-
тался понять, что же скрывается на дне моего сердца; я удивился, не найдя в
нем более образа принцессы: образ незнакомки занял ее место. Сопоставляя
чувства, которые во мне пробудились, я даже не мог утверждать, что когда-
либо любил первую... «Прощайте, мы еще увидимся...» Эти слова все еще зву-
чат во глубине моей души. Но какая ужасная мысль!.. Я совершенно не знал,
где они живут; а они не знали, где живу я. О! как сможем мы снова увидеть-
ся? Я помчался по их следам, чтобы попытаться исправить свою оплошность;
но вскоре вспомнил о запрете. Страх вызвать негодование той, которую я уже
любил больше жизни, был достаточно силен, чтобы заставить меня остано-
виться. Терзаемый страшным беспокойством и любовью, я вышел из парка
и вернулся к себе.
Всю ночь я не смог сомкнуть глаз. Я думал обо всем, что со мной произо-
шло. Едва ли я вспомнил о принцессе д'Э..., и то лишь затем, чтобы найти спо-
соб избавиться от домогательств, которыми она неминуемо будет меня пре-
529

Анонимный автор
следовать, и чтобы избежать с ней встреч. Я твердо решил более не видеть-
ся с нею; я уже слышал ее упреки, и они мало трогали меня. Но как снова
найти мою незнакомку? Вернется ли она на террасу? Может быть, я видел ее
в последний раз? Эта жестокая мысль привела меня в отчаяние: новый день
застал меня погруженным в эти размышления.
Я был охвачен нетерпением, время для меня текло невыносимо медленно;
я не мог более оставаться в постели, встал и, не имея никакой конкретной цели,
вышел из дома, отправился на террасу и провел там время до обеда, так ниче-
го и не увидев. Вернувшись домой, я нашел письмо мадам д'Э..., которая назна-
чала мне свидание в маленьком домике, после полудня. Я пренебрег приглаше-
нием; она была уязвлена и прекратила мне писать: с тех пор я ее не видел.
В 6 часов вечера я снова был на террасе. Я разглядывал в лорнет всех жен-
щин, устремляясь то направо, то налево за теми, кто был, как мне казалось,
моей милой незнакомкой. Наступает ночь; я остаюсь один, сотни раз я смот-
рю на часы; мне все кажется, что в ушах моих раздается звон колокола с опоз-
данием по меньшей мере на час. Наконец часы бьют одиннадцать, оповещая,
что дальнейшее ожидание напрасно. Я вернулся к себе и лег спать.
Уже я считал, что она потеряна для меня навсегда. Я проклинал свою не-
ловкость, которая не позволила мне осведомиться о том, где она живет, пе-
ред тем, как расстаться, или же дать ей свой адрес. Изнемогая от усталости,
я вскоре заснул. Если бы я писал роман, то я бы сказал тебе, мой друг, что меня
мучили самые неприятные сны. На самом же деле я проснулся лишь тогда, когда
слуга принес мне в 8 часов утра письмо, которое ему только что передали.
Почерк показался мне незнакомым. Я открываю его. Суди же о моем удивлении
и восторге. Оно было от моей незнакомки. Вот его содержание:
«Я польщена вашим нетерпением, мой рыцарь. Я знаю, что вы искали меня
на террасе и оставались там допоздна. Мне было невозможно отправиться
туда, несмотря на все мое желание это сделать. Я не свободна, мой дорогой
рыцарь, и должна принимать самые большие предосторожности. Вы види-
те, однако, что я вас не забыла и нашла вас, чтобы передать эту записку. При-
ходите послезавтра в тот же час и на то же место, где вы меня встретили.
Прощайте, рыцарь».
Пойми всю меру моей радости: меня называют ДОРОГОЙ РЫЦАРЬ... ко
мне не могли прийти на террасу, несмотря на все желание это сделать... Так,
значит, я все же любим. Но как ей удалось обнаружить мое жилище? Мне было
стыдно, что я не мог сделать того же в отношении ее. Не имела ли она права
упрекнуть меня в том, что я искал ее менее энергично, чем она?
Тем не менее должны были пройти три долгих дня, прежде чем я имел
счастье увидеть ее снова. Мое нетерпение превратило их в три столетия.
Наконец, счастливый миг приближается. С 8 часов вечера я уже был на мес-
530

Французская Мессалина, или Ночи герц де Пол,
те свидания, как будто, придя раньше, я мог тем самым его приблизить. Ни-
когда время не текло для меня так медленно. Как часто я упрекал часы в мед-
лительности! Наконец пробило десять. Вытянув шею, навострив ухо, я вни-
мательно прислушиваюсь. Не идет ли кто-нибудь? Малейший шум, шелест
листвы выводит меня из себя. Сердце мое колотится с неистовой силой... Но
вот я слышу шум; это поступь двух женщин. Моя любовь подсказывает, что это
она; я бегу, лечу ей навстречу; она пришла со своей сестрой; я не ошибся.
Вскоре я уже у ее ног. «Рыцарь, что вы делаете? Мы здесь не в безопасности.
Если кто-то нагрянет, нас могут увидеть». Я держал ее руку, которую покры-
вал жаркими поцелуями. Она заставила меня встать; я ее обнял; грудь незна-
комки было приоткрыта; я прижался к ней губами, горящими от любви... Мы
слышим какой-то шум и поспешно удаляемся...
«Следуйте за мной, рыцарь, — говорит она, — мы отправимся в более на-
дежное место, где нам не придется бояться назойливости. Но будьте благора-
зумны и не заставляйте меня раскаиваться в поступке, который я совершаю,
придя сюда». Вскоре мы подошли к той части сада, что изобиловала шарми-
леями*. После сотни извилистых поворотов, которые нам пришлось сделать,
проходя через все эти боскеты, мы дошли до некоего зеленого кабинета, со
всех сторон окруженного весьма густой шпалерой из растений, который не
имел другого входа, кроме того, через который мы вошли. Внутри, по окруж-
ности, были расположены дерновые скамьи, специально предназначенные
для свершения нежных мистерий. «Побудь в нескольких шагах отсюда, — го-
ворит она своей сестре, — и предупреди нас, если кого-нибудь услышишь».
И вот я наедине с моей очаровательной незнакомкой. Я увлекаю ее на
дерновую скамью; я бросаюсь к ее ногам. Уже моя рука собирается отправить-
ся по пути наслаждений, но в этот момент она обращается ко мне в следующих
выражениях: «Послушайте меня, рыцарь, и не перебивайте. Сядьте и поста-
райтесь понять то, что я вам скажу. Я вас знаю, и мне небезызвестна ваша
связь с принцессой д'Э... Я знаю, что вы с ней не виделись с того момента,
как меня встретили. Я требую от вас обещания, что вы не увидите ее больше
никогда...» Я собирался уже в этом поклясться, но у меня не было на это вре-
мени, так как она закрыла мне ладонью рот и продолжила: «Сами же вы не
узнаете, кто я такая, пока я не соблаговолю вам это открыть. И потому про-
шу вас не делать никаких попыток узнать это самому. Не пытайтесь проник-
нуть в тайну, которую я открою лишь тогда, когда полностью буду уверена в
вашей любви и вашей сдержанности. Я вас предупреждаю, что буду следить
за вашими шагами; и если когда-либо вы позволите себе нескромное любопыт-
ство, если когда-либо захотите приподнять покров моей тайны, вы потеряе-
те меня навсегда, и... я сумею отомстить. Оставьте мне заботу о вашем счас-
тье; я найду способ предупреждать вас каждый раз, когда вы сможете меня
увидеть; и поверьте, рыцарь, что это не будет так часто, как мне того хотелось
* От фр. charmille — беседка из деревьев. (Примеч. пер. — Е.Д.)
531

Анонимный автор
бы, потому что, повторяю, я не свободна, и меня окружают надзиратели, ко-
торых мне надо обманывать. Я знаю, что вы не богаты; будьте спокойны, я
позабочусь о вашем состоянии. Любовь, верность, сдержанность, вот все,
что я от вас требую: однако легкость, с которой вы только что расстались с
принцессой д'Э... заставляет меня подозревать в вас характер весьма ветре-
ный...» — «Ах! Мадам, — сказал я, перебив ее, — разве можно перестать вас
любить, однажды увидев! Я клянусь у ваших ног соблюдать все, что вы толь-
ко что мне предписали. Ваши повеления будут священны для меня. Вы всегда
будете мне дороги. И я люблю в вас только вас саму. Ах! Могу ли я не обожать
этот стан, прибежище самих граций! этот алый ротик, так и побуждающий
целовать его (и я его поцеловал)! Эту упругую грудь, чья белизна способна по-
срамить самый прекрасный мрамор!» Я прикоснулся к ней рукой, которая вско-
ре уступила место губам; она лишь слабо противилась моему захвату. Я покры-
вал ее огненными поцелуями; дыхание стало прерывистым; и вот уже
щекотание языком ее соска вызывает в ней более стремительные порывы;
я чувствую, как сильно бьется ее сердце: наконец она полностью отдается сво-
им желаниям и привлекает меня в свои объятия. Лежа на ней, я думал о том,
как подымется сейчас эта ревнивая завеса, которая, казалось, все еще проти-
вилась моему счастью; я бродил по всем ее самым укромным красотам; мой
палец останавливается, наконец, на троне сладострастия, и тут неожиданно
она дает волю своему исступлению. Амуру нужна жертва; кинжал этого бога
уже готов ударить; она хватает его с силой, погружает смелой рукой... Чистей-
шая кровь течет потоками...3 жертва и тот, кто ее приносил, падают в изне-
можении под бременем удовольствия; и меч, все еще дымящийся, едва вый-
дя из ножен, оказывается еще множество раз водворен назад любовью.
О, мой друг, я не решусь описать тебе здесь все наслаждения, которые я
пережил в этот счастливейший из вечеров. Надо было наконец нам расстать-
ся; мы поклялись в вечной верности; мы пообещали друг другу увидеться на
следующий день в это же время. Она ушла, а я вернулся к себе, очарованный
своей новой подругой.
Признаюсь тебе, что я был страшно заинтригован тайной, которую она
воздвигла между нами. Почему она так боялась, чтобы я ее узнал? К чему эти
угрозы мне отомстить, если я предприму какие-то попытки узнать ее имя?
И как же я был удивлен ролью, которую она заставляла играть ту, которую на-
зывала своей сестрой! Как могла она позаботиться о моем состоянии? Я те-
рялся во всех этих загадках и не знал, что думать об удивительном приклю-
чении. Я кончил тем, что слепо отдался своей судьбе; лег спать и заснул,
убаюкиваемый самыми ласковыми снами.
На следующий день я отправился в ю часов вечера на театр наших любов-
ных сражений; мне было, по правде говоря, очень трудно его найти, столько
поворотов надо было сделать, чтобы туда попасть. Как только я его достиг, я
услышал рядом с собой шаги; это была моя любезная незнакомка. Боже пра-
вый, до чего же она хороша! Было очень жарко; несколько цветов, небреж-
532

Французская Мессалина, или Ночи герц де Пол
У.
Жан-Оноре Фрагонар. Поступательное движение любви в сердце юной красавицы:
Мечтания. 1790-1791- Холст
533

Анонимный автор
но вплетенных в ее белокурые волосы, которые крупными волнами падали на
слоновой кости шею, составляли всю ее прическу и делали ее похожей на
богиню цветов; алый цвет лица мог бы посрамить розовый венок, украшав-
ший ее обнаженную грудь. На ней было одно лишь платье из белого муслина,
длина которого едва ли превышала длину хлыста, коим пользуются наездни-
ки; розовая лента, служившая ей вместо пояса, позволяла увидеть мягкие кон-
туры сладостной фигуры. Вид ее в этом убранстве воспламенил все мои чув-
ства; я приближаюсь к ней и долго не отпускаю из своих объятий. Наши
языки, которые мы метнули друг другу промеж губ, порождают в крови огнен-
ные бури. Никогда еще поцелуй не был столь продолжительным. Избыток
восхищения заставил нас испытать высшее блаженство в объятиях друг дру-
га, и вскоре мы оба лежим в изнеможении на зеленом дерне.
Тем временем ее сестра отошла в сторону, увидев, как хорошо мы начали.
Я даже заметил, что она смотрела на нас какое-то мгновение завистливым
взором, который свидетельствовал о том, что сама она была не прочь оказать-
ся на месте моей незнакомки. Продолжение этой истории покажет тебе, был
ли я прав. Пока же не будем забегать вперед.
Как только я увидел, что мы остались одни, я развязал пояс, который ме-
шал ее платью распахнуться. Ничем более не поддержанное, оно упало к ее
ногам. Теперь я уже не нахожу иного препятствия, кроме рубашки, правда,
столь тонкой, что можно усомниться, была ли она на ней вообще: вскоре она
сама ее сняла, и я почувствовал свою восхитительную любовницу в своих
объятиях.
Смогу ли я когда-нибудь описать тебе белизну и шелковистость ее кожи, эту
божественную грудь, увенчанную двумя прелестными розовыми бутончиками;
элегантность и гибкость фигуры, четкие очертания ягодиц, верхние части
которых образуют восхитительнейшее седло, округлость бедер, передать
которую не смогло бы никакое искусство. Смогу ли я описать тебе этот глад-
кий, скользящий живот, на котором я запечатлел тысячу поцелуев?.. Могу ли
я, в особенности, дать тебе представление об этом любезном убежище, самом
прекрасном творении природы, центре всех наших удовольствий, восхити-
тельном месте, выбранном Амуром для своего пребывания! Кто видел когда-
либо столь выпуклый, покрытый самой прелестной порослью лобок!.. Мои
счастливые руки в деталях исследовали все эти красоты; губы мои приникли
ко всем частям этого прекрасного тела. И вот уже вскоре, во власти нового
желания, я бросаюсь на нее и ласково приоткрываю пальцем святилище все-
могущего бога, движущего мною. Я ввожу туда горящий дрот, которым он
меня украсил... Я погружаю его с неистовством, мои колебательные движения
становятся все более учащенными... Уже моя возлюбленная испускает лишь
прерывистые вздохи. Ногами, туго скрещенными на моем крестце, она при-
влекает меня к себе. Словно боится меня потерять. Ее движения идут в такт
моим. И вот уже приближается то самое, ознаменованное сладострастием
534

Французская Мессалина, или Ночи герц де Пол,
Эротическая фреска из Геркуланума
мгновение; мгновение, которое, если бы оно умело длиться, сделало бы нас
равными богам. Уже забили фонтаны наслаждения. «Ах... Боже!.. Ах... доро-
гой... дорогой мой любовник!.. Давай!.. Ох, давай... сильнее!... какое... удо-
вольствие!.. Ах!., ах!... я у... мираю...» — только эти восклицания мы и были
в состоянии произнести. Затем на нас нападает полнейшее расслабление.
Изнеможение наше достигает своего предела... но несколько мгновений спу-
стя мы снова возрождаемся, чтобы снова погрузиться в то же сладострастное
опьянение. Одна лишь чрезмерная потеря сил смогла положить конец нашим
восторгам.
Мы облачились в наши одежды. Я привел, как мог, в порядок ее причес-
ку, и мы попрощались. Уходя, она передала мне кошелек, который велела
открыть, лишь когда я окажусь один у себя дома. Признаюсь, что я несколь-
ко заупрямился; деликатность не позволяла мне получать подарки от женщи-
ны, которую я любил: и она это заметила. «Рыцарь, — сказала она мне, — ваш
отказ меня смертельно огорчит; любовь делает все равным и общим. Приняв
это, вы докажете мне, что любите меня». Я не смог таким образом отказать;
взял кошелек, поцеловав ей руку, вместо которой она тут же подставила свой
хорошенький ротик. Я уже чувствовал, что вот-вот мы снова вернемся к на-
535

Анонимный автор
шим приятным безумствам, если бы не сестра, пришедшая сказать, что насту-
пило время расстаться. Они ушли.
Когда я оказался в своей спальне, то захотел посмотреть, что было в ко-
шельке, который она мне дала. Представь мое изумление... Он был набит
бриллиантами почти на двадцать тысяч ливров. Одна его застежка стоила
больше восьми миллионов ливров. В нем было также тридцать ассигнаций в
тысячу ливров каждая. Какой великолепный подарок! Я не мог поверить сво-
им глазам. Каково же состояние женщины, которая настолько богата, чтобы
делать подобные приношения? Уже я принял решение отдать ей все назад,
когда в глубине нашел записку:
«Прими это, мой дорогой рыцарь; когда дарит любовь, самолюбие должно
молчать. Ты чувствительно меня обидишь, если откажешься от этого малень-
кого подарка. Мой возлюбленный не должен быть стеснен в средствах. Сда-
ется... небольшой особняк; ты должен пойти на эту сделку, пока не приоб-
ретешь его в собственность. Не удивляйся этим дарам; я достаточно богата,
чтобы позволить себе их делать. Я приближу тебя к себе, насколько это воз-
можно. Купи также лошадей и экипаж, обставь дом, не бойся расходов.
Любовь возмещает все. Прощай, мой любезный рыцарь; я сообщу тебе о дне,
когда мы сможем увидеться. Целую тебя миллион раз.
P.S. Будь всегда верен мне».
Я не переставал удивляться. Я, приехавший в Версаль, чтобы найти себе
при дворе место, которое возместило бы отсутствие у меня состояния; я, ко-
торый с недавних пор, благодаря посредничеству принцессы д'Э... уже его
получил, согласившись на него только потому, что оно давало мне возмож-
ность претендовать впоследствии на более высокое, я буду иметь теперь соб-
ственный особняк, слуг, карету... О! слово чести, мне казалось, что это чуд-
ный сон.
На следующий же день я решился; неукоснительно стал я следовать указа-
ниям, которые дала в своей записке моя божественная незнакомка; и, каким бы
несведущим в придворной жизни я ни был, я сразу же стал заметен своими
расходами, горделивой внешностью и заносчивостью своих лакеев. Я взял себе
имя Д.С, по названию земель, которые принадлежали некогда моей семье.
Подобные отношения с моей незнакомкой продолжались приблизительно
шесть месяцев: за это время я получал от нее несколько раз суммы весьма
значительные, которые позволили бы мне жить и дальше на широкую ногу,
если бы кичливое желание себя показать не завело меня слишком далеко.
Однажды, когда мы были вместе и когда, после очередной любовной сцены,
наступил один из тех моментов, что предполагают спокойствие и излияние
чувств, столь же увлекательные для нежных и чувствительных сердец, как и
те, когда чувства кипят от волнения, в один из таких моментов, как я уже ска-
536

Французская Мессалина, или Ночи герц де Пол,
зал, моя незнакомка спросила меня, почему я взял имя Д.С. Я объяснил ей
причину, которую изложил тебе выше. Она осведомилась затем, кому принад-
лежат сейчас эти земли: «Они перешли семейству графа П.С.». Она задумалась
на несколько мгновений, затем мы перешли к другим делам.
Приблизительно месяц спустя она передает мне запечатанный пакет, в
котором я нахожу контракт на приобретение этих земель, которые стоят
тридцать тысяч экю. Какое великодушие! Ох, почему мне пришлось отплатить
ей неблагодарностью, как ты в том убедишься из продолжения этих мемуаров!
Каждый раз, когда я оказывался наедине со своей подругой-благодетельни-
цей, я пытался уговорить ее открыться мне. Не пора ли ей быть достаточно
уверенной в моей любви и сдержанности? Эта тайна, говорил я ей, оскорбле-
ние для любовника. Она всегда уходила от подобных разговоров. В конце
концов она попросила прекратить ее мучить и пытаться узнать о ней то, что
она хотела скрыть, приказав (это ее собственные слова) в особенности осте-
регаться попыток получить о ней какую-либо информацию или же ее пресле-
довать; слова эти сопровождались угрозой, что, если это произойдет, ее воз-
мущение и ненависть будут равны любви, которую она мне сейчас выказывает.
Я был живо уязвлен ее жесткими выражениями и решился с этого времени
делать все возможное, чтобы открыть то, что я так желал узнать. Однако я не
подал виду, и внешне мы расстались такими же хорошими друзьями, как и
раньше. На следующий день я получаю записку:
«Ты хочешь непременно знать, кто я такая: ну что же, рыцарь, ты удовлет-
воришь свое любопытство. Будь завтра утром у входа на террасу около 7 ча-
сов; у тебя.в руках должен быть букет роз, чтобы тебя узнал человек, кото-
рого я пошлю за тобой и за которым ты последуешь, не задавая никаких
вопросов. Прощай, рыцарь».
Эта записка доставила мне самое живое удовлетворение. Я ждал обещан-
ного момента с большим нетерпением; накануне я приказал, чтобы меня раз-
будили в б часов; это было исполнено, и я отправился на террасу.
Вскоре ко мне подошла женщина, велевшая следовать за ней: она прове-
ла меня через многочисленные входы и выходы дворца, по различным гале-
реям; наконец, более чем через четверть часа ходьбы, она останавливается
перед дверью, в которую велит мне войти. Я прошел через несколько комнат,
меблированных с необычайной пышностью: и тут моя проводница вводит
меня в комнату, в которой оставляет одного, оповестив о моем приходе по-
чивавшую там особу. Опущенные жалюзи и закрытые занавески пропускали
в комнату лишь весьма слабый свет. «Это вы, рыцарь?» — слышу я такой ти-
хий голос, что едва могу его разобрать. «Да», — отвечал я и тут же пересек про-
странство, отделявшее меня от кровати; я резво забираюсь в постель и вско-
ре разделяю ее с ней. Это был первый раз, что я мог наслаждаться прелестями
537

Анонимный автор
Версаль. Малый Трианон
моей незнакомки так, как мне того хотелось. Уже одеяло и покрывало сбро-
шены вниз; рука моя прогуливается по ее очарованиям, она хочет что-то ска-
зать, но я закрываю ей рот поцелуем. Между тем одно удивляет меня: такое
впечатление, что она хочет избежать моих ласк; я удерживаю ее в своих объя-
тиях, язык мой сладострастно ласкает ее язык; мой палец завладевает прибе-
жищем удовольствия; уже я чувствую, как ее кли... набухает под ним. Его усерд-
ное щекотание влечет к этой части все чувственные силы; благодаря мне
удовольствие циркулирует огромными волнами по ее венам; ноги, которые
она сжала, несколько раздвигаются, легкое движение ягодиц дает мне понять,
что наступило время действовать более серьезно; я оказываюсь на ней и мощ-
но проникаю в убежище. Но, о боги! Каковы восторги моей любовницы! Она
яростно отдается моим ласкам; она сосет, она кусает все части моего тела, до
которых только может дотянуться ртом. Невероятное наслаждение охваты-
вает меня... Она не владеет собой. Ее руки мощно сжимают меня, ноги оп-
летаются вокруг моего крестца, оба наших тела составляют единое целое.
Какая стремительность! Какое проворство в движениях!.. Но вот оно удва-
ивается; и уже одни лишь прерывистые вздохи... Я сам чувствую, что источ-
ник высшего сладострастия вот-вот готов вырваться наружу. Вместе мы при-
ходим к цели! «Ах!., ры... ры... царь... как я люблю... душа моя... ты убиваешь
меня... давай... давай... Ох! Это уже... слишком... я... умираю». И я действитель-
538

Французская Мессалина, или Ночи герц де Пол,
Версаль. Молочная ферма королевы в Трианоне
но чувствую, как ее руки разжимаются и в изнеможении падают, и сам я на-
хожусь в том сладостном экстазе, когда природа, уставшая от избытка удоволь-
ствия, кажется смущенной и подавленной.
Когда я пришел в себя, моя восхитительная любовница все еще оставалась
без чувств.
Я хотел полюбоваться ею в том состоянии изнеможения, в котором она
находилась. И приподнял завесу... Но, о боже! суди о моем удивлении; я смот-
рю и не узнаю свою незнакомку; то ее подруга — та, которая сопровождала ее
на наши свидания в парке.
Признаться тебе, я чувствовал, как во мне рождаются новые желания, ко-
торые я, может быть, столь живо не испытывал с прежней своей любовницей.
Мог ли я безнаказанно видеть перед собой великолепное обнаженное жен-
ское тело, не желая отныне отдавать ему те почести, которые оно заслужи-
вало. Я восхищался красотой ее форм, божественной грудью... Ее раздвину-
тые ноги позволяли мне увидеть внутренность той части, которую я только
что с таким жаром восславил. Цвет ее затмил бы самый яркий кармин. Окайм-
ленные черными волосками губы, что приоткрывались и пульсировали, каза-
лось, бросая мне вызов, восхитительно контрастировали с белизной ее кожи.
Уже она начинает приходить в себя; глаза ее останавливаются на мне с неко-
торой стыдливостью: но я тут же ее разгоняю! Я бросаюсь в ее объятия, и мы
вновь погружаемся в океан наслаждений. Мы закончили игры лишь тогда,
539

Анонимный автор
когда наши истощенные силы воздвигли препятствие нашим желаниям...
впрочем, тела наши были скорее уставшими, нежели пресытившимися4. Ах!
Почему природа сделала нас такими слабыми?
Я попросил ее объяснить мое приключение; каким образом, думая, что
меня ведут к моей незнакомке, я оказался у другой, не менее любезной. И вот
что она мне ответила.
«После того, что произошло между нами, рыцарь, я могу вам признаться
во всем, не краснея. Я полюбила вас с того мгновения, как увидела впервые;
с горечью я убедилась в том, что моя подруга понравилась вам более, чем я;
все ваши заботы были направлены на нее; меня вы едва ли замечали. Ваша
связь началась так быстро, что у меня не было времени ей помешать, как мне
того хотелось бы. Но, зная непостоянный нрав моей подруги, я полагала, что
вскоре вы охладеете друг к другу. Я ошиблась в своих ожиданиях: ваши лас-
ки, ваши любовные восторги, свидетельницей которых я так часто бывала,
лишь еще более воспламенили меня, до такой степени, что я решила удовлет-
ворить свои желания, чего бы мне это ни стоило. Все записки, которые вы
получали от моей подруги, были написаны моей рукой. Желая по-прежнему
оставаться неизвестной, она не хотела, чтобы у вас оставались письма, на-
писанные ею. Я заметила в ваше последнее свидание, что вы остались не
слишком довольными друг другом и между вами наметилось охлаждение. Я ре-
шила этим воспользоваться, чтобы заставить вас прийти ко мне. Я написала
вам записку, которую вы получили; вы решили, что она от моей подруги; вы
пришли, и... остальное вам известно, добавила она, делая над собой усилие,
чтобы покраснеть: могу ли я не раскаиваться в своей неосторожности; ах! я
не ожидала, что она будет иметь подобные последствия. Я была далека от
того, чтобы думать, что вы продемонстрируете такую предприимчивость.
Скажу вам еще одну вещь, которую вы не знаете, мой дорогой рыцарь; зави-
дуя участи своей соперницы, я хотела разделить с ней удовольствие быть вам
полезной. Это я убедила ее сделать на ваше имя приобретение земель; я даже
позволяла себе передавать вам некоторые суммы от лица моей спутницы; и
поверьте, рыцарь, что я делаю вам эти признания не для того, чтобы умень-
шить чувства признательности и любви, которые вы испытываете к ней, не
для того, чтобы вы считали, что вы и мне обязаны хоть немного тем же: нет,
рыцарь, я знаю, что такое любовь и что управлять ею невозможно: но могу
ли я заставить себя не любить вас? Я ничего от вас не требую; любите вашу
незнакомку, и пусть вам еще долго платят взаимностью, если это необходи-
мо для вашего счастья, но...»
Видишь, мой друг, с какой ловкостью эта женщина ведет меня к своей цели.
Она ослабляет чувства, которые я испытываю к ее подруге; она изображает
величие души, великодушие; она заставляет меня сомневаться в любви моей
* Дальше некуда (лат.). (Примеч. пер. — Е.Д.)
540

Французская Мессалина, или Ночи герц де Пол.
Секретер Марии-Антуанетты
любовницы; в ином случае что тог-
да может означать это но... Я спро-
сил у нее об этом, и она ответила
мне так, что сомнения мои оттого
только увеличились, сказав, что
она много слышала о свойствен-
ном ее подруге непостоянстве. 1
Что я могу тебе сказать? В конце
концов если ей и не удалось с это-
го мгновения заставить меня из-
менить моей любовнице, то по
крайней мере она заставила меня
решиться делить себя между ними,
в чем ты убедишься, если дочита-
ешь мою историю.
Я высказал ей самые горячие просьбы назвать мне свое имя и имя моей
незнакомки. Она долго отказывалась им уступить. Я настаивал и добился нако-
нец того, чего желал. Она начала с того, что заставила дать слово чести никог-
да не разглашать то, о чем собиралась мне поведать. Я сделал все, что она хо-
тела. «Ну хорошо же, ваша незнакомка — это , а я — герц де Пол , и я
не ее сестра».
Я держу слово, мой друг, я никогда не произнесу имя женщины, воспоми-
нания о которой всегда будут мне дороги. Я буду рассказывать тебе о ней лишь
под именем неизвестной. Я буду соблюдать строгую клятву, которую меня
заставили дать, к тому же я обязан сделать это из благодарности. Что касает-
ся герц де Пол , женщины заклейменной и ненавидимой везде, где есть
честные люди, то, называя ее, я не совершаю никакого преступления. Ее ре-
путация столь дурна, что ей уже давно ничто не угрожает.
До сих пор я заставлял тебя быть свидетелем немалого количества непри-
стойных сцен, но все это ничто в сравнении с теми, о которых мне осталось
тебе рассказать. Я опишу тебе все степени либертинажа и не остановлюсь
вплоть до пес plus ultra* распутства самого оголтелого.
Перед тем как я ее оставил, герц де Пол посоветовала мне вести себя
как подобает с ее подругой, которая пропадет, если я не буду держать все в
самой большой тайне, поскольку муж ее ревнив и беспримерно жесток. Она
также настояла на том, чтобы я пришел к ней на следующий день в полночь,
сказав, что пошлет своих людей прямо ко мне и мы проведем вместе ночь. Я
вернулся в свой особняк, умирая от усталости. Я велел подать себе бульон,
курицу и бутылку бордо: все это я старательно отправил в свой желудок. За-
тем я велел никого не принимать, лег и заснул до вечера.
541

Анонимный автор
Бал-маскарад в галерее Версальского дворца
Проснувшись, я почувствовал, что силы вернулись ко мне, но тем не ме-
нее был не в состоянии вновь пойти на приступы, подобные тем, что совер-
шил утром. Слуга передал мне записку от моей незнакомки, которая сообща-
ла, что придет вечером на свидание в обычный час. Мне очень хотелось
избавиться от необходимости идти туда; но как быть? Я не мог ее предупре-
дить и не мог послать кого-нибудь вместо себя. И я решился. Велел подать себе
новые блюда, способные поднять угасающие силы, и в особенности крепкие
согревающие консервы. Наконец в назначенный час я отправился. С самыми
жалкими представлениями о собственных возможностях. И был абсолютно
прав, потому что, несмотря на все ласки, которые мне расточались, несмотря
на то, что я обладал всеми красотами, которые еще совсем недавно придава-
ли мне столько смелости... напрасно мы принимали самые разнообразные
позы, напрасно провоцировали друг друга самыми различными способами —
я оказался способен всего лишь на одну пробежку, да и то с большими затруд-
нениями. Она не желала подать виду, что всем этим уязвлена, но я видел, как
недовольство проступало за наигранной игривостью; и мы расстались гораз-
до ранее, чем обыкновенно.
С этого мгновения я заметил, что моя незнакомка стала охладевать ко мне
с каждым днем. Наши свидания стали более редкими, пока в один прекрасный
день они и вовсе не прекратились. Она выбрала меня, потому что ей понра-
вилась моя внешность; удерживала при себе, потому что была довольна моей
542

Французская Мессалина, или Ночи герц де Пол,
силой; она меня бросила, потому что слабость моя оскорбила ее самолюбие
и не удовлетворяла более ее бешеному темпераменту.
Между тем вернемся к герц де Пол как и было обещано, она провела
меня к себе. Я нахожу ее в ночном дезабилье самого игривого покроя, остав-
ляющего грудь наполовину открытой. Как только я вошел, она сразу же бро-
силась ко мне в объятия. «Ну что, рыцарь, — сказала она, — разве я вас обма-
нывала, говоря о непостоянстве... Новый любовник уже готов прийти вам на
смену. Я это знаю. Возможно, это даже уже дело решенное. Они нашли, что
вы весьма плохо справились со своим заданием во время последней встречи...
Один раз — это слишком мало. Однако ваши вчерашние труды, конечно же,
немало повлияли на этот казус. Бедный рыцарь! Тебе надо было сказать ей
то же, что Бигорра сказал Аржени в "Графине д'Олон"5:
Мадам, простите за казус прискорбный,
Причина тому лишь одна — избыток любви...
Ну что ж, мой друг, сему я очень рада и больше не буду делить тебя ни с
кем; буду обладать тобою одна» и т.д. Она покрыла меня поцелуями.
Во время этого монолога я не оставался в бездействии. Я посадил ее к себе
на колени; одну руку я держал на шаре из слоновой кости; легонько покачи-
вая пальцем венчавший его бутон; другой бутон я всасывал губами. Указатель-
ный палец правой руки направился между тем по дороге удовольствий, а боль-
шой расположился чуть повыше, на клит... Она не могла больше выносить
этот учетверенный способ вызывать сладострастие... Уже ее глаза, становив-
шиеся все более томными, возвещали о приближающейся вспышке... и вот
уже она делает яростные движения... она сама упраздняет препятствия, кото-
рые все еще держат в заточении скипетр любви. Она с силой хватается за
него... он настолько необуздан, что насилу ее рука может его удержать; она
сообщает ему легкие толчки: собственные ее члены напрягаются, и все заверша-
ется тем, что с усилием она совершает мне в руку самое обильное жертвенное
возлияние, после чего падает в полнейшем изнеможении. О! Признаюсь, мой
друг, никогда я не видел женщины, способной на столь сильнодействующую
страсть, как герц де Пол
У меня было время раздеть ее и обнажить, прежде чем она пришла в себя.
Я отнес ее в постель. Вид ее чар вызывал самые сильные желания. Я прилег
подле нее, чтобы их удовлетворить... Но не успел я оказаться в постели, как
она сама бросается на меня, сжимает крепко в своих объятиях, покрывает
пылающими поцелуями, пронзает себя сама моим копьем; толчки ее были
столь учащенными, что вскоре мы оба закончили сей бег, но только для того,
чтобы начать подобный ему новый, с той разницей, что на этот раз наверху
оказался я; и заметь, мой друг, что при каждом ударе она играла со мной на
счет два против одного. Что за огненный темперамент! Пять раз я содейство-
543

Анонимный автор
вал ее наслаждению данным способом, а шесть раз так, как делал у себя на
коленях, прежде чем забраться к ней в постель.
Мы договорились, что увидимся лишь через четыре дня. Она дала мне
ключ от маленькой двери, через которую я мог войти в ее покои по потайной
лестнице, которая вела в гардеробную подле спальни. На третий день, испы-
тывая некоторые желания, я решился нанести ей визит и сократить тем са-
мым на двадцать четыре часа назначенный нами момент встречи. Я вышел из
дома в полночь. И вот, не будучи замеченным, я дохожу до лестницы; внедря-
юсь в гардеробную. Несколько слов, донесшихся до меня из комнаты герц...,
дают мне понять, что она не одна. Я смотрю в замочную скважину... и вижу
на постели двух обнаженных женщин; одна из них была герц..., а другая —
очень хорошенькая брюнетка восемнадцати лет, ее горничная. Никогда еще
природа не создавала более красивого тела. Они лежали одна на другой и
взаимно ласкали друг другу часть, которая нас различает. В той позиции, ко-
торую я занял, мне были видны обе ягодицы брюнетки, и я наблюдал за тем,
как они вздымались и опускались. Ее широко раздвинутые ноги открывали
моему взору центр всех удовольствий, алые губы которого образовывали не-
что вроде ромба, передать его не смогли бы и краски Рубенса6. Пальцы их
двигались с ожесточением. «Моя милая подруга, дай мне свой язычок, гово-
рили они, дай... ах! давай сильнее... так хорошо?., а! а! я не выдержу... Боже
милосердный... Я умираю».
Ей-богу, мой друг, я и сам уже не в силах был сдерживаться далее. Я резко
вошел в комнату и застал их в изнеможении, в которое они только что погру-
зились. Они испустили крик ужаса, а горничная захотела убежать. Я остано-
вил ее и заставил вернуться в постель к герц... Та упрекнула меня, что я при-
шел будто бы нарочно, чтобы застать ее таким образом врасплох. Я, однако,
не слушал ее, я присоединился к ним в постели.
О! мой друг, какая ночь! Но слушай же. Не успел я возлечь, как молодая
девушка захотела удалиться. Я воспрепятствовал ей и стал покрывать попе-
ременно обеих поцелуями. Герц приняла свое решение. Ее и без того го-
рячее воображение вскоре оказалось еще более разогрето. Она приказала сво-
ей горничной остаться; сама поместилась между нами, спиной ко мне; и,
подставив мне ягодицы, вдела его в себя в позе собачки, в то время как Агата
(так звали горничную) щекотала ей клит.. и одаривала ее самыми похотливы-
ми флорентинками?. Герц.... со своей стороны, просунув руку под Агату, хло-
пала ее по ягодицам, в то время как указательный палец другой ее руки про-
ворно натирал ее хорошенькую любовную келейку. Так мы подошли, наконец,
все втроем к очень важному фазису, и сей счастливый момент оказался озна-
менован разнообразными «ах!» и «увы», повторенными тысячи раз.
Герц... водворила меня на место и захотела, чтобы я также принес свою
жертву на алтарь Агаты. Бедное дитя испытывало неимоверную трудность
544

Французская Мессалина, или Ночи герц де Пол,
решиться. Между тем было совершенно необходимо, чтобы она прошла че-
рез это испытание. И вот уже вскоре гордый шип задевает ее за живое, огонь
наслаждения загорается в ее глазах, толчки наши множатся... Агата движет-
ся с неистовой силой... наступление наивысшего момента дает себя знать в
прерывистых словах, которые у нее вырываются. «Ах, сударь!.. — говорила она
бормоча, — мой дорогой сударь!., я вас... прошу, не жа... лейте... не жалейте
меня! Ах!., ах!» Ее глаза закрываются, и я, в согласии с ней, изливаюсь, при-
знав окончательное свое поражение. Во все время этой сцены похотливая
герц... пользовалась рукой нашей любезной Агаты. Мы повторяли эти любов-
ные упражнения до утра. В особенности герц...., которая постоянно лежала
то на мне, то на Агате. Она была неутомима.
Ноги меня не держали; обессиленный от излишеств, которым мы только
что предавались, я медленно шел к своему жилищу; там я лег в постель и по-
кинул ее вновь лишь на следующий день. Питательная еда и отдых вскоре
вернули мне силы. В течение шести дней я больше не возвращался к своей
мессалине. Она, в свою очередь, уже была занята аристократическими инт-
ригами, что отвлекало ее внимание от любовных утех8.
На седьмой день я получаю от нее записку, в которой она приглашает меня
зайти к ней в условленный час и условным путем. Она упрекает меня, что я
столько времени провел не видя ее. Я отправился туда в полночь; она уже
была в постели. Я попросил извинить свою преступную небрежность болез-
нью (которой я не болел) и тут же забрался в постель. Но как только я захо-
тел прикоснуться рукой... она воспрепятствовала мне и сказала: «Нет, нет,
мой дорогой рыцарь, сегодня нам невозможно наслаждаться друг другом; пре-
пятствие, которого я не ожидала... недомогание, которое я разделяю со все-
ми женщинами мира... Я не знала, когда тебе писала, что оно так быстро на-
ступит... и, несмотря на мое желание, которое в эти минуты еще более
неистово, чем в иное время, я не могу перебороть непреодолимое отвраще-
ние». Между тем я выдвинул перед ней неопровержимый аргумент; никогда
я не ощущал в себе подобного блеска; чем больше она пыталась воспротивить-
ся моим ласкам, тем более страстно я их удваивал. «Оставь, оставь меня; про-
шу тебя, мой друг; из-за тебя я горю, как в огне. Не мучай меня напрасно;
иначе вскоре я сумею тебя образумить». Я отвечал, что это ей не удастся, коль
скоро она откажет мне в том, о чем я ее просил. «Ах! — возразила она. — По-
смотрим, раз уж ты бросаешь мне вызов». И она тут же завладевает гордым
приапом, попытавшись услужливым и мягким запястьем притупить желание,
которым я был охвачен. Мой угодливый палец отвечал ей тем же. Но вдруг,
охваченная страстью, она поворачивается и сама запускает стрелу по пути,
соседствующему с каноническим, и в то же время ведет мою руку, чтобы та
продолжала приносить ей свои приношения. Этот более узкий путь ускорил
мои удовольствия; и герцогиня, почувствовав себя затопленной силами сла-
дострастия, которые в этот момент яростно извергались, падает сама в пере-
545

Анонимный автор
Версаль. Храм любви
избытке восторга. Мы повторили три раза тем же способом, и признаюсь, что
никогда я не испытывал подобного наслаждения.
Вновь я увидел ее, лишь когда ее недомогание прошло. Похотливость не
может перейти предел, которого мы достигли в ту ночь. После того, как мы
испробовали самые различные способы, к которым прибегали с тех пор как
были знакомы, мои силы иссякли, хотя желания еще были живы. Герцогиня
в момент страсти опрокинулась на меня валетом, так что голова каждого из
нас оказалась между ногами другого. Она зажимает между губами пылающий
дрот, который словно желает поглотить; рот ее похож на насос; я сам припа-
даю губами к губам, находящимся прямо передо мной. Я вытягиваю из них само
существо сладострастия, язык мой подрагивает на ее клит... который я поки-
даю на мгновение лишь затем, чтобы повести ее не единожды по пути абсолют-
ного счастья и вновь вернуться на старое место. Вскоре силы нас покидают, и
мы изнемогаем под тяжестью этого восхитительного наслаждения.
На следующий день Агата присоединяется к нашим удовольствиям; мы
придумали новую позу, вот она: после того как мы обнажились все трое, я
положил Агату на кровать таким образом, чтобы ягодицы ее находились на
краю, а ногами она опирались о два раздвинутых стула, что делало также и
ее бедра широко раздвинутыми; таким образом голова ее доходила лишь до
половины кровати; герцогиня заняла вторую половину; ее ягодицы опирались
о голову Агаты, а ее лобковые волосы образовывали на ней словно нимб; ноги
546

Французская Мессалина, или Ночи герц де Пол,
ее также были очень широко раздвинутыми; в свою очередь, я расположил-
ся на Агате и, усердно обрабатывая ее, поочередно целовал то уста Агаты, то
сокровище герцогини; наконец мой язык остановился на последнем, я стре-
мительно пронзал его, словно копьем; я поглощал, я сосал внутренность ее
губ, ее клит... Герцогиня не могла долго выносить то чрезмерное сладостра-
стие, которое вызывал в ней мой язык. Вскоре она не выдерживает удоволь-
ствия... Резервуары ее открываются, и я собираю ликер, который из них вы-
текает. Он усугубляет мою крепость, которая тут же оказывается посрамлена;
в то же самое время Агата замирает в моих объятиях.
Такова была жизнь, которую я долгое время вел с герц де Пол Однаж-
ды я спросил ее, как могла она, обладая столь горячим темпераментом, согла-
ситься быть услужливой зрительницей утех своей подруги со мной. «Ты счи-
таешь, — ответила она мне, — что я была столь глупа, чтобы сторожить ваши
плащи, и, глядя на вас, попусту подогревать свое воображение; нет, мой друг,
нет! я также назначала свои свидания в том же самом месте; и в то время, как
вы разыгрывали вашу партию, я, со своей стороны, состязалась с мощнейшим
атлетом *. Впоследствии я узнал, что это был один из ее лакеев: подруга моя
об этом знала, но я просила ее тебе ни о чем не говорить. А потому не надо
удивляться моей услужливости».
Затем наступила эпоха знаменитой революции. Я знал, что она активней-
шим образом участвовала в аристократических интригах и кознях; я знал, что
по нескольку раз в неделю она появлялась на ночных собраниях; но мне было
неведомо то, что там происходило. Я был далек от мысли, что эти тайные
сборища организовывались злодеями, которые плели свой заговор против
французского народа. Она всегда вела себя со мной в высшей степени таин-
ственно. Если бы я был осведомлен, я бы считал своим первым и самым свя-
щенным долгом раскрыть эти адские заговоры... Неожиданно мы узнаем в
Версале о восстании народа в Париже9. Я увидел тогда, как побледнели от
ужаса предатели. Герц послала за мной и сказала, чтобы я не терял ни ми-
нуты. Я примчался и нашел ее охваченной поочередно приступами страха,
бешенства и отчаяния: «О рыцарь, что станет со мной? Все парижане взялись
за оружие; они придут сюда; я знаю, что они меня ненавидят; они меня уда-
вят... Куда бежать... где мне сокрыться... ах! спасите меня!» Я успокаивал ее,
я говорил, что не верю, что те, кого она так боится, могут появиться здесь,
потому что дорога перекрыта войсками. «Ах, эти войска состоят из трусов,
которые нас бросят и перейдут на их сторону». — «Ну хорошо, — сказал я ей, —
я пошлю кого-нибудь надежного на дорогу, кто сможет сообщать обо всем, что
там произойдет. Успокойтесь же и ожидайте моего возвращения».
Я постоянно держал на дороге, ведущей в Париж, одного из своих людей,
которого каждые двенадцать часов заменял другим, а того снова первым; и так
до знаменитого дня взятия Бастилии. Мой часовой пришел меня предупре-
дить, что в Париже слышна ружейная и пушечная стрельба. Я сказал об этом
547

Анонимный автор
герц... которая с этого момента начала свои приготовления к отъезду. Нако-
нец мы узнали о разрушении города, об убийстве де Лоне и Флесселя10. Ужас,
который обуял герц де Пол , достиг своего апогея. «О! рыцарь, бежим...
Они и со мной поступят так же... Будьте моим спасителем... кроме вас, у меня
нет больше никого на земле, кого интересует моя судьба. Ах! Несчастная я,
что станет со мной?» При этих словах она бросилась к моим ногам, облива-
ясь слезами, и потеряла сознание.
Необходима была вся трогательность этой картины, чтобы заставить
меня решиться сопровождать ее в бегстве. Сирена торжествовала. Я собрал
все, что у нас было наиболее ценного, у нее и у меня. Я переоделся в абба-
та, и мы бежали.
Нас остановили в Сане. Нас спросили, что нового в Париже. Присутствие
духа не оставило меня в столь критической ситуации. Герц побледнела и
была уже готова упасть в обморок. Я боялся, что она выдаст себя. Я отвлек от
нее внимание этих несколько несдержанных любопытствующих, рассказывая
им ужасы о той, которая на самом деле уже была в их руках. «Лучшая новость,
которую я могу вам сообщить, — это то, что плутовка де Пол и вся ее шай-
ка пустились в бегство. За ней уже идут по следу и т.д.» Они испустили крик
радости. К счастью, они не знали, что уже следовало останавливать кареты
тех, кто не имел паспорта. Нас отпустили, осыпая благословениями за хоро-
шую новость, которую мы им сообщили.
Мы выбирали окольные пути; мы совершили тысячу объездов, чтобы за-
мести свой след в том случае, если бы им пришло в голову нас преследовать.
Эта предосторожность нас и спасла, потому что потом мы узнали, что, вспом-
нив о страхе, который при виде их испытала герц , они решили преследо-
вать нас, чтобы вернуть обратно.
Могу ли я тебе описать восторг, который охватил Пол , как только мы
оказались за пределами Франции? Она выражала свою радость всевозможны-
ми ласками; но это продлилось очень недолго. Ее настроение стало неровным,
а характер сварливым; она не могла привыкнуть к своему изгнанию. После
роскошной жизни, которую она так долго вела, частная жизнь казалась ей
исполненной невыносимой монотонности. Она привыкла смотреть на меня
как на муж, и соответствующим образом со мной обращалась. Она вступила,
наконец, в новую связь с швейцарским бароном, у которого всего-то и было,
что высокий рост и широкие плечи11. Я пытался возражать: меня не слушали;
вскоре от меня и вовсе перестали скрываться. Я чувствовал себя тем более
несчастным, что все еще ее любил; ревность придала новые силы моей люб-
ви. Я не мог более выдерживать вид соперника, которого мне предпочли, и
расстался с мессалиной, проклиная ее неблагодарность и то высокое безум-
ство, которое я совершил, решившись ее сопровождать. С тех пор она стран-
ствует, появляясь то в одном месте, то в другом. От барона, которого я встре-
тил, я узнал, что она бросила его через неделю, и с тех пор семь или восемь
раз нашла ему замену.
548

Французская Мессалина, или Ночи герц де Пол,
Вот, мой друг, подробности, о которых ты меня спрашивал; я уверен, что
ты их найдешь интересными. Они продемонстрируют тебе поведение этих
титулованных дам, их роскошь и высокомерие, и то, как заносчиво они обра-
щались со скромной буржуазной добродетелью, которую почитали ниже сво-
его достоинства. Мой пример показывает тебе, как опасно слишком доверять-
ся коварным друзьям и не пытаться ставить предел порывам страстей. (Это
нравоучение покажется тебе, конечно же, весьма странным, после всех раз-
вратных сцен, которые я описал.)
Я буду всеми силами пытаться вернуться во Францию. Чем я рискую?12 Я ни-
когда не был в числе осужденных, потому что никогда не участвовал в их мерз-
ких заговорах.
Прощай, мой друг, я надеюсь вскоре тебя обнять и т.д.
Примечание издателя
Автор этих мемуаров ныне вернулся во Францию и выказывает свидетель-
ства неослабного своего патриотизма; никому, правда, не известно, что он
имел связь с Пол С его согласия я выпустил в свет эту рукопись и надеюсь,
что публика меня за то не осудит. Не лучший ли это способ узнать знамени-
тую проститутку, о которой идет в ней речь?

\Шт%ттфт&mmmmmmm* ътштт »*#*»«»«
^'лиг.;д;.-:;: •••'•-
UN DIBIT PRIAFK A C0TI
D'XJHB СОЬОШШ
©mr# &m шлс S&rdLome,
HI-... v " / . ■' :■•-•""' ':. •-;♦ -"Г'г"
/ii#iitii*#iti#i#fe sm'mm
Бог Приап подле колонны

Шарль Жозеф, принц де Линь
Безнравственные истории
Перевод Е. Дмитриевой, И. Мельниковой

Иллюстрации к посмертному изданию мемуаров Казановы. Худ. Адольф Шове

Предисловие
Бьюсь об заклад, что существует две дюжины английских фатов — хотя
Лондон и не является столицей фатовства, — которые утверждали, что
они — Ловеласы1. Я знал одного французского глупца, который говорил
мне, что он — виконт де Вальмон2, и, будучи знаком с обществом Гренобля, ко-
торое и породило роман, я отлично понимаю, что именно этот персонаж ме-
нее всего мог там существовать. Жан-Жак сделал все, чтобы поверили в ре-
альность его Юлии: но даже и Варенсз, такой, какой он ее описывает, никогда
не было. Меня уверяли, что вся история Вертера, включая и его смерть, была
не чем иным, как приключением Гете с некоей Шарлоттой, которая одна ос-
тавалась не в курсе дела. И пусть мне откажут в чести почитать меня чертов-
ски добрым малым, я все же добрый черт, хотя и вовсе не такой, каким себя
изобразил. Все здесь правда и все неправда. В действительности со мной про-
изошла лишь история с талисманом и Джонатаном, немного с Фатимой, не-
много с Камиллой, начало истории с Сарой, прогулка в Нанси и ловля раков.
Остальное случалось с другими людьми, которые мне, правда, о том расска-
зывали. Каждый имеет в арсенале свои небольшие приключения, однако чаще
хватает ума, чтобы о них не писать: редко они содержат в себе достаточную
толику остроты; однако, присоединив к ним другие истории, о которых на-
слышан; можно тем самым вызвать охоту к чтению: и вот ты уже лжешь, ни-
кого при этом не обманывая. Я еще не знаю, в каком возрасте умрет мой не-
мецкий барон; но хочу, чтобы ему было сорок пять, умирать надо молодым,
чтобы вызывать сожаление; от этого он станет еще более интересным: ведь
если он имел такой большой успех и на войне, и в молодости в любви, то к
шестидесяти годам он стал бы маршалом Ришелье4, только более целомудрен-
ным, нравственным и религиозным. Читателю остается лишь определить
страну, на стороне которой он воевал, и те дворы, где он занимался любовью.
Мне это все равно; на данную материю я набросил плотную завесу, дабы за-
ставить уверовать, что барон действительно существовал и что во всем этом
есть элемент тайны. Я же похожу на него всего лишь тем, что и мое свидетель-
ство о крещении было потеряно, что заставило меня впоследствии проиг-
рать процессе Но я очень надеюсь, что не буду осужден за то на муки веч-
ные и не погибну при землетрясении. Исидору и других я придумал, чтобы
объединить то, что нашел у двадцати различных женщин, и еще чтобы кар-
тина человеческого сердца рисовалась не вовсе в черном свете. Я не люблю
553

Шарль Жозеф, принц де Линь
чудовищ, а в романах они мне нравятся еще менее, чем на ярмарке. Когда я
не могу придумать развязку цепи ужасов и не дается интрига, которая, если
хочешь написать хороший роман, по-видимому, необходима, то я говорю
подобно Гастону в «Баярде»:
Чем продолжать без устали учиться,
О, дай мне Бог талант иметь: дивиться6.
Вот почему мне понадобилось пятнадцать персонажей, дабы сделать из них
хоть одного сносного, да так, чтобы количество перешло в качество, а малень-
кие истории, собранные в одну, возместили отсутствие занимательности каж-
дой из них. «Дон Кихот» своей милой шутливостью отвратил от романов
определенного сорта, а Скюдери своей пресностью — от жанра, в котором она
преуспела7. Мадемуазель де Люсан, смешивая ложь и истину и приписывая
реально существовавшим героям вымышленные поступки, вводит читателя в
смущение и оскорбляет его: можно подумать, что мы не знаем своей истории8.
Мадам де Вилледье превращает Цезаря и римлян во французских петимет-
ровэ. Мадам де Гомес написала «Увлекательные дни», однако истинно увлека-
тельными сделать их не смогла10. Аббат Прево хотел в черном свете изобра-
зить англичан, но всего лишь замарался углем, дабы сымитировать отсутствие
в них света11. Шевалье де Муи12 и де ла Морлиер1^, писавшие для дикарей,
торопились поставить точку, едва только корабль подымал паруса.
Филдинг очень забавен, когда не скучен. Мадемуазель Риккобони14 трога-
ет сердце и возбуждает ум; д'Арно15 их печалит, но не волнует по-настояще-
му; Кребийон16 же компрометирует то и другое, повторяя на разные лады одну
и ту же глупость. «Простая история»17, «Цецилия»18 и «Каролина»^ кажутся
мне гораздо выше всех романов, когда-либо написанных. «Испанские новел-
лы»20 весьма устарели. В «Нравоучительных повестях»21 меньше нравственно-
сти, чем в моих безнравственных. Господин или же госпожа д'Эон22, которо-
му в то время была поручена цензура, нравоучения Мармонтеля одобрил
известной формулой: «Я прочитал и ничего предосудительного в сем не обна-
ружил»23, сделав вид, что позабыл о том, что на самом деле может «препятство-
вать изданию». Гальские фаблио и романы утомительны: можно быть наивным
в нескольких романсах, но нельзя это делать до бесконечности. Закончив ро-
ман, забываешь его содержание. То же, наверное, случится и с моим. Показа-
тель хорошего произведения это когда оно запоминается. Вот что ставит Ле-
сажа над всеми авторами, а его романы с их остротой критического взгляда и
характерами персонажей останутся бессмертными. Я тоже пишу роман, чтобы
иметь право сказать, что испробовал все, а когда природа не одарила тебя слиш-
ком богатым воображением, то надо искать выход из положения в картинах и
портретах. Тот, у кого воображения еще меньше, легко удовольствуется тем,
что увидит здесь собранным все, что происходило у него перед глазами и чего
554

Безнравственные истории
он часто не замечал, и улыбнется верности изображения. Именно это и заста-
вило меня нарисовать картины Спа24, придворных салонов, обществ разного
толка и портреты множества оригиналов. Читатели все это видели, но не за-
думывались и потому будут рады вообразить, будто заметили все это сами.
Немного сатиры и философии также не повредят автору.
Что, однако, вызывает опасения — так это название «Безнравственные ис-
тории»; и это — в то самое время, когда люди, особо отличившиеся в данном
качестве, обвиняют в нем других и набрасываются на людей и на произведения,
говоря: «Слишком много в них аморального». Надо уметь капитулировать вме-
сте с веком, в котором религия почти исчезла, а нравы идут своим путем. Мож-
но ли наверстать все это в один момент? И разве нравственность, лишенную
религии, следует любить больше, чем религию, лишенную нравственности?
И хотя я предпочитаю последнее, я вовсе не одобряю ее отсутствия, я
просто говорю о том, что происходит. О том, как можно любить направо,
налево, любить немного, сильно, страстно, а также вовсе не любить.
Еще одно слово о нравах и нравственности. Последней в особенности
обладают атеисты, и на то есть две причины. Во-первых, ими движет ковар-
ство: своею строгостью они вызывают большее доверие к своей опасной док-
трине; а во-вторых — потому, что их душа, глухая в отношении к Создателю,
столь же глуха и по отношению к его творениям. Гоббс и Спиноза никогда не
были влюблены. Даже среди энциклопедистов я не видал никого, кто был бы
способен на подобное чувство. Но и у человека, на это способного, все ког-
да-нибудь заканчивается, или потому, что он пресыщается удовольствиями,
или же потому, что ему уже не позволяют возраст и здоровье. Имея любящую
душу, он приносит ее теперь в дар Богу и с горячностью выполняет свой долг
по отношению к Нему: он идет на службу с такой же поспешностью и в тот
же час, в который он ранее шел к своей любовнице; и если он умеет писать
стихи, то сочиняет духовную оду с еще большим воодушевлением и успехом,
чем сплетал когда-то стихотворный венок Ирис, дурацкий мадригал Ортанс
и весьма плоские стансы Филиде. Если бы святой Августин и Мария Магда-
лина не умели любить, то первый оставался бы холодным и опасным догма-
тиком со своей религией Заратустры2^, а вторая походила бы на тех старушек
из высшего света, которых я знавал во Франции, — они не имели любовников
и не верили в Бога.
Страсти не могут оставить безбожника, ибо он их никогда не имел. Для
меня любовная страсть представляется игрой. Я лишаю ее торжественности,
которую ей с некоторых пор приписывают. Я рисую всю глупость прямодуш-
ных, толкующих о вечном пламени любви любовников, которые почти все-
гда остаются в дураках, а также набившую оскомину важность тех, кто всего-
навсего мошенники. Старая ханжа, или не ведающий мира кюре, или же
цензор, никого, кроме своих книг, не знающий, осудят, не захотят пропустить
это маленькое произведение, которое, возможно, одобрил бы сам Фенелон26.
555

Шарль Жозеф, принц де Линь
Если любишь из самолюбия, то это произведение конечно же не сможет
не вызвать неодобрения, потому что в своем рассказе я высмеиваю те горе-
сти, которые причиняют себе господа любовники. Стоит только разоблачить
спесь, заставляющую желать нравиться, и полагать при том, что сие не так уж
и трудно, — и вот уже немалое число супружеских пар обретает вожделенное
спокойствие. Воспринимать любовь трагически и изображать как чудовище
того, кого она настигает, — это уже чересчур. Но если это чудовище не заме-
чать, а наоборот, насмехаться над тем, кто придает ему слишком большое
значение, то он оставит свое мучительное амплуа дамского угодника; таким
его сделали те, кто обращал внимание на этот жалкий вид успеха. Молодой
человек вступает в свет и тут же слышит: «У господина Такого-то есть любов-
ница, госпожа Такая-то». Сначала он вступает в схватку, потому что свою
победу приравнивает к той, что одержал бы на войне. Так давайте же разоб-
лачим простодушных любовников, глупых в своей честности, а также мошен-
ников, которые сами не подозревают, что они мошенники, и изгоним из об-
щества тех, кто пытается внести в него смуту. Если их выбор падает на
интересную женщину, то, преуспев, они начинают пользоваться репутацией
дьявола, а не преуспев — репутацией глупца. Пусть же будут преданы огласке
все действия, содействия, противодействия, хитрости, ловушки, западни,
атаки, приемы, вражеские наступления — и немалое количество женщин бу-
дет спасено. Дадим же прочитать новобрачным историю президентши де
Турвель, а молодым девушкам — историю Сесиль, дабы они до свадьбы мо-
лодыми девушками и оставались2?. Если женщина не начеку, то можно рас-
считать время, которое, в зависимости от ее характера, она еще будет ока-
зывать сопротивление, а также место, где крепость сможет быть взята
приступом. Я не говорю здесь о крепостях, которые в принципе взять невоз-
можно. То женщины, чье превосходство ума, великолепное образование и
отсутствие заразительных примеров сделало таковыми. Но пусть же иные не
приписывают себе славу от взятия маленького укрепления, и да простится
капитуляция сердцам, которые этими малыми укреплениями командуют. Бед-
ный пол! Я дам тебе оружие против своего. Мой барон — еще лучший его пред-
ставитель.
Мой барон — это не сэр Чарльз28; но мерзавцем не становятся лишь пото-
му, что не дотягивают до святости. Я достаточно много выступал против без-
верия, чтобы меня в конце концов в нем обвинили; и тем не менее, говоря
серьезно, совершенно не вижу его признаков в том, что поместил своего ге-
роя туда, где он в данный момент находится, и откуда, мы хорошо знаем,
выйти невозможно29. Я чувствую себя гораздо менее виновным автора неко-
ей поэмы, отправившего в бездну тех, кто, как правило, проживает наверху,
и предавшего проклятию святых отцовз°. Мне чудесным образом простятся
рассказы, в которых можно было бы увидеть преступление против нравствен-
ности, но которые есть не более чем шутка, впрочем, не лишенная изобрета-
556

Безнравственные истории
тельности. Я не хочу говорить о том, что вы прочтете, я и так сказал предос-
таточно. Снисхождение к легкомыслию общества; снисхождение к женщинам,
чей ум и сердце и даже сами их заблуждения свидетельствуют об их достоин-
стве; снисхождение к чертовским проделкам, в которых следует видеть одну
лишь веселость, а не безбожие. И никакого снисхождения к произведению и
его стилю: мне все равно, как будут о нем говорить, лишь бы не говорили
дурно об авторе.
557

Шарль Жозеф, принц де Линь
Беседы Белиала,
или Добрый черт и славный малый^1
Беседа первая
Как и на земле, там много несправедливости, неосмотрительных речей, лож-
ных суждений, однако вовсе нет лжи. В этом смысле черти превосходят лю-
дей, и они в меньшей степени черти, чем сами люди. Будучи уже однажды
низвергнуты, они вынуждены говорить правду и ничего друг другу не спускать.
В один прекрасный день дело перешло на личности. Мамону32, который в это
время вернулся из Англии, пролетев через Голландию, было сказано, что он
самый корыстный из всех изгнанников Небес. Молох33, возвратившийся из
Франции, также получил свое, что, впрочем, вполне заслужил. Люцифера34,
который возвращался из Испании, уверили, что никому не понятно, на чем
основывается его гордость. Асмодея3^ упрекнули в дурном нраве и в том, что
он ведет себя как человек, вращающийся в дурном обществе. «Это правда, —
ответил он, — и потому я не столь опасен, как мой товарищ Харос36, который
использует большие возможности, ни в чем себе не отказывает и метит весь-
ма высоко».
Азазель3?, который не глуп и имеет навыки общения в свете, потому что
до своего падения он носил стяг Владыки мира в небесах, говорит им: «Нет,
господа, вы ошибаетесь: то не развратник Асмодей и не распутник Харос, то
скорее добрый малый Белиал38, кто только и думает о том, как бы понравить-
ся, и по мере возможности в том успевает».
И тогда мне сказали: «Говори же, Белиал, расскажи нам о каком-нибудь из
своих приключений». — «У меня их было не более, чем у остальных, — отве-
чал я со скромностью. — И если вы захотите поведать нам также свои...» — «О!
черт побери, ну конечно же, — говорит Молох, — меня это очень позабавит:
подождите только, мне еще надо вылить немного расплавленного свинца на
головы чужаков, что только что прибыли». — «А я узнаю, дворяне ли они», —
сказал Люцифер. «А я — богаты ли они, — сказал Мамон, — подожди же нас,
Белиал».
Не было ни одного беса, вплоть до мелких служащих этого ведомства, ко-
торым бы не вздумалось дурно говорить о женщинах. Нисрое, познавший
одну только жену лютеранского пастора, весьма скучного проповедника, Ад-
рамелех^ — придворную даму, Ариель40 — ханжу и богомолку, Ариое — опер-
ную девку, а Рамиаль — любовницу епископа, — все они говорили о прекрас-
ном поле в весьма странных выражениях.
Белиал быстро поставил их на место, сказав: «Вы узнаете из этой истории,
как много добродетели нашел я в мире, и знайте же, что лишь особое стече-
558

Безнравственные истории
ние обстоятельств в нем может привести к успеху. Не верьте всему, что рас-
сказывается об этом бедном поле, не верьте бахвальству, ни злым словам
мужчин, пытающихся таким образом отомстить за то, что претерпели от
него. Я всегда пытался понравиться и никогда — обольщать. Меня любили,
потому что находили славным малым, и если вы так уж настаиваете, то я рас-
скажу вам свою историю, хотя она не столь уж и пикантна».
«Это плохо, — сказал Молох, который к тому времени уже закончил свои
дела. — А нет ли какого-нибудь хорошенького убийства, самоубийства ножи-
ком, повесившегося человечка, женщины, принявшей яд, и другой, привязан-
ной к дереву?» — «Нет». — «Ну хотя бы, черт побери, какой-нибудь истории о
воришках...» — «Тоже нет». — «Но все же надо, чтобы что-то произошло, уж
коли черт вмешивается в дело: портшез у черного входа, похищение, которое
заставит родителей умереть от горя, а девицу от стыда, хорошенькая дуэль на
пистолетах, после которой двое уже никогда не покинут поля битвы». — «Нет,
не будет даже завтрака, ни хорошенькой барышни в замке, готовящей чай. Не
будет даже таверны или трактира на большой дороге, хуже того, не будет даже
жестокого мужа, ни тех оригиналов, чьи грубые черты так легко обрисовать:
ведь действие происходит не в Англии». — «Ну что ж, — сказал Молох, — я не
буду слушать твою скверную историю».
«Ай! Ай! — сказал Валаам41. — Тогда перехваченные письма, ссора мушке-
теров, девица из Итальянской комедии, приключения на балу в Опера, недо-
разумения, беседка-трельяж, жимолость42, воздух, наполненный ароматами...
лунный свет... сплетни, распространяющийся при дворе лживый анекдот,
приемная в монастыре, подруга, свадьба в гарнизоне, тайные королевские
приказы, признания, несколько банальных соображений, много фраз, мало
действия...» — «Нет, действие происходит не во Франции».
«Бьюсь об заклад, — говорит Астарот4^, — что в вашем рассказе есть рыца-
ри, привидения старого замка, звон цепей посреди ночи, грохот оружия на
рассвете, западни, вздохи в могилах, темные леса, весьма темная метафизи-
ка, немного банальной философии, ложные или сложные определения, ни-
какого правдоподобия, общие места во всем, что касается нравственности,
описания сельской жизни и мнимой простоты деревень, недостаточное зна-
ние света, мелочность в деталях, которая почитается необходимой или при-
ятной и т.д.». — «Нет, действие происходит не в Англии».
«Тогда это будет, — сказал Люцифер, — вулкан идей, какой-нибудь бой
быков, бал-маскарад, этикет, красивые одежды, исповедальни, море шелка,
серенады, получившие взбучку музыканты, монах, выступающий в роли на-
персника, великие имена, знаменитые истории, мавры, сарацины...» — «Нет,
действие происходит не в Испании...» — «По крайней мере, — говорит Дагон44,
— будут монахи, скрывающиеся под масками, монашенки-либертинки, обна-
жаемые на улицах шпаги, дядя, убитый любовником, который взбирается на
стену в двадцать футов высотой, что опоясывает женский монастырь, где в
559

Шарль Жозеф, принц де Линь
качестве воспитанницы содержится дочь богатого сеньора, несколько нечи-
стых жидов...» — «Нет, действие происходит не в Португалии».
«Но тогда, — говорит Вельзевул, — будут конечно же переодевания, удары
стилетом, предательства, целая семья, отравленная шоколадом, который
предназначался другому, арлекинады, любовь дурного вкуса, трагикомические
эпизоды без вкуса и приличия...» — «Нет, действие происходит не в Италии».
«Вот что это будет, — сказал монсеньор Сатана, который, приведя в поря-
док мирские дела, в соответствии с тем, как он этот порядок понимал, при-
шел собственной персоной, дабы принять участие в беседе. — Будут дворцы
из слоновой кости с колоннами из массивного золота, лазурный карниз, ка-
питель из яшмы, рубиновая балюстрада, ляпис-лазуревый перистиль, мансар-
да из топаза, потолки цвета изумруда, паркет из граната, цельные, выгнутые
сверху и располагающиеся между пилястрами из розовых бриллиантов зерка-
ла в двадцать квадратных метров; опаловая горка с инкрустированными в нее
мощными вкраплениями малахита, стены, украшенные снаружи изумрудом,
а внутри облицованные горным хрусталем, мебель из алебастра, украшенно-
го жемчугом, серебряное озеро, сапфировые террасы, коралловые аллеи в
лесах из красного дерева». — «Нет, я никогда не бывал на Востоке».
«Так где же, черт побери, вы бывали?» — спросил Тамус4^.
«На севере Европы: но не спрашивайте меня, было ли это в Польше, Рос-
сии, Швеции или Дании, потому что этого я вам не скажу».
Риммон46, у которого ум был как у черта и который до сих пор не откры-
вал рта, сказал мне: «Кой черт тебя слушать, если не будет двух гроз, одной
бури, кораблекрушения, корсаров, принцессы в заколдованной башне, хижи-
ны, таверны, узнавания отца или сына по кольцу, несправедливого осуждения,
казни невиновного, двора, погруженного в траур, убийств по недоразумению
и по меньшей мере одной кареты, низвергнувшейся в пропасть?»
«Нет, сударь, нет! — потому что я уже начинал терять терпение. — Не бу-
дет также и опиума, который кто-то принимает, ни пространных рассуждений
о самоубийстве, дуэлях и опере; не будет разбитой бутылки, как это случилось
с одним из наших товарищей, ни снесенной крыши, ни подземелья, ни свя-
той Эрмандады4?, ни черно-белого барашка, ни Эльдорадо48, ни разрубаемо-
го на части великана, ни ветряной мельницы, чтобы с ней сразиться, ни Са-
лента, который надобно основать^, ни рая, который надобно утратить, чтобы
вновь его обрести».
«Охотно верю, — сказал Валаам, — все это чудесные пустячки, стакан ли-
монада, что осмеливаются предложить любителю водки». — «Сравнение гру-
бое», — заметил Риммон. «Но справедливое, — вновь вступил в разговор Ва-
лаам, — наша добрая госпожа Радклиф и наш милый господин Шпис^0 все это
нам уже хорошенько показали».
«Белиал! — Сам Сатана оказал мне честь, обратившись ко мне. — Есть кое-
что и получше. Корреспонденты мои прислали мне намедни "Жюстину": для
560

Безнравственные истории
меня это чересчур, я не смог ее прочитать; но я уважаю романы, где под ви-
дом уважения к добродетели воспевается порок и в которых можно научить-
ся интригам, ничуть не уступающим нашим. Хороший урок для женщин и
верноподданных, которые, однако, скоро уже перестанут быть таковыми^1.
Я же люблю Вальмонов и Розмондов^2, бьюсь об заклад, что ты никогда не был
столь любезен, как они».
«Меня бы это весьма расстроило; я никогда не причинял никому несчастья,
ни матерям, ни мужьям».
«Я предвижу, — сказал Ариель, — что вы расскажете нам о ваших приклю-
чениях в жанре эпистолярного романа». — «Это слишком легко и слишком уж
приелось; автор полагает, что заставляет каждого рассказывать по-своему, но
тональность остается все равно одной и той же. Когда хотят от нее отойти,
заставляя писать ребенка, слугу, провинциала, малышку-любовницу, то возни-
кает одна лишь неестественность, что, впрочем, не препятствует тому, что-
бы за ней все равно узнали автора; и потом: сколько ненужных писем ради
этого мнимого разнообразия интонаций! И насколько же теряется из виду и
лишается интереса главный персонаж, которого затмевают всяческие эпизо-
ды с садовником, горничной, описания Лондона, как будто мы и без того его
не знаем, и т.д. Нет, нет, нет, господа, нет и еще тысячу раз нет! Я никогда
не любил подобные романы, как и не любил другие; мне бы хотелось, чтобы
читались и писались только такие произведения, в которых, не прибегая к
чудесному, ни к тому, что называется воображением и которое прямиком
ведет в маленькие домики^, автор занимался бы лишь тем, что рассказывал
историю сердца, которая одна определяет развитие событий и оправдывает
женщин в их так называемых прегрешениях. Неужели нельзя создать траге-
дию, балет, оперу без этих бесконечных баталий, ударов саблями по щитам,
сопровождаемых балетными па, небольшую оперу без роз, но и без грозы и
грубого шутовства? роман без преступлений и ужасов? Мне жаль достопочтен-
ных членов нашего синклита, но я их не порадую даже сценами инцеста: все-
го лишь несколько маленьких грешков людей из хорошего общества, которые
хорошенький монашек, их исповедовавший, вынужден был отпустить. Так
слушайте меня, если хотите».
Беседа вторая
Увидев, что господин наш Сатана закрыл глаза на совершаемые нами по-
леты и позволил Молоху выступать время от времени в роли юрисконсульта
Французской республики, а Мамону выслушивать советы Пита и Фокса^4, я,
заботясь лишь о своем удовольствии, которое для меня дороже всей Европы,
принял облик молодого немца довольно красивой наружности, путешеству-
ющего по северным странам и который звался барон фон Либшталь. Это имя,
казалось, удовлетворяло моему вкусу. Мне скажут: а существовал ли вообще
561

Шарль Жозеф, принц де Линь
этот барон? И что стало с ним, когда вы подменили его собою и т.д.? Я отве-
чу: вы видите столько авантюристов и даже господ, которые присваивают
себе чужие имена, что бедный черт также может позволить себе маленькую
хитрость. Если вам это понравится больше, то я буду называть себя его гени-
ем и буду вдохновлять его, как это часто бывало у язычников и даже в наши
дни у сильфов и гномов; что же касается саламандр, то их советы зажгли бы
Вселенную, а потому находятся более в юрисдикции Молоха. Когда-то гово-
рили о демоне, с которым в близких отношениях был и Сократ55, однако сло-
во дьявол, превратившее нас в персонажи в достаточной степени отвратитель-
ные, известно лишь с тех пор, как христианство вошло в моду. На свете очень
мало людей, у которых бес не сидит в ребре, но с ними не так уж трудно спра-
виться, когда имеешь дело с таким бесом, как я, который, как вы знаете, есть
один из последних низверженных ангелов. Я стал им не из гордости, как боль-
шинство из вас. Меня низвергли лишь за некоторое легкомыслие, и именно
поэтому я все еще за него держусь.
Есть добрые ангелы, которые ведут себя ничуть не лучше, чем я. Если я был
изгнан с неба за то, что был недостаточно чист, то не прогоняйте меня из ада
за избыточное присутствие во мне этого свойства, потому что я не вынесу
второго изгнания и из славного малого превращусь в бедного черта. Итак, я,
барон фон Либшталь, рожденный незнамо когда, так велел Сатана, не дойдет до
вас о младенце рассказ. И впрямь, разве вам так важно знать, кто держал меня в
купели? — При этом слове все черти выразили чертовское свое неудоволь-
ствие. — Ну хорошо, господа, поскольку это вам не нравится, считайте, что я
не был крещен вовсе, и именно по этой причине нахожусь теперь среди вас:
я не хотел вам этого говорить, но это факт; однако если кто-нибудь найдет мое
свидетельство о крещении, то я вас покину и займу снова свое место на небе.
Тогда вы узнаете, что, прожив свою жизнь милым младенцем, чудным маль-
чишкой, бонвиваном и чертовски хорошим чертом, я умер как святой; и за-
тем некоторые подхалимы, возможно, даже рекомендовали меня на предмет
канонизации. А между тем отец мой был убит во время осады ***, мать раз-
родилась от испуга преждевременно; осажденные произвели вылазку; време-
ни познакомиться друг с другом у нас не было; и таким образом надлежащая
церемония, необходимая для того, чтобы стать достойным сподвижником
христианского мира, то ли была, то ли не была совершена. Их Минос в то
время был столь же невежествен, как и у язычников. Сия миссия судии была
доверена главному капуцину, который, вследствие немыслимого недоразуме-
ния, не позволив подождать, покуда все решится, отправил меня сюда, как
только я умер. Другой заставил бы меня провести то же самое время в чисти-
лище, где я оказался бы в лучшем обществе, или же в лимбах, в преддверии
рая, хотя детей я не слишком люблю; но бородач этот сказал по каким-то
никому не известным причинам, что в этот день у него слишком много дру-
гих забот: в то время происходила резня во Франции, англичане совершали
562

Безнравственные истории
одну из своих высадок, в Италии шли бои, чтобы сначала ее уничтожить, за-
тем завоевать и вновь уничтожить. Мертвых в те времена иногда оставляли
как истцов на несколько лет без вынесения им приговора, и все дела казались
весьма запутанными. Их количество существенно увеличивала современная
медицина. Тысячи мертвецов, заснувших мертвым сном под действием опиу-
ма или будучи одурманены малагой, были не в состоянии ответить. Они что-
то бормотали в нервозно-ревматической горячке, но беды их и веды разобрать
не мог никто. «Вы достаетесь мне в состоянии весьма разгоряченном», — ска-
зал дьявол, некогда бывший доктором. — «Да, сударь, — отвечал ему единствен-
ный, кто еще мог отвечать, — в нашем теле и без того бушует огонь; помилуй-
те же нас хоть немного здесь. Все это последствия одной-единственной
фразы, которой мы научились у людей, прослывших весьма мудрыми за наш
счет и которые пошлют вам еще немало народу: умирают у пас лишь от холо-
да$6. Как же это хорошо сказано, и люди-то какие великие!»
Воды множества Баденов, Эксов, Теплицев и проч., отлично действующие
на раны и разные местные заболевания, при условии, что в них не погружа-
ешься полностью, принимаемые и назначаемые по-разному, иногда посреди
пищеварения, а также воды Спа, Эгера, Карлсбада, порой разрушительные
для желудка, который хотят в них укрепить, поставляли каждый год хоро-
шенький урожай. Кроме того, именно в мой день много сотен новоприбыв-
ших так сильно пахли мускусом, что у нашего Миноса^7 начался спазм при
мысли о том, как заставить их быстрее убраться отсюда^8: «Пусть мне дадут
по этому случаю, — сказал он, — в помощь Эака и Радаманта, как это бывало
в аду в былые времена, потому что выдерживать все это я уже больше не
могу». Таким образом я оказался здесь. И вы заставляете меня рассказать
правду. Я знаю, что создатели мемуаров делятся со своими читателями всем,
вплоть до имени своей кормилицы. И что вам также важно знать, был ли я
послушным ребенком или нет. Моя мать была одной из тех французских эмиг-
ранток, которых было модно привечать, точно так же, как в наши времена
стало модно обращаться с бедолагами дурно. Начальное воспитание она дала
мне сама, но затем рядом со мной оказался бывший иезуит, один из самых
любезных и образованных, каких только можно себе представить. Перейдем
же теперь к моему совершеннолетию. В шестнадцать лет я поступил на служ-
бу. И тут же оказался впутанным в разные дела. Одно, личное, я имел с офи-
цером, который похвалялся тем, что обладал женщиной, которую на самом
деле не знал, потому, что рассказывал о том ей самой, принимая ее за другую.
Я позволил ему расцветить свой рассказ самыми пикантными подробностя-
ми. Но вид при этом у меня был несколько насмешливый, и когда он это за-
метил, одновременно увидев, как женщина, которой он рассказывал, до упа-
ду хохочет от его наглости, то спросил у меня о причине такого поведения.
Под этим предлогом я был взят под арест моим полковником, на самом же
деле причина была в том, что я дал некоторое количество денег и советов
563

Безнравственные истории
знала о том, что такое страсть, не имея ни малейшего представления о том,
что есть любовь: последняя представлялась ей хорошеньким, но дурно воспи-
танным младенцем, вовсе не заслуживающим, чтобы с ним захотели поиграть.
Это был маленький философ осьмнадцати лет62, маленький богослов, кото-
рый замечал все, мог все определить и понимал малейшие нюансы сердца и
хитросплетения ума. Отголоски репутации человека легкомысленного, кото-
рые мои добрые друзья, друзья человечества, поторопились распространить,
дошли до нее. И если, в порыве шалости, она снисходила до того, что срав-
нивала меня порой с Ловеласом, то воспоминание обо всем, что пришлось
испытать Клариссе63, тут же заставляло ее раскаиваться, что она дала повод
для чересчур вольных умозаключений. Но сколько же изящества, великий
Боже, в ее соблюдении приличий! и насколько целомудрие может быть чару-
ющим в английском его исполнении! Когда случилось, что несколько мгнове-
ний, глядя на нее, я оставался лишенным дара речи, она сказала: «Вот видите,
это ваше раскаяние, которое вас преследует; думайте же о Небесах столько же,
сколько вы думаете обо мне». — «Не вижу в этом большой пользы, но должен
признаться, что в моих глазах вы сливаетесь воедино, и оттого я даже иногда
вас путаю». — «Ах! не банальность ли это или богохульство? Но я не хочу гово-
рить на эту тему дальше; вам уже пора спешить к вашей Нэнси». Я спорил, от-
казывался; но уходил от нее не ранее, чем улыбка вновь появлялась на ее лице.
В два или три часа то ли ночи, то ли утра, опьяненный любовью к моему ма-
ленькому доктору, я ошибаюсь дверью, направляясь к Нэнси; меня принима-
ют за вора; весь дом вооружается; меня преследуют на улице, вся улица пре-
следует меня. Нэнси, разбуженная шумом, плачет у своего окна; Сара смеется
у своего, которое находится не столь уж далеко: топот и крики воры, воры
привлекает к оконному стеклу их обеих. Я бегу, словно и вправду вор: меня
останавливает ночной дозор: я проскальзываю мимо одного из альгвазилов64,
сбиваю его с ног; меня продолжают преследовать. Я нахожу дверь большого
особняка открытой; вхожу в комнату для швейцара, отправившегося среди
ночи за лекарем для своей жены, сказавшейся больною. Я прячусь в ее по-
стели, и она, приняв меня за своего любовника, обнимает меня и говорит:
«Я велела вам быть в шесть часов, потому что из-за вас я притворяюсь боль-
ной. Уходите же немедленно; сейчас всего три часа; муж вот-вот вернется».
Я уже сбежал от лакеев, соседских собак и полиции; но пришел швейцар: он
поднял одеяло, принял меня за черта и бросился бежать, вслед за ним побе-
жал и я. Когда на следующий день я рассказал об этой веренице случивших-
ся со мной приключений Нэнси, она сказала: «Увы! почему ваша Сара не столь
нежна, как я? вы были бы совершенно счастливы». «Почему, — говорит мне
Сара, — ваша Нэнси имеет глупость вам все позволять? Вы будете любить ее
больше, чем меня, она более красива».
«Почему, — говорил я своему маленькому богослову, — те, кто считали, что
преподавали мне религию, не походили на вас? Я верю вам, как пророку, и
565

Шарль Жозеф, принц де Линь
чувствую, что обращен. Ваши чары заставляют меня противостоять очарова-
нию. Слова Ваши ангельские, ваше лицо, к несчастию, тоже, в этом-то и за-
рыт черт. Если бы вы могли воспрепятствовать любить вас, я стал бы святым.
Но добродетель, проповедуемая личиками менее уродливыми, чем грех, о
котором говорят столько недоброго, пробуждает к нему интерес». — «Вы ви-
дите, — ответила Сара, — что моя добродетель тиха: я сожалею о Нэнси, но
вовсе ее не презираю; я даже почти благодарна ей за то, что она вас любит,
И я сержусь на вас за то, что вы ее обманываете». Тогда я рассказал ей о том,
что милашка Нэнси сказала на ее счет. «Какую ужасную смерть вы себе гото-
вите, — сказала мне однажды Сара, — картина ваших преступлений... отчая-
ние...» — «Вы сможете судить о том завтра», — отвечал я ей. Сара, испуганная,
спрашивает, что бы это значило, я ее успокаиваю, сказав, что напишу ей пись-
мо, как если бы был уже у гробовой доски: какая удача для англичанки найти
повод для мрачных мыслей! На следующий день, чувствуя себя превосходно,
я пишу ей со смертного одра самое душераздирающее письмо. Юнг65 был
просто паяцем в сравнении со мною. Даже звезды я похитил с неба, чтобы оно
показалось более мрачным. Луна, считающаяся спутницей меланхолии, тоже
была для меня слишком веселой. Я был черен, как печь. Я приподымал свою
гробовую плиту, чтобы сказать последнее слово. Мне сказали, что Сара мно-
го плакала. Я изобразил борьбу любви и религиозного чувства и придал при-
знаниям в своих грехах форму достаточно изощренную, позволившую мне
выразить свои желания более, чем я сам когда-либо себе позволял. Это уте-
шило несколько суровую, но все же слегка чувствительную Сару, доказывая
ей, что я все еще не готов был умирать: мне сказали, что она улыбнулась, но
всего лишь на мгновение, а затем пролила еще несколько слез умиления, как
если бы она имела великодушие быть и вправду милой.
«Вы были бы, наверное, ангелом, — сказала мне Сара, — если бы не были
дьяволом, потому что вы не говорите о зле, не верите в него, не хотите и даже
не делаете ничего дурного и злого, кроме как в одном роде. К примеру, вас
нельзя назвать совершенно неверующим...» — «О! Бог мой, лучше умереть
тысячу раз, чем быть им: иначе прощай, утешение в этой жизни и надежда на
будущую! Атеист кажется мне безумцем, деист — дураком. Я стал бы скорее языч-
ником, потому что они находили в тех богах, которым поклонялись, средства
против болезней тела и души. Я не могу простить вашему Генриху VIII того, что
он иссушил вашу религию66. Мне больше нравится такая вера, где, веруя, я
свободен от хороших аргументов за и плохих против. Обратитесь сами, выбе-
рите более надежную».
В этот день мне повезло: она говорила мне о предрассудках нашей католи-
ческой церкви, я набрасывался на предрассудки и догмы ее церкви и тем са-
мым мстил за Рим и его клевретов. Она заговорила о нравах и собственной
нравственностью придала некоторую цену своей религии.
566

Безнравственные истории
Кто бы мог подумать, что при всех этих предрассудках и преувеличениях
Саре жилось легче, чем Нэнси? Та вовсе не обладала необходимой легкостью:
чрезмерно наблюдательная, требовательная, внимательная ко всему, что про-
исходит вокруг, неудобная, любопытная, нескромная, находящаяся во враж-
де со всеми женщинами, за исключением Сары, подозрительная, все понима-
ющая превратно и всегда брюзжащая — в те часы, когда она не была самой
вдохновенной, самой прекрасной и самой совершенной женщиной, самозаб-
венно бросающейся в поток удовольствий.
«Знаете ли вы, — сказала она мне однажды на своем дурном французском, —
что если вы однажды хоть чуть-чуть окажетесь мне неверны, то в отчаянии,
ярости, опьянев от гнева, я возьму пистолет и....» — «О! Небеса, лишить себя
жизни! Великий Боже!» — «Да нет же! Этот пистолет должен будет лишить
жизни вас». — «Ваша жизнь, сударыня, принадлежит вам; вы распоряжаетесь
ею умело, всецело, насколько я это уже успел понять; но лишить меня моей
жизни было бы чересчур».
Этот полнейший контраст делал мои дни и ночи совершенно счастливы-
ми: одна имела то, чего недоставало другой, одной без другой мне было бы
недостаточно. Одна не позволяла мне чувствовать то преступление, которое
я совершал по отношению к другой. Одна, осеняемая добродетелью, застав-
ляла и меня проникаться ею; другая, охваченная пылом страсти, возмещала
мне убыток, добродетелью нанесенный. Чувство привязывало меня к одной;
чувственность и признательность к другой.
То, что называется преступлением любви67, существенно уменьшается от
значения, которое придает ему та, кто его совершает. Сара прощала Нэнси
именно поэтому. «К тому же, — говорила она, — она вдова, и поскольку боль-
шим умом эта бедная женщина не обладает, то она вообразила, что вправе
распоряжаться собой. Вы ведь никому, — говорила она мне, — зла не причи-
няете. Только тем хуже для вас обоих, потому что вам неведомо то восхити-
тельное состояние, в котором пребываю я. Я способна любить не любя...»
«Ах! Очаровательный маленький доктор-парадоксалист, — сказал я ей со
смехом, — объясните мне это». Мне невозможно пересказать все наши бесе-
ды. Сара вмешивалась во все и хотела меня воспитать. «Что вы делаете, ког-
да остаетесь дома? — спросила она меня однажды. — Потому что я знаю, что
вы чем-то занимаетесь и выходите из дома очень поздно. Это то, что среди
прочего заставляет меня думать о вас хорошо». — «Соперник Фекьера, Сакса
и Пюисегюра68, я пишу о войне». — «Замечательно! Но вы увидите, что ни
одно из ваших писаний не будет принято на вооружение: гений не нуждает-
ся в эрудиции». — «Соперник Делиля69, я изучаю сады». — «Изучайте лучше са-
мого Делиля». — «Порой соперник Шолье7°, я пробую себя в стихах, свобод-
ных от размера и мыслей; иной раз соперник Буфлера71, я пробую себя в
стихах на случай; соперник Парни72, я пробую себя в эротических стихах...»
567

Шарль Жозеф, принц де Линь
«Эротических, эротических! Моралист в поэзии и еретик в любви, вы ста-
нете, возможно, таким же либертеном, как первый, таким же приторным, как
третий, но вы никогда не достигнете уровня второго, даже если вы превзой-
дете всех троих; и разве польза, которую вы из сего извлечете, вознаградит
вас за все мучения? И что это доказывает? — спросил геометр, которого на-
сильно заставили прочитать «Энеиду». — Если вы не чувствуете в себе силу
написать "Федру" или "Магомета"73, оставьте ваши стишки и поэзию, которая
поэзии-то и лишена. Размышляйте, открывайте что-то, что может сослужить
хорошую службу роду человеческому. Поройтесь в складках и извилинах сво-
его сердца; изучите и научите верному пути к добродетели и соответственно
к счастью: сделайте его легким, ни слишком суровым, ни слишком податли-
вым. Сделайте лучше себя и тем самым тех, кто вас прочтет. Не испытывай-
те их терпения, и пусть в остроумную форму облекаются новые, оригиналь-
ные, глубокие и полезные мысли».
«Я вам все это рассказываю, господа, только потому, — сказал Белиал сво-
им товарищам чертям, — чтобы дать вам представление о совершенстве не-
которых представительниц этого очаровательного пола, о котором вас под-
мывало говорить столько дурного; я предпочитаю показывать характеры в
романе, каковым, впрочем, мое повествование не является, чем это делать,
как другие, кто доходит до сути лишь начиная со второго тома: "На следующий
же день после моего поступления в колледж меня отхлестали розгами. Мать моя умер-
ла, мой отец женился снова; моя мачеха меня вовсе не любила, но ее горничная позна-
комила меня впервые в жизни с... "»
«Ты нам все это уже говорил почти слово в слово, продолжай же, — вос-
кликнули демоны. — Ты так глуп, что приписываешь это свойство нам!»
Дела лорда Б*** закончились или, скорее, не закончились, потому что
провалились. Распоряжение его монарха или же его парламента, потому что
я не знаю, кто в этой стране отдает приказы, заставило его уехать со своей
семьей так внезапно, что я узнал об этом только на следующий день. Этот
следующий день стал днем откровения моего сердца: я начал его познавать,
но, великий Боже! каким же дорогим было это познание! Возможно, что на-
кануне ее отбытия, если бы я о нем знал, так мало зная о том, что происхо-
дит внутри меня, я бы сказал: «Счастливого пути, очаровательная малышка
Сара; попытаемся увидеться вновь». Но на следующий день!., да-да... я как
безумный бродил у нее под окнами; я непрерывно вглядывался в них, как если
бы она была еще там. Я пробежал по ее комнатам, ее саду, местам обществен-
ных гуляний, где появлялась она; я садился на все скамьи, на которых прово-
дил столь чистые и счастливые мгновения рядом с ней: я поливал их слеза-
ми. И если несколько дней спустя я отправился на спектакль, то только
потому, что это был спектакль, который я устроил себе сам; я слушал арию,
которую она любила и которая так подходила к ее голосу; я обливался слеза-
ми и был вынужден выйти.
568

Безнравственные истории
Я пошел осушить их, а точнее, смешать их со слезами доброй Нэнси, ко-
торая уже догадывалась, что я откажусь от нее, потому что счастье отказалось
от меня. По-своему деликатная, она почувствовала, что я буду выглядеть в
своих глазах преступником, если найду утешение в ее объятиях, и, из особой
верности в дружбе, решилась быть неверной в любви и избавила меня от
признания, которое я не знал, как сделать. То была настоящая добродетель с
ее стороны — лишиться того вида добродетели, которую предрассудки, может
быть, для общества и необходимые, таковой считают. На это первое мнимое
лишение она набросила вскоре завесу Гименея, который сделал ее совершен-
но счастливой.
Я остался один в этой чужой земле, где все, что мне нравилось, стало те-
перь отвратительным: где я не видел больше зелени, где всякое пение или
игра казались мне фальшивыми, где люди, которых я находил остроумными,
виделись мне глупцами, где когда-то я всех находил честными, вплоть до при-
дворных, которые теперь мне представлялись не более чем интриганами, где
министры представали теперь в моих глазах простыми служаками, где в геро-
ях чудились мне размазни, где я наконец стал понимать, что климат Севера
не столь горяч, как климат полуденных стран... и я начал подумывать поки-
нуть его из соображений собственного здоровья.
Я не испытал счастья или несчастья резкой и ужасной разлуки, которая
после длительных мук сожаления приносит дивиденды в виде особой нежно-
сти, испытываемой друг к другу, когда встречаешься вновь. Нет, страшное
слово не было произнесено. Нет, слово прощай никогда не могло бы быть
вымолвлено мною. Мне казалось, что я недостаточно говорил ей, что я ее
люблю. Я не мог дать и не мог требовать никаких обязательств. Я не мог обе-
щать писать. Я даже никогда не осмеливался написать крохотную записку,
Сара ненавидела скрытность. К тому же что бы я ей осмелился написать?
Письмо остается, дает показания против признания, резко выраженного и,
может быть, даже сурового; слово, напротив, произносится тихо, оно берет-
ся назад, за него просится прощение, его можно произнести снова, из-за него
можно поругаться и тут же над ним посмеяться; оно не вызывает тревоги.
Сара, маленькая мыслительница, могла бы усмотреть в письме наглядно вы-
раженный порыв чувствительности, который, вдали от ее так называемого
возлюбленного, она бы легко приняла за попытку обольщения. Бог свидетель,
Сара, что из моих уст не вырвалось ни одного слова, которое ставило бы сво-
ей целью обольщение. Ты это знаешь, Сара, вспомни в другом мире о наших
беседах. Я же часто, и даже слишком, вспоминаю о них в этом мире и гово-
рю себе: если Сара страдает так же, как и я, каким же я должен чувствовать
себя несчастным! Напрасно приводил я себе на память ее речи последнего
года, самого прекрасного года в моей жизни, мне ничего не удавалось найти
в них, что могло бы уверить меня в ответном чувстве с ее стороны. У нее не
было достаточно опыта, чтобы понять, до какой стадии уже дошла моя лю-
569

Шарль Жозеф, принц де Линь
бовь. И ей нужно было совсем немного, чтобы она превратилась в страсть.
Возможно, ей следовало объяснить, что она уже любит меня, чтобы заставить
полюбить по-настоящему. Я видел, как родственники и даже вовсе чужие люди
кружили таким образом головы тех, кто об этом не помышлял.
Что мне было делать в городе, который стал мне невыносим? Я покинул
его и вернулся в свой родной город, точнее, в деревню. Свой печальный ба-
ронат я нашел разоренным, сожженным, опустошенным войсками, которые
заняли его, чтобы охранять от врага, и в ожидании, когда мои защитники
покинут его, я оставался у себя хозяином, лишенным власти и почти умира-
ющим от голода. К счастью, заключенный мир заставил их вскоре уйти с
миром; сам же я этого мира лишился вследствие свершенного мною правосу-
дия, которое я захотел примирить со справедливостью. Вот что со мной про-
изошло.
Однажды в мою тюрьму привели банду воров с их добычей. С непримири-
мостью тех, кто обычно вмешивается в чужие дела, судьи моей деревни ска-
зали мне: «С этим мы быстро справимся; надо их всех повесить после корот-
кого допроса». Я им ответил, что поручу им первое, если оно понадобится;
сам же пока займусь вторым. Я велел ворам предстать передо мной. Это были
четыре молодых солдата, возвращавшиеся на побывку с войны, на которой
они совершали чудеса героизма и были ранены. Один собирался вернуться и
помогать старому почтенному отцу, умирающему от голода и отчаяния после
проигранного им процесса: из-за мздоимства его небольшое имение перешло
к соседу, который хотел расширить за счет его свой парк, дабы превратить
его в английский сад. Другой, дворянин, разоренный своими друзьями, из-за
нищеты сделался солдатом; и после того, как он попробовал убедить всех их
вернуть ему хотя бы часть того, что сам одолжил им, у него все еще недостава-
ло денег, чтобы увидеться с очаровательной и весьма интересной девицей,
которая его обожала. Третий хотел дать приданое своей сестре, без которого
отец ее любовника, бывшего капитаном в том самом полку, где он служил, не
соглашался на брак. Он стучался во все двери, и везде ему отказывали. И чет-
вертый, который хотел купить себе должность офицера, чтобы отличиться
еще более, считал, что сделал всего лишь насильственный заем, и просил
меня назвать имена господ, чтобы отдать им то, что он у них взял.
«Должны ли были вы, — сказал я им, — восстанавливать справедливость
самовольно? И к тому же разве можете вы вершить суд над людьми, которые
вас ничем не обидели?» — «Ах! Господин барон, — говорят они мне, — если не
мы, так другие. Расспросите сейчас тех, кого мы обокрали, и вы увидите, что
мы выказали еще немало терпения. Мы долго ждали, пока почтовый дили-
жанс полностью не наполнился». Я не очень понял эту речь, велел позвать
обокраденных и спросил, кто они такие. Среди них был богатый торговец
бургундским вином и шампанским, которое он сам производил; знаменитый
врач, умело увеличивавший число больных и их болезней; не менее знамени-
570

Безнравственные истории
тый адвокат, который проигрывал лучшие в мире дела; жирный монах из
имперского курфюршества, который выигрывал дела самые плохие; любов-
ница одного высокопоставленного господина; откупщик; оперная танцовщи-
ца; сборщики пожертвований; продовольственный подрядчик; попечитель
богоугодных заведений; генеральный инспектор финансов своего края; управ-
ляющий одним большим имением; воспитатель молодого аристократа; квар-
тирмейстер полка; еврей, только что обратившийся в христианство, и барон,
получивший за то вознаграждение; очень модный портной; банкомет; очень
известный ростовщик; заимодавец под залог; барышник лошадьми и комис-
сар. Все эти люди, которых напугали сделанные в воздух четыре выстрела из
пистолета, сдались, как трусы, и, чтобы сохранить жизнь, которую никто и
не собирался у них отымать, всем миром собрали кошелек содержимым в две
тысячи дукатов, которые были, по совести, суммой, необходимой моим мо-
лодым воришкам. А те, как люди честные, честно их между собой и подели-
ли: половину — старому отцу семейства, четыреста дукатов на приданое, пять-
сот на покупку и сто на любовное путешествие.
Не слишком созданный для того, чтобы судить в соответствии с правовы-
ми нормами, и разбираясь более в справедливости, нежели в законе, я про-
чел страшную проповедь обворованным; я им объяснил, что четыре небесных
посланника, посланные для их исправления, были не более ворами, чем они
сами, и после этого велел отпустить и обворовавших и обворованных на сво-
боду. Имперский суд узнал о моем суде; я попытался найти ему оправдание.
Мои доводы сочли эпиграммами; защитную речь приняли за сатиру, мораль
мою посчитали шуткой: Вецлар, Ратисбонн и венский придворный Совет
вмещались в это дело; я потерял свой баронат. Не зная, куда податься, я стран-
ствовал, чтобы устроиться на службу, и, не имея ни единого су в кармане,
отправился в путь, чтобы получить место при том же северном дворе, при
котором, как вы знаете, я служил за несколько лет до того. Там меня все-таки
любили. И вы знаете почему? Потому что там я любил сам; потому что там я
был счастлив; а когда ты счастлив, то доволен миром и потому нравишься ему.
Едва прибыв, я был произведен в майоры. В стране было восстание. Восста-
ние, сказал я себе, — это гораздо лучше, чем революция, хотя и то и другое
черта лысого не стоят, а только приносят несчастье множеству людей; но
восстания поднимают дурные головы, которые имеют, возможно, превосход-
ные сердца; один или два плохих примера вполне могут их остановить; рево-
люции же совершают злые сердца, но зато дьявольски организованные голо-
вы; их последствия непредсказуемы. Восемь дней спустя восстание закончено,
каждый возвращается в подчинение своего суверена, от выражения почти-
тельности к которому он имел глупость отступить. Революция — это землетря-
сение, извержение Везувия, которое беспокоит даже тогда, когда оно закон-
чилось. «Я буду воздействовать словами или саблей, — сказал я, отправляясь,
первому министру, — и в стране вскоре воцарится спокойствие». И посколь-
571

Шарль Жозеф, принц де Линь
ку было заметно, что я собираюсь делать именно второе, то в итоге занимать-
ся пришлось лишь первым. «Услуга, которую он оказал, очень велика, — ска-
зало само Его Величество, — дайте ему полк».
При дворе я был принят самым чудесным образом. Я тем более преуспе-
вал в обществе, что не хотел нравиться ни одной женщине в особенности.
Когда влюблен, становишься раздражительным. И если случалось, что кто-то,
кто, не требуя любви, выказывал мне свои милости, это было не в ущерб чье-
му-либо счастью или чести и не вызывало шума. Моя дорогая Сара не выхо-
дила у меня из головы и из сердца; об этом знали и хотели лишь меня утешить.
Но вот неуемный сосед переходит государственную границу: разгорается вой-
на и наполняет мир событиями. Мой полк совершает чудеса; я награждаю
всех, кто находился под моим командованием. Не утверждаю, что я осмели-
ваюсь давать советы тем, под чьим началом находился сам. Меня производят
в генералы: я командую корпусом. Удача сопутствует мне, но я об этом мол-
чу; у меня нет адъютанта, который был бы знаком с газетчиками. Общество
не знает об услугах, которые я ему оказываю. И поэтому никому не приходит
в голову погубить меня во мнении двора. Узнают только о том (и утвержда-
ют, будто это делает мне честь), что, обратившись к вражескому генералу,
напавшему на меня, я будто бы сказал ему: «Зачем жертвовать столькими храб-
рыми людьми ради нашей славы? Потому что ваша маленькая победа, если вы
ее и одержите, не повлияет заметно на общий исход событий. Давайте луч-
ше вместе решим исход этого дня: войска того, кто будет убит или ранен, тут
же оставят свои позиции».
«Что это значит? — сказал, перебивая меня, один из наиболее критически
настроенных чертей, профессиональный пересмешник. — Ты спешишь и
неясно изъясняешься. Скажи лучше, что армейский корпус, которым коман-
дует тот, кто будет ранен или убит, оставит свою позицию». — «Пусть будет
так, — ответил я, — но дайте же мне закончить».
Генерал соглашается на мое предложение, продырявливает мне пулей
шляпу, остается сам с продырявленной рукой, падает с лошади, я быстро
спрыгиваю со своей, подхватываю его, обнимаю и велю перевязать. И по
счастливой случайности, которая еще не случалась ни с кем, я, в заслугу мое-
го отличия, получаю не только военный орден от суверена государства, кото-
рому служу, но также и от суверена того государства, которому служит мой
враг, — за то, что сохранил ему четыре или пять тысяч человек, которых, как
он говорит в своей грамоте, он бы в этом деле наверняка потерял. И вот вой-
на окончена, и я начинаю думать только о собственном удовольствии.
«И это все? Вот интересная история», — говорит мне насмешливый черт.
«Нет, — отвечаю я ему, — остальное вы услышите в следующий раз; но утешь-
тесь, более пикантным это все равно не будет. Вы сможете ее послушать, если
захотите, когда вернетесь, потому что, полагаю, у вас и без того немало дел.
Я же всего-навсего хотел оказать услугу человечеству, занимая вас этими пус-
572

Безнравственные истории
тяками». И в то же мгновение все демоны, в особенности же демон интриги
и демон взяточничества, не заставляя себя упрашивать, пустились стрелой,
чтобы раствориться в Европе.
Беседа третья
Все заняли свои места. Вы хотите, наверное, знать, что сталось с Сарой и
с моим сердцем? Я долгое время не знал ни о том, ни о другом, и со времени
отъезда этого очаровательного создания я слышал о ней не более, чем она обо
мне. То ли из-за моей лености, скромности и беспечности, то ли из боязни
моих добрых друзей, которых я имел при дворе, но в Европе гораздо мень-
ше, чем в тех краях, где я жил, знали о моей славе и успехах. Если предполо-
жить, что Сара думала обо мне, то наверняка она представляла себе меня на
моей печальной родине, занятого питием и охотой. Она не раз бранила меня
за оба этих занятия, в которых, как она заметила к моему стыду, я ни в чем
не уступал молодым ее соотечественникам, с которыми я проводил время,
расставшись с ней. Она хотела также избавить меня от моего пристрастия к
игре и от множества мелких недостатков, которыми обладают сорвиголовы.
Пока я был богат, у меня не было в кармане ни су; я стал богат, когда и су не
имел в кармане. Я легко переносил все лишения, кроме одного-единственно-
го — невозможности делать подарки. Я смеялся над собой, над прежними
моими смешными расходами и над странностью судьбы, когда, потеряв свое
поместье и едва имея на что добраться ко двору ***, часто обходился без ужи-
на. Упражнения, которые я совершал, много ходя пешком, вопреки моей воле
пробуждали у меня аппетит. Надежда поддерживала здоровье, а чистая со-
весть легко отпускала ко сну. Если бы я не получил этого места майора, участь
моя была бы решена: я бы стал солдатом или хлеборобом.
Граф де *** был послан в Англию как полномочный министр по случаю
заключения Северного мира. Он влюбился в Сару, которая скучала с новой
мачехой, которая у нее появилась, и с туманами Темзы, столь же вредными
для ее здоровья, как и древесный уголь. Она вспомнила о счастье, которое ис-
пытала когда-то в этой стране, и, не углубляясь в его причину, была рада сюда
вернуться. Зная, что граф не имел каких-либо существенных недостатков, за
исключением того, что был несколько болтлив, оригинален, насмешлив, любил
порассуждать, бывал доволен собой, а следовательно, и другими, видел зло во
всем, но никогда не причинял его сам, считая себя человеком тонким, блестя-
щим, великим путаником и т.д., она согласилась выйти за него замуж.
Я командовал в весьма отдаленной провинции и потому ничего не знал о
том, что происходит в столице. Я отправился туда, чтобы провести там зиму.
Каково же было мое удивление, когда я увидел Сару на придворном балу!
Сара, более твердых принципов, чем я, и менее чувствительная, выдержала
эту встречу лучше. Что касается меня, то мне показалось, что я сойду с ума от
573

Шарль Жозеф, принц де Линь
неожиданности и радости. При дворе люди думают только о себе. Одни заня-
ты тем, на кого смотрит суверен; другие — на кого смотрят их любовницы;
некоторые озабочены выражением лица министра, пытаясь узнать, в милости
ли они, и в зависимости от этого распределять собственные знаки внимания.
Другие, более или менее уверенные в этой милости, сами подводят иностран-
ного министра к оконному проему; один пытается услышать, о чем второй
говорит третьему; многие делают реверансы направо и налево, смеются или
же хотят показать, что им весело. Многие, чтобы изобразить приветливость,
говорят несколько слов в воздух или же пытаются сказать острое словцо,
способное насмешить Его Величество, или же стараются говорить громко,
чтобы Оно их заметило и сделало вид, что Само вмешивается в разговор, что
и происходит на самом деле, когда, утомясь в дни представительства от соб-
ственной персоны, суверены начинают интересоваться тем, о чем говорят
вокруг. Некоторые изображают из себя строгих, молчаливых, чтобы заста-
вить поверить, что они презирают всех, кто ведет придворную жизнь, и что
сами они относятся к числу тех, кто мыслит. Некоторые генералы, страдаю-
щие излишней застенчивостью при звуках оружейных залпов, горды и изоб-
ражают из себя военных. Представленные ко двору путешественники ищут
глазами женщин, которыми надеются вскоре обладать, в полной увереннос-
ти, что обладают большими достоинствами, чем мужчины этой страны. Офи-
циальные фаворитки думают об этикете, которого, как они утверждают, с
каждым днем становится все меньше, поскольку Его Величество не ставит их
более в известность ни о чем. Просто фаворитки располагаются таким обра-
зом, чтобы свет от люстр, которого они избегают, не позволял заметить их
усталые глаза. Фрейлины, делающие честь всякому двору, теряют ее, так что
и сами того не замечают; на каждой из женщин — колье, цепочка, турецкая
шаль, медальон, который замечают на одной и тут же начинают завидовать
и желать; иногда начинают критиковать то, чему совсем не завидуют. При-
дворные офицеры в чинах пытаются угадать, в какую дверь выйдет Его Ве-
личество. Кавалеры всех орденов поправляют свои ленты; молодые камер-
юнкеры красуются и куда-то торопятся, старые камергеры напускают на себя
важный вид, провинциалы назойливы и задают вопросы, пажи заняты сво-
ими шалостями. Именно потому так никто и не заметил, что происходило
со мной. Сара позвала меня и представила мужу: «Ну как же хорошо, что ты
нас представила, — сказал граф, — лучшего и быть не могло: ведь это мой
лучший друг. Храбрый молодой человек, я мог бы воевать, как и ты, будь я
военным; но, единственный сын... оружейные выстрелы откуда-то...» Он
рассмеялся, а Сара покраснела. Зная его, впрочем, как человека добродуш-
ного, она ему сказала: «Поскольку он ваш друг, я открою вам, что он также
и мой друг. А сейчас оставьте нас, нам есть много, о чем поведать друг дру-
гу». — «Ой! Ой! — сказал граф. — Она тебе, мой друг, я думаю, много о чем
порасскажет; иногда мы ссоримся; и все же ангел... ангел, мой дорогой барон,
это ангел». Он рассмеялся, изящно взглянул на нас и оставил беседовать.
574

Безнравственные истории
Когда я говорю «беседовать», то это именно то, чего мы не смогли сделать,
поскольку от радости встречи и изумления у нас на некоторое время перехва-
тило дух; последнее заставило нас замолчать; но вскоре и я, и она так заторо-
пились говорить, что уже больше не слышали друг друга. Вопрошания, отве-
ты, новые вопросы, истории, уверения в нежности — все это происходило
одновременно и мгновенно. Но увы! брак — это как грех: без него мы остава-
лись бы нагими, сами того не замечая. Впервые в своей жизни Сара была сдер-
жанна; она хорошо чувствовала, что уже не имела той защиты, которая была
у нее прежде. Та, что выражается в клятве верности, которая тем самым уже
предполагает возможность неверности, не есть настоящая защита. Ее невин-
ность исчезла, англиканский пастор ее развеял. Осталась признательность и
привязанность к мужу, которого она видит слишком часто, чтобы он не терял
ежедневно своей привлекательности в ее глазах.
Самый большой недостаток любовника, которого видят лишь изредка,
остается незаметным, но самый малый недостаток супруга разглядывается
порой через увеличительное стекло. Чем более Сара узнавала своего, тем
более она убеждалась, что он лишен был тех блестящих качеств, которые
необходимы, чтобы быть любимым, но имел все хорошие, те, что заслужива-
ют уважения. Несмотря на то что она была очень счастлива с ним, она нахо-
дила его, с его чрезмерной доверчивостью, более надоедливым и утомитель-
ным, чем иной мог бы показаться ей со своей ревностью; никто не наводит
такую скуку, как эти тяжеловесные ветреники, эти остроумцы, отпускающие
шутки касательно любви и верности женщин. Когда эти господа, посмеявшись
над женщинами и повеселившись на их счет, сделав несколько признаний
дурного тона в их присутствии, начинают вслед за тем говорить о женской
добродетели, то есть от чего отвратиться от нее навсегда.
Поскольку я видел, что добродетель Сары находилась в большой опасно-
сти, я почти не осмеливался говорить ей о своей любви, но мне было невоз-
можно не дать ей того заметить. Ее муж заходил за мной каждый день, гово-
ря: «Моя жена больше не может обходиться без тебя, мой друг, а я — я молчу:
сегодня я иду к самой красивой актрисе Комедии, которая любит меня до
безумия».
Я видел у Сары большую предрасположенность к чувствительности; внеш-
ность ее, еще более красивая, чем раньше, воспламеняла все мои чувства, так
что порой я сам упрекал себя в умеренности. Великий Боже, говорил я тог-
да, если она ускользнет от меня ради другого... но нет, ее угрызения совести,
раскаяние... был день, когда все почти... но я уже видел ее прекрасное лицо,
залитое слезами, и себя самого, снедаемого угрызениями.
Сара не подозревала об этой борьбе. Более чистая, чем я она, если и утра-
тила свою веру в добро, то лишь потому, что о наличии зла ей сообщили пред-
ставители церкви, подобно тому как это делают представители правосудия
или полиции, как бы их там ни называли.
575

Шарль Жозеф, принц де Линь
В наших бесконечных беседах мы говорили о разных материях. Сара ска-
зала мне однажды: «Я знала женщину, несокрушимую во всем, за исключени-
ем одного — она не удержалась бы от мести, если бы ее муж полюбил кого-
нибудь еще». — «Это очень просто; я знал многих, которые думали так же,
возможно, даже и вы...» — «Я не говорю о том, что сделала бы я, но я ведь не
нахожусь в этом положении, не правда ли? Или, может, все же нахожусь? Что
вы об этом думаете?»
Те, кто обладают порядочным запасом добродетели и изрядным присут-
ствием духа, в подобных случаях выходят сухими из воды, и, чтобы потом не
упрекать себя, я тут же воскликнул: «О! чего нет, того нет; граф ***, конфи-
дентом которого я имел бы честь быть, если бы у него только началась инт-
рижка, ни о чем подобном и не помышляет». О! как же хорошо я спал после
того, как повел себя так славно! Иногда Сара спрашивала меня о романах,
которые я имел после нашего расставания. «Зачем вам это нужно? — говорил
я ей. — Это ловушка? Но я не верю, что вы на нее способны. Вы хотите знать,
хлыщ я, лицемер или бесстыдник?» — «Вы и то, и другое, и третье, не жела-
ющее всем этим быть. Думаете ли вы, что я когда-нибудь вам позволю заста-
вить меня опасаться трех этих качеств вашей натуры? Во-первых, мне инте-
ресно знать, потому что это меня развлекает, и затем, чтобы лучше узнать
также и женщин». — «Ну хорошо! Ради этого я изображу вам некоторых из
них: чувствительных, возможно, на какой-то миг впадающих в заблуждение,
раз уж ханжи дали этому подобное имя, но отнюдь не грешных и не разврат-
ных. Слово "разврат" не вылетит более из моих уст, его нет в моих мыслях и
еще менее в их сердцах. И не имей вы преимущество обладать этой милой,
только вам свойственной любезностью, которая, давая вам превосходство, по-
чти заставляет желать, чтобы вы и не были похожи на других, то я бы вам ска-
зал: дорогая моя Сара, им следует скорее завидовать, чем о них сожалеть или
их порицать». Некоторые черти, слывущие бедными или злобными малыми
и которым история человеческого сердца остается неведомой, назовут это
чертовски скучной сказкой.
«И вправду, — воскликнули обиженные черти. — Не утомляй ни Сару, ни
нас своим вступлением; иди отдохни. У нас дела; а тебе, который ни на что
не способен, остается только нас поджидать».
Беседа четвертая
Я любил дважды, думал, что любил, четыре раза, был любим пять или
шесть раз и, желая поддерживать лишь легкие и фривольные вкусы в обще-
стве, любовных связях, садоводстве и литературе, позволял прогуливаться
скорее своим глазам, желаниям и действиям, нежели сердцу.
В этом полнейшем безразличии к событиям своей жизни я отправился
лечить свои раны на воды Экс-ан-Шапель и Спа, куда стекается народ из всех
576

Безнравственные истории
стран Европы; доверие публики они приобретают благодаря невежеству док-
торов, которым сказать «лечитесь» гораздо легче, чем «я вас вылечу».
Я прихожу в большую залу, где вижу одноруких, но на руку нечистых; хро-
мых, что прыгают на одной ноге, но пытаются подставить подножку друго-
му; смешные имена, титулы и лица; человеки-амфибии, принадлежащие церк-
ви и миру, что скачут в галопаде; печально прогуливающиеся ипохондрические
милорды; обитательницы Парижа, что проходят здесь с громким хохотом, и
все для того, чтобы их считали любезными и непринужденными, каковыми
они тем самым и надеются стать; молодые люди из разных стран, считающие
себя англичанами и выдающие себя за таковых, говорящие сквозь зубы и оде-
тые как конюхи, с их черными засаленными волосами, подстриженными под
горшок, и еврейскими пейсиками, обрамляющими грязные уши; французские
епископы со своими племянницами; повивальный с орденом Святого Миха-
ила; дантист с орденом Золотой шпоры74; учителя танцев и пения в унифор-
мах русских офицеров; итальянцы в униформе полковника польской службы,
прогуливающие своих неотесанных медвежат; голландцы, что выискивают в
газетах курс обмена; тридцать, так сказать, мальтийских рыцарей; знаки от-
личия всех мастей, орденские звезды всевозможных форм и размеров; пять-
десят кавалеров Святого Людовика; старые герцогини, возвращающиеся с
прогулки с большой клюкой, напоминающей вандомскую колонну, с тремя
дюймами белил и румян; несколько совершающих загородные прогулки мар-
киз; посреди горы дукатов отвратительные и подозрительные лица, пожира-
ющие глазами то, что с дрожью кладется на большой зеленый коврик; один
или два курфюрста, одетые в охотничьи костюмы с маленькой золотой нашив-
кой и вооруженные охотничьим ножом; несколько принцев, путешествующих
инкогнито, которые и под своим именем не произвели бы бульшего впечат-
ления; несколько старых генералов и офицеров, вышедших в отставку по
причине ранений, которых никогда не имели; несколько русских княгинь со
своими докторами и палатинских и кастильских принцесс с их молодым ка-
пелланом; американцы; бургомистры со всей округи; прохвосты, сбежавшие
из всех тюрем Европы; шарлатаны всех мастей; авантюристы самого разно-
го сорта; аббаты из всех стран; несколько бедных ивернийских священников^,
молодые бельгийцы из епископства Льежского; несколько английских архи-
епископов со своими женами; двадцать больных, которые, ради своего здоро-
вья, танцуют как сумасшедшие; сорок истекающих потом и обмахивающихся
платками любовников или выдающих себя за таковых; и шестьдесят вальси-
рующих, что обладают неким подобием красоты и невинности, ловкости и
кокетства, скромности и неги.
И все это называлось танцы за завтраком. Шум, жужжание беседы, грохот
музыки, дурманящая монотонность вальса, хождение взад и вперед зевак,
проклятия игроков, рыдания дам, принимающих участие в игре, наконец,
усталость от этого волшебного фонаря заставили меня выйти из залы. В то
577

Шарль Жозеф, принц де Линь
же мгновение я оказываюсь сбитым с ног английской скачкой по дурной
мостовой; я подымаюсь и тут же избегаю повторения той же участи, кото-
рая грозит мне теперь со стороны трех дюжин шалунов, господ большой и
маленькой руки, мчащихся галопом на своих маленьких лошадях, называе-
мых эскалин76. Я присаживаюсь и вижу, как несколько человек, пьющих це-
лебную воду, молитвенно подсчитывают свои стаканы и шаги, радуясь, хотя
и немного грустновато, улучшению работы своих желудков. Несколько женщин
присоединяются к ним; я прислушиваюсь: «Вы пьете эту воду, сударыня?» — го-
ворит старый президент. «Да, сударь, со вчерашнего дня». — «У вашего пре-
восходительства наладилось пищеварение?» — спрашивает она особу духов-
ного звания. «Имею честь вам сообщить, — говорит эта особа, — что я
начинаю потеть с восьми часов вечера до десяти; и что я совсем обливаюсь
потом с десяти и до полуночи; и если бы у меня не было столько дел, кото-
рые я должен делать для его высокопреосвященства, я бы чувствовал себя
совершенно излечившимся после курса лечения». Один француз, услышав
слово курс, пытается подольститься к нему и говорит: «Вы, и кюре?*, а я
почитал вас по меньшей мере кардиналом-викарием». — «Goddern*, ваши же-
ронстеры и пугоны...77» — говорит лорд. «Как, мои манстеры и пионы?» — под-
хватывает полуглухой. «Я этого не говорил, — отвечает почтенный член пар-
ламента, — я позабыл здесь про билли моей страны, которые сильно били
по моей желчи, и потому ничего не хочу больше слышать о нашей адской и
торгашеской политике; вместо воды я как бешеный пью пунш: пейте же, по
крайней мере, и вы пикет78, как это делаю я. Вчера нас было десять или две-
надцать англичан, совершенно пьяных; а сегодня все мы чувствуем себя пре-
восходно».
Если бы в Спа меня привело одно только любопытство, то всего этого
было бы уже вполне достаточно, потому что за полчаса я уже полностью изу-
чил место, а вместе с ним и всю Европу и даже Америку. Нет лучшего наблю-
дательного пункта, чем ванны и воды. Но поскольку от последствий сабель-
ных ударов одни лишь наблюдения излечить могут, я решил здесь остаться и,
чтобы дать отдохнуть своим глазам и ушам, отправился в горы; там я загля-
нул в маленькую хижину, которую ее обитатели, весьма некрасивая супруже-
ская пара, скромно называли хижиной Аннеты и Любена^. Каково же было
мое удивление, когда неожиданно моим глазам явился задумчивый, глубокий,
умный, спокойный взгляд, ясный, красиво очерченный лоб (потому что его
в те времена еще не прятали), красота, лишенная помпезного величия, невы-
разимое очарование, простота, скромность, впрочем лишенная застенчиво-
сти, волосы, глаза, нос, губы, зубы, рот, талия, ножка, манера держать себя,
взгляд и грация, которую я представлял себе как образец идеальной Красоты,
* В оригинале: игра слов. Сиге (фр.) — курс лечения, звучит почти как омоним cure (кюре). (Примеч.
^ пер. — Е.Д.)
** От Goddam (англ.), ругательное слово. (Примеч. пер. — Е.Д.)
578

Безнравственные истории
не веря, что она и в самом деле может существовать. Это не была известная
всем Красота, более привлекательная, возможно, в глазах скульпторов и жи-
вописцев, чем любовников. Это была красота, способная более нравиться,
чем вызывать восхищение. И все эти достоинства принадлежали молодой
женщине двадцати трех лет, которая брала в хижине молоко и поила им ма-
ленькую девочку лет шести, одновременно ее лаская.
Я смотрю на нее, чувствую себя взволнованным и ухожу; она почти не об-
ращает на меня внимания; решившись не посещать более то место, что невер-
но называют воксхоллом80, я все же отправляюсь туда вечером в надежде ее
там встретить. Она была одна, никто с ней не разговаривал; казалось, ее здесь
никто не знал. И тут известный художник, которого я знал во Франции, под-
ходит к ней. Я говорю себе: воспользуюсь этим, чтобы представиться и вы-
разить свое почтение.
Не будучи от природы ни слишком галантным, ни слишком вежливым, что
как раз излишне, если хочешь обоими этими качествами обладать, я почти
становлюсь первым и перестаю быть вторым. Я хочу представиться; думая,
что меня представят, я представляюсь сам. Будучи ленив, я все же делаю не-
мало телодвижений; будучи осмотрительным, пренебрегаю всеми формами
приличия; рассеянный, я становлюсь очень внимательным; безразличный, я
выражаю желание узнать и дать узнать, что происходит во мне и со мной; на-
смешливый, я перестаю опасаться насмешек, которые могут вызвать мои по-
спешные шаги; дерзкий и высокомерный, я становлюсь юным, застенчивым
и интересным, дабы не сказать смешным.
Ни одно из этих внешних и внутренних движений не осталось незамечен-
ным; и я про себя это отметил. Какой источник огня, какой поток пламени,
какой очаг для сердца, которое из искры, зажегшейся в нем, становится возго-
ревшимся пожаром! Вся глупость, которую я выказал в этот первый раз перед
Исидорой, воздействовала на нее больше, чем то мог бы сделать весь разум
мира и расчет, если бы я был вообще на него способен. Я мог его выказать,
только его не имея. За все это мне были благодарны: взгляд меня о том опове-
стил, улыбка это подтвердила, а красноречивое молчание довершило дело.
«Мне кажется, что я вас знаю, — сказала мне она, — но вы меня не знаете
вовсе». — «Нет, — сказал я ей, — но ваше естественное изящество и хороший
вкус заставляют предполагать в вас француженку, только не из придворных
кругов, и не парижанку, но и не провинциалку (это было бы невозможно), а
возможно, еще и англичанку, если судить по вашему благородному и рассуди-
тельному виду».
«Нет, — отвечает Исидора (потому что таково было ее имя, которая она
мне тогда же и поведала), — я родом из кантона Во. Вы любите эту местность?»
«В достаточной мере, но я не слишком люблю женевский дух; он как часы,
там производимые: прелестная, из века в век повторяющаяся поделка, кото-
рой постоянно чего-то не хватает. Дух вашей Лозанны лучше; и все же ваше
579

Шарль Жозеф, принц де Линь
озеро Леман, ваши романдские земли, мания сельской жизни, все эти преуве-
личения Сен-Пре и Эмилей81... Руссо вас всех испортил». — «Успокойтесь. Вы
не найдете во мне ничего жгучего (Исидора улыбнулась и тут же раскаялась в
этом маленьком проявлении своей осведомленности о роще Кларанс82); от
всего этого я освободилась в добром кантоне немецкой Швейцарии, из кото-
рого родом мой муж, гвардейский капитан, благородный человек весьма су-
рового характера, который своим духом старой Гельвеции полностью излечил
меня от духа Женевы и Лозанны. Но дух вина, которому он с некоторого вре-
мени предается, привел к тому, что мы живем порознь; все это, однако, про-
изошло без сцен, процессов и кислой отрыжки». — «Разве вы не слишком
хорошо воспитаны? Я опасаюсь талантов, к которым прибегают женщины,
которые не умеют ни читать, ни думать; бьюсь об заклад, что вы превосход-
но играете комедию и поете как ангел». — «Утешьтесь же еще раз: я сносно
шью, и это платьице, что на моей дочери, сделано мною; но у меня нет ни
наглости, чтобы заниматься театром, ни музыкальных способностей, чтобы
участвовать в концертах, ни голоса, чтобы заниматься камерным пением».
В зале разгорается спор. В лицо бросаются карты, столы опрокидывают-
ся на чьи-то ноги, оскорбления и табуреты летят в головы; мы убегаем, теря-
ем друг друга из виду; находим друг друга вновь; порядок восстанавливается;
слышно, как говорят о пистолетах; мы отступаем назад; они приходят; мы
сторонимся; отсчитывается шесть шагов; на кого-то нападает дрожь; два ге-
роя-плута говорят друг другу походя: «Промахнись в меня; и я промахнусь в
тебя», делают свои два выстрела, не причиняют друг другу никакого вреда, но
из страха не сдержать как следует слова так хорошо целятся в сторону, что
оба свидетеля и гвардейский капитан, который только что от имени своего
высочайшего начальника возвестил об окончании драмы, ранены, но легко.
Я увидел Исидору лишь на следующий день в хижине Аннеты и Любена,
куда, как мы думали, оба пришли по чистой случайности. Я нашел ее в рассу-
дительном настроении, которое я так люблю в ней наблюдать. Мы заговори-
ли о Спа. Я стал злословить обо всех; я передразнил ей нескольких оригина-
лов; она смеялась, но сказала, что все это дурно. «Это только для того, чтобы
вы видели, что от меня ничто не ускользает; и даже вы, сударыня, которую я
знаю и угадываю». — «Посмотрим же, кто я такая; я сама пока еще не утруж-
далась это узнать; я уже любила?» — «Да, Исидора. Однажды, и вам пришлось
нелегко». — «Ну что же, господин колдун-наблюдатель, допустим, что это прав-
да, но я не боюсь, что вы об этом узнаете, даже если вам о том рассказали». —
«Бойтесь же». — «Нет, теперь мне уже нечего опасаться; меня бросили, не так
ли? Раньше манеры были не слишком хороши». — «Да, сударыня». — «Ах! Су-
дарь, вот ловкий мужчина! Но раз уж вы такой, напишите мне немедленно мой
портрет. Аннет, дайте перо, чернила и бумагу господину...»
И вот что я написал:
580

Безнравственные истории
«Если Исидора многим обязана природе, природа также бесконечно обязана ей. Со-
здатель раскаивается, говорит Писание, что создал мужчину по своему образу и подо-
бию; найдя это подобие в Исидоре, можно сказать, что он торжествует, решившись
после создать женщину. Обратите внимание на походку, манеру держать себя, посадку
головы, манеры, фразы, произносимые другими, чтобы понять, что Исидора - полная
им противоположность.
Представьте себе провинциалку с ее негибким телом и умом; элегантных придвор-
ных и городских дам с их мелочной любезностью; нарочитый шумный смех женщин,
что корчат из себя француженок; скучающий вид тех, кто пытается изобразить
чувствительность; представьте себе толику остроумия женщины-литератора; рома-
ническое или пасторальное препровождение времени жительниц с берегов озера Леман;
все это не Исидора.
А теперь перейдем к немке прошлого века с ее чувством достоинства; вспомним о
сухости, притворстве, педантизме представительниц этой нации; о легкомыслии
француженок былых времен и о непристойности времен нынешних; о гордости и хан-
жестве англичанки; о чувстве превосходства, свойственном итальянке; о туманном
взгляде и манерах некоторых кастильянок; о проницательности губернаторских жен
в отдаленных провинциях России, которая скрывается за наивной внешностью; о
важности испанки; холодности датчанки, медлительности голландки; жеманстве
шведки; и вы точно будете знать, чем не является Исидора».
«Но кто же она такая, наконец, — сказала, теряя всякое терпение, Сара, —
ваше так называемое чудо?»
«Вы перебили меня в тот самый момент, — ответил я, — когда я это и хо-
тел сказать: та, что не похожа ни на кого другого».
Исидора, стоя за моей спиной и читая через плечо, сказала мне: «Забавная
манера мизантропа худо сказать обо всем мире, чтобы ничего не сказать обо
мне: вот что вы сделали, но я вам это прощаю». — «Читайте же дальше, Иси-
дора». И я написал то, о чем только что вам поведал: «Все это не она; она - то,
чего не было никогда, и она полюбит меня». «О, вот как раз этот последний штрих
не совсем удачен». — «Тогда поговорим о другом». Мы стали говорить о радо-
сти и горе. Мы были одного мнения о глупости и слабости людей, позволяв-
ших себе предаваться последнему. Но когда мы заговорили о душевной боли,
Исидора увидела, что я стал уклончив, и сразу же догадалась о потере, кото-
рую я пережил во время войны. И если бы на следующий день, когда я снова
увидел ее, самые прекрасные в мире глаза не покрылись влажной пеленой,
разделяя боль, которая при имени, дорогом моему сердцу, что все еще не
может его забыть, выразилась внезапно на моем лице, — то у меня не было бы
мужества броситься затем к ее ногам у водопада Ко, где мы оказались наеди-
не. «Какая у вас душа?» — сказал я ей. И более уже не сдерживал себя, позво-
ляя слезам струиться по моему лицу.
Когда все органы чувств действуют воедино, когда душа открыта состра-
данию, когда тебе сочувствуют и твою боль разделяют, — ты уже почти любим.
581

Шарль Жозеф, принц де Линь
Мое положение, ее волнение, ее сопереживание и мое восхищение всеми
нюансами ее доброго сердца, столь тонкого и деликатного, чуждого холодным
размышлениям, заставили меня пройти за неделю весьма большой путь. Каж-
дое мгновение, каждое слово заново открывало нам самих себя. И поскольку
я имел дело с угадчицей, я ничего иного и не желал, как быть угаданным. Ког-
да сентиментальные глупцы, представлявшие общество на водах, начинали
рассуждать о любви, я смотрел на нее и пожимал плечами, и она отлично ви-
дела, что я уберегал ее от банальностей, что говорятся в подобных случаях.
Я сказал ей однажды: «Давайте откроем наугад "Новую Элоизу"; в этом деле
я полагаюсь на случай. Бьюсь об заклад, там есть места, отвечающие нашей
ситуации и ко мне благосклонные». Я всегда выигрываю. Вечером мне пожа-
ли руку, и этот вечер был чуть ли не самым счастливым в моей жизни.
Какова же, однако, была все еще дистанция, великий Боже! по сравнению
с той, каковой не должно было бы быть. Исидора любила порассуждать,
учить, учиться самой и беседовать. Я прощал ей превратные мнения о Лок-
ке, Шекспире и Тассо, которых она слишком любила. Не думая о том, что ли-
тература может стать предметом беседы, которую, как я увидел, она завязала
на балу, где ей лучше было бы танцевать, я начинаю беспокоиться. Я обвиняю
ее незадачливого болтуна, прихожу в ярость оттого, что провел час, не имея
возможности наплести ей свое обычное я вас люблю и тысячу связанных с этим
чувств, а потому, выходя, говорю ей, что чувствовал себя все это время несча-
стнейшим в мире человеком.
«Теперь их будет уже двое, — сказала она мне строго. — Завтра я затворя-
юсь дома и не буду видеться ни с кем». Для меня это было как удар грома. На
следующий день она отказывается от очаровательного праздника, который
устраивался в Шатофонтене.
Я слышу, как шепчутся и спрашивают: «Где же Исидора?» О ней говорят
со мной. «Она больна», — утверждают несколько женщин, которых бы это
вполне устроило. «Почему нет господина Такого-то?» — вопрошает другая.
Впервые я испытываю страшную ревность. «Да что же это такое, великий
Боже, весь этот простодушный вид! — задаю я себе вопрос ежесекундно. —
Нет, это не кокетство, это чистое и откровенное предательство». Я нахожу
вчерашнего человечка, который вот уже два часа играет в фараон и оттого
остается незамеченным. Я успокаиваюсь; но я опять взволнован; я сотни раз
обнимаю его, а он даже не знает тому причину. Я возвращаюсь с бала и про-
вожу ночь, описывая Исидоре беспорядочное состояние своей души, о кото-
ром она легко догадывается по состоянию моего разума. О, Исидора! С каким
ужасом, смешанным с поклонением, которое можно испытывать лишь к Бо-
жеству, я ждал самый жестокий, но, может быть, и самый сладостный ответ.
Я не знаю, заклеймила она, какое впечатление сложится у вас о моем разуме, но по
крайней мере вы получите представление о моем характере. Завтра я уезжаю. Я упал
в кресла и вновь обрел жизненные силы лишь для того, чтобы взять в руки
перо, в котором перемешались железо, огонь и кровь.
582

Безнравственные истории
Вне себя, не ведая более преград, я писал, сам не ведаю что; я был не в
силах перечитать: слезы размывали строки письма. Я отказывался от мира,
от себя, но не от нее. Я готов был уехать, чтобы бежать от нее, бежать от себя,
и ничто из этого, клянусь вам, не было преувеличением.
В то время как я ожидал решения участи этого печального и душераздира-
ющего письма, я получаю записку, радость от которой заставила меня пере-
жить те же треволнения. Я не увижу вас больше, говорила мне предыдущая.
Приходите ко мне завтра, говорила мне новая; мы оба слишком трагично все это
восприняли. Я не спал более и все же заснул; я оделся, лег в постель; я встал и
побежал к Исидоре. Она была еще милее обычного: судите, могло ли возбуж-
дение, которое она пережила сама, не сделать ее еще прекраснее.
Она повторила мне множество раз, что, если бы не несправедливость,
которую я допустил в отношении ее, думая, что она предпочитает мне муж-
чину на балу, которого она слушала из чистой вежливости, она никогда бы не
стала мне писать; но мое подозрение ее возмутило. Этим было вызвано реше-
ние, которое она приняла и которое затем изменила; следует объяснение, а
о том, что последовало после, можно догадаться. Я уже в достаточной мере
доказал свою страсть, могучую при самом ее зарождении, чтобы потребовать,
чтобы мне назначили время не для того, чтобы о ней говорить, но чтобы к
ней отнеслись со снисходительностью, видя меня ежедневно. Первая запис-
ка, в которой устанавливалось время наших бесед и прогулок и где фигури-
ровало нечто вроде я вас люблю, была написана карандашом, — в надежде, ска-
зала она мне потом, что впоследствии она сотрется и что этот способ налагать
на себя обязательства будет более легким, чем запечатленный пером и чер-
нилами.
Существовало ли когда-либо на свете более забавное детство любви? Мне
уже нечего было рассказывать, так много нужно было сказать. Все превосхо-
дило всякие возможности выражения. Десять часов ежедневно пролетали
словно десять минут; четыре с половиной месяца прошли как четыре с поло-
виной часа.
Я расставался с ней, лишь чтобы ей писать, и две-три записки с каждой
стороны летели друг другу навстречу ежедневно. Мы никогда не говорили о
любви применительно к себе: лишь применительно к другим, то есть разго-
вор о любви начинался у нас с главы о страстях. Пороки, предрассудки и
смешные слабости давали пищу глубоким размышлениям и самым интерес-
ным беседам, познавательным для понимания человеческого сердца.
Я поборол некоторые ложные принципы, которая она исповедовала в
философии, политике, литературе, будучи введена в заблуждение трудами,
бывшими в моде в ее стране. Она же боролась с легкомыслием страны, чьим
очаровательным авторам я столь многим обязан своим образованием. Она
забавно упрекала меня в нашей поверхностности и поправляла в истории,
которую знала лучше, чем я.
583

Шарль Жозеф, принц де Линь
Мы разговаривали друг с другом не так, как другие; мы писали друг другу
не так, как другие; мы любили друг друга не так, как другие. Прочтите эти три
сотни писем, — вот все, что я могу вам сказать. Вы увидите, происходило ли
все это у нас известным миру способом. Вы хотите знать детали? Нет, никог-
да. Впервые сама любовь пришла, чтобы задвинуть завесу надо всем, что ог-
ненными буквами было написано ею в тайных архивах острова Цитеры8з.
Одна фраза может дать вам представление об этом. Подогреваемая двойным
огнем двух сердец, каких мир еще не видел, семнадцатого августа в десять
часов пятнадцать минут Исидора сказала мне слабым голосом, который я
скорее прочитал на ее губах: «Делайте со мной что хотите». Я плохо расслы-
шал этот приговор судьбы, который обыкновенно предоставляют произно-
сить мне; я привел его в действие скорее, чем того желали, а точнее, больше
желать уже было нечего. Мы не владели собой, не было ни захвата, ни бит-
вы, ни инициации, ни операции, ни капитуляции. Мои руки в восхищении
сжимали ее, подбородок мой покоился на ее левом плече, губы прижимались
к ее волосам, а затем к губам, потому что Исидора сделала невольное движе-
ние, которое их сблизило; я угадывал ее прелести, но мне так и не было поз-
волено изучить их досконально.
О, насколько целомудрие способно одержать победу в то самое мгновение,
когда, кажется, оно уже просит о капитуляции. Это феникс, возрождающий-
ся из пепла. Я не знаю, употреблял ли уже кто иной это сравнение: сдержан-
ность есть дамский убор сладострастия, оба, скрывая, раскрывают.
Мне казалось, что я слышал иногда глухое журчание, свидетельствовавшее
о разд елейности моего счастия, и это заставляло меня думать, что Исидора
не абсолютное божество; но ничего подобного, как с другими, не было ни
произнесено, ни совершено.
О! Исидора, если ты еще дышишь, если моя рукопись попадет в твои руки,
она сможет вызвать у тебя сожаление, но только не раскаяние. Но что я де-
лаю? Возможно, ты стала одной из жертв Революции в твоей стране.
Однажды она мне сказала: «Одна мгновенная ошибка (нет, ошибка не то
слово), скорее, недостаток осторожности может изменить судьбу и иметь
непредсказуемые последствия...» Я вздрогнул. «Успокойтесь, — сказала она
мне, — мой муж от этого не пострадает; мое чистосердечие и риск, которому
это чистосердечие меня подвергает, вернут мне его уважение, и то, что я не
обманывала мужа, лишь приблизит меня к нему, искупив, возможно, в его
глазах мое невольное преступление. Но, святые Небеса, если он отнимет у
меня это драгоценное дитя, которое я воспитываю, единственное вместе с
тобой существо, которому принадлежит всецело моя душа... о! великий
Боже!..» И слезы ее залили мне лицо. Потоки моих слез готовы были уже
смешаться с ними, но были неожиданно остановлены Исидорой, которая со
спокойным видом сказала: «Можешь ли ты помыслить счастье жить отныне
только тобой и нашим ребенком? Потому что мне кажется, что вот уже шесть
584

Безнравственные истории
недель, как я ношу его в своем чреве; я не хотела тебя ни радовать, ни расстра-
ивать заранее».
Эта очаровательная и жестокая неопределенность продолжалась два меся-
ца. Небеса положили ей конец, желая, чтобы нити нашей судьбы разматыва-
лись без тревоги и с большей осторожностью. Могу ли вам рассказать о сла-
достном удовольствии наших одиноких прогулок в лесу; о дуплистом дереве,
внутрь которого мы забирались почти ежедневно и которое находили слиш-
ком широким; пересказать наши чистые беседы, нравственные и познаватель-
ные; описать вам спокойствие наших душ — все это не в моей власти.
Одно лишь железное сердце могло бы описать то, что произошло, когда
день моего отъезда был назначен; когда ее маленькая дочка бросилась мне в
объятия, чтобы сказать прощай с той деликатностью, которая не позволила
ей произнести само слово, когда слуги Исидоры все без исключения, один за
другим предстали передо мной, не в состоянии вымолвить ни слова, выказы-
вая красноречие более сильное, чем красноречие их сожалений; когда, нако-
нец, резкий и дрожащий звук почтового рожка оповестил о том, что лошади
мои запряжены. Четыре форейтора в варварском согласии, без злого умыс-
ла вонзили кинжал в мою грудь.
Величие души Исидоры, у которой хватало силы скрывать под маской
радости несчастье быть матерью и позволять мне провидеть от этого в буду-
щем одно лишь счастье, было закрыто для слабости, которую основная при-
чина нашего расставания лишь увеличивала. Она словно забывает о тех двух
месяцах, что я должен был провести вдали от нее. Об этом мы с ней услови-
лись. Мне неведомо, откуда почерпнула она свою силу и до какого предела
могла дойти. Открывают дверь; я догадываюсь, что это — для того, чтобы
сообщить, что все готово и меня ожидают; до сих пор не знаю, кто вытолк-
нул меня на лестницу и отнес в карету. Вернувшись в город, где я жил, я все
это время только и думал, как отправиться туда, где жила она. Почитайте
письма, о которых я вам говорил, почитайте и утешьтесь, потому что я уже
вижу, что вы растроганы моей участью. Два месяца прошли, следующие два
мне предстояло провести с Исидорой. Ее отец, поскольку муж ее почти все-
гда находился в отсутствии, был весьма удивлен моим приездом. Он был че-
ловеком лишь отчасти умным и отчасти храбрым. Он отпускал шутки, заклю-
чал пари, поскольку был большим спорщиком. У него были все недостатки
ревнивого мужа, чувствительного любовника, матери-ханжи и отца, влюблен-
ного в собственную дочь. Блюдя честь семьи, он пугался мнения света, успока-
ивался по его поводу, угрожал, становился почти любезен и заканчивал тем, что
превращался в человека терпимого или, скорее, спокойного. Он лишь застав-
лял меня скрываться от него; ему нравилось изображать полное неведение. Я
вынужден был рисковать сломать себе шею в потемках, на дряхлой лестни-
це, в длинных и скучных коридорах и отправляться затем пешком в ночи с
одного конца города на другой. «Кому есть дело, — говорил я ему через его
585

Шарль Жозеф, принц де Линь
дочь, —до столицы вашего маленького кантона, швейцарского, немецкого, ка-
толического? Мир, друг мой, взирает с равнодушием на нас».
По прошествии этого счастливого времени, подобного тому, что мы пере-
жили на водах в Спа, я вынужден был уехать. Отец высказал мысль, что бо-
лее длительное пребывание здесь может быть чревато скандалом, потому что
уже более невозможно так долго все скрывать. Если вы смогли представить
себе радость, которую мы испытали, оказавшись в объятиях друг друга в нашу
первую встречу, то сможете представить себе и это второе расставание, ко-
торое, как я уже, кажется, сказал, сами мы представить себе не могли. Иси-
дора в результате отправилась в Лион посмотреть на знаменитый шар-мон-
гольфьер84, который собрал там всю Францию, Швейцарию и Савойю. Мы
встретимся там через десять недель, сказала мне Исидора. Еще два месяца,
вычеркнутые из жизни. Она прибыла туда в тот же день, что и я. Увы! Мы
сами не знали, чего так страстно желали. Дважды нам удавалось видеться
наедине по десять часов ежедневно в течение почти шести месяцев; теперь
мы виделись на виду у всего света. Нежные любовники! Мои последователи,
никогда не пытайтесь встречать друг друга в свете. Начинаешь с того, что
напускаешь на себя вид безразличия, которое вынужден изображать; потом
к нему привыкаешь, и оно становится естественным. Исидора меня преда-
вала в то самое время, как она придавала лицу соответствующее случаю вы-
ражение; она казалась мне холодной; я же и в самом деле становился тако-
вым. Когда мы нечаянно оказывались вдвоем, то осыпали друг друга упреками.
В первый месяц было несколько очаровательных примирений. Но Исидора и
я, мы оба вращались в разных обществах и жили разными семьями: она по-
являлась передо мной, нарядно одетая, в часы, которые она для меня отво-
дила, между ассамблеей и ужином. Это были уже не тонкий батист и простая
ткань, оставлявшие для меня достаточно место подле нее в дуплах скрывав-
ших когда-то нас деревьев. Теперь мы говорили об общих вещах; наши мне-
ния относительно дворцовых дел, войны, мира, читаемых книг кардинально
расходились. Иногда мы переходили на колкости. Я позволял их себе, по
правде говоря, лишь в тех случаях, когда Исидора, чтобы продлить, как она
говорила мне, до бесконечности нашу страсть, предлагала отказаться от все-
го, что могло, как это ей представлялось, ее уменьшить; иными словами, те
же симптомы тревоги, которую она испытала прошедшим летом.
«Во что превратилась, — отвечал я ей, — ваша полнейшая жертвенность
собой, ваше присутствие духа? Вы знаете, впрочем, что с тех пор... Небеса
призываю в свидетели, что, умеряя восторги своего сердца... Великий Боже!
Если им суждено прекратиться... тогда прощай, иллюзия: прикрыть возмож-
но лишь оголенного; когда же мы прикрыты, то слишком многое оголяется.
Наши недостатки, разница в манере чувствовать и даже видеть, излагать свои
мысли — все это становится очевидным при свете дня. Пряча красоту телес-
ных очертаний, мы демонстрируем всю ошибочность предначертаний, кото-
рые может подсказывать наш разум. О! моя дорогая Исидора, мы погибли!»
586

Безнравственные истории
Обстоятельства, обязанности, докучные люди, нас окружавшие, — все это
уж слишком заставляло пройти через этот пагубный опыт. Наш душевный
магнетизм, не имея более необходимого внутреннего двигателя, уменьшался
с каждым днем. «В конце концов, — было сказано мне, — мы нечувствительно
отказываемся от всего обыденного, того, что лишено утонченности, мы от-
рекаемся от всех видов страха, мы очищаемся, мы перестаем пресыщаться
удовольствиями. Мы заменяем удовольствия любви фривольной и беспокой-
ной, любви экстравагантной и банальной радостями дружбы — единственной,
которая может претендовать на бессмертие».
Я держал себя с достоинством; мне было не в чем себя упрекнуть. По-ви-
димому, и любовь, и дружба невольно сослужили нам весьма плохую службу,
потому что нам редко предоставлялась возможность похвалиться друг перед
другом этой счастливой переменой. Мы перестали друг другу писать, дабы
узнать, где встретимся в следующий раз.
«Разве вы не счастливы, — говорилось мне, — вновь обрести свою свободу?
Вот уже восемь месяцев, как вы жертвуете ради меня балами, праздниками,
ассамблеями, женщинами, романами». — «Сохрани меня Бог, — отвечал я, —
завязать хоть один. Иначе все очарование будет разрушено. Если ваше серд-
це не поддерживает более ту электрическую цепь, которая, посредством ор-
ганов чувств, доходит и до моего сердца, достаточно вынуть из нее хотя бы
одно малое звено, и вся она рассыплется в руках на кусочки». Исидора отпра-
вилась назад в Швейцарию. «Посмотрите, — сказала она мне, — на великую
силу разума; мы на пороге расставания; я люблю вас по-прежнему, а оба мы
столь же спокойны, сколь взволнованы были в подобной ситуации год назад.
Но это заставит нас писать еще более нежные письма друг другу, потому что,
когда мы находимся рядом, наша нежность столь опасна, что мы легко можем
впасть в старые заблуждения». — «Прощайте, Исидора, прощайте; прощайте,
та, которую я люблю более, чем когда-либо. Прощайте, Исидора, не знающая
самою себя и которая с небес, на которых мы пребывали, опустила нас на
самую что ни есть прозаическую землю. Да поможет вам Бог почувствовать себя
от этого более счастливой, чем когда-либо смогу чувствовать себя я». И вот мы
уже на строгой диете: наши письма редки и холодны; дурной расчет разрушил
связь, которая могла бы стать вечной; и я размениваю на мелкую монету ту
огромную сумму, коей обладал в цельном слитке, для моей восхитительной
Исидоры, которой лишь с очень большим трудом можно найти замену; пото-
му что в этом мире одна лишь Сара может превзойти Исидору.
Беседа пятая
«О! мой Бог, вот уж, прости господи, какие галантерейности, — сказала
Сара. — На все, что вы здесь рассказали, я не сумела бы ответить ни добром,
ни злом, а вы прекрасно могли бы обойтись и без этой красивой фразы». Моя
587

Шарль Жозеф, принц де Линь
маленькая история, которая лишена особого интереса для тех, кто ее читает,
не лишена была его для Сары; она тоже, как мы знаем, была большой мысли-
тельницей и предпочитала не покидать свой наблюдательный пункт. Но ум ее
не был столь серьезен, как у Исидоры, менее любезной, возможно, но, соот-
ветственно, и более способной любить. Я поделился своим наблюдением с
Сарой: «Вы лишь пикантны, — сказал я ей, — другая привязывала к себе. У вас
в голове одни ваши английские авторы; у Исидоры все старые и новые фи-
лософы были заключены в сердце. Наслаждение, победитель самых суровых
научных абстракций, возможно, прошло, но от него мы сохранили, по край-
ней мере, честь». Если, с одной стороны, я выигрывал в глазах Сары, пока-
зывая ей, что умел любить, в способности к чему мне всегда отказывалось, то,
с другой стороны, я в них проигрывал, потому что Сара (и я это видел) гово-
рила себе: он умел, но не сумеет вновь. Заставить задуматься — это уже мно-
го, и я мог упрекнуть себя лишь в том, что чуть излишне расцветил свою ис-
торию. Сара, казалось, также вопрошала: неужели он не в состоянии увидеть,
что я более красива и более любезна, чем его безумица, ум потерявшая на
дружбе и любви. «Ну что же, сударь, — говорит мне она, — завтра я жду от вас
еще одно приключение. Только пусть оно будет не в столь эпическом жанре,
умоляю, потому что эпический жанр для меня чрезмерен или чрезмерно мал,
предупреждаю вас. Будьте более искусным или менее искусным. Я слушаю;
продолжайте же»; и на следующий день я начал так:
«Знавали ли вы, — сказал я Саре, — женщину, что находится в тысяче ми-
лях от любви, пока не начнет любить. Открытая, нежная... в то время, пока
она любит; а затем — одерживающая победу над собой; пусть меньшая греш-
ница бросит в нее камень». — «И вы действительно считаете, что этот камень
попадет в мой огород? — вопрошает Сара. — Начинайте же, несносный бол-
тун». — «Хотя любви не нужны сторожевые башни, какие имеет Мальтийский
орден, и доказательства сердца весьма отличны от капитулов, которые име-
ет Германия, я буду вам рассказывать лишь о приключениях большого света,
потому что в них больше соли, сложностей и проявлений хорошего вкуса.
Свобода и равенство нужны любви, а не правительству (два этих слова очень
понравились чертям, поскольку они не совсем поняли, в каком смысле я их
употребил). Все любовные истории, которые я могу вам рассказать, более или
менее интересны, но интереса в них нет никакого, потому что я слишком
горд, чтобы его иметь. Бог покарает меня, если я буду вам рассказывать о
любовной интрижке одной монашенки... и все же найдется история, которая
позволит мне описать сбившийся набок апостольник, украшавший самый
прекрасный в мире лоб. Если Христова невеста и впала однажды в заблужде-
ние, слишком чувствительно благодаря за услугу, которая будто бы была ока-
зана ее брату, то пусть ее память и моя опустят завесу над этим мгновенным
проявлением слабости. Но не об этом речь; и я вспоминаю лишь смутно о
маленьком мимолетном преступлении в этом духе, которое мне, скорее все-
588

Безнравственные истории
го, привиделось. Я вам не буду рассказывать о любви в полевых условиях: чем
вы хотите, черт побери, чтобы занималась жена помощника командира, если
не любовью? Подполковник покидает крепость, чтобы отправиться муштро-
вать свой батальон. А в это время жена его посредством своих прекрасных
глаз муштрует всех в ней оставшихся. Бог покарает меня, если я буду вам рас-
сказывать, даже если это было на самом деле, о гувернантке, которую взяли
в дом и которая тут же подпала под обаяние проявлений вежливости, приняв
их за признания в любви. Тем более я не буду раскрывать вам историю успе-
ха, который имел у одной хорошенькой рассыльной, отблагодарившей меня,
возможно, чересчур горячо за признательность, которую я выразил ей за
несколько записок, что она мне передала. Что касается натуральной ренты и
маленьких измен, совершающихся на балах в Опера и Ridotto Севера85, то все
они недостойны ваших ушей, моя дорогая Сара; потому что к вещам, которые
всего лишь забавны, вы относитесь с излишней строгостью: «Тогда и не рас-
сказывайте мне о том, о чем вы никогда не расскажете. Мне вспоминается
стих: «Все ваши сочинения имеют слишком длинное вступление».
Черти, которые почти никогда не смеются, рассмеялись и сказали мне:
«Мы одобряем замечание Сары; она тебе ничего не спускает; она не глупа, эта
бабенка. Продолжай же».
— Мауро Кордато86, молдавский господарь, сохранил в обычаях своего
необычного двора достаточно восточных обычаев, чтобы иметь возможность
наслаждаться экзотикой Азии, и придал ему довольно цивилизованности,
принесшей с собой очарование Европы. Наполовину христианин, наполови-
ну магометанин, потому что даже греки в этой стране большие мусульмане,
чем католики, он, будучи человеком женатым, завел кроме того у себя, как это
в некотором смысле водится и у нас, некое подобие турецкого сераля, толь-
ко в более разумных формах: дабы не быть одураченным и не подвергаться
связанному с этим риску, и не играть к тому же роль тирана, окруженного
евнухами, он позволил вход в свой гарем всем, кто понравится его султаншам.
Правда, эти счастливчики должны были пройти через маленький обряд. Важ-
ный доктор-еврей был постоянно на страже вместе со своим отрядом, охра-
нявшим ворота гарема. Надо было позволить ему осмотреть себя, и в том
случае, когда все признаки здоровья и хорошей репутации, свидетельству-
ющей о не слишком большой распущенности нравов, давали входной билет, то
он становился вместе с тем контрамаркой для получения всевозможных удо-
вольствий.
Мауро Кордато был окружен таким образом счастливцами и счастливица-
ми. Связи возникали, связи разрывались: не было ни ревности, ни досады.
Удовольствия делают человека добрым. Душа, чувствительная к увеселениям,
открыта также и дружбе, и всем остальным добродетелям. Время проходило
исключительно в греческих танцах, донельзя страстных, в празднествах, спек-
таклях, сюрпризах, галантных историях на арабский манер, которые расска-
589

Шарль Жозеф, принц де Линь
зывались иногда перед сном. Тем самым господарь привлекал к своему двору
немало иностранцев, любопытствовавших своими глазами посмотреть, как
может струиться потоком удовольствие, которому предрассудки ставят повсю-
ду всякие мыслимые и немыслимые преграды. Господарь, не злоупотребляя
своей властью, был всего лишь галантен с иностранками, которые, как и в
других местах, оставались под властью своих мужей. О своем выборе он объяв-
лял лишь за четверть часа до того, как отправлялся спать, и проводил весь
день в обществе людей, занятых лишь тем, чтобы понравиться друг другу. Он
был идолом этих молодых людей и, знакомясь с ними, выбирал среди них тех,
кто казался ему наиболее подходящим, чтобы быть принятым на службу.
Порта выразила некоторое недовольство его политикой. Я отправляюсь с
двенадцатью отрядами и двенадцатью эскадронами к нему на помощь. Воен-
ное положение в стране не мешало, однако, всей Яссе развлекаться и отпра-
виться в день моего прибытия любоваться фейерверком в живописный лес.
Очаровательную женщину, которая вывела туда на прогулку всех граций
своей страны, а также свое прехорошенькое личико, сопровождала молодая
поросль молдавского двора, никогда еще в жизни на прогулку не выходившая.
Я слышу французскую речь; вскрикиваю, как молодой Потавери8?, нашедший
в королевском саду растение своей страны, потому что вы знаете, что хотя я
и родился в Германии, но всегда считал французский своим любимым языком.
Со мной заговаривают на нем так, чтобы я услышал. Я с легкостью знаком-
люсь: и вот уже разговор завязался. Меня тут же спрашивают, где мы расквар-
тированы, как нас зовут, каков наш характер и чем мы занимаемся, как это
делает сторожевой капрал у входа в город. Надо дать волю еще и случаю, ко-
торый все обустраивает к лучшему. Этот взбалмошный бог, который так хо-
рошо мне всегда служил, защищал на войне и в любви, сослужил мне службу
и на этот раз.
Мы мгновенно почувствовали себя так, словно провели всю жизнь вмес-
те. Говорили друг другу все, узнавали друг о друге все. Рядом я обнаружил и
муженька, веселое, всем довольное дитя, просто дитя, и даже совершенно не
ревнивое; я представляюсь; муженек подпрыгивает от радости после того, как
отвешивает мне поклон, и целует свою жену в знак признания за знакомство
с моей персоной. Я запускаю ракету, такую же высокую и коварную, как и
фейерверк: Фатима и ее муженек удовольствуются одними плошками и петар-
дами; а жирандоль, дабы воспользоваться пиротехническим термином, пособ-
ничает данному нами обещанию вновь соединиться и встретиться втроем, как
только представится первая возможность88. Эта первая возможность предста-
вилась не так скоро, и это было очень кстати, потому что в женщине, и, в
особенности, француженке, основное брожение происходит во время расста-
вания. Я совершил обход границ; но не успел я вернуться в свои покои во
дворце господаря, как увидел Фатиму, входящую ко мне в костюме янычара.
Никогда еще мальчик не бывал столь красив, как эта хорошенькая женщина,
590

Безнравственные истории
никогда я не видел столь красивой женщины, как этот хорошенький мальчик.
«Я не могла, — сказала она, входя, — более ждать; иначе какое бы представле-
ние составили вы о моем уме?» — «Какое представление составите вы о моем
сердце? — сказал я ей. — Клянусь, что оно принадлежит вам с первого момен-
та, как я вас увидел». Я беру ее руку, которая сжимает мою со всею силою.
Свою руку я осмеливаюсь положить на ее правое плечо, чтобы хорошенько
рассмотреть ее прямо в фас, вглядываясь в эти прекрасные глаза. Мы оба
падаем, клянусь вам, совершенно не специально, но от неловкости, на диван,
единственную мебель, которая была в этой скверной дворцовой зале: встать
с него было бы еще одной неловкостью. Расстались мы настолько довольные
друг другом, что с тех пор каждый день, в тот же самый час, отправляясь в
церковь или на верховую прогулку, мальчик приходил ко мне, чтобы совер-
шать одно и то же падение. Он стал почти что моим оруженосцем, посколь-
ку сам муженек командовал под моим началом охраной Мауро Кордато; в та-
ком составе мы и отправились совершать военную кампанию, в которой
Фатима занимала меня гораздо больше, чем враги. Она была слишком краси-
ва; нет, это не то слово; она была слишком прекрасна, чтобы не возбуждать
зависть всех женщин, а вместе с ней и желание всего войска.
И хотя муженек любил меня почти так же, как и Фатима, все же невозмож-
но не испытывать неловкости, когда тебя обманывают столь открыто. Один
вредоносный, любивший посплетничать герой-любовник открыл ему глаза и
пообещал доказать правду своих слов. «Встаньте туда, — сказал он, — за эту
стеклянную дверь. Вы должны нести караул? Ради ваших интересов несите его
здесь и, как только вы обнаружите себя, всыпьте им по первое число. Все это
стоит того, чтобы манкировать службой. Либшталь не посмеет вас наказать;
пусть развод караулов начнется без вас. Вас обманывают, сударь, и делают это
самым бесчестным образом». Бедный ревнивец поневоле в этот раз дал себя
уговорить увидеть все, услышать все и даже поблагодарил того, кто захотел
расстроить счастье трех человек: до сих пор он не верил ни своим глазам,
ни ушам. Однажды я передаю Фатиме записку за его спиной; он, стоя у окна,
заметил это в отражении: «Что же это такое, — сказал он, смеясь как безум-
ный. — Бьюсь об заклад, вы хотите сыграть со мною злую шутку. О, нечестив-
цы! Я буду настороже: я не из тех, кто легко дает себя провести». Переварив
плов господаря, человечек забирается к себе в постель: «Черт побери, — вос-
клицает он, — можно подумать, что наш барон, как и я, выпил слишком мно-
го Щербета наших друзей турок89, потому что эта подушка пахнет розовой эс-
сенцией, которую ему подарил некоторое время назад Мауро Кордато».
Но однажды я очутился в действительно неловком положении. Я услышал,
как муж рассказывал другому are: «Вчера с нашим генералом случился боль-
шой курьез. Усевшись за мой стол, он стал листать из любопытства одну из
наших больших желтых счетных книг. Я не хотел, чтобы он был в курсе моих
расходов и рассказал потом о них моей жене; я пытаюсь у него забрать кни-
591

Шарль Жозеф, принц де Линь
гу; согнувшись в три погибели, он выбегает на лестницу; и когда, наконец,
выпрямляется, все еще преследуемый мною, то оказывается, что эта ходьба
привела его в такой беспорядок, что... О! Бог мой, как же я смеялся! ох! я все
еще не могу успокоиться от смеха». На самом деле все было так: в тот день,
когда мы совсем его не ждали, я, чтобы скрыть свой беспорядок, в который
меня привели колени его жены, в скорченном положении отпрыгнул вправо,
взяв эту книгу как повод, дабы воспользоваться ею для прикрытия. На другой
день, находясь в полумиле от него, мы целовались на окраине великолепно-
го парка господаря. «Черт побери, — сказал нам муж, когда мы вернулись до-
мой, — какая смешная вещь произошла со мной сегодня. Вы же знаете этого
мелкого торговца, что сидит на княжеской лестнице; я захотел примерить
одну из пар его очков для близорукости; и тут я вижу двух любовников... О!
Бог мой! Смешно было смотреть, как они терлись друг о друга! Они были
похожи на вас как две капли воды. Я отлично знаю, что то были не вы, но
посмотрите, что бывает, когда слишком много думаешь о людях, которых
любишь!., ах! Боже мой, боже мой, что с нами происходит, как же можно так
ошибиться!» В другой раз, когда мы ехали ночью в карете втроем, направля-
ясь в Бухарест, чтобы нанести визит князю Ипсиланта^0, в то время господа-
рю Валахии, Фатима с несколько чрезмерной чувствительностью выразила
удовольствие, полученное ею от нашей беседы. Крик, один из самых прекрас-
ных криков в мире, пробудил нашего милого ренегата: «Что с вами такое?» —
спросил он, глядя на нас в упор. «Мы переворачиваемся», — сказал я ему. «О!
переворачиваемся, переворачиваемся, — сказал он, засыпая. — Бьюсь об за-
клад, что за этим что-то кроется. Ах! Мы переворачиваемся, и вот уже моя
храбрая женушка наложила в штаны». Все это и многое другое в том же духе
так хорошо мне удавалось, что казалось, можно уже не опасаться никаких
сюрпризов от друзей. Однако из некоторых высказываний гусаров я понял,
что сюрпризов можно ожидать со стороны врагов. И вот я уже спешу к сво-
им аванпостам, на которые иногда нападали гайдамаки. Но они там так и не
появлялись: зато там появился маленький ага, как сказали мне, дезертир, ко-
торый примчался туда бегом, покрытый потом и в совершенной растерянно-
сти, чтобы перебраться в Шозим91 к туркам. Его не пропустили. Меня охваты-
вает беспокойство; я спешу к себе домой и нахожу там самое душераздирающее
письмо, которое когда-либо получал, подписанное следующим образом: тот,
кто считал себя самым счастливым человеком в мире. Я не знаю, откуда этот муж,
который был самым большим мазилой и путаником, которых я когда-либо
знал, нашел столь берущие за душу выражения. Впервые в жизни я вознена-
видел себя. Я узнал муки совести, я помчался к Фатиме, которая была в состо-
янии, не поддающемся описанию. Она походила более на речку, чем на жен-
щину; ее ящички, ларчики были открыты, бюро ее было взломано. Наш
маленький ренегат разорил все; и из четырех намерений, которые он возымел:
убить ее, убить себя, убить меня или бежать, — он выбрал последнее. Я напи-
592

Безнравственные истории
сал ему, чтобы он избрал третье, что я заслуживаю того, чтобы умереть от его
руки, и что не буду защищаться. Я принимаю всю ответственность за преступ-
ление на себя: я признаю, что я — чудовище, которое соблазнило женщину,
которую оно любит более, чем самого себя; но я возвращаю ее ему. Так мне,
далекому от мысли разыгрывать горе, потому что никогда еще я не испыты-
вал его с такой остротой, удается, наконец, растрогать муженька, который
чувствует себя просто обязанным надо мной сжалиться. Возвратившись из
своего прерванного бегства, он выпил несколько более, чем обычно, чтобы
заглушить свои печали. Все то необычное, что так быстро произошло, сме-
шавшись с усталостью от бега и несколькими бокалами шампанского, вызва-
ло у него такую страшную горячку, что он потерял память. Фатима, дрожа у
его изголовья, боялась, как бы его пробуждение не было еще страшнее. Ка-
ково же было ее удивление, когда он заговорил с ней, как обычно, и в самых
забавных выражениях сказал: «Милочка, я чертовски крепко спал, и даже уже
не знаю, что мне снилось. Но все это было чертовски запутанным, как всегда».
Я же ничего не знал о своем счастье. Я рвал на себе волосы, обвинял себя,
проклинал. Ну что же, говорил я себе, теперь ты должен броситься к ногам
лучшего и несчастнейшего из мужей. С этим намерением я вхожу в дом и в
точности выполняю свое решение, потому что Фатима не могла меня предуп-
редить, как обстояли дела в действительности. Я омываю слезами руки и лоб
муженька, который корчится от смеха. Беснуясь на своей постели, подняв
свои маленькие ножки к потолку, он дает возможность Фатиме все мне объяс-
нить. Я с трудом выхожу из своего состояния, которое все еще заставляло
хохотать маленького человечка. И говорю ему: «Как вы находите эту сцену
умиления в пьесе, которую я написал?» — «Слишком печальной, — отвечает
муж, — к черту пьесу. Я-то думал, что вы так плакали, чтобы меня рассмешить.
О! какой же вы хороший артист!» Мы вновь были в союзе, и более, чем ког-
да-либо, а в этом доме все так располагало к союзам, что на каждом этаже я
объединялся с различными персонами; на втором — с очень пикантной, наив-
ной и очень страстной брюнеткой — то была дочь доброго молдаванина, в
доме которого проживала Фатима; на третьем — с ее горничной: та была блон-
динка, веселая, живая, шаловливая и желавшая убедиться, как говорила она,
правильно ли поступает ее госпожа. Как видите, я не был несчастлив, будучи
постоянно чем-то занят. Второй этаж нравился мне больше, чем другие два.
На первом этаже часто страдали от такого непостижимого раздражения нер-
вов, что от врат Аида, к которым Фатима нередко приближалась, она пере-
ходила к сомнамбулизму, равного которому, я думаю, трудно сыскать. Она
никого не узнавала, но отлично говорила и писала. Однажды она сама пере-
дала мне записку, в которой упрекала за те две интрижки, о которых я толь-
ко что рассказал; о них она узнала из анонимного письма одного сплетника,
который застал меня с поличным. Никогда, будучи в добром здравии, она не
написала бы записку с таким совершенством. Я сокрушался, что стал причи-
593

Шарль Жозеф, принц де Линь
ной столь неординарного ее состояния и предположил, что слишком частое
выражение знаков моего почтения могло быть тому причиной: я их значи-
тельно сократил и даже содействовал маленькой неверности, совершить ко-
торую Фатима имела случай на первом этаже, чтобы быть более нежным на
втором и более веселым на третьем этаже.
«Как вы находите эту историйку?» — спросил я у Сары, закончив рассказ.
«Ничтожной, — ответила она, — первой вашей истории не хватало легкости,
а в этой ее в переизбытке. В остальном я не без радости отмечаю, что Фати-
ма была всего лишь неосторожна, дерзким же были вы. Но скажите же вы мне,
мужчины, что вы ощущаете, когда оказываетесь рядом с женщиной, которой
прежде обладали?» — «На обе стороны снисходит благодать. Она делает вид,
что ничего не помнит; мы разговариваем, словно ничего не произошло; и,
вырванные обстоятельствами из объятий самой прекрасной женщины в мире,
мы находим подле нее успокоение в объятиях кресла, холодно в него усевшись
и говоря о вещах самых незначительных». — «О! мужчины, мужчины! И мож-
но ли их еще любить? Давайте, сударь, продолжайте же вызывать у меня от-
вращение к этому». — «Разумеется; вот славное занятие, которым вы призы-
ваете меня заниматься подле вас!» — «Поторопитесь же, и, даже если нужно
будет что-то присочинить, все равно расскажите мне еще что-нибудь». — «Я
никогда в жизни ничего не присочинял, моя прекрасная Сара, и менее все-
го, когда говорил вам...» — «Надеюсь, что больше вы говорить мне этого не
будете; развлекайте же меня и увлекайте, а главное, рассказывайте».
Беседа шестая
Я не знаю, усыпил ли я своих товарищей, но в этот раз они меня не пере-
бивали, и на следующий день я продолжил или, точнее, начал свой рассказ
следующим образом:
— Мученик, многое претерпевший, дабы сыскать славу вашему полу, я
люблю находить ему оправдания даже в ущерб себе; впрочем, и мои поступ-
ки всегда были лишены злого умысла, лишь обстоятельства делали меня иног-
да виновным, но, во всяком случае, никогда я не был преступником. Вы же,
сударыни, не считаете себя ни тем ни другим. Увы! можно ли осудить вас, не
выслушав? Бывает, что человека, который чуть ли не хочет лишить вас жиз-
ни, мгновенно прощают за первое движение раскаяния; да простится же и
той, которая берет на себя смелость эту жизнь даровать.
Хедвига была самой хорошенькой сорвиголовой, которую когда-либо ви-
дел свет. Разве я плохо поступил, что овладел ею? Бог знает, в какие руки она
могла бы иначе попасть. Нужно было завладеть этой головой, удерживать ее
при себе так долго, как это только было возможно, взволновать ее и попро-
бовать не вскружить. Иначе бы она совершила множество глупостей, а так она
совершала всего лишь безумства.
594

Безнравственные истории
Ей не было на кого походить; с ранних лет она — сирота, воспитанием
которой занимались весьма светская тетя и пресмешной дядя. Их дом, для
всех открытый, был настоящим звучащим островом92: дядя приходил иногда
с двадцатью музыкантами и учинял в нем адский грохот, жена вторила ему
крикливым голосом, приводившим в восхищение только ее самою. «Вот ария,
которую я только что сочинил, — сказал он, — напишите мне для нее слова,
прошу вас». — «О да, и очень нежные», — нежно попросила тетя. Хедвига, с
которой я еще не успел познакомиться, посмотрела на меня и расхохоталась.
Я быстро написал три куплета, притом весьма живые; и поскольку они мог-
ли относиться лишь к ней и к ее хорошенькой шаловливой мордочке, то тетя
сказала: «Я их не очень понимаю, но они очаровательны». — «Очарователь-
ны они или нет, — сказал дядя, — нам, музыкантам, достаточно иметь слова; а
эти нам прекрасно подходят. Хедвига поблагодарила меня и сказала: «Я до
безумия люблю стихи; но я не заслуживаю, чтобы их мне посвящали. Прине-
сите их мне почитать, но ничего не говорите, потому что моя тетушка гнева-
ется, когда мне шепчут на ухо». — «Что вы говорите? — спросила тетя. — Что
вам медведь на ухо наступил? Ну что ж, тем хуже для вас, мадемуазель».
Я поспешил повиноваться Хедвиге и на следующий день принес ей «Тан-
зая и Неадарне» с довольно пламенными стихами, ей посвященными, в кото-
рых я призывал ее быть столь же нежной и ветреной, как и героини Кребий-
онаэз. Но как объяснить ей, что я спрятал их под подушку на диване в первой
зале? Во время страшного музыкального шабаша, устроенного ее родственни-
ками, я напел ей об этом в манере речитатива. Я бы сгорел от стыда, Сара,
рассказывая вам об этих хитростях с моей стороны, если бы для вас это не
служило назиданием.
«Вот что значит недоверие; разве вас также не стерегли, хоть и на рассто-
янии, во времена нашего первого знакомства! Возможно, что в ином случае,
мой дорогой маленький доктор...» — «И в ином случае вам бы не удалось про-
двинуться много дальше. Я прочитала немало романов и исповедей, несколь-
ко отличающихся от вашей, дорогой мой Либшталь; и я видела, что мы все-
гда находились с вами в состоянии войны. Я сказала себе: раз женщина на
войне, следовательно, она должна вооружаться: протянем же линию оборо-
ны; превратим наши предубеждения в солдат на передовой*, принципы — в
посты, выставленные для их поддержки, пусть разум выдвинется на передо-
вую, а сердце останется в резерве. Неужели вы думаете, что сумели бы до него
добраться?» — «Как бы я мог это сделать, когда передо мной — самая замеча-
тельная из диспозиций нашего самого знаменитого генерала». — «Воистину,
сударь, к тому же поддержанная всей артиллерией моей добродетели. Но вер-
нитесь же к вашему назиданию». — «Ну что ж! Сударыня, если бы Хедвига не
чувствовала постоянного стеснения, я никогда не позволил бы себе так скрыт-
ничать. Я позволяю мужу ревновать свою жену из вежливости, однако если
он эту грань переходит, то тем самым заставляет себя обманывать сам, так же
595

Шарль Жозеф, принц де Линь
как и тетя вместе с ее подозрениями и светской галантностью. Последние два
качества волновали головку малышки в гораздо большей степени, чем все, о
чем я ей говорил или писал украдкой. Ох! Матери или тети, давайте только
добрые примеры: не оставляйте невзначай "Софу", "Ночь и мгновение" и
весьма вредоносную "Новую Элоизу" на вашем туалетном столике. Именно
эта, созданная на погибель, книга внушила Хедвиге желание прочитать так-
же и первую "Элоизу", еще более живую, более душевную и воодушевляющую,
поскольку первая Элоиза действительно существовала. "Опасные связи" не
обладают теми же качествами, поскольку отрава их обнаруживает себя
сама». — «Не стройте из себя добродетель, — заметила Сара, — и что же! ваша
замечательная Хедвига?» — «Была уже образована. Боже упаси, чтобы я хотел
ей преподать первые уроки этого рода. Практика есть дело ветреника, теори-
ей же озабочен злодей».
Доказательством того, что я не желал падения Хедвиги, может служить то,
что отныне я клал ей под подушку книги только безукоризненной нравствен-
ности. Но, по правде говоря, страх, который охватывал меня, когда я начи-
нал понимать, что более не владею собой, воспламенял меня, за что я себя
впоследствии упрекал.
Какое счастье! Однажды, когда я собирался в очередной раз положить для
нее книги под подушку, я нашел другие, положенные ею для меня; и так про-
должалось много дней. Но каково же было мое удивление, когда вместо ее
красивого мелкого почерка я обнаружил почерк крупный и весьма против-
ный, и прочитал: «Я никогда этого не забуду, дорогой барон; ведь я люблю скромность
в молодых людях. Вы хорошо сделали, что объяснялись со мной до сих пор одним язы-
ком взглядов. Я одобряю намерения вашего сердца; эта записка - их продолжение. Все
понятно и даже скорее наивно, и тем более интригующе: я оставляю старого марша-
ла и молодого шевалье... до завтра, мы еще об этом поговорим; нам надо быть осто-
рожнее с Хедвигой. Прощайте, я вас люблю».
Если бы в этот момент мне не захотелось всплакнуть, я, возможно, умер
бы от смеха. Вот что произошло. Тетя, обеспокоенная потерей своего порт-
феля на канапе, где по воле случая и против своего обыкновения она сидела
утром, начала искать и переворачивать все на нем находящееся, уронила ле-
жавшую там подушку, которую мы с Хедвигой постоянно приподымали, что-
бы прятать под ней нашу корреспонденцию, и тем самым сместили с места.
Моя роковая записка упала вместе с подушкой к ее ногам. Хедвига, не осме-
лившаяся выходить из комнаты, не смогла забрать ее накануне; она стала
искать ее позже и, не найдя, пребывала в смертельной печали.
На следующий день состоялся большой концерт. Я приехал довольно позд-
но, надеясь, что в то время, как тетя будет визжать и фальшивить, я успею
предупредить Хедвигу. Ничего подобного: тетя уже ожидала меня, чтобы
начать соблазнять. Племянница ее быстро подбежала к подушке, но записки
там не нашла, так как я опасался, как бы тетя не начала отныне проводить
596

Безнравственные истории
жизнь в ее поиске. Я не смог сказать Хедвиге ни слова; впрочем, и она меня
избегала. А кто меня не избегал, так это та, над кем я одержал свою смехот-
ворную победу: «Ваша записка прелестна, — сказала она с неподдельной стра-
стью. — Я только не очень хорошо поняла то, что вы мне говорите о мадему-
азель Неадарне, которую я не имею чести знать. Возможно, потому, что она
иностранка». Кажется, это Неадарне я упомянул в этой проклятой записке:
«Ох! Боже мой, сударыня, пусть это вас не удивляет: когда я влюблен, я по-
чти всегда мелю вздор». — «Ох! так вот оно что? бедное дитя! Но давайте
помолчим, эта маленькая дура Хедвига на нас смотрит». И тут она принялась
петь дуэт со своим мужем, да так смешно, что ее племянница, несмотря на
свою печаль и обиду, начала смеяться как сумасшедшая; рассмеялся и я, забыв
про свои тревоги.
Рискуя быть обнаруженным, я нацарапал карандашом на обрывке бумаги,
которую уронил к ногам Хедвиги: «Не сердитесь на меня и позвольте мне вам объяс-
нить то, что произошло. Завтра, по окончании вечера, я сделаю вид, что выйду, как
обычно; ожидайте меня под лестницей в маленькой нише, куда складывают дрова; я
люблю тебя, дорогая моя Хедвига, более, чем когда-либо».
Увы! все было выполнено даже с чрезмерной точностью. Я нахожу ее там
полумертвой от страха. Это не было больше то жизнерадостное, дразнящее,
кокетливое создание, которое я знал. Это была дрожащая жертва, всего опа-
сающаяся и, однако, ко всему готовая. Я бросился на колени к ее ногам, она
заставляет меня подняться; за это время она приходит в себя и говорит: «Хотя
это вовсе не роща Кларанс95, но вполне может стать местом первого поцелуя,
при условии, что за ним не последует второй».
Мне удалось, по крайней мере, выдержать паузу: моя история ее почти
развлекла, хотя мы оба испытывали ужас при мысли быть обнаруженными.
Я совершенно не знаю, что происходило далее в течение двух или трех ми-
нут: мне кажется, что благопристойность, определение которой я уже пытал-
ся дать вам ранее и которая иногда причиняет зло, не давая совершить необ-
ходимое, остановила меня почти вовремя или слишком поздно, если не
принимать во внимание некоторых частностей.
Я вышел из своего тайника, когда дверь дома открылась в шесть часов
утра. Какая печальная ночь в награду за три минуты удовольствия! Хороший
урок для господ, ищущих приключений на свою голову. Хедвига возврати-
лась к себе в комнату, так что ее горничная и не заметила, что она оттуда
выходила. Но тетя, которая полагала, что Хедвига заметила ее любовь ко
мне, захотела заставить ее поговорить об этом и вошла к своей племянни-
це утром, чего с ней ранее никогда не случалось. Она нашла ее за столом,
пишущей записку и так занятой письмом, что смогла прочитать через пле-
чо обо всех вспышках нежности, случившихся в последние минуты вечера,
и вот уже детали происходящего, еще и нам-то самим неведомые, начали
распутываться в ее голове.
597

Шарль Жозеф, принц де Линь
Ночной балет. Людовик XIV в костюме
солнца
В мгновение ока тетя узнала более,
I чем мы ведали сами; ее яростные кри-
| ки, крик отчаяния Хедвиги заставили
I слухи поползти по дому, а дом взял себе
в сотоварищи весь город.
Тетя вырвала у нее перо, чтобы на-
I писать мне: «Вы - чудовище: теперь-то я
К понимаю, кто такие Неадарне, Сулим, Ма-
I зулим, Абеляр. Опасайтесь же их судьбы:
I мой муж легко может стать вашим дядюш-
I кой Фюльбером96. Вы нарушили законы гос-
теприимства».
Я ответил ей следующим образом:
I «Зачем устраивать столько шума ? Будет
1 лучше, если муж ваш не узнает, какую честь
I вы оказали мне, полюбив меня. Виновна ли
1 ваша племянница, поступив подобным же
| образом ? Что касается законов гостеприим-
I ства, то разве так не происходит всегда ? За
I неимением возможности предаваться любви
на улице, поневоле входишь в дом отца или
супруга. Сударыня, пощадите меня и пощадите Хедвигу. Передайте ей эту записку,
на коленях прошу вас об этом».
Ох! до чего же эта записка была уныла! я сожалел о том впечатлении, ко-
торое наша неосторожность и шумиха, поднятая тетушкой, произведут на
общество. Я обвинял себя, извинялся, жалел ее, жалел себя, раскаивался,
плакал; зачеркивал написанное и снова писал; заканчивал и начинал вновь;
поминал и вспоминал; просил прощения и объявлял, что уезжаю в Италию.
Получасом ранее я получаю записку от тети, которая доказывает, что она —
настоящая светская дама. «Вы - причина того, что впервые в жизни я поразмыслила.
Я более виновна, чем вы оба. И я ретируюсь, чтобы вновь научиться любить своего
мужа. Я сделаю из Хедвиги канонис^1: это состояние независимости окажет лучшее
влияние на ее добродетель, чем мое недоверие. Вы хорошо делаете, что уезжаете. Воз-
вращайтесь через шесть месяцев. Я думаю, что к тому времени мы все вас разлюбим.
Счастливого путешествия».
Я уехал, будучи очень недоволен собой. И стал размышлять о легкости, с
которой мы запутываемся и берем на себя обязательства. Мужчины облада-
ют в действительности, говорил я себе самому, большим кокетством, чем
598

Безнравственные истории
женщины. Иначе что тогда такое эта бешеная погоня за успехом в свете?
Амбиции, властолюбие. Конечно, я признаю, что последнее менее опасно,
чем властолюбие тех людей, которые объявляют войну ради его удовлетворе-
ния; но оно весьма опасно в обществе, особенно если становится страстью и
порождает ответную страсть. Тот, кто ее внушает ради заключения брака,
нарушающего все приличия, виновен вдвойне. Я почувствовал в своем серд-
це потребность стать добродетельным, но час мой еще не пробил. Я вас не
знал, Сара. Отъезд мой был печален: я любил Хедвигу и боялся, как бы она
не продолжала все еще любить меня. Странное воздействие, которое оказы-
вает на нас самолюбие и малое знание женщин! Что делает теперь моя доро-
гая маленькая канониса, говорил я иногда себе, в этом счастливом промежу-
точном состоянии между монастырем и высшим светом, между религиозными
обязанностями, балами и спектаклями? Это смешение спокойного уединения
и рассеяния дает возможность страстям перебродить. У Хедвиги довольно
живой темперамент; не воспользуется ли этим соперник? Верный способ ей
понравиться — это доставить удовольствие; она предпочитает более развле-
каться, чем вздыхать. От нее я не получал больше писем. В Италии я занялся
изучением античных статуй и современной скульптуры, решив не давать бо-
лее повода слишком много говорить о себе и общаясь отныне с женщинами,
полностью владеющими своими страстями: если вообще, говорил я сам себе,
эти проклятые фантазии у меня еще не совсем прошли. Но, Бог мой, до чего
же мы слабы и неосмотрительны! Чтобы оправдывать самих себя, мы гово-
рим: мы люди: вот и неправда: мы черти. Простите, Сара, эту мораль моих
аморально Безнравственных историй. Мне хотелось бы думать, что когда-нибудь
они вернут моих читателей на путь добродетели, а мне тем самым будет дано
отпущение грехов после тех исповедей, которые вы истребовали у меня.
В добродушной наивности я полагал, что Хедвига безутешна. Я возвраща-
юсь шесть месяцев спустя; ее тон со мной совершенно иной. Я встречаю ее
на выходе после спектакля. Смущение испытываю я, она — ничуть: «Вы меня
образовали, — говорит она мне, — я сумела успокоить свое сердце, которое вы
несколько взбаламутили. Я выхожу замуж. После вашего отъезда я вновь об-
рела свое легкомыслие: я вас оплакивала всего лишь два дня. Я испытала до-
статочно любви, чтобы понять, что это такое: маленькое приключение, кото-
рое длилось всего несколько минут, хотя и очень счастливых, позволит мне
избежать в будущем других, которые сделают меня несчастной; и за это я вас
благодарю». У нас не было времени, чтобы продолжить этот разговор; суже-
ный ее находился неподалеку. Следующий раз я встретился с ней уже после
ее замужества: «Поскольку мудрость не превращает нас в ханжей, — говорит
мне Хедвига, — то я рекомендую вам обратить внимание на мою кузину, ко-
торая находится здесь. Неужели вы страдания предпочитаете соперникам?
Первых вы можете избежать, зато я вам обещаю вторых в немалом количе-
стве. Импульсы, пособники тех, кто находится поблизости, и опасные для тех,
599

Шарль Жозеф, принц де Линь
кто пребывает в отдалении, управляют поступками кузины; последние порож-
дают обстоятельства, которые руководят ее рассудком, который, в свою оче-
редь, руководит ее сердцем». Всему этому были непреложные доказательства:
один из тех господ, у которых не растет ни борода, ни потомство, прибыл,
чтобы учить ее петь, в тот самый день, когда уехал англичанин, которого она
любила до безумия, и тут же заставил ее того позабыть. Я следую совету Хед-
виги, вступаю в дружбу с кузиной, чтобы отвлечь ее от этого странного при-
страстия, и, развлекая ее, неожиданно оказываюсь наставником всей семьи,
направляя на путь истинный и тетушку, и племянницу, и кузину. Но что у
последней за нрав! «Знайте, сударь, — говорит она мне в один прекрасный
день, — что я не прочь быть любимой, но я не хочу любить». — «Почему бы и
нет, — отвечаю я ей, — давайте посмотрим, что из этого выйдет. Вы потребу-
ете верности?» — «Да, — говорит она, — таковы мои принципы». — «В таком
случае я не столь виновен, как предполагал, потому что, признаюсь вам, очень
люблю мадам ***, которая, как вы знаете, составляет самое большое украше-
ние двора». Натали (так звали кузину Хедвиги) рассмеялась и представила нас
друг другу. Эстер (так звали мадам ***) была счастьем моей жизни благодаря
своему нежному, простому, ровному и ласковому нраву. Натали же испыты-
вала наибольшее удовольствие тогда, когда ей удавалось вывести ее из состо-
яния равновесия. Однажды она требует от меня, чтобы я не пошел на назна-
ченное мне свидание, чтобы сопроводить ее на небольшой светский раут. Там
она встречает мужа Эстер и начинает вести себя со мной излишне назойли-
во. Она хочет, чтобы я пропустил назначенный мне час. Я оставляю ее с не-
которым сожалением и все же с большим удовольствием, поскольку меня
ожидает сама грация, красота, доброта и любовь. Я прибываю к Эстер в де-
сять часов вместо того, чтобы быть там в восемь. Она спрашивает меня, чем
я занимался до того. Я выдумываю тысячу лживых отговорок. Она это заме-
чает, мягко пеняет мне и говорит: «Вы знаете, что мой муж, который выше
всяких предубеждений, знает, что я вас люблю, и одобряет это. Отчасти из
дружбы ко мне, отчасти из желания над вами подшутить, он пришел, чтобы
рассказать мне о вашем легкомыслии и ваших ветреных проказах». Я упал к
ее ногам и, получив в этой позиции прощение, которое таким образом и
испрашивал, увидел, что вернулся муж: «Уже, — сказал он нам, — половина две-
надцатого. Я дал вам на полчаса больше для всех ваших прощений и примире-
ний. Помните, дорогой барон, что я вездесущ и, будучи достаточно незаметен
в свете, занимаю там свой уголок наблюдателя. Ведите себя хорошо, иначе я
вас окончательно поссорю». Мы бросились ему на шею, одновременно пла-
ча и смеясь.
«Но, сударь, говорю я ему, какой же вы тогда муж?» — «Единственный, кто
счастлив и кого не проведешь на мякине. Существует всего один способ не
быть одураченным — и он заключается в постоянной готовности к этому со-
стоянию. Теперь же одурачены вы. Вы безумно любите мою жену, однако
600

Безнравственные истории
ночь проведу с нею я. На улице отвратительная погода, а вам пешком придет-
ся идти на другой конец города, потому что вы, люди богатые, отсылаете ваши
кареты». — «Между тем, когда вы меня застали почти врасплох у вашей жены,
которая, только недавно став ею, еще не могла подозревать в вас подобной
рассудительности, вы обманулись на предмет моего присутствия духа. Дама,
имея на то немало причин, была тогда вне себя. Я же обрел разум, который за
пару минут до того был тоже совершенно утрачен. "Сударь, — сказал я вам, — я
прошу у вас прощения за зубного врача, который только что сделал вам боль-
но. Но, сударь, будьте уверены, что другой врач на моем месте не произвел
бы эту операцию ловчее". Я делаю вид, что бросаю зуб через окно. Приношу
далее тысячи извинений мадам, тысячи уверений в своем полнейшем уваже-
нии господину и тут же удаляюсь». — «Я сам удалился, чтобы не ранить дели-
катную натуру госпожи, потому что смеялся как сумасшедший: у вас был скорее
вид человека, потерявшего женщину, чем зубы. Попытайтесь же, господин
дантист, вырвать еще и тот зуб, который моя жена должна иметь против вас,
и уезжайте быстрее, так как я хочу спать; а кроме того еще и потому, что,
возможно, Гименей в ближайшее время сумеет занять место любви».
Несмотря на спокойное счастье, которое я испытывал в этом маленьком
семействе (а ведь мы созданы от природы так, что и в самом наслаждении не
можем это спокойствие не нарушить), я все же получил здесь еще один урок
чистой морали, дорогая моя Сара. Натали, которую я ввел в свет и которая
была мне за то бесконечно благодарна, привлекала меня своей признательно-
стью, верностью, той победой, которую я одержал над ее принципами, и сво-
бодой, которую она мне оставляла, не покушаясь на мою. Я думал, что боль-
ше не люблю Хедвигу, эту сумасшедшую Хедвигу, сумасшествие которой
сделало ее мудрецом. И что же! Эта экстравагантная благородная дама, зная,
что я отправляюсь через несколько дней в армию, потребовала, чтобы по-
следний визит я нанес ей. В этот день я обошел двадцать своих постов в го-
роде, который покидал. Мои почтовые лошади, запряженные с восьми утра,
везли меня от Хедвиги к Натали и затем к Эстер, куда меня заставило отпра-
виться ее письмо и моя искренняя любовь и откуда, как я надеялся, я и отправ-
люсь в путь. Будучи привлечен особой чувствительностью одной и оригиналь-
ностью другой, я отправлялся просить прощения и прощаться еще и с
третьей, которая, чем более я сейчас о ней думаю, тем более представляется
мне совершенством. Именно из дома Эстер я выехал с головой, потерпевшей
полное поражение в битве с моим сердцем, и в состоянии волнения, не под-
дающегося никакому описанию. Мне написали, что муж Эстер стал ее любов-
ником и что, покоренная его любезностью, она настолько потеряла из-за него
голову, что, хотя мы с ней неплохо и ладили, это не вызвало у нее желания
продолжать далее; во всяком случае, я был у нее первым и последним.
«Ох! В этой истории, — говорит мне Сара, — я вижу во всем одно только
повреждение рассудка и головную боль: бедная головка тетушки, выморочен-
601

Шарль Жозеф, принц де Линь
ная голова Хедвиги, полный беспорядок в голове у Натали, тараканы в голо-
ве у Эстер, голова, которая всему глава, у ее мужа и, наконец, жалкая головуш-
ка, коей обладаете вы». — «Постарайтесь же вынести лучший урок из всего,
вами услышанного. Вспомните сначала Исидору, борющуюся с любовью и
добродетелью и, к счастью для нее и для меня, побежденную первой и вернув-
шуюся ко второй, которую она захотела сделать более возвышенной ценой
своей самоотверженности; вспомните о ее умении управлять своими чувства-
ми: ведь она хотела испытать их, лишь чтобы научиться ими управлять; о ее
полной преданности маленькой дочке и ее воспитанию. Вспомните о Фати-
ме, живущей в ста пятидесяти лье от своего дома, жертве любви к своему язы-
ку и родине, а также жертве той единственной встречи, которая в ее в жиз-
ни была. Посмотрите на Хедвигу, излечившуюся от кокетства, как и ее
тетушка от своих амбиций, так же как Натали отучилась от светских манер.
Восхититесь чистосердечием Эстер, сделавшей счастливым своего мужа, ко-
торый делает счастливым ее любовника и сам становится счастлив благода-
ря исповедуемой им философии.
Постарайтесь же судить в следующий раз более беспристрастно. Хотите ли
вы посмотреть завтра на кого-нибудь еще более невинного, чем все эти жен-
щины вместе взятые, и еще на одну инженю послезавтра? Все это будет зави-
сеть только от вас».
Беседа седьмая
«Итак, — говорит мне Сара на следующий день, — найду ли я наконец хоть
одну из ваших историек сносной? Все они почти точь-в-точь походят одна на
другую». — «Но это потому, что женщины почти точь-в-точь походят одна на
другую, и если в вас есть доля искренности, то лучше вам выслушать историю
достоверную и верную, хотя и лишенную остроты, нежели запутанную, пре-
увеличенную и невозможную. Я вовсе не хочу пересказывать вам романы». —
«Как и я не хочу переживать их с вами», — сказала Сара со свойственной ей
любезностью.
— Я знаю, что вы найдете нынешнюю историю ребячливой, потому что
именно она произошла со мной при моем вступлении в свет. Если бы сердцу
ведома была хронология, то я начал бы свое повествование с того, что рас-
сказал бы вам о Камилле. Но прежде позвольте обратить ваше внимание на
то, что, держу пари, всегда от вас ускользало. Чтобы оценить лучше чьи-то
вину или достоинства, надо помнить о характере воспитания и обычаях стра-
ны. Во Франции люди наиболее сдержанны и чужды всякого рода непринуж-
денности; если она и проникает куда-либо, то под видом выказываемых знаков
уважения: все эти целования рук отнюдь не невинны. Некоторая нервозность,
рассеянность, попытки проявить энтузиазм, признания, доведенные до опре-
деленного предела, могут указать или заставить указать на нечто большее, чем
602

Безнравственные истории
положено. Целование рук во Франции и в соседних с нею странах может быть
расценено как знак большего отличия, чем в других. В России это знак при-
ветствия, поскольку женщины и молодые девушки вынуждены позволять це-
ловать руку каждому, кто только окажется им представленным. Я знаю, что
там не придают этому никакого значения и все совершается с соблюдением
всевозможных приличий, так что руки касается на самом деле одна лишь
щека; но и последнее весьма часто не случается, и эта неловкость или, наобо-
рот, ловкость может иметь большие последствия.
Во Франции женщина, отдаваясь мужчине, оказывается более виновной,
чем в аналогичной ситуации в других странах, потому что возможностей сде-
лать это у нее меньше. Мужчины ведут себя там благороднее, чем где бы то
ни было; они не допускают вольностей в разговоре. Беседа носит более общий
характер, потому что поддерживать ее умеют все; именно по этим причинам
здесь случается меньше любовных приключений, чем в других странах, где
мужчины, не имея воспитания, выказывают слишком большую легкость в
манерах, а женщины им это прощают из страха быть обвиненными в ханже-
стве. Те, кто обладают тактом, уважением к собеседнику, умеют заставить
выказывать эти качества и других. Есть женщины, отличающиеся особой гра-
цией, умом, любезностью и, в особенности, красотой. Но когда не обладаешь
всеми этими преимуществами, то легко можешь оказаться жертвой непринуж-
денности манер. Что представляет собой, например, средиземноморский тон!
Чего только не видят, о чем только не думают, о чем только не заставляют
думать, чего только не делают, о чем только не говорят, чего только не чув-
ствуют в Италии? Умеренный климат не способствует в той же мере прояв-
лению качеств, которые я описал столь честно и откровенно, как экстремаль-
ный климат самых северных и самых южных стран. В одной из таких стран
и увидела свет Камилла. Она была самой очаровательной женщиной во всей
Италии, и я очень удивился, встретив ее во время путешествия, которое со-
вершал по стране. Я совершенно не знал о том, что с ней произошло, и обра-
довался, что принес ей удачу, создав ей превосходную репутацию. Она вновь
вышла замуж и рассказала мужу о том, что у нее произошло с первым супру-
гом. «Ах! сударь, — сказал он мне, как только я его встретил, — как же я вам
обязан! Без вас я был бы, возможно, гадким ревнивцем, как и мой предше-
ственник, но я слишком хорошо понял, что при этом мы теряем более, чем
выигрываем. Скажите мне, вы все еще искатель приключений? Это, должно
быть, утомительно. Я тоже был им в течение года или двух до женитьбы; меня
даже однажды чуть не убили, но любовь к искусству заменила мне мои пре-
жние увлечения. Теперь я занимаюсь садоводством и литературными труда-
ми. Я сочетался браком с ангелом, и я — самый счастливый в мире человек».
Но я возвращаюсь к первому мужу, который, измучив ее и тем самым со-
вершенно ей наскучив и опасаясь интриг, являющихся в Италии делом более
привычным, чем где-либо еще, отправил ее в путешествие. Плохой расчет, так
603

Шарль Жозеф, принц де Линь
как во время путешествия обладаешь большей свободой; чувство дома там
отсутствует. Посещаешь скучные кунсткамеры, в которых не осталось ниче-
го от искусства, холодные картинные галереи, собственные садики больших
столиц, лавки, в которых отсутствует ровно то, что ищешь, библиотеки, от-
крытые для местных жителей, которые как раз-то туда и не приходят.
Однако с Камиллой я познакомился вовсе не там: это произошло в одном
из тех скучных домов, которые носят название великосветских и где хозяй-
ка дома, сидя на диване, кивает головой один раз, когда ей представляют
иностранца, и два — когда ей представляют иностранку; где хозяин дома,
слишком поглощенный игрой, не слышит имени представленного ему гостя;
дом, в котором можно встретить лишь лица, что встречаются в больших со-
браниях: старых бездельников, которые не знают, чем им заняться, старых
женщин, заядлых игроков, которые не знают, что им сказать, несколько
сплетников, которые по причине собственной злобности были изгнаны из
некоторых частных домов, и где четыре или пять слуг в обшитых галунами
безвкусных мундирах едва не сбивают друг друга с ног, торопясь предложить
гостям бокалы, наполненные дурного качества лимонадом.
«Увольте меня от ваших картин, — говорит Сара, — эта картинная галерея
еще холоднее, чем те, о которых вы только что мне говорили, и где я вижу,
как невежда-путешественник, чтобы прослыть за знатока, говорит о фактуре,
расплывчатости, пастозности, принимая Альбана98 за Рембрандта. Давайте же
ближе к делу».
— Итак, сударыня, я вижу хорошенькую женщину со вздернутым носиком,
которая, как мне показалось, испытывала желание посплетничать. Я сказал
ей, чтобы начать с чего-нибудь: «Знаете ли вы, сударыня, как зовут этого
отвратительного филина, что сидит за ломберным столиком?» — «Сударь, это
мой муж», — говорит она мне, смеясь как сумасшедшая. Вы можете догадать-
ся, что знакомство таким образом уже завязано и отношения развиваются
полным ходом.
Я пришел на эту ассамблею для того, чтобы представить одного храброго
офицера министру. Я обхожу все собрания города, чтобы вновь встретиться
со своей иностранкой. Филин мне даже начинает делать такие же страшные
глаза, как и он сам.
Камилла была веселой и экстравагантной; я был лишен здравомыслия; мы
оба были двумя маленькими песиками, что играли вместе; мы насмехались над
всем миром. Любовь тоже посмеялась над нами: но не та любовь, что царит
на острове Цитеры, со всеми ее атрибутами; то была одна из ее младших сес-
тер, из тех разновидностей любви, что походят на сумасбродные огни, и имен-
но она уронила на нас несколько легких искр со своего крохотного факела.
Два девственных сердца, а именно таковыми были наши сердца, возгорелись
в мгновение ока, как вы легко можете о том догадаться сами. Если мы и под-
дались любовному чувству, то только потому, что дурно отзывались о любви.
604

Безнравственные истории
Если мы и стали любовниками, то только потому, что показывали на других
любовников пальцем. Встречая любовников внимательных, заботливых, рев-
нивых, мы осыпали их насмешками. Чего можно опасаться от сближения,
которое с самого начала выставляет скуку за дверь, превращая почтитель-
ность в мишень для насмешек! Вы думаете, что мы осыпали друг друга упре-
ками, когда, отправляясь развлекаться в разные места, два дня друг друга не
видели? Вовсе нет; и, главным образом, никогда у нас не было этих ничего не
значащих встреч, на которые всегда приходишь либо чересчур рано, либо
слишком поздно, испытывая обоюдное раздражение за вынужденное ожида-
ние или же необходимость покинуть то место или лицо, которые доставляли
удовольствие. Мы никогда бы не пожертвовали ради другого самой незначи-
тельной увеселительной прогулкой или спектаклем. Мы отличались от тех,
кто в подобных случаях сам устраивает спектакль, либо понуро ожидая пред-
мет своей страсти, либо смехотворно наводя на него лорнет или же, чтобы
его найти, обегая коридоры и ложи. Все, вплоть до самых важных и самых
старых женщин города, принимали в нас участие. Устраивались обеды, что-
бы посмотреть, как мы перебрасываемся друг с другом колкостями. Ради нас
устраивались и специальные ужины, где мы были актерами, за невинными
выходками которых наблюдали знатоки, и мы даже не замечали, что наша
наивность, эволюционировавшая быстрым и не совсем предусмотренным
нами темпом, должна было завести нас гораздо дальше, чем мы предполага-
ли. Наконец тайные знаки и другие маленькие игры, в которые нас заставля-
ло играть общество, привели к тому, что нам пришлось сыграть в другую игру,
уже не предполагавшую свидетелей. А между тем муж Камиллы однажды та-
ковым чуть было не стал. Я попросил своих друзей из числа окружавших меня
женщин ангажировать филина" на крупную игру, потому что он слыл боль-
шим игроком; я же, проигрывавший всему свету и желая проиграть ему, что-
бы завоевать тем самым любовь, каждый раз, когда играл с господином мар-
кизом, имел несчастье делаться объектом выпадавшего мне на долю счастья.
Несмотря на то что в этот день он выиграл пять или шесть тысяч дукатов, он
обеспокоился, не увидев меня в доме, где я часто проводил вечера. Тогда он
отправляется искать меня в двух других домах, в которых в те времена обще-
ство собиралось в В***, и находит на углу улицы, подле его собственного дома,
мою карету и людей, которые в ней прятались. Вошел он как безумный; я едва
успел привести себя в порядок, и сделал это неплохо, даже лучше, чем вы
можете себе представить, после поистине детской ссоры и сцены ревности
из-за какой-то женщины, которая могла бы быть ее бабушкой. Хлопанье две-
рей; адский шум во всем доме; ужасные проклятия: «Где он, я хочу его убить?
Педро и ты, Рива (два мерзавца, вполне достойные, чтобы находиться у него
на службе), вооружитесь ножами и поджидайте его на выходе». — «Да, да, —
отвечали они, ругаясь как сапожники, — не под этим ли он диваном?..» Ножи
обнажены, шпаги вытащены из ножен, шпага маркиза — для того, чтобы меня
605

Шарль Жозеф, принц де Линь
пронзить, моя — чтобы защищаться. Маркиз хочет меня найти и не осмели-
вается; от ширмы, которая меня скрывала, я бегу укрыться в постели у Зюс-
тины, горничной, которой я вовсе и не думал оказать внимание в этой ужасной
свалке; она тоже была хорошенькой, эта итальянская субретка. Я прислушива-
юсь. Первый приступ ярости прошел. Бог ведает, какие разумные доводы
Камилла ему представила. «Никакого шума, Зюстина, иначе вы погубите свою
хозяйку». У меня появляется план, как заставить ее быть сдержанной. И вот
я делаю ее своей подругой, и даже весьма нежной подругой, и опять прислу-
шиваюсь: второй приступ ярости уже наступил. Я слышу, как моей дорогой
Камилле угрожают заключить ее на всю жизнь в монастырь. Он говорит, что
побьет ее. Я слышу ее крики, маркиз слышит шум в гардеробной и подстере-
гает меня на выходе. Я встаю, прохожу между двух высоких итальянских ла-
кеев, за спинами которых спрятался муж, что жаждал меня убить.
Схватив его за воротник, я возвращаюсь с ним вместе и требую, чтобы он
извинился на коленях перед своей женой за допущенную несправедливость.
«Это еще не все, — говорю я ему, — подойдите к разобранной постели Зюсти-
ны и извольте извиниться перед ней за скандал, который вы учинили: увы!
именно любовь, которую я испытываю к ней вот уже неделю, — тому причина».
Затем я предлагаю господину маркизу вызвать меня на дуэль, поскольку опаса-
юсь, что и сам вел себя несколько грубо: «Вовсе нет, — говорит он мне, — ведь
я отделался весьма легко. Камилла мне верна, вы — живы, а Зюстина всего
лишь маленькая дурочка». — «Ну хорошо же! — говорю я ему. — Тогда давайте
обнимемся все вчетвером». Я целую руку Камилле; даю пятьдесят луидоров
Зюстине за все, что может с ней еще случиться. Маркиза я вынуждаю, тем не
менее, дать мне обещание не отсылать ее из дома и не рассказывать об этом
приключении никому.
Я все еще сжимаю в своих объятиях малышку горничную, даю несколько
дукатов обоим лакеям-мерзавцам, которые, имея в руке кинжал, все же поща-
дили за минуту до того мою юность. Меня осыпают благословениями. Слав-
ный урок, преподанный жестокому, ревнивому, развратному мужу, но кото-
рый клянется отныне не быть даже и подозрительным. Мои стойкость и
присутствие духа, молодость Камиллы, страх и жалостливость малышки Зю-
стины: и вот уже наступает всеобщее счастье.
«Ну что, сударыня?» — «Ну что, сударь! Все ваши оправдательные доводы
мне скучны. По вашему мнению, не существует женщин порочных. Все те, кто
имел глупость вам уступить, безумны и лишь слегка недобродетельны: кого же
тогда можно назвать порочными?» — «Вас, Сара, именно вас, которая готова
обманывать мужа, нам доверяющего; вас, маленького доктора, имеющего в
своем арсенале тысячу рецептов против обольщения; вас, мой маленький бо-
гослов, думающий о муках ада; вас, англичанку-моралистку, дочь и внучку не-
дотрог, появившихся здесь со времен Вильгельма Завоевателя. Вы же види-
те, что я всегда имею дело с женщинами, у которых хватает разума не обладать
606

Безнравственные истории
разумом, подобным вашему. А между тем, это весьма прискорбно, дорогая
Сара, лучше уметь чувствовать, чем рассуждать. Но капризная природа, ода-
рившая вас тысячей даров, отказала вам в одном». — «Я не хотела бы им об-
ладать в обмен на свою нравственность». — «Но, Бог мой, Сара, я вам говорил
об этом уже сотню раз: весь мир ее имеет и никто ею не обладает. Как же
дурно используется ныне это понятие! Где, скажите мне, можно найти безуп-
речных людей, если только они позволяют себе любить? Разве гадкий гнус-
ный развратник, способный обладать лишь тем, за что он способен заплатить,
поскольку надежды понравиться у него нет никакой, обладает большей нрав-
ственностью, чем тот, которому хорошенькое общество предоставляет на то
случай? Но если он использует притом дурные средства, — то это плут, кото-
рого следует повесить, и говорить, что он не обладает нравственностью, со-
вершенно недостаточно. Получается, что злые люди, которые никогда не
смеются и никого не любят, нравственны, как и люди скупые и честолюбивые.
Я принимаю ваши рассуждения о религии, но не о нравственности; к тому же,
по мере того как мы стареем, она все более приближается к совершенству. Но
вот ведь вы какая, на самом деле в вас меньше веры, чем во мне: религия опре-
деляет нравы и она же их меняет; вера поддерживает религию...»100 — «Не
хочет ли он обвинить меня в том, что я не люблю Бога, потому что не люблю
его?.. Я не знала, что вы действуете заодно... Ну хорошо же! ваша бездействен-
ная вера...» — «Вера мертвая, я согласен с вами, мертвая, покуда длится мгно-
вение исступленного восторга, но не становится ли она затем еще более жи-
вой? Что вы на это скажете?» — «Что вы цепляетесь за все, за что можете, вы
ищете забвения в надежде на время, которое вам еще останется для раская-
ния, в то время как предпочтительнее вообще не иметь повода раскаиваться».
У моих товарищей чертей от этих рассказов о добродетели на коже выс-
тупили чернила и огонь. Некоторые из них уходили, приходили, ругались,
помешивали угли, слушали меня, не слушали меня, а иногда и сменяли друг
друга, чтобы меня послушать. Другие же, из тех, кто не пропустил ни слова
из сказанного, передали мне через Итурьеля, что они весьма довольны мои-
ми рассуждениями о нравственности, но что последней своей фразой я все
испортил.
«Уходи, ты недостоин того, чтобы принадлежать нашему сонму. Ты был
плохим ангелом, — сказали те, кто не знал, каким образом я к ним попал, — и
ты не стал и никогда не станешь ничем иным, кроме как дурным чертом».
«И все же расскажи, расскажи еще, — сказал Асторот, — у меня сегодня
было столько дел: надо было поджарить двух судей, нарушающих свои служеб-
ные обязанности, четырех лицемеров, трех завидующих друг другу генералов,
пять министров, подсидевших своих предшественников, и семь или восемь
старух; я чувствую в теле своем все еще слишком большой жар и потому не
могу заснуть без твоей помощи».
607

Шарль Жозеф, принц де Линь
Беседа восьмая
«Давайте же, дорогой барон, чем быстрее мы начнем, тем быстрее и закон-
чим. Еще несколько жалких преступлений, и пусть они уже будут последни-
ми, потому что все это становится скучным». — «Мне досадно, что вы не нашли
их заслуживающими внимания. Вы ведь во всем этом неплохо разбираетесь,
Сара, как мне кажется».
«Достаточно, чтобы не быть одураченной вами, но не достаточно, чтобы
убедить вас. Например, ваша лесть и этот нарочито легкомысленный тон, эта
неестественная смесь остроты, занимательности, беспечности, веселья и
сентиментальности никогда не смогла бы меня соблазнить. Ах! чем могли бы
заставить меня возгордиться ваши пресные комплименты, и как надолго?
комплименты прелестям, которые малейший насморк, бессонная ночь или
прогулка легко заставят поблекнуть, но которые даже и без того исчезают по
прошествии семи или восьми лет».
«Ваши рассуждения очаровательны, но жанр их весьма печален. Я больше
люблю, когда вы несправедливы, злы, восприимчивы и гневливы. Вы не любите
меня, потому что это чувство вам не свойственно, но я вам в достаточной сте-
пени нравлюсь. Не отвечайте мне, потому что я начинаю свой рассказ».
Армандина после смерти своего отца, убитого на войне, оказалась в мо-
настыре. О ней почти никто не заботился; но, даже и не зная, что она в ми-
ниатюре соединяла в себе все возможные дары природы, я, как только узнал
о ее существовании и о постигших ее несчастьях, сделал все возможное, что-
бы их облегчить. Ее храбрый папаша когда-то служил под моим началом. Это
было еще одним поводом, чтобы подогреть мой интерес. К первым двум при-
чинам незамедлительно добавилась также и третья. Отправившись осмотреть
свои казармы, находившиеся по соседству с монастырем, в котором содержа-
лась Армандина, я вижу толпу молоденьких воспитанниц, выбежавших в сад,
чтобы насладиться свежим воздухом. Какой-то генерал производит страшный
шум в казармах. Среди малышек воспитанниц, половина из которых забралась
на дерево, а другая половина вскарабкалась на стены, я замечаю одну, кото-
рая, кажется, меня также замечает. Признательность заставляет ее подойти
поближе, и вот уже она осыпает меня благословениями. Мне кажется, что в
этот раз она мне говорила об одних лишь благословениях богов Израиля: она
вовсе не собиралась осыпать меня благословениями бога любви. Опасаясь
утомить эту хорошенькую голубятню, так забавно расположившуюся в саду,
я первым оставил свою позицию. Я подошел к решетке, чтобы поговорить с
Армандиной. Что может быть более невинного? ее разговор был изящен; в
голове у нее были одни романы: надо ли мне было ее останавливать? Вос-
торженность в маленькой хорошенькой затворнице, происходящая от заточе-
ния, — очень симпатична. Кто сможет устоять от ее острого привкуса, если он
исходит от маленькой воспитанницы семнадцати годков? наша ли вина, что
608

Безнравственные истории
мы встретились затем на празднике, который кем-то был устроен? наша ли
вина, что плохо или слишком хорошо осведомленная тетушка вывела малень-
кую отшельницу, чтобы вальсировать со мной? Я был всего лишь вежлив;
Армандина, не имевшая опыта, подумала, что я влюблен: а это уже путь к тому,
чтобы и в самом деле влюбиться. Она была живой, неосторожной и хорошень-
кой, как ангел. Я был признателен, нежен, и сам готов был уже воспылать. Но
на этот раз я все же остановил себя. Бал закончился; затворница возвращает-
ся в приют — прибежище невинности, которая в лице Армандины просуще-
ствовала в нем еще несколько недель. Наша ли вина, что деревенские род-
ственники, не знающие ни света, ни его опасностей, свели нас затем на
полднике в своем старом замке? Само слово невинность нередко содействует
ее потере. Считается, что словами как это невинно уже все сказано; что мож-
но играть в невинные игры, и мы играли в невинные игры. Последние не
были похожи на наши игры с Камиллой, о которых я рассказывал и в кото-
рых присутствовали борьба, падения, страхи, бегство, неожиданности, взятия
тел и крепостей. Эти же игры назывались умственными, хотя и выглядели
весьма глупо, особенно в глазах тех, у кого не было дурных намерений. Од-
нако их атмосфера способствовала сближению. Вы знаете, что в пирамиде, в
круговых танцах101, епитимье102 или же в passe-parole довольно много целуются.
Вы знаете, что такое фанты и где их ищут, когда держат голову так, чтобы
ничего не видеть, и оттого легко ее теряют. Когда постоянно произносишь
одно и то же имя, нетрудно угадать его в игре в пятнашки; так сладостно мед-
лить, когда наносишь шлепок или его принимаешь, продлить это мгновение,
пожать тихонько руку, не говоря уже о лице, зажатом промеж коленшз. Поис-
ки в игре в жмурки, в которой несколько мухлюют, опасны и длятся иногда
слишком долго, чтобы можно было изобразить нерешительность. Из жмурок
с голосом104 также можно извлечь немало пользы. Прерванная речь105 и те слова,
которые по условиям игры надо шептать на ухо соседу и которые между тем
заменяются другими, в то время как губы от уха незаметно соскальзывают к
щеке, также могут иметь последствия. Escampativos106, или игра третьего лица,
в которой, делая вид, что испытываешь страх, прижимаешься к тому или той,
что находится напротив тебя, также не способствует равнодушию. И так
вплоть до игры в утку, из которой также можно извлечь пользу: она вызыва-
ет смех; веселость способствует тому, что играющие начинают нравиться друг
другу, смотрят друг на друга, слушают друг друга; наконец говорится слово,
которое производит особое впечатление. Спор по поводу игры Туалет мадам,
целью которой является занять стул107, приводит к маленькой перепалке: со-
здается впечатление, что все уже не знают, что делают; поспешность, с кото-
рой пытаются занять место подле другого, стоит любовного объяснения. В
эти невинные игры с невинными играет сам Черт, о чем они даже и не дога-
дываются (потому что мы, черти, невидимы). Возможно, чтобы все это заме-
тить, надо не быть невинным. Злоупотребление во всем. Например, повсеме-
609

Шарль Жозеф, принц де Линь
стное обращение на «ты», кроме как в одной фразе: вы солгали, господин кюре108;
2L также в другой игре, в которой запрещено употреблять слова сударь и суда-
рыня, приводят к опасной фамильярности. Если ошибаются, если делают вид,
что ошибаются, то слова я тебя люблю, произнесенные с ловкостью или по
рассеянности, могут произвести немалое впечатление; порой даже я тебя не
люблю произведет впечатление большее, чем я тебя люблю. Правда-ложь10^ дает
проявиться уму и галантности: кто-то блещет в ней остроумием, другой дели-
катностью, вкусом и чувством. В адвокате демонстрируется красноречие, при-
сутствие духа, а также способность совершить поступок. В епитимьях испол-
нение песен дает возможность показать грацию, находчивость, а также
красивый голос, который поражает и доставляет более удовольствия, чем
серьезная ария под аккомпанемент клавесина. Игра в статую110 представля-
ет собой другое опасное увеселение: здесь бесконечно прикасаются к партне-
рам и бесконечно оказываются объектом прикосновения прежде, чем суме-
ют освободиться; в особенности удовольствие увеличивается, когда в игру
вступает особа невинная или же когда какой-нибудь забавник, ради развлече-
ния, начинает отпускать свои реплики. Разгоряченные, оживленные, растре-
панные, с царящим в голове, одежде и других принадлежностях беспорядком,
переходящим постепенно и на состояние души, мы становимся оттого лишь
прекраснее, доверчивее и увереннее в себе.
Устав, наконец, от всех этих бурных игр, мы переходим к игре в секрета-
ря111 и к вопросам, эпиграммы первой и мадригалы второй придают общению
шутливый характер, аллюзии умножают иллюзии и укрепляют взаимопонима-
ние. Когда человечек, на которого сердишься, принимает условия подобной
игры, сердце уже потихоньку обделывает свои делишки, находя в том выго-
ду для себя. Каждый, занятый своими делами, не думает о делах другого, и два
чистых создания совершенно невинно чувствуют себя среди трех дюжин че-
ловек, как если бы они были наедине; и если те, кто в этом положении не
оказался, имеют иногда глупость думать, что провели славный вечер, то на-
стоящие невинные младенцы — именно они.
Простодушные и доверчивые родители, добродушные матери, благодуш-
ные супруги, изображающие на своих лицах веселье! Это вас я предупреждаю:
будьте же мне благодарны и опасайтесь осенних деревенских вечеров. В го-
роде гораздо меньше опасностей подобного рода. Там мы после ужина разре-
шаем иногда себе эти невинные удовольствия, но случается это редко, длит-
ся не долго и не имеет последствий: все это не более чем скучно. В городе на
ужин приходят представители двадцати различных домов, имеющие двадцать
различных интересов: в старом же добром замке есть только одно общество
и только один интерес, и все, что представляется там малозначимым для
людей, чья кровь холодна, имеет серьезные последствия для тех, у кого не
только кровь, но и сердце сопротивляются холоду. Я не говорю о водных
прогулках при лунном свете, о пеших прогулках в прекрасную летнюю ночь,
610

Безнравственные истории
темных, наводящих на раздумья аллеях, ведущих к водопадам: воспоминания,
доподлинные истории, подлинные письма показали всю их опасность намно-
го явственнее, чем романы, авторы которых, всего этого не испытавшие,
говорят лишь с чужих слов и вовсе не убедительно.
Но самое худшее, о мои дорогие невинные сердца, а также недобрые раз-
вратники, — так это замок, который в полной мере и является прибежищем
зла. «Нам здесь так хорошо, — слышится со всех сторон, — чего нам еще не
хватает? Театра? Так устроим же его себе на радость сами: давайте распреде-
лять роли». Глупец, который выдает себя за человека скромного и любезно-
го, полагая, что о его глупости никто не догадывается, выбирает для себя роль
суфлера (которая на самом деле серьезнее, чем он полагает); другой, в том же
роде, — роль слуги, снимающего со свечей нагар: самый большой дурак весе-
лится, на все это глядя. И вот приготовления начинаются. Молодые любов-
ники или те, кому предназначено ими стать, дрожа, соглашаются на роль и
тут же начинают выискивать в книге сцены, в которых они должны играть
вместе с теми, кто уже становится, благодаря этой жизни в замке, их сердеч-
ной привязанностью.
Великий Боже! Сколько же за этим следует внесценических сцен, за кото-
рые родители, догадайся они вовремя о них, устроили бы страшную сцену; но
родители, однако, их вовсе не замечают! Сколько репетиций по три или четы-
ре раза в день то в театральной зале, то в укромном уголке, когда вместо трех
слов, которые полагается сказать друг другу за весь спектакль, в одно мгнове-
ние их говорится три сотни... что может быть опаснее для мужа и тем более для
узаконенного любовника, чем этот язык комедии, язык цитат и применений?
Позы, заставляющие сблизиться тела, различные a parte, нежные восторги на
коленях, фойе, кулисы... кокетство мужчин, которое заходит гораздо дальше,
чем у женщин, помада, элегантность костюмов, от которой мы уже отвыкли,
аплодисменты, веселость и чувствительность публики, наконец, успех новоис-
печенных актрис, которым они обязаны хорошенькой мордочке, а может, и
таланту, — все это опьяняет и кружит головы. Автор ввел в свою пьесу одну или
две роли для влюбленных; пока пьеса ставится, их рождается дюжина.
И кто-то еще говорит о невинных удовольствиях сельской жизни. А ведь
именно так мы оцениваем охоту и рыбную ловлю. Разве может женщина ос-
таться бесчувственной при виде этих вдохновенных храбрецов, которые во
время псовой охоты насквозь буравят и лес, и кабана и подвергают себя опас-
ности быть вздернутыми на рога оленя? Не заставляет ли все это уверовать в
превосходство и отвагу тех, кто демонстрирует их в стрельбе и ни разу при
этом не промахивается?
Однако комедии играются не всегда; они требуют слишком много приго-
товлений. Гораздо меньше их требуется для бала, который в городе может
быть лишь пышным и скучным и на который часто приносят с собой дурное
настроение, вызванное завистью и мелкими неприятности; для деревенско-
бп

Шарль Жозеф, принц де Линь
го же вальса достаточно одного клавесина и скрипки. Что за танец, великий
Боже! Торжественно-печальный французский менуэт способен отвратить друг
от друга танцора и танцовщицу, которых их учитель танцев заставляет глупо
улыбаться друг другу и подавать с изяществом руку. Кадриль для молодых
людей при Версальском дворе была делом государственной важности, а куль-
биты ригодона112 не уступали торжественным представлениям. Угрюмая анг-
лийская колонна1^, которую, кажется, танцуют только из соображений здо-
ровья, чтобы хорошенько пропотеть, создает одну лишь неловкость, главным
образом для тех, кто воображает, что топает, тащится, делает проход, отве-
шивает поклоны, раскачивается — и все это на английский манер.
Что касается вальса, то от него действительно исходит благодать, и она не
может не исходить, потому что в танце оказываешься очень близко к партне-
ру, и этого нельзя не заметить. В Австрии, где все делается очень быстро, этот
танец стал танцем веселья, легкомыслия и удовольствия; во французском ко-
ролевстве, где царит постепенность, вальс стал танцем сладострастия и более
или менее нежной беседы; но в обоих случаях он предполагает, что есть рука,
которая держит и сжимает руку партнерши; и есть другая рука, которая обви-
вает самую красивую талию в мире; иногда же эту талию могут обвивать и обе
руки; есть согласие и удивление; застенчивость и вспышки пламени; смущение
и неопределенность взгляда; все увеличивающаяся близость, которую не заме-
чаешь; и высокомерные реплики, произносимые злобными зрителями: вот что
наилучшим образом изгоняет невинность из этого невинного удовольствия.
Что касается страсбуржуазы114, то и здесь дело обстоит не лучше: есть про-
ходы, сближения тел, взгляды со значением, бросаемые сквозь переплетен-
ные руки. Если старые родители и, в особенности, соседские батюшки и ма-
тушки хотят показать и себя в танцах, устраиваемых в замке, то они просят
сыграть полонез: и вот на сцену выходят солидные люди, которые делают
проход со старосветской улыбкой довольства на лице, напоминающей об их
лучших временах и о том, что было тогда у них на уме. Молодые же люди за-
няты тем, что у них на уме в нынешние времена, когда не хочется упустить
ни мгновения: этот танец был введен в моду прежним королем Польши, у ко-
торого не было другой возможности поговорить с девицами и женщинами,
которых он хотел соблазнить: здесь можно остановиться и побеседовать, де-
лаешь одно па — и вот уже обо всем договорено, за ним следует еще одна фи-
гура, и на тот момент, когда кавалер расстается с дамой, все уже решено.
Так вот она, простота сельских нравов. И стоит ли потому, чтобы сохра-
нить чистоту, покидать город? Выйдите из замка; сколько помятых папорот-
ников! Сколько следов, предвестников браков, которые затем даже и не зак-
лючаются, находим мы во ржи! сколько разбросанных листьев!
Дядя и тетя Армандины! В городе я никогда бы не стал вашим племянни-
ком. Нам не нужно было бы для этого играть в невинные игры и комедии. Вы
бы пришли в ярость за это длинное отступление, если бы предполагали за ним
612

Безнравственные истории
романическую развязку. Вот преимущество рассказывать историю, которая не
вызывает особого интереса. Но я возвращаюсь к Армандине. После полдни-
ка мы стали вальсировать двумя способами: австрийская манера привела нас
в состояние необычайного оживления; однако после арии Lieber Augustiner,
которую слуга проиграл нам на своем флажолете, и после того, как я заста-
вил мою Армандину подпрыгнуть в танце на три или четыре фута вверх, наш
вальс настолько замедлился, что, все еще тесно прижавшись друг к другу и
даже продолжая немного кружиться, мы почти заснули, то есть нам стало
настолько плохо, ибо было слишком хорошо. Мы совершили самое удачное
падение, потому что, не знаю как, ее или моя нога, чересчур сомкнувшись друг
с другом, сделала неверное движение. «Вы хорошо вышли из положения, —
сказал мне дядя, — но как же вы причудливо упали! Но все, хватит. Вас ожи-
дает еще одно невинное деревенское развлечение. Это рыбная ловля, и час
ее как раз наступил: солнце уже начинает заходить. Моя племянница без ума
от раков. Пойдите половите их с ней, она вас отведет на нужное место».
Я не смог бы объяснить, какие веселые мысли возникли в моей голове,
когда я услышал слово ловишь1^ в сочетании с Армандиной. Однако из всех
видов рыбалки нет ничего хуже, чем ловля раков, и я уже представлял, как
буду удерживать за клешни маленькую невинную бестию, которая, если бы не
я, бросилась бы в воду вниз головой. «Но ах! Бог мой! — сказал я себе. — Эти
раки, вместо того чтобы пятиться назад, продвинут вперед нашу любовь, до
сих пор невинную; пойдем же, потому что так велит судьба». С согласия се-
мейного синклита Армандина, вооруженная целым арсеналом крючков, удо-
чек, червяков и рыболовных снастей, идет впереди, чтобы указать мне мес-
то. Мы пришли, как и следовало ожидать, на берег быстрого ручья, быстрого,
как чувства ловца. Но в то самое мгновение, когда, по счастью, еще ничего не
сказав Армандине, я подумал, что моя деликатность и ее невинность смогут
непреднамеренно свалиться здесь в ручей и он станет для нас бездной, при-
ходит старая гувернантка с сетями. «Дети мои, дети мои, —говорит она, — вы
забываете об основном. Вам велели передать, что здесь водится еще и форель;
развлекайтесь же, развлекайтесь; вас будут ждать к ужину; но только развле-
кайтесь и развлекитесь здесь хорошенько», — и она очень быстро ушла. Наше
несчастье заключалось в том, что ручей протекал через очаровательную лужай-
ку. Другим несчастьем было то, что на ней незадолго до того скосили траву. Вы
знаете эти маленькие холмики, источающие запах сельской жизни, пьянящий
головы, которые и без того опьянены эклогами. «На этом лугу нет ни стада, ни
собаки, — сказал я, — зато есть любовь». — «Не знаю, она ли это, но здесь дей-
ствительно есть что-то особенное, — ответила Армандина. — Но не забывайте
о раках». — «Могу ли я о них забыть?» Вечер был прекрасен; женщины, воро-
шившие сено, уже ушли с полей: разве можно было в этот момент думать о долге
и принципах? В городе, в своем доме (беру Небеса в свидетели), я был бы все-
го лишь галантен, Армандина была бы сдержанна, и не более.
613

Шарль Жозеф, принц де Линь
Но свежий воздух... время года, птицы, мельничные жернова, оживлявшие
пейзаж, ростки пшеницы... открытое платье маленькой ловчихи... румянец
маленькой ловкачки; одним словом черт, потому что именно на него следует
все и валить, — все это вместе заставило нас забыть обо всем, в том числе и о
самих себе. Вместо того чтобы оставаться на своих позициях на некотором
расстоянии друг от друга, мы сблизились, чтобы раскинуть наши сети, а лю-
бовь поймала нас тут же в свои; и разве в этом моя вина? разве в этом ее вина?
Во всем этом не было никакого умысла, просто наш час наступил: и надо было
покориться судьбе. Не называйте соблазнителем человека, у которого нет сил
одержать победу над самим собой. Не называйте соблазненной, ни даже дур-
ной головой ту, которая устремляется к опасности, о ней не ведая, ту, кото-
рую любовь накрыла своим таинственным крылом. Чреда познаний сада,
монастырской решетки, балов, невинных игр и удовольствий сельской жиз-
ни сделали совершенно счастливыми двух человек, не лишив их притом вза-
имного уважения. Армандина вышла замуж, запретила своим дочерям игру в
жмурки, ловлю раков и вальс; в своем сельском доме она никого не принима-
ла и тем более составила счастье своего супруга, что признавала втайне, что
ей есть в чем себя упрекнуть. Думайте, если хотите, дурно обо мне; но толь-
ко не думайте дурно о Армандине.
После длинной паузы и с видом почти что издевательским Сара мне ска-
зала: «Боже мой! До чего ж умные люди бывают глупы. Вы сыграли бы с са-
мим собой злую шутку, если бы имели какие-либо виды на меня. Моим первым
соображением было бы следующее: этот господин также и другой, чтобы ее
развлечь, смог бы рассказать то, что произошло между нами; а вторым: воз-
любленный мой обнажил свое сердце, чтобы показать мне, что он не умеет
любить». — «Прекрасная и глубокая мысль! Но, если вы изволите помнить,
первому она пришла в голову именно мне; и все это только доказывает, что я
не рассчитываю, что мне будет что рассказать другим женщинам о вас, к тому
же вы отлично знаете, что к вам я отношусь не как к другим женщинам. Вы
настолько превосходите ваш пол, к которому словно и не принадлежите, что
могли бы стать моей последней страстью, как вы были моей первой». — «Ко-
нечно, чтобы дать вам возможность доказать, что вы не в состоянии ее испы-
тывать; по той же самой причине — а я достаточно знаю ваш характер, что-
бы быть в том уверенной, — по какой вы не в состоянии кого-либо всерьез
ненавидеть». — «Как можно позволять себе эти общие места? не изучив преж-
де, насколько справедливы ваши приговоры? Я ненавижу злобные выходки,
признаюсь, но моя ненависть к людям злым меня бы утомила, потому что злых
людей слишком много. При виде их моя ненависть пожимает плечами: я ду-
маю, что это и называется презрением. Им оно стоит дешевле, а для меня оно
менее затруднительно». — «Знаете ли вы, что мне жалко вас, господа любов-
ники, и что порой мне даже забавно наблюдать за вашими мучениями. На
днях, например, я заметила двоих, которые не осмеливались пошевелиться,
614

Безнравственные истории
потому что муж, выходя, умышленно оставил дверь открытой. "Что вы гово-
рите?" — сказал он им, возвратившись. "Ничего", — ответили они с глупым
видом. И затем ваши военные маневры в отношении предмета вашей любви,
то вблизи, то издали, то сбоку, то спереди, то сзади; ваше ученое мнение по
поводу происков противника; ваше желание говорить, когда сказать нечего;
ваше желание быть замеченным окружающими; ваш счастливый взгляд, пред-
назначенный для того, чтобы всех уверить в том, что вы и впрямь счастли-
вы; ваши усилия заполучить местечко подле предмета вашего обожания или
же за столом напротив; а иногда и, с тонким умыслом, подле другой, чтобы
можно было догадаться обо всем, не догадываясь ни о чем; проводы на лест-
нице... с глупым выражением лица, но еще более глупое выражение лица у вас,
когда, проходя мимо английской колонны, вы следите глазами через весь зал
за чаровницей, что танцует с другим; и еще более глупый вид в момент, ког-
да вы, наконец, намереваетесь присесть подле нее и вас останавливает какой-
нибудь несносный тип, с вами заговаривает болтун, к вам пристает охотник
до расспросов; а еще шаль, которую вы волочите по полу; дурацкие платочки
этих дам, не имеющих карманов, которые вы угрюмо носите за ними; их по-
ручения: вы исполняете их кое-как, и это навлекает на вас, вместо выражения
благодарности, гнев и упреки; ваши отеческие заботы по отношению к детям
мужа, их настоящего отца, который смеется при виде ласк, коими вы одари-
ваете наравне и их, и маленькую домашнюю собачонку; штат лакеев и горнич-
ных; ваша неловкость, когда вы передаете или берете, или роняете записку
на виду у всего общества, которое оттого только развлекается; все эти низкие
намерения; эти господа с лорнетами; но также и те, кто, будучи ослеплены
свечами и количеством одетых более или менее одинаково женщин, ищут,
здороваются, ошибаются, надувают губы и карманы... скажите, нет ли у вас
чего-нибудь повеселее?»
«Ах! Боже мой! Что за сатира, Сара! Какие живописные мазки! Вы действи-
тельно видите меня таким или только после того, как я вам рассказал обо всех
этих маленьких детских шалостях, о фатовстве щеголей с плохим вкусом?
Попытайтесь увидеть меня в жанре парадного портрета, и не надо обобщать
свойства этого племени, или, лучше сказать, стада, имя которому любовники.
Например, разве я отношусь к господам, отвратительным в своем роде, что
бесстыдно ищут под столом коленки, глупейшим образом наступая на ножки?
Одна дама намедни сказала одному из этих господ: "Я прекрасно вижу, что вы
меня любите, только не надо мне пачкать из-за того чулки"; а другая: "И я вас
люблю, но будьте осторожнее с моими мозолями и носиками моих белых ат-
ласных туфелек!" Тогда посмейтесь немножко и над господами мужьями, пря-
чущимися иногда за ширмами, ревнующими не к тому, кто действительно лю-
бим; таких мужей иногда использует настоящий любовник, чтобы избавить
себя от соперников, оставив при этом на страже мужа. Посмотрите на их
выражение лиц, когда они пытаются поймать взгляд своих жен, их руку, их
615

Шарль Жозеф, принц де Линь
ножку; а также определить дистанцию между танцорами в особенности в валь-
се, который, по правде говоря, как я вам уже сказал, есть род магнетизма,
заставляющего электрические флюиды проникают в кровь».
«Не надо их сравнивать с остальными, сударь: они кажутся нелепыми в
обществе, где среди мужчин и женщин нетрудно насчитать с три дюжины
влюбленных. Один муж может быть доверчив, другой — безразличен; третий
ненавидит свою жену и любит на стороне: но все это не смешно. Вы же, лю-
бовники, вы всегда на виду; они же — очень редко. Разве вы тоже не испыты-
ваете ревности, так же как и мужья, но не имея на то никаких прав? И это
делает ваше поведение в свете вдвойне нелепым».
«Не смеялись ли недавно над одним мужем, который принял любовника
своей жены за вора, потому что тот, обладая немалым присутствием духа и
будучи обнаружен в ее гардеробной, где он спрятался, когда услышал, что
входит муж, таковым и представился? "Пощадите, сударь, человека, которо-
го нищета довела до воровства". — "Держи, мой друг, вот два луидора, только
уходи побыстрее и оставь это сволочное занятие". "Все сословия ныне пере-
мешаны, — сказал этот муж, — и я не удивлюсь, если через несколько дней
встречу своего воришку в приемной у короля"».
«А вы, сударь! не смеялись ли над вами намедни, когда некто, от кого не
был сокрыт тот факт, что голова ваша несколько вскружилась, взял вас за руку
через муфту, чтобы вы подумали, что это рука мадам Такой-то? Он видел, как
вы вспыхнули, и придумал себе еще большее развлечение, подделав ваш по-
черк в игре в "секретаря"116 и тем самым поссорив вас с другой женщиной,
которая обвинила вас в неделикатности, легкомыслии и непорядочности:
недоразумение, которое долго еще не могло рассеяться, но всех нас весьма
позабавило».
«Еще больше смеялись над мужем, который принял любовника за свои
настенные часы. Тот в них спрятался, поскольку футляр был пуст; и тут вхо-
дит муж. Времени не оставалось: "Укройтесь там, — говорит жена, — и изоб-
разите ход часов: тик-так, тик-так\ Войдя, муж сказал: "Я очень рад, что часы
снова пошли, тик-так звучит весьма неплохо", и лег спать».
«Мне же более смешон тот, кто изображал тик-так всю ночь, в то время
как муж эту же самую ночь провел в условиях по меньшей мере более удобных,
а может, даже и более счастливых, и все это в его присутствии. По моему
разумению, Тик-так выглядел весьма глупо. Кто, в ином случае, оказался в
более дурацкой ситуации? Муж, застигший у оконной решетки любовника,
пытавшегося пробраться в спальню, или тот, у кого спросили: "Что вы там
делаете, сударь?", и кто ответил: "Сударь, я совершаю моцион"? Возможно, что
нечистая совесть лишает присутствия духа. Я видела, например, некоторое
время назад, как вы, ради того, чтобы пожать руку женщины — а она даже
слабо вскрикнула от боли или изумления, что заставило вас несколько усты-
диться, — самым смехотворным образом потушили свечи, делая вид, что хо-
616

Безнравственные истории
тите поменять их местами: все начали смеяться. Я вам скажу, как тот самый
муж воришке: оставьте это сволочное занятие».
Большинство чертей уже давно перестали слушать. Они ожидали (хотя я их
и уверял в обратном) какого-нибудь злодейства, совершенного самым изощрен-
ным способом, великое количество гнусных деяний и изысков порока, скры-
вающегося под личиной добродетели. Ариель ограничился тем, что сказал:
«А Сара твоя не глупа: она неплохо тобою управляет, не спускает тебе ничего
и часто говорит именно то, что я сам хотел бы тебе сказать. Сразу видно: ты
не силен в интригах, в развитии, в развязке: да и на кой черт тебе все это».
«Я не собираюсь привирать, господа, чтобы вас развлечь, и вовсе не жаж-
ду стать достойным виселицы. Я никого не убиваю и не насилую. Если когда-
нибудь случайно черт дернет кого-то опубликовать то, что я вам рассказываю,
дабы заработать себе на хлеб, те, кто это прочтут, останутся довольны, в их
душах не будет больше места для грусти и им не надо будет никого оплакивать
или беспокоиться о чьей-либо участи, потому что все, о чем я говорю, не
причиняет никому никакого вреда. Я был счастливым человеком, и все вокруг
меня тоже были счастливы. Одно только бесовское отродье вроде вас не умеет
быть счастливым».
Беседа девятая
Вы, Сара, как султан Шехерезады, который хотел, чтобы ему вечно расска-
зывали сказки, и мне следовало бы начать со слов Динарзад11?... Вы знаете, что
она сказала. С вашего позволения, я не стану рисовать портрет Ивановны: вы
наверняка догадываетесь, что если женщины, которых я любил, не были пре-
красны, как день, то, по крайней мере, они были очаровательны, как любовь.
Мать Ивановны обожала Францию и провела там свои лучшие дни. Она
сказала, что ей бы хотелось, чтобы я почаще читал вслух у нее дома и привил
ее дочерям вкус к французской литературе. Одна из них мне нравилась бес-
конечно; я умирал от страха, что могу ей тоже понравиться. Я думал: «А если
у меня не будет возможности видеться с Ивановной наедине, если она станет
задавать мне вопросы только о прочитанных книгах? В случае если мы всту-
пим в переписку, мы погибли». Оба любовника в обеих «Элоизах»118 казались
мне чудовищами; но если бы они не были таковыми, наверняка они были бы
ангелами: к какому же из этих двух состояний ближе всего я? Чтобы соблаз-
нить девицу, нанимают учителя для физических упражнений, учителя танцев,
например, а что прикажете делать с учителем для упражнений умственных?
Я должен был отправиться в путешествие, но я не уехал; и вот что случилось.
Мать Ивановны волею случая происходила из католической семьи, имела
необычайно ревнивого мужа и была набожна, пока был жив ее наставник,
приходской кюре. Он служил на благо ее души и репутации; но он умер, и
обнаружились ее письма. Общество отомстило ей за то, что она всех дурачи-
617

Шарль Жозеф, принц де Линь
ла. Репутация ее была опорочена, на некоторое время от нее отвернулись, и,
чтобы восстановить свое доброе имя в свете и создать себе достойное окру-
жение, она остановила взгляд и выбор на нескольких блистательных остря-
ках из Франции и двух из Геттингена и Иены. Больше никаких аббатов, зато
итальянский поэт и пара жеманниц, до безумия любивших профессоров, со-
неты, логогрифы, загадки и шарады. Пока одни загадывали, а другие разгады-
вали, Ивановна рассуждала о глупости умников подобного рода. Я восхищал-
ся справедливостью ее мыслей и умом, хотя в тех занятиях находчивостью она
не отличалась, мы были заняты друг другом больше, чем следовало бы, и нам
обоим постоянно говорили: «Как же вы глупы, никогда не можете ничего уга-
дать». Немецкие же Триссотены и Вадиусы1^ без устали проявляли сообрази-
тельность. И делали это на трех языках. Мне хватило одного, чтобы сказать
и доказать Ивановне, что я ее люблю. Однажды в шараде загадали слово тру-
ба. Спросили у меня; я, глядя на Ивановну, отвечаю любовь, все надо мной
смеются. Задали ей шараду, отгадка была буря; она отвечает робость. Блестя-
щие умы взглянули на нее, потом друг на друга, пожимая плечами, и тут мать
говорит им: «Господа, тут уж ничего не поделаешь; но вы-то, — со всей любез-
ностью обратилась она ко мне, — две недели тому назад вы были гораздо ум-
нее, чем теперь». — «Но, мадам, — возразил один из этих господ, — господин
сказал просто прелестно, "труба" и "любовь" производят много шума в све-
те, господин очень тонко уловил здесь сходство». Потешались надо мной от
души. «Какие вечера! Какая обитель! — восхищался один из господ. — Обитель
Муз!» — «Нет, — восклицал другой, полагая, что это так оригинально, — это са-
лон Граций». «Я вижу здесь только одну, — заметил я очень тихо Ивановне, —
остальные музы вовсе меня не забавляют». Несколько дней назад ее мать за-
брала себе в голову заставить итальянского поэта, человека, имевшего, впро-
чем, прекрасную родословную, жениться на старшей сестре Ивановны, кото-
рая испытывала к нему отвращение. Она нашла способ рассказать мне об этом
в укромном углу, чтобы разрушить этот план, и велела мне отчитываться в дей-
ствиях и в их результате.
Я увещевал ее мать и почти уже добился успеха; но благоприятного момен-
та, чтобы сообщить об этом Ивановне, не было, потому что наши ученые
вечера, к несчастью, закончились. Я написал Ивановне и хотел незаметно
сунуть ей в руку записку. Повинуясь инстинкту (ибо она была слишком доб-
родетельна, чтобы увидеть в этом реальную опасность), она ответила отказом;
я настаивал. Она берет мою записку, играет с ней, как котенок, и затем швы-
ряет мне ее в лицо. Я трепещу, как бы мать ничего не заметила, и прошу Ива-
новну, чтобы на следующий день она не была ни столь безрассудной, ни столь
же благоразумной.
Напуганный подобной неосторожностью, я решил поджидать Ивановну в
шесть утра возле межевого столба, поскольку она ходила в греческую цер-
ковь120 с гувернанткой, которая была посвящена в тайну нашего заговора про-
618

Безнравственные истории
тив предстоящей свадьбы. И, о, несчастье! именно тот час, в который она
каждый день отправлялась в храм Господень, волею судьбы должен был при-
вести нас в храм любви. Увы! Так случилось, что на седьмой или восьмой
день наших встреч в церкви, у подножия алтаря, мы поклялись любить друг
друга. Религия не позволяла ей сочетаться со мной браком, и нам пришлось
стать преступниками поневоле. Всегда кажется, что сказано далеко не все.
Я стал ей писать, и однажды, когда сопровождавшая ее гувернантка уже
вошла в дом и дверь должна была вот-вот захлопнуться за ней, я еще раз
отважился передать ей записку. Увы! время шалостей миновало: она боль-
ше не бросила ее мне в лицо; догадавшись, в чем дело, она раскрывает ладонь,
но, не осмеливаясь вновь сжать пальцы, роняет записку на улице. Я подбираю
и бросаю ее, удачнее некуда, между двумя самыми красивыми округлостями
во вселенной. Попытка вытащить ее из-под косынки! Впрочем, дверь захлоп-
нулась; и вот уже, весь в своих мыслях, я бреду, сам не зная куда, совсем
потеряв голову.
На следующий день, трепеща и не в силах совладать со своими желания-
ми, я ожидал своей участи у межевого столба на углу улицы. Меня порицают,
я прошу прощения и, не входя на этот раз в церковь, беру самую красивую на
свете ручку, целую ее и просовываю между пальчиков записку, несколько
более смелого содержания, чем первая. Мыслимо ли закатить сцену? устроить
скандал на публике у врат храма, чтобы явившаяся туда толпа богомольцев
немедленно превратилась в толпу любопытных? Записка вызвала лишь пре-
зрение и осталась без ответа. Правда, на следующую ответ имелся, и в нем
ругали дерзкого писаку; но то, что я расстроил свадьбу ее сестры, заставило
злопамятство уступить место благодарности. Ночи напролет я писал, окуная
перо в чернильницу любви. Наконец обмен записками наладился окончатель-
но. Будто бы желая угостить Ивановну конфетой, я протягивал ей бонбонь-
ерку с запиской и получал ответ. Как только ее записка оказывалась в короб-
ке, я, как сумасшедший, бежал на улицу, заходя в первые же открытые двери,
чтобы прочитать на лестнице нежные и наивные ответы.
Церковь меня более не смущала. Поскольку все знали, что по своему веро-
исповеданию я не был православным, я опасался, как бы меня не сочли ор-
тодоксом в любви. Впрочем, в сравнении с тем, что я отдавал, то, что я полу-
чал взамен, казалось мне уже недостаточным. Сколько всего я забыл сказать
в утреннем письмеце! Вечером мы разыскивали друг друга на придворных
празднествах, чтобы в присутствии самых строгих и высочайших персон дать
себе волю. Под предлогом, что нам хочется взять еще несколько мятных пас-
тилок, мы обменивались признаниями сердца самого чистого и желаниями
сердца самого пылкого. Но все это не заменит разговоров наедине, сказали
однажды оба влюбленных, не заметив, как это произошло. «Позвольте мне
говорить с вами сегодня вечером», — просил я ее. «Боже, боже, — отвечает
Ивановна, — что вы мне предлагаете?» Она как будто уловила в моей просьбе
619

Шарль Жозеф, принц де Линь
подвох. Очевидно, инстинктивный страх перед опасностями, которые могли
поджидать ее во мраке, заставил ее так воскликнуть.
На завтра, чтобы ее успокоить, потребовались две записки, но сколько же
препятствий надо преодолеть! Увы! мы справились со всеми. Самый непри-
ступный, но и самый похвальный швейцар, которого когда-либо породили
тринадцать кантонов, за деньги превратился бы из Цербера в овцу, но я ни-
кого не хотел подкупать. Я заметил, что в определенный час швейцар наве-
щал любовницу и, чтобы не шуметь, оставлял на это время дверь приоткры-
той. Сестра Ивановны гостила за городом у бабушки. Гувернантка, заболев,
перебралась в другую комнату. С тех пор как наши с Ивановной сердца соеди-
нились, я под разными предлогами перестал появляться у них в доме по ве-
черам. У меня было в чем упрекнуть себя; однажды, например, когда я читал
вслух в обществе роман, где речь шла об обманутой матери, я хотел пропус-
тить этот пассаж: «Что вы от нас скрываете? — осведомилась мать Ивановны,
заглянув мне через плечо. — Обмануть мать? И почему она настолько глупа,
что попалась на эту удочку? Если бы все матери вели себя как я, этого бы
никому не удалось». Я покраснел, сделал вид, что у меня кровь течет из носа,
и поспешил убраться из комнаты.
Гувернантка еще до болезни, начав примечать кое-что, завела разговор с
матерью Ивановны. Но доверчивая мать прогнала ее. Бабушка, сестра, чей
брак я расстроил, старая подруга дома и все, включая доктора, меня любили
и мне покровительствовали до такой степени, что в один прекрасный день
гувернантка, устав охранять то, что столько людей мне уже невольно предна-
значили, заявила: «Я упрекаю себя лишь в одном, что позволила вам иметь
секрет с мадемуазель Ивановной, начало его, однако, было чистым, чего те-
перь не скажешь о последствиях». Гувернантки и мужья, познайте на этом
примере, что тайна, разделенная с молодым мужчиной, даже ради самого
честного или самого пустякового дела, сюрприза, семейного увеселения,
праздника, светской шутки, никогда не бывает полностью лишена чувства и
последствия ее непредсказуемы. «Пусть Небо вам поможет в ваших дьяволь-
ских намерениях, — добавила гувернантка, — потому что, кроме меня, нет
больше никого, кто бы им противился, и похоже, что даже и Оно на вашей
стороне. Уберегите меня от ваших далекоидущих замыслов и сжальтесь, по
крайней мере, над хранительницей добродетели Ивановны». Когда, проведя
последний вечер в том же духе — в беседах и чтении — в обществе, где я был
еще более рассеян, чем обычно, я прошептал Ивановне на ухо, что все гото-
во к завтрашнему дню, она чуть ли не во всеуслышание вскрикнула от радос-
ти; потом с торжествующим видом проводила меня до двери, в то время как
я уходил с видом пристыженным и виноватым. Прелестные плоды невинно-
сти: она понимала и не понимала того, что означало это свидание; я уже го-
ворил, что она чувствовала безотчетную тревогу, не догадываясь почему.
620

Безнравственные истории
Наконец момент, ради которого я столько сделал, наступил; но такова
непоследовательность человеческой натуры: я достиг вершины своих жела-
ний, и она же стала пиком отчаяния. Я обманул десять человек и обманулся
сам. Все это представилось мне той самой злополучной ночью, которая пред-
шествовала ночи самой счастливой. Но тут — каков же удар судьбы! Да, доро-
гая Сара, в моих незатейливых, хотя и правдивых приключениях это — един-
ственная вещь, которая могла бы показаться неправдоподобной.
Я получаю письмо от военного министра, в котором сообщается, что
объявлена война и мне срочно надо выезжать, чтобы присоединиться к сво-
ему полку. В то мгновение мое сердце разрывалось между любовью и долгом;
одно мне диктует письмо, жар которого не остудили мои слезы; второе лику-
ет. Из-за всего этого у меня случился приступ ужасной лихорадки, мне плохо;
входят слуги; меня окатывают водой; я приказываю закладывать почтовых
лошадей и уезжаю, чтобы участвовать в военной кампании 17**.
Кампания была короткой, как вам известно, но блестящей. Наши войны в
пустынях не позволяют быть в курсе того, что происходит вовне. Вы сами это
знаете, хотя были той, кем я интересовался более всего. Четыре месяца спу-
стя кузен Ивановны, который служил в нашем полку и был послан ко двору с
новостью о выигранном сражении, сообщает мне, что Ивановна вышла замуж
за придворного ***, но месяц назад ее супруга убили на дуэли, и она теперь
вдова и его, кузена, возлюбленная. Я отметаю мысль, что однажды она станет
моей, и возвращаюсь на зиму в столицу.
Я узнаю, что гибель мужа так подействовала на Ивановну, что она отказа-
лась от общества и недавно уехала в старый замок поблизости с А ***. Я раду-
юсь, что был для нее причиной одних лишь сердечных мук, и не более. Я поду-
мал, что не был достоин этого ангела. Но хотите ли вы знать, как сложились
наши отношения далее? Провидение, невидимый посредник Верховного су-
щества, вмешивается только ради нашего блага. Тем хуже для жены одного
моего знакомого, которая сказала, что так окрестили случай, а судьбе, кото-
рой часто управляют адские духи, на самом деле все безразлично. Судьба не
скупится на зло, и то, что написано в ее книге, порой иссиня-черной, случа-
ется не реже. Именно Провидение спасало мне жизнь много раз и вернуло
меня к добродетели, приведя в эту страну вас, дорогая Сара. Но именно судь-
ба разыграла для меня все те случаи, когда я оказывался виноватым. Напри-
мер, иногда встречаешь одну и ту же женщину везде, на спектакле, в обществе,
на ярмарке, у ворот церкви, на лестнице, на свадьбе, на похоронах, у книготор-
говца, в лавке, где-нибудь за городом, в дороге, когда опрокинулась одна из
карет. Разве не очевидно, что это дьявол или судьба вам ее предназначили?
Точно так и произошло у меня с Сигефридой, сестрой Ивановны, о кото-
рой я вам уже рассказывал, но имя ее, думаю, еще не называл. Когда въезжа-
ешь в город, тем более в тот, где уже бывал, всегда справляешься о женщи-
нах. После первых росказней о многих из них, из которых я узнал, что одна
621

Шарль Жозеф, принц де Линь
заполучила господина принца, другая господина маршала, господина графа
Такого-то и т.д., мне говорят: «Есть здесь у нас одна хорошенькая женщина,
обладающая живым умом, необычайно развитым для ее возраста, которая по
причине чересчур пылкого воображения ударилась в набожность. Очень жаль;
ибо она — само чудо ума, красоты, живости, образованности, изящества, без-
рассудства, и капризы у нее очаровательные».
Несколько дней прошло в отчетах министру о кампании, в составлении
планов и т.д. Я замечал Сигефриду каждый день; и всякий раз она одаривала
меня прелестной улыбкой. Ни у нее, ни у меня не было времени остановить-
ся, но мы были счастливы видеть друг друга и удивлялись, что везде встреча-
емся. Однажды, когда у меня было время посетить ее, она мне вдруг говорит:
«Какая же я была глупая, что не любила вас, когда могла; но то, что вы пред-
почли мою сестру, меня спасло, а ваш отъезд спас ее. Она могла винить себя
только за то, что полюбила вас. С моей немного более горячей головой, мне
бы, возможно, пришлось упрекать себя в гораздо большем».
«Так пусть же вам достанутся в наследство чувства, которые я прежде ис-
пытывал к вашей восхитительной сестре; получите же долг за вашу расстро-
енную свадьбу с итальянским поэтом, да и за долги вашей сестры, потому что
вам наверняка все от нее известно. Пусть мои ухаживания, мои письма к Ива-
новне будут зачислены на ваш счет и на счет нашего романа». — «Роман — это
хорошо сказано. Нет ничего более романического, чем подобное начало, эти
сделка и задаток. Чтобы согласиться, мне нужно спросить совета у двоих
людей, у мужа, которого я не слишком люблю, и у исповедника». — «О! что
касается последнего, я вам за него прощаю». — «Шутите, господин барон,
сколько захочется, но только не по этому поводу. Когда, проявляя к другим
меньше строгости, чем к самим себе, без ханжества принимают решение, ко-
торое только что приняла я, то это только оттого, что оно кажется самым уте-
шительным, самым надежным и истинным счастьем жизни». — «Боже упаси,
Сигефрида, если это решение принято и принято со всей твердостью, оно для
меня священно. Возможно, меня можно упрекнуть кое за какие пустяковые
проступки против нравственности, которым, держу пари, я сумел бы найти
оправдание, хотя, конечно, не с точки зрения религии. Я уважаю религию,
хотя и оступаюсь; но если и вы тоже оступаетесь, то из нас двоих, прошу,
отдайте предпочтение мне». — «Довольно этой смеси глупости и умничанья,
господин барон, но давайте видеться чаще, поскольку во всем, за исключени-
ем вопроса о нравственности, взгляды у нас схожи». Ничто так не способству-
ет делу, чем подобное сходство. И вправду (я это быстро заметил), наши суж-
дения, наша манера оценивать вещи по достоинству, наши занятия, наша
любовь к изящным искусствам, садам, сельской жизни и французской лите-
ратуре, которую я некогда ей внушил, сближали нас бесконечно. Хотя вос-
питание, которое мне поручила их мать, было предназначено ее сестре,
Сигефрида им тоже воспользовалась в полной мере.
622

Безнравственные истории
В тот день, когда между нами царило полное согласие и нам было особенно
хорошо вместе, она выставила меня за дверь. «Идите прочь, — заявила она, —
и как можно дольше сюда не возвращайтесь». — «Что это значит? Вы меня
боитесь? Вы испуганы?» — «Я запрещаю вам проникать мне в душу». — «Но я
вовсе не говорил вам о любви». — «Я бы вам не советовала это делать». — «Что
для меня может быть хуже? Больше не видеть вас, ту, которая создана для
меня, и ту, которой я так подхожу!» — «Именно в этом причина». — «И это в
стране, где общество слишком многолюдно, чтобы позволить себе вести бе-
седу! где мы так необходимы друг другу!» — «Еще одной причиной больше...
прощайте».
Я уехал в отчаянии и недоумении. Я послал ей довольно язвительные сти-
хи, в них речь шла о ее капризах, о которых, как я ей сообщал, меня предуп-
реждали. Между тем, если стрелы моих эпиграмм могли лишь слабо уколоть,
ее стрелы пронзали мне сердце. Что касается стрел, которые выпустила про-
тив меня ее муза в нескольких очень занятных куплетах, которые Сигефри-
да послала мне в качестве ответа, запрещая при этом приходить к ней, то они
тоже потихоньку делали свое дело. Выезжая в каретах, мы постоянно встре-
чались: иногда она принималась смеяться, а раз или два я увидел, как ее кра-
сивые глаза увлажнились от слез.
Набожность — состояние свойственное не только Франции, где женщины
лишь в сорок пять лет меняют красное вино и театр на мессу, интригу и сплет-
ни, в других же странах часто именно самые молодые, самые цветущие жен-
щины растрачивают таким образом свою нежность. Сигефрида не давала
обещания императору никогда не ходить в Оперу. Маркези121, знаменитый
Маркези завлек ее туда; ей стало жалко кучера, поскольку на дворе минус два-
дцать пять, она договаривается с одной из своих подруг, чтобы та отвезла ее
домой, и выходит из театра вместе с нею. К несчастью, эта подруга была так-
же и моею и обещала взять в карету и меня. Сигефрида все поняла и стала
возражать. Я говорю: «Мадам, двадцать пять градусов мороза для меня ужас-
ны, как и для ваших лошадей: неужели вы настолько жестоки, что бросите
меня здесь?» — «Нет, конечно», — отвечает за нее вторая дама. Я не заставляю
просить себя дважды и прыгаю в карету. Эта дама, несмотря на крики Сиге-
фриды, останавливает карету перед домом, где собирается ужинать, и прика-
зывает кучеру везти меня туда, куда я прикажу. Я говорю: «Куда-нибудь подаль-
ше», — притворяясь, что приглашен туда на ужин; и мы тронулись. «Какое
глубокое молчание, дорогая Сигефрида». — «Какая дерзость, господин де
Либшталь». — «У меня еще не было времени проявить ее. Какая неблагодар-
ность к тому, кто с уважением отнесся к молодости вашей сестры, вашему
легкомыслию, сумасшествию вашей матери, мудрости вашей гувернантки,
словом, уберег целую семью». Эта тирада вызвала у нее взрыв смеха, благода-
ря чему я оправился от охватившего меня поначалу страха. Я припадаю к ее
руке; прижимаю ее к сердцу; не могу удержаться, чтобы не сжать саму Сиге-
623

Шарль Жозеф, принц де Линь
фриду в объятиях, но не успели колеса кареты обернуться три раза, как Си-
гефрида была уже спасена. На краю гибели она совладала с собой и принялась
осыпать меня упреками, вместо того чтобы, как и я, минуту назад, растаять
от любви: «Никогда еще, — воскликнула она, — не злоупотребляли так дове-
рием или мгновением веселья; весь город узнает об этом. Мой отец предъявит
вам обвинение; мой брат будет драться; мой муж вас убьет; они будут осведом-
лены первыми. Мне нет дела до позора. Главное для меня — моя совесть; она
меня обязывает открыть всем ваше истинное лицо». Лакей распахивает двер-
цу, я выхожу ни жив ни мертв; не замечаю, что на улице больше двадцати пять
градусов мороза, и добираюсь пешком до дома, где провожу одну из самых
ужасных ночей в своей жизни.
Эти слова: «Мой отец предъявит вам обвинение; мой брат будет драться» —
всплывают у меня в голове сотню раз. Какая огласка! Я ни за что ни про что
прослыву чудовищем, и чудовищем, что еще хуже, из дурного общества, думал
я, ибо оно как раз и состоит из людей, которые занимаются подобными де-
лами в карете.
В полдень мне докладывают о министре де ***, отце Сигефриды, и о гене-
рале де ***, ее брате. Они входят; я готов упасть им в ноги и сказать одному:
«Сразитесь со мной», а другому: «Убейте меня». «Вы плохо выглядите, — заме-
чают они, — вы знаете, почему Сигефрида послала нас к вам?» — «Увы! Да». —
«Почему вдруг "увы"? Продан ли ваш экипаж в шесть лошадей?» Я с некото-
рым трудом прихожу в себя и отвечаю: «Так и есть». — «В этом случае считай-
те, что мы вас ни о чем не спрашивали. Поправляйтесь, барон, и ложитесь в
постель...» Я от всего сердца их обнимаю, чувствую облегчение, будто у меня
с груди сняли груз в тысячу фунтов, и, оставшись в одиночестве, я четверть
часа смеюсь как сумасшедший.
Не знаю, подозревала ли злая, милая, хитрая, чувствительная Сигефрида,
что если я и засну, то не раньше половины первого дня, но, едва я закрыл
глаза, меня просят их открыть и прочитать письмо. Вот оно:
Я раздумывала, но совсем недолго; другой на вашем месте тоже оказался бы вино-
ват; возможно, и я была виновна, что не захотела быть таковой; вы почти имели
на меня права; не будем больше говорить об этом; на таком условии вы можете при-
ходить в мой дом, сколько вам будет угодно. Бог желал меня унизить. Прощай, мое
превосходство над вами и над самой собой. До скорой встречи.
«Ах! — восклицает на этот раз Сара. — Я не понимаю. Что за права, кото-
рые мужчина имеет на женщину? И потом, вместо того, чтобы говорить, что
Бог ее наказал, сказала бы лучше: "Бог разрешил, чтобы я отдалась дьяволу"».
Несмотря на то что записка Сигефриды меня обнадежила, я пребывал в
смятении в тот момент, когда входил к ней. Я заметил, что она проливала
слезы, и смутился еще больше. У меня в голове проносится: у нее есть харак-
тер, и она наверняка приняла решение по поводу случившегося; она каприз-
на и больше об этом не думает; она набожна, она попросит за все прощения
624

Безнравственные истории
у Неба. Мы болтали о женщинах, о любовных приключениях высшего света,
а о собственном приключении, казалось, забыли. Мы сплетничали о друзьях,
обо всем, что творилось при дворе и в городе, и расстались очень довольные
друг другом и самими собой.
Вернувшись домой, я стал сам себя вопрошать, и гораздо более простран-
ным образом, чем в первый раз. Я спросил себя, попытайся я ей снова понра-
виться, удалось бы мне это? Она очень молода, говорил я себе, это правда, но
она много размышляет. У нее есть предубеждения, правда и это, но она лег-
комысленна. Она говорит о добродетели, но иногда насмехается над людьми,
которые слишком добродетельны. Она читает духовную литературу, но любит
нравиться. Она осуждает дурное поведение женщин, но, похоже, им завиду-
ет. Она любит стихи — я сочиню их для нее; она ответит мне намного склад-
нее — и оттого мои станут еще пламеннее.
И ставку я сделал бы на притворную беспечность. Два дня я провожу не
видя ее. Потом являюсь к ней и нахожу ее на софе, она мечтала. И если празд-
ность — мать всех пороков, мечтательность, думаю, ее двоюродная сестра.
Никогда Сигефрида не казалась мне столь красивой. Мне почудилось, что
слегка увлажненные глаза и тень печали на прелестном личике выдают чая-
ния сердца. Я все путаю. И смущаюсь, и путаюсь сам, и во всей этой путани-
це слов и событий, прерванных и законченных, мы становимся преступника-
ми, сами того не осознавая.
Едва очнувшись от грез, в которых она пребывала с четверть часа, почти
полностью отрешившись от мира, она звонит в колокольчик служанкам. Те
приходят: «Поглядите, — произносит она, — чудовище, соблазнитель, ловкач».
Я изумляюсь и чувствую чуть ли не угрызения совести; потом беру себя в руки;
целую этих девиц. Объясняю им: «Ваша хозяйка безумствует сегодня. Бог зна-
ет, что она вам еще наговорит»; и, рассмеявшись, ретируюсь.
Однако я вовсе этого не хотел, так как должен был ужинать с Сигефри-
дой у ее матери, которая продолжала прекрасно ко мне относиться. И, что
гораздо хуже, там должен был быть ее муж, я вам о нем уже однажды расска-
зывал: он только что вернулся из своего поместья. Этот довольно сварливый
дворянин особенно не любил разного рода шутки по поводу чести — истин-
ной или ложной.
По мере того как приближался момент нашей встречи, я трепетал все боль-
ше. Я приехал до появления Сигефриды. Она входит, лица на ней нет, она
бледная и расстроенная от радости, раскаяния и отчаяния. «Что с вами?» —
спрашивает ее муж. «Ах! если я вам признаюсь...» — отвечает она. О! на этот
раз у меня был вид человека, приговоренного к смертной казни, но я не ос-
мелился бы просить о помиловании, даже если бы мог, потому что мне хо-
телось заставить ее поверить, что я уважаю ее раскаяние. Муж настаивает.
Я сообщаю, что пришел извиниться, мне непременно надо ужинать у одного
из товарищей, который нарочно приехал из гарнизона повидаться со мной.
625

Шарль Жозеф, принц де Линь
Уходя, я решаю отвлечь внимание, опрокидываю стул; смеюсь над своей не-
ловкостью; поспешно удаляюсь, но задерживаюсь и слушаю под дверью.
Я слышу, как Сигефрида говорит мужу: «Я не достойна видеть вас». Я тре-
пещу, как никогда, и слушаю дальше: «Как, — восклицает мать, — только из-за
того, что учитель пения сегодня после обеда упрекнул вас за фальшивую ноту...»
«Кто иногда не фальшивит?» — тут же подхватывает муж... И вот моя на-
божная сумасшедшая не может удержаться от смеха и говорит, покидая залу:
«Ужинайте без меня; мне пора наряжаться на костюмированный бал-маскарад
у посла Его Императорского Величества».
Она отправилась на бал, чтобы быть там не только самой красивой и, по
правде говоря, самой капризной, но еще и самой удивительной и любезной,
ибо набожность мешала ей кокетничать, и ее свободный дух, как и ее серд-
це, чувствовали себя везде дома. Сигефрида стала причиной стольких потря-
сений для моего ума и сердца, которые, не будь ее, могли бы оставаться сво-
бодными, что мне тоже захотелось завладеть ими обоими. Было бы приятно,
думал я, подчинить себе Сигефриду, да так, чтобы больше не опасаться ее
постоянных выходок. Но эта ночь, когда я собирался сыграть по-крупному,
уберегла меня от всего дурного, к чему, возможно, я еще был расположен.
Я надел маску, чтобы ввести Сигефриду в заблуждение; она накануне ви-
дела меня в военной форме. Я нашел ее одну на скамье, после танца, она пре-
красно танцевала и снискала множество похвал; я старался ее развеселить,
заинтересовать беседой, отвлечь, не дать догадаться, кто перед ней, чтобы
она опять не вспомнила о своих принципах. Но несколько вскользь обронен-
ных слов, касавшихся тех двух сцен, которые она мне закатила, меня выдали.
Оживление бала, где она всем нравилась, радость быть неузнанной, ибо она
тоже надела маску, безумство карнавального праздника и, вероятно, сожале-
ния об утреннем покаянии делали ее прелестнее, чем когда-либо. «Сигефри-
да, эта вспышка больше не повторится?» — «Нет, это будет продолжаться, и
как можно дольше». Хорошенькое обещание, совершенно в ее духе и очень
обнадеживающее. «Сигефрида, я хочу любить». — «А я развлекаться и после
каяться».
Но вот она, любовь, только пришла она ко мне с другой стороны. Прослыв
волею судьбы распутником, хотя лишь стечение обстоятельств делало меня
таковым, я греховодничал, чтобы заставить торжествовать добродетель. Пути
добродетели — словно приговор судьбы, непостижимый, но сладостный для
меня. Как можно привязываться к нам, военным. Мы никогда не знаем, чего
ждать в ближайшие две недели. Если бы я был женщиной, я любил бы исклю-
чительно писателей, какого-нибудь красавца, или, возможно, любезного ка-
пеллана, или придворного. Сигефрида была уже почти готова меня полюбить.
Но тут военная инспекция отправляет меня в А***. Я узнаю, что Ивановна,
которую уединенность места и время утешили и заставили забыть меня и
мужа-придворного, заскучав в своем замке, вновь вышла замуж за жившего
626

Безнравственные истории
неподалеку дворянина приятной наружности и имевшего лишь один недоста-
ток. Не рассчитывая когда-либо встретиться со мной, она рассказала мужу о
том, что произошло между нами, как Небо или обстоятельства удержали ее
на краю бездны. Увы! Бездна разверзлась у нее под ногами; однажды мой
отъезд ее спас, теперь мой приезд ее погубил.
Богу известно, как я трепетал при мысли о том, что должно было случить-
ся. На праздник Его Величества в А*** съехался весь высший свет. Входит
Ивановна, и я замираю от страха, как будто бы черт явился мне, и от восхи-
щения, что вижу ангела. Мне бы хотелось найти в ней только ум, но тело ее
было прекрасно, как никогда. Она представляет меня своему мужу, который,
в свою очередь, тоже думает, что перед ним черт. Я отмечаю впечатление,
которое произвел на него. Мы вместе с ним играем, пьем. Чтобы его успоко-
ить, я спрашиваю, где здесь можно найти девиц? А неделю спустя — где при-
нимает врач? Так, говорю я себе, я уберегу эту семью и сохраню в ней покой.
Покой царил довольно долго, пока Ивановна мне не сказала: «Я сопротив-
лялась бы вам и дальше, но мой муж — "слишком муж": он ревнует меня к муж-
чинам, о которых я даже и не помышляю, так что нужно, даже и вопреки моей
воле, хоть бы один раз дать ему настоящий повод». Я не стал уточнять, месть
ли это или продолжение давней любви. У Ивановны был твердый характер.
Добившись желаемого, она изо дня в день продолжала наказывать супруга.
Дважды, с тех пор как она отдалась этому чувству, подверглась она ужас-
ной опасности. Однажды мы вместе уехали из города, чтобы нежно и пасто-
рально совершить прогулку на лоне природы. Наша карета опрокидывается.
В тот момент, когда Ивановна пытается выбраться наружу через одно из раз-
битых окон, подбегает левретка, в которой Ивановна признает любимицу
мужа, и сует в карету свой нос, чтобы облизать Ивановну. Я остался на мес-
те, притаился, но Ивановна, дрожа, устремляется вон через дверцу и падает
на одну из тех куч песка, которые насыпают вдоль городских мостовых, ког-
да начинают их чинить. Предупредительный муж в недоумении приближает-
ся, чтобы помочь ей подняться. Она бросает ему в глаза горсть песка и спры-
гивает вниз, ибо мы ко всему прочему застряли на откосе. Супруг, у которого
теперь не только глаза, но и разум был ослеплен, теряет ее из виду и не нахо-
дит ничего лучшего, как заявиться ко мне домой, куда я поспешно вернулся,
чтобы сообщить обо всем, что с ним случилось.
«Черт подери, — говорит он мне, — хороший поворот событий; дьявол в
юбке, а не женщина! Какое присутствие духа!» В другой раз досталось и мне.
Ивановна, кипя от негодования после сцены, которую устроил ей муж, при-
езжает ко мне на служебную квартиру. Этому господину, ее мужу, тоже взду-
малось явиться, чтобы рассказать мне о скандале; мой часовой его не пуска-
ет: «Ах! ах! я догадался, — говорит муж, — генерал с девицей; он от души
посмеется, если я застану его врасплох!» Он толкает дверь, в наших деревян-
ных дворцах они распахиваются без труда в обе стороны. Я кричу в окно: «По-
627

Шарль Жозеф, принц де Линь
жар»; часовой стреляет из ружья. Мы поднимаем тревогу, мой друг бегом бе-
жит домой, чтобы посмотреть, не у него ли горит; и я спасаю его жену от
сюрприза, который имел бы ужасные последствия для всех нас.
Но ревнивый муж никогда не дремлет. Чтобы узнать, как далеко зашли у меня
отношения с его женой, он решил заставить ревновать меня самого, а я ведь
в жизни никогда ревнивым не был. Он изводил меня сотнями способов, то ста-
новился по-дружески доверчивым, то превращался в подозрительного мужа:
«Дорогой барон, — говорил он мне, — женщины страшно лживы. Моя жена с
невинным видом обманывает меня, можете не сомневаться. Замечали ли вы, как
она смотрит на вашего адъютанта, а также на моего красавца кузена?» В осо-
бенности его ревность к красавцу-гусару, не будучи обоснованной, заставила
меня выслеживать, интриговать, требовать объяснений, едва ли не драться
на дуэли, писать и даже на какое-то время порвать с его женой. Я находил ее
в слезах или доводил до слез; она была несчастна с нами обоими. Как-то раз
я поссорился с ней, причем совсем некстати, за то, что она слишком много
танцевала с каким-то молодым человеком, в то время как муж ругал ее из-за
меня. «Вот, — говорит она, — две сцены одновременно, насколько справедли-
ва одна с точки зрения человека, который имеет на это право, настолько
несправедлива другая с точки зрения того, у кого никаких прав нет. Но это-
му несчастью — конец. Я приняла решение». И поскольку я родился, чтобы
быть блюстителем нравов своего века, Ивановна, у которой вся эта мелочная
фальшь нашей связи и сопровождающие ее мучительные оправдания начали
вызывать отвращение, дала мне отставку, лишила всякой надежды прочих
своих воздыхателей и исповедалась во всех своих и моих грехах мужу. Тот был
удивлен, но ум его (а ума у него было предостаточно) внезапно прояснился,
и он понял, что благодаря прошлому перед ним теперь открывается самое
счастливое будущее; он спешит ко мне; обнимает и приводит при этом в пол-
ное замешательство, рассказывая свою историю. Потом благодарит за то, что
я вернул ему жену, ему одному и теперь уже навсегда.
Я, как и он, на всю жизнь избавился от заразной болезни, ревности, кото-
рой этот чертов человек задурил мне голову. Я потерял женщину. Я приоб-
рел друга. Я простился с ними и оставил их в счастье и согласии.
Закончив ревизию, заставив вернуть награбленное тех, кто обворовывал
солдат, я вернулся в П***, не слишком понимая, могу и должен ли я скрывать
от Сигефриды то, что произошло с ее сестрой.
Сара, эту историю мне рассказывать труднее всего, ибо я опасаюсь, как
бы вы не подумали, что я лгу: «Правда иногда может быть неправдоподобной»',
но вспомните Сигефриду. Безрассудство сменялось благоразумием; благора-
зумие — чувствительностью; чувствительность — гневом; гнев — добродетелью.
Она вызывала ревность и ревновала сама. Ко всему этому добавьте ежедневный
поход в церковь, вечернюю молитву, благословение, присутствие на похоро-
нах, театр, посещение больниц и равные траты в пользу бедных и модисток.
628

Безнравственные истории
Насколько я ее знал, удовольствия всегда перевешивали у нее над терзаниями.
Но меня вдруг одновременно остановили и ее набожность, и магия; и даже те-
перь я не в состоянии разобрать, что в этой истории правда, а что вымысел.
Однажды я застал Сигефриду за молитвой. Она поступит с Небом, сказал я
себе, как со мной; пусть Оно не доверяет ей, она и от Него ускользнет. Я по-
смотрел, что она читала, на подставке была Библия. А мне бы хотелось уст-
роить налой любви на ее клетчатой турецкой тахте. Сигефрида вытащила из
кармана пакет с более чем дюжиной подушечек, наполненных ароматически-
ми веществами. «Вот, — сказала она, — талисман мудрости, зная, что я гибну,
мне дал его еврей по имени Джонатан, чтобы сделать непобедимой». Для меня
это стало вызовом к бою. Все мои серьезные и не очень серьезные средства
в достижении победы больше не годились. Я обращался с ней почти равно-
душно, желая подвести ее к более важным поступкам, но был сбит с толку
ее хладнокровием. Она воспользовалась моментом, чтобы обратить меня:
«Джонатан вас ненавидит, — сказала она, — но хотел бы, чтобы вы измени-
лись. В этом талисмане добродетели травы, способные погасить ваши и мои
страсти, и древнееврейские магические знаки, вроде этих», — добавила она,
разворачивая длинный свиток, бумажную ленту в четыре дюйма шириной и
в шесть туазов длиной, молитву на другом пергаменте и проклятие в мой ад-
рес еще на одном. Рискни я продолжить наш роман, у нее уже был наготове
целый арсенал целомудрия против всех моих посягательств: пакет был насто-
ящим Палладиумом122. Несколько дней спустя отчасти, чтобы удовлетворить
свою любовь, и отчасти из любопытства, я довольно ловко вытащил у нее из
кармана талисман, и мое сопротивление увенчалось успехом; Сигефрида,
изумленная и побежденная, рвала на себе волосы до тех пор, пока я, чтобы
заручиться ее прощением, не вернул роковой талисман. В другой раз мы от-
правились ужинать за город. Не надеясь на успех, я, тем не менее, не мог удер-
жаться и не заключить ее в свои объятия. Каково же было мое удивление,
когда я, как и прежде, увидел в ее прекрасных глазах слезы и любовь. То, что
я осмелился затем предпринять, вернулось мне сторицей. «Ах! Боже мой! —
воскликнула Сигефрида, ощупывая карман. — Я погибла». Она и вправду по-
гибла, или, скорее, наоборот, я находил ее даже более чувствительной и сми-
ренной, чем когда-либо. Остаток прогулки, довольно короткий, протекал в
восторгах и упреках, которыми она себя осыпала за то, что забыла свой щит
дома. Вернувшись в город, я, опьяненный победой и удовольствиями, поехал
в театр, рассчитывая, что она ко мне присоединится. Не встретив там Сиге-
фриду, я встревожился, поспешил к ней после спектакля и нашел ее в ужас-
ном состоянии. Это были не слезы, но удушающие, мучительные рыдания, на-
верное, их слышали на другом конце города. Насилу я смог вытянуть из нее
следующие слова: «Читайте и трепещите». Трепещите, да, это действительно
было то самое слово, потому что я прочел шесть ужасающих строк, написан-
ных рукой Джонатана: «Твоя молодость, твое легкомыслие, твоя беспечность вновь
629

Шарль Жозеф, принц де Линь
низвергли тебя между полуднем и часом пополудни в половине лье отсюда в пропасть,
откуда моя рука помощи уже извлекала тебя. Пусть Небо опустит свою тяжелую
длань на твоего соблазнителя. А ты, дерзкий и преступный смертный, отведи гнев
Небес. Трепещи и откажись от новых злодеяний».
Я был слишком взволнован, чтобы вспомнить теперь каждое слово, но мне
кажется, что смысл всего этого был приблизительно такой, и это адресован-
ное мне трепещи, конечно, не изгладилось из моей памяти. Определенно ска-
зать вам, имело ли здесь место нечто сверхъестественное, или, что мне кажет-
ся еще менее вероятным, это была выдумка сумасбродной Сигефриды, я не
могу. Сказать вам, что это был за еврейский свиток, талисман и кем был этот
маленький еврей, еще менее. Я убеждал Сигефриду прислать ко мне израиль-
тянина или позволить мне прийти, когда он будет у нее в гостях. Бесполезно;
его целомудренные глаза, заявлял он любезно, не смогли бы выдержать вида
такого чудовища, как я. Джонатан отсиживался у служанок Сигефриды, дожи-
даясь, пока я уйду, чтобы потом войти к ней. Здесь сомнений нет, они сами
мне это рассказывали.
«Заканчивайте уже, — попросила Сара. — Ваша Сигефрида начинает меня
раздражать, и ваша наивность и ваши сомнения, ваша беспринципная добро-
та... все это выводит меня из терпения. Отправьте вашу Сигефриду в монас-
тырь, и не будем больше об этом».
«Вы шутите, или вы сама колдунья. Именно так и случилось: она стала у
себя на родине первой женщиной, получившей развод, и теперь монахиня в
Калуге».
Беседа десятая
Эта короткая чудесная история доставила большое удовольствие чертям и
очень малое Саре; она высказала мне по этому поводу все, что можно. И мне
ничего не оставалось, как отвечать ей: «Вы правы; но это правда». — «Я вос-
хищаюсь, — говорит она, — вашей наглости без устали хвалить себя и всех
женщин, которые были настолько глупы, чтобы выказывать вам доброе свое
отношение. Поразмыслим немного. Исидора, вновь обретшая нравствен-
ность, Фатима — здравомыслие, Хедвига — добродетель, Натали — репутацию,
Эстер — супружескую нежность, Камилла — спокойствие, Армандина — осто-
рожность, Ивановна — возвращенная мужу, Сигефрида — Богу... и все это,
господин барон, за то, что в один прекрасный момент они уступили вам».
«Я не осмеливался высказать вам это прямо, но понадеялся на справедли-
вость ваших суждений. Вы видели, что всех их я совершенно искренне любил.
Возможно, я обманывался, но не обманул никого... За исключением Исидоры,
во всех этих историях не было ничего с моей стороны, похожего на большую
страсть. Но поставьте себя на мое место, Сара». — «Ваше место привело бы
меня в отчаяние, оно — в аду, а место женщин, которые вас любят, — в су-
масшедшем доме».
630

Безнравственные истории
«Да разве я когда-нибудь отвлекал их от Бога и долга? Или сеял сомнения
в их вере? Или ссорил с мужьями? Одну против ее воли я даже примирил с
супругом, как вы видели. Простите меня за буйство чувств, хозяином которых,
признаю, должно оставаться, и за то, что не представил вашему вниманию
непристойных картин, от которых ваше воображение разыгралось бы боль-
ше, чем мне того хотелось. Возможно, то, что я иногда называл проявлени-
ем безумия у этих дам и ощущением счастья у меня, были всего лишь ни к чему
не обязывающие знаки благосклонности».
«О! черт побери, — воскликнул проходивший мимо муж Сары (остроты,
которые он отпускал, когда случайно ему доводилось слушать мои истории,
я ни за что не осмелился бы вам здесь передать). — Ты-то вполне можешь этим
и удовольствоваться. Мы же знаем, что из себя представляет малая благо-
склонность, большая благосклонность, с чего все начинается и чем заканчи-
вается...» — «Не собираетесь ли вы, сударь, — говорит Сара, — изобразить из
себя волокиту?» — «Это было бы чересчур, мадам, было бы чересчур», — гово-
рит он, посмеиваясь, и уходит, весьма довольный собой, повторяя еще деся-
ток раз: «Это было бы чересчур, мадам, было бы чересчур».
— Так, значит, вы так и не сумели найти умную женщину?
— То есть ту, у которой я не пользовался бы успехом?.. Список был бы слиш-
ком длинный. Сначала теологиня, потом философ, метафизик, щепетильная,
чувствительная, язвительная, безразличная, с пылким воображением, возвы-
шенная, глубокого ума...
«Ах! Великий Боже! какие портреты! что за характеры! Как вы любезны,
господин барон! Ну что ж, тогда назовите мне других, что были до меня или
после». — «Сначала тридцатка тех, которые, очевидно, не нашли меня ни до-
статочно красивым, ни достаточно для них любезным; и еще четыре женщи-
ны, которых я любил более всего, уже после Исидоры».
Простите, Сара, если мне нередко приходится отзываться о себе лестно,
но вы же требуете правды. Один из моих молодых товарищей по службе при-
влек меня ко двору де ***, где был камергером. Двор оказался блистательным
и веселым, сестра правителя тоже. Праздники, бесчисленные развлечения
давали мне возможность постоянно находиться при ней. Осознав, что мы
полюбили друг друга, я испугался. Но неужели моя знатная принцесса — по-
средством угодников и угодниц и этой мерзкой породы друзей, которые хуже
врагов, — дает мне понять, что я мог бы на ней жениться?! «Готов обожать ее
всю жизнь, — ответил я, — но не хочу винить себя за то, что стал обольстите-
лем, возможно, и она пожалеет обо всем и даже потом возненавидит меня!
Боже упаси! Что скажет Европа? Я бы по-настоящему прославился; ведь ста-
нут судачить: один из самых мелких и бедных дворян нарушил спокойствие
одного из самых знатных домов старого света...»
Принцесса подступилась к своему отцу, который, она знала, был выше
предрассудков: «Люди благородного происхождения довольно глупы, — отве-
631

Шарль Жозеф, принц де Линь
тил он, — а те, кто достиг высокого положения, довольно гнусны. Но не бу-
дем нарушать общественный порядок без веской на то причины, и те и дру-
гие должны уступить только перед лицом настоящей страсти, от которой за-
висит счастье или несчастье всей жизни... Любите друг друга, дети мои,
присмотритесь друг к другу; и пусть свет ничего не узнает, я предоставлю вам
возможность видеться часто и сам буду часовым у вас на посту».
Мы провели вместе много прелестных часов, но не злоупотребляя этим,
как вы догадываетесь. «Знаете ли вы, — сказала однажды принцесса, — что,
если бы мне препятствовали, я бы сбежала, переодевшись пажом, и, возмож-
но, назначила бы вам встречу в Америке». — «А знаете ли вы, — ответил я, —
что я бы туда не явился».
Мы болтали, смеялись над недостатками двора; я передразнивал чудаков-
придворных, ее добродетельность, нет, вернее сказать, хорошее воспитание,
ибо она была уже на краю гибели, когда пора призывать добродетель на по-
мощь, а мои принципы не позволяли мне подкреплять действиями любовь
платоническую, которая если не растет благодаря трудностям, то, естествен-
но, ослабевает.
Мы объяснились и поняли, что молодая принцесса, окруженная при дво-
ре своего отца иностранцами, могла бы легко влюбиться в одного из них и он
тоже должен был бы сразу потерять от нее голову; и, предположив даже, что
это могло стать на порядок больше, то есть привязанностью, и еще на один
порядок выше, то есть любовью, мы осознали, что это не было чувством пре-
выше всего, у которого нет ни названия, ни узды, ни меры.
Я заметил, что если бы все случайно обнаружилось, то это значило бы
выставить ее отца-философа распутником в глазах тех, кто не является ни тем
и ни другим.
Никогда принцесса не любила меня сильнее, чем в тот момент, когда
объясняла отцу все нежелательные последствия нашей связи. Она, так же как
и я, пережила маленькое приключение и насладилась его тайнами. И ее, и мое
самолюбие были вполне удовлетворены, и, обойдясь без рассуждений о кра-
сивых понятиях «чувство» и «дружба», мы стали все реже и реже видеться друг
с другом. Я завоевал доверие ее отца, мудрого и обаятельного. Он попросил
меня уговорить принцессу сочетаться браком с герцогом де ***, их соседом,
человеком не слишком неприятным. Она согласилась; ее муж знает, чем мне
обязан. Мы все безумно друг друга любим; в нашей переписке до сих пор
столько же нежности, сколько доверия и интереса. Несчастен тот, кто не име-
ет хоть немного самообладания! Некоторое время я жил без любви. К счастью
или к несчастью, в другом городе я встретил госпожу де Б***.
Она почти так же красива, как вы, но ей не присущ тот лукавый вид, вмес-
то которого мне хотелось бы увидеть в вас немного больше простодушия. Она
воплощала саму свежесть, все самое искренне веселое, забавное и шутливое,
проказливое без хитрости или хитрое без злобы, смешное и заставляющее
632

Безнравственные истории
заразительно смеяться. Никогда еще не встречалось такого сочетания наивно-
сти и ума у особ, находящихся в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти
лет; и не было еще более любезной, рассудительной, образованной, цельной,
наделенной множеством талантов и чувствительной особы тридцати лет, ибо
таков ее настоящий возраст.
И вот! Я оказываюсь, мадам, во власти разнообразных и порой противопо-
ложных достоинств: чего можно желать лучше? вдова, сама себе хозяйка. «До-
вольствуйтесь дружбой», — говорит мне она. «По мне лучше несчастная любовь,
чем счастливая дружба, но я предпочту свое несчастье вашему». Я снискал ее
уважение, хотя я и не слишком пекусь об уважении женщин. Между тем мне
казалось, что к нему уже готово было примешаться несколько более сильное
чувство. Госпожа Б*** не могла найти мне достойное применение; она то
посылала меня с поручениями к служанкам, то к своим знакомым по сто раз
в день и без особого повода; я передавал или исполнял ту или иную просьбу.
Она избегала оставаться со мной наедине. Когда ненароком это случалось, не
знаю, кто из нас двоих чувствовал себя глупее. Понятно, что я старался уйти
побыстрее. Она повсюду разыскивала меня и так радовалась, застав меня у
кого-нибудь в гостях, что становилась любезнее обычного. И я столь успеш-
но пользовался такими часами, что однажды, забывшись, чуть не потерял это
своего рода счастье из-за неловко оброненного слова: «Вы были на повестке
дня; но увы!..» Она просит меня не продолжать и два дня подряд ведет себя
очень холодно. Однажды вечером после ужина проливной дождь помешал ей
вернуться к себе пешком из дома, где я также был в гостях, после долгих со-
противлений она все же села ко мне в карету. Я не знаю, кто из нас двоих
больше робел и смущался; я смотрел в одно окошко, она в другое. Она заме-
тила, что я отодвинулся как можно дальше в угол, и несколько слезинок неж-
ности и признательности выкатились из ее прекрасных глаз. В двадцати ша-
гах от дома она сбросила с себя очаровательную маску невинной жертвы и
развеселилась, что было очень ей к лицу, прижала мою руку к сердцу и про-
ворно выпрыгнула из кареты, вполне довольная собою и мной.
«Сара, чтобы оправдать в ваших глазах мою чрезмерную стыдливость, я не
имею в виду только тот случай в карете, это было совсем просто, но во всем
моем поведении...» — «Что вы называете оправдать} я бы с вами больше не
виделась, если бы...» — «Это если бы свидетельствует о живости вашего ума и
пылкости воображения! Скажу вам, что, зная чрезмерную впечатлительность
госпожи Б***, я был уверен, что независимо от несчастья, которому стал бы
причиной, одержи я единовременную победу, она бы вдобавок покончила с
собой, если бы я ей изменил. Не скажу, чтобы она пылала страстью ко мне,
страсть безрассудна, скажем, она меня очень любила, а я был счастлив, не
любя». — «Мне понравилась или почти понравилась эта женщина. Ну, расска-
жите же мне о ком-нибудь еще в том же роде». — «Была еще одна».
633

Шарль Жозеф, принц де Линь
Мадам де Ж*** была противоположностью мадам де Б***, и единствен-
ное, что их сближает, — это развязка, причины которой, правда, иные. Ма-
дам де Ж*** бывала задумчива, но не грустна, печальна, но не удручена, и если
случалось ей печалиться, то исключительно из-за всех несчастий рода человече-
ского. В этом она меры не знала, а к своим собственным горестям оставалась
безразлична; счастливый характер: вместо упований — религиозный страх.
Она слишком часто сосредотачивалась на одной идее, и я ей говорил, что это
ведет к безумию, ибо глубокое и продолжительное размышление об одном
предмете туманит голову и повреждает рассудок. Она была создана для люб-
ви, а не для мимолетного увлечения, ибо меланхолия более соответствует
первому, а веселость второму; и столь чувствительна к добру, что, услышав об
одном моем совершенно естественном поступке, захотела, чтобы меня ей
непременно представили. Она легко, как мы видим, воодушевлялась, а тут
вдобавок испытывала еще и благодарность за услугу, которую я случайно ока-
зал ее горячо любимому дяде. Сколько оснований для прекрасной и сильной
взаимной страсти. Взгляд ее чудесных огромных глаз казался столь непороч-
ным, что, изучив его, можно было решить скорее, что он устремлен к боже-
ственной любви, ибо на людях она останавливать свой взор не осмеливалась.
Несколько раз я встречался с ней глазами. Однажды они сослужили ей дур-
ную службу, она нарисовала мой портрет, не умея при этом рисовать. Чувство
ко мне водило ее карандашом. И слушайте продолжение: она теряет папку,
куда положила рисунок; одна из ее подруг подбирает папку прямо рядом со
мной и из деликатности не желает ни посмотреть на рисунок, ни показать его.
И вот я ревную, еще не успев влюбиться. Я отдаляюсь от нее; грушу; мадам де
Ж*** выясняет причину у своей подруги, которая все ей рассказывает, и ма-
дам де Ж*** показывает ей по секрету мой портрет.
Однажды, когда в присутствии этой подруги я жаловался на чертовых
женщин, как это всегда бывает, когда недоволен одной из них, она назвала
мне госпожу де Ж*** как пример совершенства. При упоминании ее имени
моя затянувшаяся грусть обернулась яростью. Я прошу никогда больше не
говорить мне об этой лицемерке; подруга сокрушается, пытается ее оправ-
дать. «Каким же образом? — спрашиваю я. — Я всему свету расскажу о ее мни-
мой добродетели; а что до господина на портрете, то я его найду, я узнаю, кто
он». — «Далеко ходить не придется», — отвечает мне дрожащая от страха по-
друга, достает из кармана зеркальце, протягивает мне и говорит: «Вот он».
Один удар молнии одновременно поразил нас обоих? С одной стороны —
упреки, которыми осыпала себя эта дама за то, что, испуганная моим гневом
и желанием отомстить, нарушила слово и, верная доселе дружбе, ненароком
предала ее; с другой стороны — я упрекаю себя за свою ужасную ревность и
вспыльчивость, толкнувшую такую замечательную подругу на предательство.
Разница заключалась лишь в том, что она была в смущении, а я вне себя от
радости.
634

Безнравственные истории
Я часто говорил мадам де Ж*** о чувствах, которые она мне внушала. Она
ответила мне так определенно и откровенно, что, не будь брачных уз и клят-
вы, принесенной у алтаря супругу, которого, по ее уверению, она не любила,
она, возможно, стала бы моей любовницей; и я не осмелился больше настаи-
вать. «Канониса или вдова, я принадлежала бы вам, — сказала она, — но теперь
не рассчитывайте ни на что». Когда она принимала меня у себя, наши бесе-
ды были холодны и пресны. А интересные и даже оживленные разговоры
случались на балу, в театре или на больших званых ужинах, где нам казалось,
что мы — одни. Однажды она, такая задумчивая и чувствительная (от одного
состояния до другого всего лишь шаг), принялась смеяться: «Взгляните на это
общество, оно смотрит на нас и думает, что мы как никто созданы друг для
друга. Какое мне дело до репутации? Мои принципы при мне». Я пару раз
назвал их предрассудками, она запретила мне так говорить, и я подчинился.
Я писал ей каждый день. Мне сообщили, что она прижимала мои письма к
своим пылающим устам, лучше бы прижималась устами к... но как раз мне она
не отвечала.
Все произошло во время зимней кампании, когда я вернулся в столицу.
Началась война; я попросил ее смилостивиться и дать мне четверть часа по-
прощаться. Четверть часа обернулась двумя-тремя минутами. Она сохраняла
хладнокровие и встретила меня с таким мужеством, какого у меня не было и
в помине. Оцепеневший, отчаявшийся, весь в слезах, я еле дошел до двери;
она следует за мной и догоняет меня на лестнице, обливает своими слезами
мне руки, покрывает их поцелуями, возвращается к себе и падает в обморок.
Об этом я узнал уже по прибытии в полк! Судите сами о моем душевном
состоянии. Я писал ей пламенные письма, каких никому не писал, ее же пись-
ма еле тлели, ибо вдали от меня она владела собой гораздо лучше, чем в моем
присутствии. Письма ее были столь холодны, что я обращал их в пепел, ко-
торый пересыпал в мешочек и носил на сердце, чтобы, написал я ей, добавить
огня, которого им так не хватало.
Однажды, когда мне приказали уничтожить передовые посты и взять с боя
деревню, я сделал ее имя и название города, в котором она родилась, деви-
зом полка, которым командовал. На войне мне везло больше, чем в любви, но
столь блистательным, как в том сражении, я еще не был никогда: преследуя
отступающего врага, я схватил одного из моих адъютантов за руку и на всем
скаку велел ему: «Кричите как я: "Да здравствует мадам деЖ***!"»
Ей сообщили об этом, она написала мне о многом, это давало мне право
увидеться с ней по возвращении. Впервые в ее письме было много чувства,
но в слова нежности она облекла свой роковой отказ... Что скажете, Сара, о
мадам де Ж***?
— Мадам де Ж *** весьма интересная особа. Но, возможно, она сама не
знала, чего хотела. Мадам де Ж*** слишком вас любила или не любила вовсе.
Мне больше всего понравилось ваше прощание с ней.
635

Шарль Жозеф, принц де Линь
— Что за манера разоблачать добродетельных женщин, а ведь вы сами,
Сара, одна из них!..
— Не равняйте меня, сударь, с вашими дамами, я, в сущности, продолжаю
считать очень глупыми тех, которыми вы обладали, и не слишком умными
тех, кто, любя вас, не пожелал вам принадлежать.
— Какими же, черт побери, вам хотелось бы их видеть? Мадемуазель де К***,
эту маленькую канонису, которую вы знаете, совершенно определенно нельзя
причислить ни тем ни к другим. Вот что у меня с ней произошло.
Это был прелестный ангел о двадцати годках, блестящее дарование и ма-
териалистка (что довольно забавно), в широком смысле слова. Мне по душе,
когда веруют и любят Бога, а за ним, в той или иной степени, также и муж-
чин. В том, что она мне сопротивлялась, заслуга ее была невелика, пылкой
или восторженной она никогда не была. Занять можно было только ее ум, но
не сердце. Оно уже почти было отдано другому; но это не слишком меня ис-
пугало, ее общество было столь приятно, что я отдал ей свое сердце и, отдав,
уже не думал забирать его обратно. По правде говоря, я был счастлив до тех
пор, пока во мне не проснулось желание; тонкость обхождения оказалась под
угрозой; вынужденная обходительность выводила меня из терпения, а страх
повздорить с нею, если страсть одержит верх, мучил меня постоянно. Но
стоило мне расстроить планы ее не слишком приветливого любовника, как
я тут же раскаялся. Я отправился к нему, я их мирил, когда они ссорились, а
затем сам рассорился с мадемуазель де К*** и с самим собой за то, что был
таким путаником — распутывая любовные дела того, чье место хотел занять.
«Как бы я любила вас, если бы не он! — сказала мне мадемуазель де К***. —
Вы полагаете, он меня любит?» — «О! он вас обожает, как не ответить вам
чувством на чувство? Но между тем я думаю, что я вам нравлюсь больше, чем
он». — «Вы заставляете меня трепетать, я больше не буду видеться с вами, и
хоть я пока не давала обещаний, но его я встретила раньше, чем вас». — «Пре-
красная причина, разве в любви, как и на войне, награждают за выслугу лет?
А не за подвиги?.. Хорошо же! Мадемуазель, выходите замуж, сочетайтесь с
ним браком». — «Нет, любовники появляются и исчезают, а супруг останет-
ся». — «Значит, решитесь и отдайте ему всю свою любовь». — «Слишком мно-
го опасностей». — «Тогда не будьте с ним слишком приветливы». — «Это сде-
лало бы его несчастным». — «Держу пари, он уже несчастен, как и я. Вы,
благоразумные женщины, гораздо чаще доводите до отчаяния, чем все осталь-
ные. Вы полагаете, что вам все позволено. Вы, как сорока, болтаете с людь-
ми, которые мне неприятны и которые хотят завоевать по меньшей мере вашу
симпатию, даже если и не имеют чести быть приятными вам». — «Но ведь я
знаю, что они не любят меня. И знаю, что я их не люблю. Иногда я веду себя
так, чтобы развлечься, чтобы узнать их, чтобы судить об их манере соблазнять
или о том, кем они хотят казаться; иногда, чтобы взбесить женщин, с кото-
рыми у них отношения». — «Эти дамы менее преступны, чем вы, женщина че-
636

Безнравственные истории
ресчур любезная, умная и хладнокровная. Меня считают глупцом за то, что я
привязан к даме строгой по сути и вовсе не строгой по поведению». — «Разве я
вас об этом попросила?» — «Вам приписывают любовников». — «У меня их нет».
— «Вы вызываете недовольство того, кого свет считает вашим». — «От этого
я чувствую себя только свободнее. Продолжайте мне нравиться, сударь, но не
любите меня...»
Мы вовсе не были несчастны, проводя время в ожидании страсти или
мимолетной фантазии. И оттого, что я не испытывал первую, а она была еще
более неспособной на вторую, мы вели себя друг с другом крайне любезно.
Множество вещей нас связывало и укрепляло нашу связь: мы одинаково суди-
ли о людях и книгах; мы узнали друг друга так хорошо, что вопрос и ответ на
него были предсказуемы. Я предупреждал ее о маленьких ловушках, которые
ей устраивал, она их разгадывала и смеялась как сумасшедшая. Она заметила,
что я совсем не посвящаю ей стихов, чтобы заставить поверить, что мое серд-
це победило разум. Однажды она мне говорит: «Не смущайтесь, не притво-
ряйтесь более глупым, чем вы есть на самом деле, чтобы я сочла вас влюб-
ленным»; и в другой раз: «Вы не боретесь с моими принципами, потому что
боитесь, что, если я поступлюсь ими, кто-нибудь другой этим воспользует-
ся». Я падаю с небес на землю и отвечаю ей: «Прелестная колдунья, я обе-
щаю вам больше не любить умных женщин». Поскольку я доказал ей, что для
счастья потребно хоть немного глупости и, по крайней мере, чтобы одно
вело за собой другое, она отказалась от господина, которого, как ей каза-
лось, она любила, но так и не уступила моей любви. «Что ж, оставайтесь с
вашим счастьем властвовать, — говорю я, — ибо счастье отказаться от вла-
сти вам недоступно. Я вижу, что вы будете моей властительницей, но воз-
любленной — никогда».
— Красивый конец, — сказала Сара, — эта женщина многое знала о вас,
дорогой барон, и, возможно, о себе. Вы правильно поступили, приняв окон-
чательное решение. И в чем же мораль этой истории и всех тех, которые вы
в течение нескольких дней так обстоятельно мне рассказывали...
— Мораль такова: уметь любить и при этом оставаться благоразумным; быть
благоразумным, теряя голову; добродетели на свете больше, чем того можно
ожидать, а когда ее нет, то возникает взаимность; принципов тоже больше,
чем можно предположить; стыдливость проявляется часто у тех, кто ею не
обладает; измен меньше, чем можно вообразить; безрассудных поступков
больше; капризы в большом достатке; доброе сердце встречается часто, ум —
почти всегда; и за всем этим — вспышки чувственности, утонченность, жела-
ние властвовать, зависимость от событий, случай, зачастую прямодушие,
иногда нежность и почти никогда страсть.
— По крайней мере, не отказывайте в разуме всем представительницам
моего несчастного пола.
637

Шарль Жозеф, принц де Линь
— Напротив, я вам скажу, что порой заставляет дам его лишаться. Вы ни-
когда не увидите вполне счастливую женщину. Только мужчины способны
признать, что они счастливы. Непостоянство, беспокойство, слабое телосло-
жение мешают вам сопротивляться тому, что вы называете несчастьем. Ты-
сяча вещей вам препятствуют, и вскорости дело доходит до сумасшествия, как
вы ни стараетесь этого избежать. Повторяю еще раз, количество несправед-
ливостей, относимых на ваш счет, огромно, как и того положительного, что
можно о вас сказать, а количество зла, которое исходит от вас, даже если
представить все в наихудшем свете, честно говоря, совсем незначительное.
Черти пришли в совершенное отчаяние и корчили ужасные дьявольские
рожи из-за того, что потеряли всякое влияние на женщин: «По крайней мере,
остались чудовища-мужчины, — сказал Азариель12з, — будем же их поджаривать
сильнее прежнего». — «Они перестанут быть чудовищами, — мягко возразил
я, — если усвоят мораль моих «Безнравственных историй». Я ратую за изобра-
зительные искусства, сады, литературу. Пусть научатся проводить время дома,
пусть найдут себе занятия. Пусть им покажутся смехотворными страдания,
которые причиняют себе любовники, все эти слишком большие или недоста-
точно большие трудности на пути к успеху: и тогда они перестанут думать о
женщинах и едва вспомнят о юных девах». — «Все это дурной тон», — отвеча-
ет Сара. «В столь невинное произведение, как мое, надо обязательно доба-
вить, что те, кто любит женщин и кого можно назвать гнусным отродьем, все
же менее преступны, чем некоторые люди из приличного общества. После-
дние вполне заслужили того, чтобы отправиться ко всем чертям прямо из
своих маленьких домиков124».
Я иногда видел, как Сара размышляла о своем сердце и о моем, которое
мало-помалу раскрывалось ей навстречу. Она и сама это заметила; и посколь-
ку романы вредят рассудку, Сара, которая и без того была склонна к преуве-
личениям, решила сообщить обо всем мужу, как принцесса Клевская о герцоге
Немурском12*. «Хорошенькое дельце, хорошая шутка, — рассмеялся муж, —
полноте, мадам, полноте, вы любите только меня». Я узнал об этом гораздо
позже и понял, в чем причина непринужденного тона, который Сара внезап-
но приняла со мной. После сделанного признания сдержанность ее исчезла,
и, предупредив мужа о неизбежной опасности, в которой она постоянно пре-
бывала, Сара самой себе казалась менее виноватой.
У ее мужа было огромное состояние, но он, кутила, гуляка, любитель вы-
пить и поохотиться, а также игрок, время от времени ставил на карту какую-
нибудь его часть. Однажды при дворе разыгрывается адская партия, гроссмей-
стером которой он стал. Сара отучила меня от игры, но иногда я был зрителем;
и вдруг я вижу, как граф ***, строя жуткие гримасы, вносит десять тысяч ду-
катов в банк. Выходит он в состоянии ужасном. У какого уважаемого вельмо-
жи с огромным состоянием и столь щедрого на милости, как граф ***, име-
лась бы в личном распоряжении подобная сумма?
638

Безнравственные истории
Я сажусь за игру впервые за три года, потому что именно три года тому
назад я снова встретил Сару. Я выигрываю пять тысяч дукатов и, возвратив-
шись к ней, готовлюсь принести за то извинения, как вдруг она мне говорит:
«Вы видите самую несчастную женщину на свете: самый безрассудный из
людей проиграл то, что должен был свято хранить, деньги дома Его Величе-
ства, которые ему необходимо завтра вернуть. Он ума не приложит, что де-
лать: мы не сможем ничего продать так, чтобы никто не узнал про его нечест-
ный поступок, который был всему причиной. И какой будет позор: и времени
у нас совсем мало! Прощай навсегда наше положение в обществе, наша счаст-
ливая жизнь и наше честное имя. Мой муж в отчаянии; он обречен».
Я тут же составляю план и говорю ей: «Вы не можете ни сожалеть обо мне,
ни меня порицать. И я достоин осуждения: я играл на ставках фишками и
только что отдал распоряжение продать своих лошадей, кареты и награды с
алмазами, которые я получал при дворе за свои военные успехи. Как мне жаль
вас, дорогая Сара!» Я поцеловал ей руку, она пожала мою изо всех сил, и я
ушел, чтобы исполнить то, о чем уже ей сообщил.
Еврей дает мне за все пять тысяч дукатов облигациями. К ним я добавляю
еще пять тысяч золотых, которые выиграл, и с запиской, лишенной какого-
либо определенного смысла, от имени неизвестной женщины шлю все это
графу ***, чтобы возместить проигранную им сумму, не обнаруживая, что мне
известно, что он платил деньгами, ему не принадлежавшими.
Вечером в обычный час я являюсь к Саре пешком в страшное ненастье.
Я продал все вплоть до своей песцовой шубы. О! какое удовольствие принес-
ли мне мои страдания! Дарящая негу ванна не смогла бы мне доставить такую
радость, какую доставили снег и почти тридцать градусов мороза. Как сладост-
ны мне были мои лишения! Как отрадно было несколько дней спустя узнать,
что я прослыл при дворе негодяем, ибо подхалимы и так называемые друзья,
которые, вероятно, водятся при всех дворах Европы, позаботились о том,
чтобы опубликовать список всех проданных мною вещей, причиной чего
было объявлено мое недостойное поведение. Одни называли неизвестных
мне оперных девиц, из-за которых я якобы разорился; другие, те, кто счита-
ется людьми честными, говорили: «Либшталь — славный малый и храбрый
солдат; я к нему очень привязан; но он проигрывает все, что у него есть».
Какое счастье! Я страдал из-за Сары. Меня вызвал министр и всерьез отругал:
«Я знаю, сударь, — сказал он мне с дружеской снисходительностью, — что вы
часто проигрываете, предупреждаю вас, не проиграйте себя самого».
Все это было бы ничего, но Сара тоже меня ругала. О! нотации Сары до-
вершали мое счастье, но последовали они только после ее рассказа о неслы-
ханном приключении с запиской и десятью тысячами дукатов в придачу, по-
ловина из которых была в превосходных ценных бумагах. Она не могла
опомниться. Граф *** обнял меня, обнял жену и говорит: «Итак! Мой друг,
возможно, какая-нибудь добрая душа заплатит и за тебя». — «Возможно, —
639

Шарль Жозеф, принц де Линь
отвечаю я ему с улыбкой, — но позвольте мне согреться, вы загородили весь
камин, а мне сегодня он нужнее». — «Но как, черт побери, тебя угораздило
потерять все, что у тебя есть, и то, чего у тебя нет? Ты играешь как сумасшед-
ший, мой друг, я тебе об этом сто раз говорил, хотя никогда не видел, чтобы
ты играл».
Сара улыбнулась впервые за день. Ее муж ругал меня за бестолковую игру.
«Но, в общем, — обратился он к Саре, обнимая меня и, по своему обыкнове-
нию, громко расхохотавшись, — у этих людей почти всегда доброе сердце».
Мы еще долго обсуждали произошедшее. Граф перечисляет всех женщин,
которых он не знает; Сара пытается угадать мужчину, которого она знает.
«Это, вероятно, госпожа генеральша ***, — говорит граф, — она часто бро-
сает на меня взгляды. Жена голландского посла тоже желает мне добра. Я в
хороших отношениях с фрейлиной ***. Ах! Маленькая казначейша, которой
я однажды сделал признание. Ах! Если бы принцесса *** не любила так свое-
го мужа... прошу прощения, моя Сара, за все эти грехи». — «Дело прошлое, и,
значит, грехи отпущены», — отвечает Сара, которую иногда забавляли пута-
ные рассуждения мужа, не делавшие его, однако, смешным, ибо были след-
ствием переизбытка идей.
«Как получилось, мой друг, что у тебя здесь нет знакомых женщин ? Тебе бы тоже
вернули твой несчастный экипаж. Хорошо, что ты водишь дружбу с нами; но ты
уделяешь нам слишком много времени, попытайся воспользоваться тем лучшим, что
мы имеем, а именно нашими связями, я тебя представлю». - «По правде говоря, до-
рогой граф, хлопот от этого много, а удовольствия мало». - «Хорошо, ты хочешь ска-
зать, что игра не стоит свеч. Ну что ж, я буду тебя наставлять; не мешай мне дей-
ствовать, если сам не умеешь взяться за дело». - «Прекрасный разговор, - воскликнула
Сара, развеселившись, - да еще в моем присутствии». - «Знаешь ли ты, барон, как я
поступил только что?Я приказал продать маленький бесполезный кусок на краю леса
за двадцать тысяч дукатов, чтобы вдвое воздать той или тому, кому я так обязан;
ибо со временем все прояснится». - «Чудная идея, - говорит Сара, - оскорбить подоб
ным намерением чуткую душу! И вы полагаете, на это согласятся ?» - «О! ей-ей, су-
щая правда. Мой друг, у этой женщины больше ума и деликатности, чем у нас с то-
бой; что ты скажешь?» Наконец, совершенно счастливые, мы все пошли спать.
Но бывает ли когда-нибудь счастье долгим? В обсуждениях и самых неве-
роятных предположениях об этом благодеянии прошло три дня. Наконец
граф и Сара оставили эту затею, и Сара заставила нас обоих пообещать отка-
заться от игры, что мы сделали, разумеется, из самых искренних побуждений.
Однажды, когда я был наедине с Сарой, к ней с визитом явился дворянин
из французского посольства. Зашел разговор о той крупной игре при дворе.
Пересказав все события, свидетелем которых, по его утверждению, он был в
Версале, упомянув ладскнехт126 у королевы, каваньолу у принцесс127, вист у
Мсье128, пятнадцать1^ у графа д'Артуа, игру в мяч у господина принца де Кон-
де, бильярд у короля, фараона у принца де Конти по возвращении с охоты в
640

Безнравственные истории
Иль-Адане, жизнь в Вилле-Котре старого герцога Орлеанского, праздники в
Шантийи'з0, общество господина герцога Шуазеля в Шантелу^1, он спросил:
«Кстати, дорогой барон, правда ли, что у вас нет больше лошадей? Господин
посол дарит вам своих. Мои пятьдесят луидоров тоже к вашим услугам, но я
одного никак не возьму в толк. Я проходил через ту переднюю, где разыгры-
валась партия, и видел, как вы выиграли в "кенз-лева" двести дукатов. Я даже
сказал господину послу: "Обычно легкие деньги почти всегда проигрывают",
и затем он мне припомнил еще удвоение ставки на двести дукатов и выигрыш
по двести дукатов на круг».
Я покраснел до корней волос и, совершенно не умея лгать или притворять-
ся, ответил: «Это не я, господин маркиз. О! нет, я ошибся, это — я, но так, в
конце концов, и проигрывают, "кенз-лева" очень опасная игра, вы были со-
вершенно правы. Я почувствовал это на себе после того, как вы ушли; ваше
присутствие лишь на короткий миг принесло мне удачу».
Сара, к несчастью, не спускала с меня глаз; я заметил ее взгляд и покрас-
нел еще сильнее, я не знал, что к этому добавить, и убежал, как вор.
Сара провела всю ночь в раздумьях, а утром расспросила всех, кто посетил
ее и кто был в тот злополучный день при дворе. Один или два гостя подтвер-
дили удачу, в которой уличил меня молодой француз. Сара сравнила, подсчи-
тала, сложила мой выигрыш и сумму от продажи, все сошлось слишком точ-
но; и вот страшное письмо, которое стало результатом всего случившегося:
Ваши лишения, мой друг, ничто для вас, поскольку ваша душа принадлежит
мне, насколько я ее знаю. Но вот ужасная потеря для моей души; она способ-
на вменить вам в обязанность не видеться со мной как можно дольше. Не
десять тысяч дукатов заставляют меня принять подобное решение. Но смуще-
ние от признательности вам, риск, которому вы подверглись, стеснение, ко-
торое вы испытали... все это, признаюсь, слишком опасно для меня. Ваше
детское простодушие вас выдало. Я вас люблю и вами восхищаюсь. Могу ли я
видеться с вами после этого признания? Тысяча деталей, о которых я вспом-
нила в эту ночь, дают вам чересчур много прав на меня. Позвольте мне немно-
го о них позабыть. Давайте будем любить друг друга издалека. Я плачу и об-
нимаю вас.
Вы прекрасно понимаете, что со мной сталось, когда я получил это роко-
вое письмо. Впору было умереть. Вы догадываетесь, что я ответил, но вам и
в голову не придет, что случилось потом. Граф, не видя меня у своей жены
уже две недели, решил узнать у нее причину, она не могла ничего скрыть и
просила графа отдать мне десять тысяч дукатов. На следующий день он с боль-
шим саквояжем явился ко мне в дом, который я с тех пор не покидал, и ска-
зал: «Ты — сумасшедший, и моя жена — сумасшедшая. Ты мне нужен. Наш
обершталмейстер умер, славный малый... ты его знал, ни головы, ни поряд-
ка, большой болтун. Конные заводы в плачевном состоянии. Не выхолощен-
ных коней мало, кобылы не объезжены и не обучены. Ее Величество сама
641

Шарль Жозеф, принц де Линь
говорит мне вчера: "Граф, приведите все в порядок. Займитесь в первую оче-
редь породистыми жеребцами", — прибавила наша милая государыня. Я уез-
жаю; дело займет неделю. Составь компанию Саре на это время». — «Но, до-
рогой граф, вы совсем не боитесь ни за Сару, ни за себя, ни за меня? Это
потрясение, которое пережило ее сердце... мое сердце, которое разбито ее
запретом и взволновано вашим повелением... увидеться вновь... провести
неделю вместе... ах! Боже мой, боже мой!» — «Черт возьми, ты морочишь нам
голову. Не притворяйся ребенком. О! кстати, на этот раз ты прокатишься в
карете». Он увлекает меня за собой в карету, в которую уже была впряжена
шестерка почтовых лошадей, везет меня к себе, вталкивает в комнату Сары
и говорит ей: «Что вы думаете о подобной глупости? У барона страхи, как у
школьника; позаботьтесь об этой невинной душе, он боится, о! можно умереть
со смеху... впрочем, вы оба слишком честны. Проведите эту неделю в моем
загородном доме в двух лье отсюда... возьмите кучера и кнут, трубите же в рог,
форейторы!» И он скрылся из вида.
И вот я ни жив ни мертв, нем, как рыба, трепещу, как лист. Сара говорит
мне что-то, но я не понимаю. Я бросаюсь на колени. Мы обливаемся слезами,
она сжимает меня в объятиях и просит: «Успокойтесь. Свобода, которую нам
предоставили, сродни свободе моей юности, которую вы уважали. Последние
слова моего мужа станут на время его отсутствия одной из тех надежных за-
щит, которые вы встречали повсюду и которые, как вы мне говорили, накла-
дывали на вас определенные обязательства. Это "вы слишком честны, вы оба"
спасет нас всех. Ужасный приговор для двоих влюбленных». — «Держу пари,
ваш муж и не предполагает, что выразился так метко; он причинил нам самый
большой на свете вред, даже не помышляя об этом». — «Впервые высокое мне-
ние о моей любви к нему, которое мне никогда не удавалось поколебать, пока-
залось ему не вполне достаточным. А ваша щепетильность, не пострадала ли
она, мой друг, задев мои чувства, когда ваш поступок случайно раскрылся?»
«О! Боже мой, женщина, вечно все преувеличивающая, мы получаем боль-
ше, чем даем; и вместо того, чтобы распалять свое воображение, надо было
увидеться со мной на следующий день и сказать: я бы сделала для вас сто же са-
мое; вы сильно замерзли, но все же вы счастливы; и все было бы ясно». — «Не бу-
дем больше об этом; я вам запрещаю. Рассуждения слишком опасны. Покинем
город, где все произошло; нашим сердцам, возможно, нужен деревенский
покой, чтобы вновь обрести чистоту. Я отвезу вас в деревню, о которой го-
ворил граф». Подали коляску, и через полчаса мы были уже там.
Нет на свете более прелестного поместья. По всей длине дома в один этаж
шла колоннада, отделявшая его от моря, где две или три прелестные лодки с
мачтами и развевающимися флагами были привязаны к красивой пристани
из обтесанного камня. Вместо крыши наверху был разбит настоящий сад
Семирамиды, окруженный каменной балюстрадой, с тремя фонтанами на тер-
расе, сплошь покрытой цветами. Зимой этот сад не увядал, потому что на
642

Безнравственные истории
время больших холодов его закрывали стеклянной рамой, и благодаря горя-
чей трубе, расположенной по периметру, здесь всегда царила весна. Высокий
строевой лес, густой и древний, местами обрамленный, местами разделенный
громадными, очень живописными обломками базальтовых скал, многие из
которых по воле случая имели пирамидальную форму, защищал заднюю и
левую часть здания от яростных северных и западных ветров, красивый фа-
сад выходил на восток, а правая сторона на юг. Через огромный луг, левый
край которого упирался в море, а правый в горы, протекала довольно широ-
кая и быстрая речка, спускавшаяся с гор бешеными каскадами и впадавшая в
море, разрезая луг по диагонали на две неравные части. Слева, где паслись
тучные стада, виднелись рощицы и три или четыре хижины, дававшие кров
пастухам и скоту. Правая, ухоженная с особой заботой, предназначалась для
кустарников ценных пород, цветочных буфетов, салонов на тщательно под-
стриженных газонах и нескольких естественных зеленых арок, которые шли
друг за другом, создавая тень. Посреди апельсиновой рощи с зарытыми в зем-
лю кадками, в которых росли деревья, возвышался круглый храм с двенадца-
тью колоннами белого мрамора, с красивейшими ордерами; наверху — брон-
зовый купол, покрытый речным золотом, а в центре высокий и самый
мощный водомет из когда-либо виданных мною. За исключением храма, все
это в течение зимы закрывалось и загораживалось своего рода ширмами,
расписанными цветами с внешней стороны, с множеством окошек и стеклян-
ными, закругленными сверху дверцами. Благодаря шести красиво декориро-
ванным печам казалось, что попадаешь в лето. Эта оранжерея, напоминавшая
природные оранжереи Прованса, находилась на берегу речки, о которой я
говорил; и один из рукавов пересекал ее, образуя несколько небольших есте-
ственных водопадов, ибо искусство служило здесь единственной цели: следо-
вать за природой в ее красоте и одновременно соединять север и юг. Эти два
разных по виду луга занимали доброе французское лье в окружности и были
ограничены с одной стороны Балтийским морем, а с другой — рукавом той же
речки, что огибала горы.
Панорама моря была величественна, но, поскольку мы знаем, что величе-
ственность иногда нуждается в том, чтобы ей придали живости, ряд или, ско-
рее, красивая неравномерная кайма крепких дубов кое-где скрывала море и
затем снова позволяла его увидеть. Часто проплывали мимо и возвращались
в порт крупные торговые суда. Напротив дома располагался большой остров
с несколькими довольно опрятными домами рабочих и живописной рыбац-
кой деревушкой, более пятидесяти лодок всегда стояли здесь на якоре.
Сара с ее хорошим вкусом выбрала это прелестное место, а щедрость гра-
фа позволила устроить здесь все так, как она желала.
Мы прибыли вовремя, чтобы полюбоваться закатом на море. Никогда он
не казался нам столь прекрасным; море было спокойно, как и наши сердца
643

Шарль Жозеф, принц де Линь
сегодня. Но бури бушевали поблизости. Лишения иного рода я переживал
очень легко. Бросить вызов северному ветру и морозу было мне нипочем. Но
не бояться мягкого южного ветра, веявшего в моей душе, и пытаться его унять
оказалось куда сложнее. Первый день мы провели, восхищаясь природой.
Меня интересовало все: и растения на правом берегу речки, и стада на левом
берегу. Захваченные зрелищем чудес мироздания, пораженные величествен-
ными и разнообразными контрастами вод, гор, лесов и лугов, мы не упуска-
ли из виду случайную игру света. На все мы смотрели одинаково. И все, что
представало нашему взору, вызывало у нас еще большее восхищение оттого,
что, испытывая восторг, мы имели при этом возможность видеть друг друга
с утра до вечера.
Мой маленький теолог не упускал случая заставлять меня восхищаться вели-
чием Бога, явленным в его творениях, и его добротой к человечеству. Сара
более, чем когда-либо, хотела устремиться в его объятия, чтобы ускользнуть из
моих. Я соглашался со всем, о чем она говорила, но хотя был, как и она, убеж-
ден в истинах и счастливых плодах веры, думал вместе с тем и о других вещах.
Первый день мы посвятили созерцанию, второй — прогулке по воде в той час-
ти реки, где она становилась немного спокойнее среди посадок и лужаек, ко-
торые ее окружали. Мы отправились ужинать на рыбацкий остров, где нас уго-
щали лучшими сортами морской рыбы, которые мне когда-либо доводилось
есть; а вечером, сами того не замечая, мы углубились в лес за домом.
Иногда, как если бы вдруг попалось на глаза что-то примечательное, мы
оглядывались кругом, лишь бы не встречаться взглядами, и восклицали в один
голос, так ничего и не увидев: «Мой Бог! Как красиво! Очаровательно!» Иног-
да мы говорили это и когда, остановившись на поляне на вершине скалы, раз-
личали где-то внизу, у себя под ногами, дом, море и стада. Страх совершать путь
вдвоем, глядя постоянно в лицо друг другу, заставил нас зайти в горы так дале-
ко, что домой мы вернулись, изнемогая от усталости, и сразу отправились спать.
На третий день мы решили отыскать спокойное местечко, чтобы насла-
диться всеми этими красотами одновременно, и нашли его на небольшом
пригорке на лужайке рядом с водопадом в апельсиновой роще.
Маленький теолог в тот день молчал, говорил моралист: «Не думаете ли
вы, что мы возвышаемся над самими собой, когда нам удается совладать со
своими чувствами?» — «Я полагаю, дорогая Сара, мы в конце концов закончим
падением вниз. Я — человек военный, и скажу вам, что мы устали бы от этого
ремесла, если бы каждый день нам нужно было давать бой». Сара задумалась,
а я, раздосадованный тем, что дал ей повод для размышления, поспешно за-
вел разговор о романе, который мы в то время читали.
«Существует ли, — восклицает Сара, — столь несчастная любовь?» — «Я в
это не верю, ибо, когда мы замечаем, что чувство не взаимно, глупо упорство-
вать. Я думаю, по-настоящему несчастна только та любовь, которая таковой
не является». — «Какой парадокс! — говорит Сара, смеясь. — Если бы нас слу-
644

Безнравственные истории
шали, то никто ничего бы не понял. И я не должна была бы понять, но, одна-
ко, мне все ясно». — «Попадал ли кто-нибудь однажды в ситуацию, подобную
нашей?» — «Она печальна, но оттого и забавна». — «Я не вижу ни малейшего
повода для смеха. Тантал не смеялся». — «И кто вам сказал, сударь, что вы
оказались в его положении? Конечно, без кары богов, которые его осудили
на... Но вы... ах! надо же, какое самомнение. Но как, в конце концов, вы себе
представляете, чтобы женщина, оставшись наедине со своим возлюбленным,
после стольких доказательств его чувств, сопротивлялась вечно? Это могло
случиться только со мной; я всегда обязательно найду или мать, или доверчи-
вого мужа. Вы помните фразу: "Ах! впрочем, вы оба слишком честны, признайтесь,
это гораздо надежнее магического пакета вашей сумасшедшей Сигефриды"». —
«Согласен, эти слова не выходят у меня из головы». — «Итак, чтобы заставить
вас их забыть, запомните другие. Я отступаюсь от своих религиозных принци-
пов; но по-прежнему остаюсь верна принципам добродетели, ибо кто говорит
добродетель, говорит о борьбе с самим собой. Вашему маленькому философу
только и нужна эта простая философия. Я горжусь, что люблю совершенное
создание; я счастлива от того, что у меня есть. Я иду спать без угрызений со-
вести и сожалений, спокойной вам ночи». — «Спокойной ночи, Сара, мне
жаль, что мне не суждено испытать эти сожаления».
Беседа одиннадцатая
«Вечная двусмысленность, или противоречие, или антитезис, или витие-
ватая идея, или такая, которой и названия нет», — сказал черт, который был
довольно хорошим критиком». — «Да, — отвечал другой черт, занимавшийся
в аду журналистикой, — это из рода суждений, которые, кажется, многое вы-
ражают и которые надо изучать. Ладно, послушаем дальше».
Одно я тебя люблю, одно движение, и пожар бы запылал; мы держались так
далеко друг от друга и в комнате, и на лужайке, что несколько раз принима-
лись сами смеяться над собой: «Смотрите, — восклицала Сара, — разве отто-
го, что мы добродетельны, мы становимся более печальными?» — «Доброде-
тельны! как же вам нравится это слово. Мы перестаем быть добродетельными,
как только понимаем, что могли бы с этим качеством расстаться. И вот вам
пример. Нужно, чтобы моя дорогая Сара, представ перед мужем по его воз-
вращении, не покраснела. Но, я надеюсь, она прекрасно понимает, что невоз-
можно вечно издеваться над природой».
Не знаю, что за доводы я ей еще приводил. Но говорил я, вероятно, убе-
дительнее, чем намеревался, ибо мы одновременно опустили глаза, и когда я
первым поднял взгляд, то увидел, как два красных пятна выступили на пре-
красных щеках Сары и самые красивые глаза на свете, как мне показалось,
645

Шарль Жозеф, принц де Линь
даже немного увлажнились. «Не желаете ли услышать, — предлагаю я, — не-
сколько куплетов, которые я сочинил о придворных?» И я принялся петь.
Нам предложили поехать посмотреть свадьбу в соседней деревне, а в дру-
гой — праздник королевы роз132. «Поедем», — говорит она. «Нет, не поедем,
я не люблю сельских увеселений». — «Вы недостаточно чисты душой для
них». — «Напротив, я слишком чист. Думаю, что этот деревенщина через три
месяца примется дубасить свою жену, а королева роз станет любовницей гос-
подина кюре или господина бальи133. Я не люблю простолюдинов». — «Что же
вы тогда любите?» — «Очень мало вещей и очень мало людей». — «Из ваших
куплетов следует, что вы находите высший свет испорченным». — «Да, а из
моей нынешней прозы, что я нахожу низшее сословие грубым». — «Так что
же вы любите, осмелюсь спросить еще раз?» — «Вас, уединение и созерцание.
Ах! Сара, почему дочь милорда не смогла выйти замуж за бедного кадета из
Вестфалии, ибо, когда мы познакомились, у меня не было даже скромной не-
большой усадьбы. Вы — единственная женщина, которая превратила бы меня
в идеального супруга». — «А ваши привычки и ваша мораль?» — «Мои привыч-
ки вовсе не пострадали бы, я бы легко с ними разобрался; а моя мораль — быть
счастливым и делать счастливым других».
Когда Сара не находила оснований, чтобы возразить мне, она садилась за
клавесин и пела своим прелестным голосом арии, которые я ее просил спеть:
Паизиелло134, Чимарозы13^, Сарти136, Мартини13?; печальные шотландские
романсы или сельские напевы; куплеты лучших французских сочинителей,
иногда остроумные, иногда нежные или философские; и все немецкие оперы,
которые мне нравятся до безумия, потому что они мелодичны, танцевальны,
веселы и проникновенны, всегда просты и обладают каждая своим особенным
характером. О вы, желающие вступить в брак, выбирайте всегда только жен-
щин, обладающих талантами, и превосходных собеседниц, умеющих развлечь
или занять внимание своего любовника. Чего ожидать от дурочки в разгово-
ре с глазу на глаз? Оттого и происходит половина неприятностей с женами.
Если женщина не говорит, то она действует. Тем не менее в один из дней я
по рассеянности слишком близко подхожу к Саре, она смотрит на меня с неж-
ностью. Я делаю вид, что этого не замечаю. Я прижимаю ее руку к сердцу; она
слышит, что оно бьется слишком часто, и я уже почти не владею собой. Мы
готовы забыть о преградах, которые доверчивый супруг установил между
нами, и, умирая от желания преодолеть их, я все же останавливаюсь. Сара
падает к моим ногам и подымается лишь для того, чтобы осыпать меня поце-
луями и облить слезами благодарности. Я восхищаюсь, удивляюсь; я раскаи-
ваюсь и уважаю себя. Мы потеряли голову, наши души пребывали в смятении,
но все же мы совладали с собой. Сара падает навзничь на диван, ищет мой
взгляд, видит мои глаза, омытые слезами, вскрикивает и прячет глаза. Все
наши занятия, естественно, прерываются, и, как легко можно догадаться,
долгое и глубокое молчание воцаряется и с ее, и с моей стороны. Чтобы не-
646

Безнравственные истории
много прийти в себя, я принимаюсь подражать голосу и манерам графа, воз-
вратившегося домой: «Ну что, вы оба, сохраняли ли вы благоразумие?» Сара
развеселилась, но едва я произнес эту фазу и еще кое-какие иные в том же
роде, как на пороге появляется граф собственной персоной и повторяет сло-
во в слово то, что я предугадал.
Судите сами, какой невинный вид в тот момент мы имели, ведь совесть
наша действительно была чиста. «Вижу, вы оба обрадовались встрече со
мной», — говорит граф; а Сара рассказывает мужу, как только что я разыгры-
вал его появление в зале и его речи. «А! он меня знает, этот малый, — воскли-
цает граф, — но и я тебя тоже отлично знаю, мой друг». И мы обнялись втро-
ем со всей сердечностью, я и Сара пребывали в полном восторге, что все так
удачно сложилось.
«И вот еще! — продолжает граф. — Я всем рассказал о твоем исключитель-
но дружеском поступке. Признался, насколько сам был виноват, а ты чуток;
Его Величество не желали этому верить, потом поверили; черт меня побери,
если бы я что-то понимал! Все переглянулись, когда я назвал твое имя; при-
нялись смеяться, неизвестно почему. Отправляйся, верни свой экипаж и ре-
путацию, если получится».
Лошади, на которых приехал граф, доставили меня в столицу. Только я
прибыл, как мне вручают письмо. И какое письмо, великий Боже! оно начи-
налось со слов: «Я горжусь тобой гораздо больше, чем собой. Я счастлива, по моему
счастью был бы положен предел, если бы я не пообещала тебе, что при первой же воз-
можности ты тоже будешь счастлив. Да будет угодно Богу никогда нам эту возмож-
ность не предоставлять». Эти шесть строк, написанные ее кровью, возвестили
священный обет отказаться полностью от своих небесных прелестей. Я до
крошечных точек над i целую это торжественное соглашение и, не допуская
мысли о том, что, отказавшись от своих прав, я приобрел бы еще более весо-
мые, сразу же предполагаю, что стоило ей выпустить это послание из дрожа-
щих рук, как полились слезы раскаяния, сожаления и волнений. Я без промед-
ления отослал Саре ее письмо и вверил себя ее великодушию. Несчастная Сара
ужасно страдала все то время, которое понадобилось, чтобы получить ответ.
Можно ли изобразить счастье этой боязливой души, когда роковое письмо
вновь оказалось в ее руках. Чем более свободной она себя считала, тем крепче
связывала себя волшебными оковами любви и сладкими узами признательнос-
ти. Какое счастье! и какое было бы горе, если бы случай не свел нас!
Через неделю Сара вернулась из деревни в столицу. Можно ли вообра-
зить, сколько всего нежного и грозного наши глаза сказали друг другу в пер-
вый день, когда мы встретились в свете! Эти грозные предупреждения, на-
деюсь, понятны. С одной стороны — вынудить отказаться от каких-либо
притязаний, при этом, однако, принимается самый многообещающий вид;
с другой стороны — считать клятвопреступлением, если не отдадут всего,
что, впрочем, и не обязаны были отдавать. Как отвратительна городская
647

Шарль Жозеф, принц де Линь
суета! Как сожалели мы о сладостном покое деревни! А ведь есть люди, ко-
торые думают, что они настоящие сельские жители: ничего подобного, они
просто влюблены; они восхищаются растительностью — но это потому, что
сами не ведут растительную жизнь; им нравится вид газона? — да нет же,
лишь той, которая на нем сидит. Они полагают, что снег в деревне белее и
усеян алмазами! Но невозможно предпочесть черный хлеб и сливки в гряз-
ном котелке лесоруба превосходному ужину: не молоко мы любим, а — жен-
щину, с которой бродим по полям и долинам. Так и ельники показались нам
садами роз, а капеллана, который служил мессу и ужинал с нами по воскре-
сеньям, мы сочли умнее аббата Делиля138.
Сто человек, которых видишь на шумных собраниях в больших городах,
лучше, чем те десять или двенадцать, встречи с которыми в деревне не избе-
жать. Бог уберегает влюбленных от маленьких компаний: громкий концерт,
стук триктрака или игры в кости, турецкий марш в серенаде — вот то, что им
нужно. На большом ужине на восемьдесят персон или на балу не замечаешь
ни злобных, ни безразличных взглядов, ни пристального внимания сплетниц.
Можно затеряться в толпе, снова оказаться рядом; говорить друг с другом без
слов. Ничего подобного и в помине не было тогда в П***. Рассчитывая на
более изысканное общение, в двух или трех домах собирались немногочислен-
ные избранные гости. Засиживались до ночи, зевали, чтобы на следующий
день рассказывать, что отправились спать только в три часа. Иногда там по-
являлись придворные лгуны, льстецы влиятельных вельмож с их непремен-
ными лживыми новостями. Другие приезжали, чтобы подслушать, о чем го-
ворят, и выследить вольнодумцев; несколько старух — чтобы раскритиковать
девиц и нынешнюю моду; старые офицеры — чтобы жаловаться, молодые —
чтобы поинтриговать вместо того, чтобы отправиться в свой полк. Но хуже
всех — порода докучливых, которые, не умея занять себя дома после ужина,
постоянно досаждают всем городским влюбленным, наносят друг за другом
визиты, словно дав обет оберегать честь мужей. «Дорогая Сара, — как бы меж-
ду прочим говорю я, — а если граф ненадолго отлучится... что вы скажете?.,
ах! Бог мой!» — «Ну, — весело отвечает она, — не слишком беспокойтесь, это-
го не случится». В этот момент говорили об охоте. Провинциальный дворянин
хвастался, что у него в горах водятся медведи и серны. «Медведи и серны! —
восклицает муж бедной Сары. — И, конечно, преследовать их увлекательно». —
«Но утомительно и очень опасно», — возражает она. «Никакой усталости, ма-
дам, я обожаю подобного рода опасности, удовольствие превосходит все труд-
ности. До завтра, сударь». — «Ваш покорный слуга на целые сутки. Отправля-
емся в шесть часов утра». Мы не могли удержаться, чтобы не переглянуться
между собой; я не мог удержаться, чтобы не рассмеяться, а Сара — улыбнуть-
ся. Но спустя мгновения слезы затопили прекрасное лицо; колени у нее дро-
жали; настоящая или притворная головная боль вынудила ее завершить раз-
говор о сернах, она удалилась, подарив мне нежный и грустный взгляд. Из
648

Безнравственные истории
деликатности я не мог показать свое торжество, а потому принял вид почти
виноватый, зная наверняка, что он будет весьма кстати через двенадцать ча-
сов. Что за ночь! Что за ночь! Какая она была длинная! А может, и короткая,
потому что, как я не раз замечал, глубокие мысли об одном и том же предме-
те заставляют время идти быстрее, чем мы думаем. Если ум занят великой
целью, в особенности великой болью, не успеешь оглянуться, как уже шесть
часов. И у меня, и у нее жуткая бессонница! В девять часов с видом жертвы
она, трепеща, ждала жреца, совершающего жертвоприношение, который сам
явился с видом жертвы. Обе жертвы взглянули друг на друга и не проронили
ни слова; одна села к другой на колени и вместо того, чтобы извиниться за
страх, который она нагнала, принялась его оправдывать: потоки слез радос-
ти, сожаления, нежности и упоительного волнения мешают мне с определен-
ностью отдать отчет в том, что произошло. «О! серны, серны», — произнесла
Сара, впервые нарушив молчание. Я робко засмеялся. Сара посмотрела на
меня, в ее взгляде не было гнева. Я думаю, что тогда мы поцеловались и вновь
невольно впали в грех, уже нами совершенный, или, вернее сказать, в то же
состояние изнеможения, в котором нет ничьей вины. Я, тем не менее, удалил-
ся по возможности рано, как если бы вина была моя. Не знаю, просил ли я
прощения и получил ли его. Потом мне пришлось иметь дело с маленьким
философом. Сила разума одержала верх: «Я ненавидела бы вас и себя, — сказа-
ла Сара, — если бы не сама судьба привела нас к бездне, вытащила из нее, что-
бы потом бросить нас на дно; часть жизни мы провели, не зная опасности,
потом, избегая ее, но никогда ее не страшась». Доброе сердце подсказало ей
эти слова: «Я не раскаиваюсь, нет, я не раскаиваюсь». Тем не менее она зали-
лась слезами, потом стала осушать мои; потом спрятала свои слезы, прильнув
ко мне в поцелуе, сначала вызванном любовью, а затем дружбой; а затем я ушел,
обеспокоенный ее состоянием и судьбой, которая меня ожидала.
В то же самое время медведи, серны и бесстрашие утомили графа ***, он
победоносно вернулся домой и был очень напуган приступом жестокой лихо-
радки, случившимся у его жены; Сара не могла или не захотела говорить, ибо
была готова повиниться перед мужем.
Я на сутки заперся дома, желая дать Саре время при помощи силы характе-
ра и здравых суждений до конца избавиться от ее опасной и непримиримой
склонности к преувеличению. И сколько же событий произошло за этот корот-
кий срок! Граф, полагая, что состояние его жены не более чем женское недо-
могание, отправляется ко двору. И обнаруживает приказ о ссылке в отдаленную
провинцию, причиной которой, как там говорилось, было бесчестье, которое
он нанес фрейлине. Ему приглянулась одна из тех девиц, как их здесь называ-
ют, которые ожидают в передней любовника, мужа, которого они хотят запо-
лучить, и государыню, при коей находятся в течение недели. Что поделать, если
в огромной, плохо освещенной печальной зале, какие обычно бывают во двор-
цах, нет места любви? Граф, по долгу службы, проводил при дворе всю свою
649

Шарль Жозеф, принц де Линь
жизнь. Чрезмерная веселость, добродушие, крайне приятная внешность и праз-
дность влюбили в него одну из этих прекрасных придворных девственниц,
которая проявляла свою любовь слишком рьяно, ибо оказала ему знак особого
своего расположения в торжественный день на публике к огромному возмуще-
нию Их Величеств и свиты, в тот момент, когда все шли на службу.
Другие фрейлины попадали в обморок от ужаса при мысли, что подобная
неприятность могла произойти и с ними. Камер-фрейлину чуть не хватил апо-
плексический удар. Старые замужние дамы ругали современные нравы, моло-
дые смеялись над случившимся вместе с камергерами. Иностранные министры
быстро удалились, дабы уведомить свои дворы. Духовенство прибыло с боль-
шой кропильницей, маленьким чаном и кропило направо и налево.
Их Величества, будучи, что само собой разумеется, крайне щепетильными,
от удивления и из приличия вскрикнули еще пронзительнее, чем фрейлина,
которая по причине особой своей невинности даже не ведала, до какой сте-
пени уже ее потеряла. В ту же минуту был отдан роковой приказ. Граф дер-
жал его в руках, чтобы прочитать Саре по возвращении домой, и ума не мог
приложить, как представить дело. Сара при виде мужа встает, бросается ему
в объятия и говорит: «Вам необходимо знать, что вы самый несчастный из
мужей». — «Как вы узнали? Я как раз пришел сообщить вам об этом». — «Как
вы можете обо всем знать, если эта тайна известна только двоим?» — «Двоим!
всему двору, мадам». — «О! Боже, карающий преступления, я погибла». — «О!
мой Бог, нет, это я пропал». — «Не более чем две-три тысячи мужей из наших
знакомых». — «Но при дворе не наберется такого количества фрейлин, кото-
рым дорога их честь». — «Но ведь и нам ее зачастую не хватает, и я вам во всем
признаюсь».— «Что, черт возьми, вы хотите этим сказать? Мы не понимаем
друг друга. Ах! Как же это недостойно, обманывать доверие». — «Я это пони-
маю лучше, чем вы, ибо именно в этом мое преступление». — «Ваше преступ-
ление! Вы сводите меня с ума, Сара, у вас, я думаю, еще не прошел вчераш-
ний утренний припадок». К счастью для этого недоразумения, Сара вздыхает
и умолкает на какое-то мгновение. Граф рассказывает ей свою прискорбную
историю. Каково же было его удивление, когда Сара с невозмутимым видом
ответила: «Вот и начинается для четырех человек прекрасная жизнь. Моя
совесть успокоена; я виновна, барон Либшталь — мой сообщник»; и она так-
же рассказывает ему все, что произошло.
Граф, лучший из людей, утешает ее за проявленную слабость и извиняет-
ся за свою. «Для меня здесь нет ничего равноценного, — замечает он, — ваше
превосходство должно было уберечь вас от измены с моей стороны. Не думай-
те больше о своей измене, которая так дорого вам обошлась и была лишь след-
ствием случая. Но давайте примем решение». — «Вот оно, — говорит Сара, —
пусть религия придет на помощь нашим заблудшим душам, и пусть дружба во-
царится между четырьмя людьми, ставшими игрушками в руках судьбы и об-
стоятельств.
650

Безнравственные истории
Если фрейлина вас любит, женитесь на ней; восстановим ее честь, мою и
отчасти вашу нашей двойной свадьбой. Его Величество получило от синода пра-
во давать разрешение на развод по веским причинам. Существует ли более убе-
дительный довод, чем спокойствие моей совести, репутация вашей бедной стра-
далицы и счастье моего мужа и моего возлюбленного? Давайте жить все вместе
вчетвером в месте вашей ссылки, сочетавшись узами супружества.
Я знаю, что услуги быстро забываются, но между тем ваша преданность во
времена мятежей, опасности, которым вы тогда подвергались, потери, кото-
рые вы понесли, радение о ваших землях, где вас обожают, дают вам право
требовать снисхождения: получить отсрочку на сутки. Возьмите на себя все
хлопоты. Пусть созовут епископов и пригласят семью несчастной, и она вновь
станет, держу пари, Fraulein в полном смысле этого слова».
Каково же было мое удивление, когда я получил письмо или, скорее, за-
писку вполстраницы, где подробно сообщалось обо всех этих перипетиях.
Я пришел в восторг от того, как Сара распорядилась моим сердцем, рукой и
судьбой. Нужно было уверить ее в моей преданности. Я написал ответ: «Я ус-
тал от города и двора, к счастью, история с картежным проигрышем лишила меня
всякого влияния и, следовательно, всех моих честолюбивых планов. Я люблю лишь одну
мою Сару; я готов примчаться и припасть к ногам моей возлюбленной и пойти с моей
женой к алтарю, как только все будет готово для этой весьма странной церемонии».
Неделю спустя Сара мне скажет, что слово странной показалось ей недоста-
точно христианским и нежным. Я объяснил ей, что потерял голову от счастья,
свалившегося на меня с небес, и особенно слова не подбирал.
Я готовлюсь к отъезду. Прошу и получаю отставку в звании генерала, по-
кидаю свой полк и женюсь. Фрейлине дают отсрочку, чтобы поправить здо-
ровье; много времени ей не потребовалось: она была крепкая и спешила
уехать прочь. Она сочеталась узами брака с графом.
Я предложил Саре отправиться в путь раньше их, и через четыре дня мы
прибыли в город *** провинции ***. Я объездил все окрестности и в лье от
города нашел цветущую долину, красивый лес и реку. Я сразу же снарядил
нескольких работников с топорами, чтобы вырубить там деревья и затем на
большой поляне построить для нас чудесный деревянный дом, окруженный
небольшой колоннадой, чтобы прогуливаться под кровом, вблизи скалы, с
которой спускался поток.
Работа шла полным ходом, когда приехали другие супруги. Невозможно
представить радость, с которой мы встретились вновь. Мы окрестили место
нашего обитания Долина любви, так на французский язык переводится мое
имягз9. Граф отдался влечениям своей натуры. Фрейлина оказалась веселой,
наделенной многими талантами, приятнейшей светской дамой. Сара, избавив-
шись от угрызений совести, больше не усмиряла ни вдохновение, ни пыл сво-
ей души. В моей он не угас бы и сто лет. Так мы провели десять самых пре-
красных лет нашей жизни, которые пролетели, как десять месяцев, и вместе
651

Шарль Жозеф, принц де Линь
с тем показались нам целым веком, так много мы пережили сообща приятных
и занимательных событий, отчего наше искусство делать друг друга счастли-
выми совершенствовалось почти каждый день.
Беседа двенадцатая
Я больше не буду утруждать себя пересказом того, что говорили черти.
Иногда чертям становилось так скучно, что они засыпали среди языков пла-
мени, иногда, услышав хоть слово о деликатности или доброй морали, они
впадали в такую ярость, что еще сильнее мучили недавно прибывших греш-
ников и искали повод для ссоры с ними, как если бы рассказ вели именно эти
несчастные.
Общественный деспотизм, которым обладала Сара, даже если порой он
вызывал досаду, был не только удобен, но и необходим. Сару надо было слушать-
ся. Когда люди, чтобы принять решение, рассыпаются в любезностях, они ча-
сто теряют возможность доставлять удовольствие и себе, и другим. Я не знаю
ничего хуже выражений, чем мне все равно; как вам больше понравится; как вам
будет угодно. Люди, лишенные самолюбия (что случается редко), утомляют.
Трудно угадать, что им больше по душе. Они стесняют своими стараниями не
стеснить и из-за чрезмерной деликатности, с одной стороны, и хитрости, с
другой, в конце концов вынуждают делать совсем не то, что хочется.
Маленький теолог, не забывая руководить нашими душами, говорит однаж-
ды: «Мы соединены друг с другом самыми нежными узами, которые благода-
ря необычному случаю стали священными, но что нам делать с нашими стра-
стями? Они больше не находятся в противоречии с нашими чувствами, за
исключением лени и чревоугодия, я ручаюсь, что вы не совершите ни одно-
го из семи смертных грехов. Что вы скажете, если я вас обязую после вели-
чайшего счастья в этом мире обрести его еще и в другом. Возблагодарим Вер-
ховное существо за счастье, которым мы обладаем. Послужим Ему каждый
по-своему. Ведь так легко быть набожным, когда счастлив. Пусть каждый при-
зовет сюда служителя своего культа. Но вы, — обращается она ко мне, — не
вздумайте приглашать вашего милого аббатика, из тех, кто служит мессу, пе-
репрыгивая с одного на другое, и чье Dominus vobiscum140 сплошное кокетство;
он пытался бы всем нам понравиться и, возможно, в итоге соблазнил бы жену
одного из наших пасторов».
Граф, будучи безразличным к религии, отпустил по этому поводу несколь-
ко грубых и изрядно плоских шуток, не имевших успеха, и обещал исправить-
ся. Фрейлина обрадовалась случаю довольно легко выпутаться из неприятно-
стей, ее до сих пор страшила судьба весталок, которые предпочли огонь
человеческих страстей священному огню, позволив ему погаснуть, и поспеш-
но написала, чтобы ей прислали женатого попа и чтобы попадья была не
слишком красива, из-за графа. Сара позвала священника-англиканца, очень
652

Безнравственные истории
любезного, образованного и очень религиозного с милой, благовоспитанной
женой; я взял в духовники монаха ордена францисканцев семидесяти лет,
чтобы его, единственного среди нас холостяка, уж точно не искушали какие-
нибудь призраки преступного вожделения. Он был славный малый, получив-
ший по великой милости, как я узнал, пять или шесть ран на войне и по ми-
лости Божьей ставший монахом.
Так наше общество увеличилось приятным и благословенным образом.
Я приказал построить в лесной чаще часовню в изящном готическом стиле
с элементами стиля мавританского и арабесками для моего служителя; в дру-
гой части леса — новогреческий храм для попа и там же маленькую англикан-
скую церковь, крытую корой деревьев, для Сары. Эти три небольших строе-
ния, мимо которых протекал ручей, сделали очень приятным вид из окон
дома и с лужайки, так же как и арендованная красивая маленькая ферма с про-
тивоположной стороны леса: это была четвертая постройка, fabrique, если го-
ворить на языке садовой архитектуры. Мы не любовались больше ни морем,
как в поместье графа, ни равниной. Мы не нуждались теперь в пространных
идеях, нам хватало идей скромных и умеренных.
С собою мы не взяли для нашей же пользы никого из слуг. Перед отъездом
мы устроили их у своих знакомых, благодаря чему избавились от тайных
шпионов и врагов хозяев, ворчунов и любителей вздремнуть в передней.
Наша кухня, необычайно чистая, располагалась на ферме; что вынуждало нас
каждый день совершать короткий моцион, ибо удовольствие от скучных, но
необходимых прогулок быстро ослабевает. Женщина, ухаживавшая за наши-
ми курами и несколькими овцами, научила нашего монаха варить, парить,
жарить довольно вкусно и, в первую очередь, готовить овощи. Монах пытал-
ся любезничать с ней, но муж, немного ревнивый, дал ему твердый отпор. Он
нас брил, натирал полы в наших маленьких комнатах, и, если какая-нибудь
исключительная работа требовала еще помощников, мы звали из городка,
находившегося в двух лье от нас, поденщиков, позволяя им заработать лиш-
нее су. Мы были людьми добрыми, ценящими удовольствие и вдобавок с хо-
рошим вкусом. Деньги тратились на несколько семей работников, для кото-
рых в лесу построили опрятные хорошенькие домики, и на облагораживание
обнаруженной нами неподалеку пустоши. Излишек наших средств граф, лю-
бивший подобного рода дела, отдал городку, который мы тем самым избави-
ли от бедности. Все обошлось благословениями и без визитов, ибо, к нашей
радости, все горожане были ремесленниками. Сара сделала рисунок пятиде-
сятифутового обелиска, который мы возвели на горе во славу Счастья. Поп
своими руками построил на берегу ручья хижину для рыбака, где мы соору-
дили кровать, почти такую же широкую, как и река, ибо в нашем диком краю
рек было великое множество. Пастор ведал нашим маленьким английским
домом на возвышенности, там жил охотник, защищавший нас от волков.
Монах-францисканец плел сети; граф рассказывал истории, в основном
скучные, хоть стоя засыпай, но иногда и очень интересные, к примеру о
653

Шарль Жозеф, принц де Линь
страшных кознях при дворе, свидетелем которых он бывал. Он всегда был
слишком деликатен, чтобы участвовать даже в самой незначительной интри-
ге, благодаря чему сохранял беспристрастность. Его жена пересказала нам все
глупости, которые в передней говорятся фрейлинам. Она была всего лишь
слишком наивной, и двор не испортил этот замечательный характер. Поп пел
нам русские песни и военные гимны в духе Кралевича Марко141. Раз в неделю
англиканский священник обязывал меня слушать пьесу Шекспира, и потом
два дня подряд я спорил о ней с Сарой, которая была без ума от этого писа-
теля, несравненного в своей оригинальности. В наказание им жена священ-
ника Сары, которую я обучил французскому, читала по вечерам Мольера,
Ренара, Детуша142, Буасси и даже Данкура14з. Попадья, говорившая на том же
языке, что и наши работники, содержала школу для их детей. Сара рисовала;
я писал мемуары о войнах, в которых участвовал. Наши жены сами стирали
и мыли, как принцессы Гомера.
Ни разладу, ни пошлости, ни праздности у нас не было места. Иногда я
вслух читал Монтеня, Расина и Лафонтена. Графу предписали читать нам
вслух Вольтера, а про себя он тайком читал Рабле и Скаррона. Монах-фран-
цисканец поведал нам о пережитых им сражениях и ошибках своей молодо-
сти и, имея кухню в своем распоряжении, поручал нам готовить превосход-
ные блюда. Мы вставали и ложились вместе с солнцем.
Когда я предлагал графу пойти на охоту, он отвечал иногда даже при Саре:
«Ах! ах! мой друг, опять медведи и серны, не так ли?» — и хватался от смеха за
живот от этой шутки, которая всегда заставляла Сару краснеть, а потому и
меня приводила в замешательство. «Не переусердствуйте с любезностями,
граф, — просит его однажды жена, — мы все вам будем очень признательны».
Каждый понимал шутки другого. Ничего лишнего мы себе не позволяли.
Я иногда сочинял сатирический куплет про Сару или монаха-францисканца,
или про фрейлину, или про остальных. Сара без промедления отвечала мне
эпиграммами. Я спорил, играя в дамки с англиканцем. Я подозревал попа в
жульничестве в домино, к которому я его пристрастил. У нашей беседы не
было помех: детей, карт и собак.
Общество людей без недостатков показалось бы смертельно скучным.
Нужно, чтобы каждый привносил какие-нибудь свои яркие черты и чтобы
легкая ирония могла их подчеркнуть. Общее согласие, длительный союз обер-
нулись бы тоской. Именно из различия голосов и инструментов, звучащих на
грани диссонанса, часто рождается гармония в оперной увертюре. Мы обсуж-
даем, уясняем себе что-то, спорим, ссоримся, не озлобляясь, ищем сторонни-
ков в защиту своего мнения. Ошибаемся, переубеждаем; не уступаем или сда-
емся из лени. Говорим: это пустой спор, одни слова, и заканчиваем тем, что
смеемся сами над собой и над другими. И снова смеемся, заранее предупреж-
дая то, что скажет или сделает кто-то из наших чудаков, ибо все предсказуе-
мо; мы предупреждаем, слушаем, смотрим — и видим, что не ошиблись.
654

Безнравственные истории
Например, о монахе-францисканце мы знали, что он, будучи гурманом, ста-
рался украдкой отрезать себе лучший кусок, и находили средство быстро за-
бирать еду с его тарелки под предлогом, что она предназначалась кому-нибудь
из нас. Мы заранее были готовы к его вечным жалобам на то, что в северных
морях не водится ни океанская, ни средиземноморская рыба: «И потом, —
говорил он, — разве это жизнь, если не можешь полакомиться ни садовыми
овсянками, ни дикими кроликами? Наши пастбища не взращивают бычков с
мясом темным с короткими волокнами и прожилками желтого жира, которое
при жарке дает сок, становясь мягким и тающим почти как масло. Ах! госпо-
да, если бы вы попробовали арденнскую баранину, пулярок из Ле-Мана или
Кемпена, каплунов Стирии или Брюгге, угря из Бланкенберга, пикшу из Ос-
тенде, устриц из Глостера, омаров из Ламанша, телятину из Гента или Архан-
гельска, волжскую стерлядь, свиные колбаски из Малине, мясо барана,
откормленного на солончаках, гусиные окорочка в Байонне, масло в Брета-
ни, макароны в Неаполе, поленту144 в Пьемонте, горчицу Дижона, оливковое
масло Прованса и трюфели Мон Сениса! Зеленый горошек здесь твердый.
Щавель менее кислый, чем портулак145. Наш шпинат — сплошной навоз. Наш
фрикандо146 еще недостаточно золотистый, я научил нашу добрую фермершу
помещать его в середину густого грибного пюре, ибо часто на подушке из дру-
гих овощей на нем образуется нечто вроде глазури, тонкая корочка, которую
надо снимать ложкой. Кстати, наш бульон с сухариками превосходен! О! это
правда, этого не отнимешь. Добрая женщина хорошо усвоила рецепт моей
рубленой баранины, моей нарезки из дичи в огурцах, моего рагу из зайца,
моего бешамеля с мясом цыпленка, а также крылышек домашней птицы с
языками и гренками, пропитанными жиром. Ее отбивные в пергаменте тоже
неплохи. Но если бы у нас имелся хотя бы вестфальский окорок (тут он по-
ворачивался ко мне), мы бы худо-бедно вышли из положения». — «Никогда не
подадут ни ростбифа, ни бифштекса, — заметил англиканец, — это все проис-
ки проклятого монаха». — «Сударь, — сказал поп, — из всех блюд, любимых в
Англии, я рекомендую только батат, кажется, вы произносите его petetesr. это
питательно и дешево. То, что вы просите сейчас, напротив, очень дорого, я,
кстати, собираюсь усовершенствовать рецепт супа королевы».
Граф, с видом имеющих дурной вкус бахвал-выпивох, которым выпивка не
приносит ни почета, ни удовольствия, заводил по старой памяти разговор о
винах и не мог остановиться. Мне казалось, что я все еще слышу, как эти скуч-
ные лицемеры, разгулявшись, обсуждают свои так называемые подвиги: «мы
выпили», «мы выпьем», «это отличное вино», «мы пили всю ночь».
Монах хотя бы ни в чем не лицемерил, но ел, на нашу беду, чересчур мно-
го; и Сара иногда запрещала ему прогулки, потому что домой он возвращал-
ся со слишком хорошим аппетитом.
Поп забавлял нас своей скупостью. Я обнаружил, что она не является след-
ствием особого склада характера. Деньги можно любить так же, как любят
655

Шарль Жозеф, принц де Линь
женщину или охоту. Поп был нашим казначеем и любил считать и наши день-
ги, и свои, которые были ему не нужны, и их довольно незначительное коли-
чество не увеличивалось и не уменьшалось; свои монеты он вертел в руке,
возможно, с несколько более явным наслаждением и любовался выбитой на
них головой правителя. Этот портрет восхищал его сильнее, чем лучшее по-
лотно Ван Дейка. Он не выходил из дома, пока солнце не высушит утреннюю
росу, и брал стул или двигал стол неуверенной рукой, боясь их сломать. Он
радовался дням строгого поста, предписанным его религией, и ругал нашу за
то, что она не ограничивает нас растительным маслом и вареными овощами,
и особенно за то, что разрешает есть яйца в постные дни. Он чуть не замо-
рил голодом наших кур, а иногда по ночам воровал необходимое у наших
бедных коров, которых зима заставила вернуться в хлев. Он нам советовал для
здоровья есть дикую спаржу и арбузы, естественно произрастающие на полях
этого края; и молился Богу за обращение на путь истинный своего собрата-
католика, слишком прожорливого и расточительного. Он экономил огонь,
воду и даже воздух, ибо на движения был скуп. Он старался занять как мож-
но меньше места и ютился в углу комнаты и не мылся бы никогда, если бы не
имел возможности делать это задаром в соседнем ручье, а потом, выйдя из
воды, также даром обсыхать на южном солнце.
Англиканец был большим любителем политики и негодовал, что у него нет
газет: «Возможно, теперь, — говорил он, — Голландия уже стала королевством,
а Ирландия — республикой. Возможно, пока венецианский дож покорял море,
великий турок покорил Венецию. Возможно, Вашингтон получил орден Под-
вязки. Возможно, король поставил шах и мат канцлеру Англии, который при-
надлежит партии оппозиции. Кто знает?» — «Хорошо! Вам-то что за дело?» —
спрашивала жена, любившая ему противоречить; болтливая, веселая и нетер-
пеливая одновременно; страсть поговорить заставляла ее одновременно
произносить и «да» и «нет»; спрашивать и тут же отвечать; часть дня она при-
держивалась точки зрения противоположной общей, другую его часть прово-
дила, противореча самой себе, если мы делали вид, что переменили мнение.
Попадья, важная особа, считала себя вправе устанавливать свой свод зако-
нов, потому что воспитывала детей наших работников: «Что Монтескье и Бек-
кариа14?, — возмущалась она. — Эти люди незаслуженно присвоили себе славу.
"Законы" одного, "О преступлениях" другого пускают пыль в глаза. Я беру де-
тей в младенчестве и хочу заниматься их воспитанием с пеленок. Пусть чи-
тают то, что я написала сегодня утром для них, моих дорогих малюток, кото-
рые станут великими людьми». Она комментировала мадам Лепренс де
Бомон1*8, мадам де Жанлис149, господина Беркена1^, находила отвратительны-
ми басни Лафонтена, критиковала басни Эзопа, исправляла басни Федра,
осуждала «Телемаха»151 и сочинила труд в том же духе, но гораздо лучше, для
детей. Если уж она принималась рассказывать нам о проступках и наказани-
ях в школе, казалось, она не закончит уже никогда. Если мы, переглянувшись,
656

Безнравственные истории
начинали смеяться, она в гневе восклицала: «Не вижу повода для смеха! Ма-
лышка такая-то просто чудовище, она четверть часа искала свою спицу».
Фрейлина не могла отказаться от привычки без конца перечитывать «Гот-
ский альманах»'б2, который привезла с собой, не забывала она и об именинах
и днях рождения правителей и принцев, а также придворных министров и
говорила: «Сегодня будет стол на сто персон».
Граф соглашался со всеми и придерживался общего мнения; он был все-
гда доволен, всегда нас обнимал, даже когда весь в поту возвращался с охоты;
всех искренне любил; для Сары, которая любила его теперь намного больше,
чем прежде, он стал добрым другом; щедрый, уживчивый, непритязательный
и простого нрава.
Меня упрекали в тысяче недостатков, например в умении выпутываться из
споров, отшучиваясь, или прикидываясь глупым, или не принимая в них ис-
креннего участия; в том, что я жульничал в игре, если хватало ловкости; в
чрезмерной лени или ее отсутствии, в том, что я излишне льстив или почти
не способен льстить; в том, что я строю военные планы или воздушные зам-
ки, и так далее.
Если затевался разговор о моих литературных сочинениях, это могло
длиться вечно: «В них чувствуется галантность и хороший вкус, — говорила
фрейлина, — и тон светского человека». — «Мне же больше нравится, когда
наш друг от всего этого отходит, — отвечал граф, — и я как раз люблю ту бес-
связность, в которой его упрекают». — «Следовательно, между формой и со-
держанием существует несоответствие, —делала вывод строгая Сара. —Я вижу
в его сочинениях непоследовательность, парадоксы и иногда отсутствие яс-
ности в изложении мыслей, ибо он воображает, что другие думают так же, как
и он, или догадываются, что имелось в виду». — «Мне нравится богатство
идей, — говорил англиканец, — и то, что у него больше действия, чем слов. Но
стиль мог бы быть чище». — «Клянусь, — восклицал граф, — я этого не заме-
тил, он хочет добра и проповедует счастье». — «Без сомнения, — добавляла
фрейлина, — он рисует мир таким, каков он есть, но не утверждает, что мир
должен быть именно таким». — «Господину, — говорил поп, — не хватает ко-
лорита в стихах и возвышенности в поэзии, какая была у нашего великого
Ломоносова, но порой у него встречаются и меткие высказывания, и колко-
сти, и оригинальность». — «Да, но повторю еще раз, мало цельности, — вновь
вступала Сара, — чересчур много довольства, поверхностность, которой иног-
да, по правде сказать, он обязан счастливой непринужденностью; он слишком
много пишет, чтобы это было хорошо; и слишком быстро, чтобы это было
совершенно. Господин навсегда останется весьма посредственным писате-
лем». — «Господин гораздо глубже, чем вам кажется», — возразил англиканец.
«Мы не понимаем его или имеем предубеждения против него оттого, что сами
слишком ленимся думать», — поддержал поп. «Да, но господин сам недоста-
точно пристрастен», — говорит Сара. «К черту, хватит критиковать господи-
657

Шарль Жозеф, принц де Линь
на! — воскликнул граф. — Дерзай, мой друг, не прекращай писать и плюнь на
этих людей».
«Почему, наконец, — обратилась ко мне с вопросом Сара, — вы недоста-
точно используете идеи, которые уже получили распространение?» — «По-
тому, — отвечаю я ей, — что до недавнего времени я поддавался давлению
общества, но размышлял больше, чем вы все. Я захотел судить обо всем са-
мостоятельно и доискивался до сути общепринятых мнений, чтобы не ста-
новиться их сторонником безосновательно, так я пересмотрел многое. И
тем хуже для тех, у кого нет языка души и словаря разума». — «Во-первых, в
этом мне видится особого рода жеманство, — говорит Сара, — а потом, не
самолюбие ли это? Вам только этого недостатка еще и не хватало». Мы не
ссорились, мы спорили. Мне кажется, я уже говорил, мы не взяли с собой
ни одной книги о религии и власти, ни так называемой философской или
филантропической литературы о счастье, для счастья, о достоинстве чело-
века, ни книг о троне или алтаре; никакого нового духа Империи, который
через Лейпциг пытался разрушать самые уважаемые мнения. «Учтите, —
сказал однажды граф, — я был бы мартинистом1^, если бы знал, что это та-
кое; и я чуть было не стал иллюминатом^4».
«Ваше превосходительство слишком просвещены для этого», — заметил
монах-францисканец. «Браво, мой друг, — смеется граф, — вот это настоящий
мадригал или, может, эпиграмма, или шарада, как вы там называете удачное
словцо, вы, прочие?» Граф лучше разбирался в истории. Лишь поэт Гораций
его смущал: «Гораций бравый малый, — говорил он, — к нему питают непри-
язнь из-за какого-то сражения155. Но это несправедливо, ведь он даже потерял
на поле боя глаз. Известно ли вам, — начинал он (когда хотел внушить почте-
ние к собственной персоне), — что мне сказали, будто я ребенок планеты: я
родился в первый день мая, в первое воскресенье месяца, а это случается
крайне редко, и мой отец увидел все, что Шрепфер156 и сам черт позволили
ему увидеть?» Сара хотела было ответить, но я заставил ее промолчать. Мы
все несколько раз восставали против ее тирании, но она одним словом пре-
секала любой назревавший мятеж; и назавтра мы вынуждены были спраши-
вать у нее, в котором часу надо встать, завтракать, когда молчать, когда думать
и чуть ли не что мы должны говорить в течение дня.
Если иногда, прежде чем я сам заставлял об этом как следует поразмыс-
лить, кто-то вспоминал о прошлом со слишком большим удовлетворением, я
объяснял, что прежние радости на самом деле осталась только в памяти, а
воспоминания о бедах со временем стерлись, и призывал ценить настоящее,
а Сара будущее.
И если фрейлина, вспоминая о дворцовой передней, начинала улыбаться,
а граф желал от души повеселиться, то Сара парализовала их холодным взгля-
дом, а затем сама принималась хохотать. «Вы, — говорил я, — самая милая
педантка из всех, кого я знал». — «Конечно, вы, мужчины, называете педан-
658

Безнравственные истории
тичными женщин, у которых есть принципы, и ханжами тех, кто следует им
в жизни. Знаем мы это».
«Уж не хотите ли вы быть Грандисоном в юбке1^? Вы, в конце концов,
станете невыносимы с вашим чувством превосходства, которое мне, к счас-
тью, удалось немного поколебать». — «Вы мне уже рассказывали, что любите
только глупеньких». — «А где их встретишь среди вашего пола? Я, кажется, уже
говорил, самая многочисленная категория среди мужчин — категория посред-
ственностей; среди же вас, женщин, которые либо дьяволицы, либо ангелы,
она — самая редкая». Наших трех богословов, которые начинали несколько
перебарщивать один со стигматами, другой со святым Николаем, третий с
рассуждениями против Святого Отца, Сара, знавшая больше их, твердо ста-
вила на место, а затем очаровывала своими талантами, к которым присоеди-
няла свои также и фрейлина.
Так проходили наши дни. «А ваши ночи?» — одновременно воскликнули все
черти, распаленные гневом и задрожавшие в предвкушении ответа. «Еще
счастливее». И к этому нечего добавить. Одни только чувствительные души
могут оценить спокойное обладание тем, что любишь или чем восхищаешь-
ся, что ценишь или что обожаешь. Мы упрекали иногда солнце за то, что оно
слишком медленно завершает свой вечерний туалет. Благодарные солнцу и
жадные до его лучей, мы все же хотели, чтобы оно быстрее скрылось за го-
рами. «И я прошу у вас за него прощения, — говорил я Саре, — легенда, кото-
рая рисует нам Фетиду, ожидающую его с распростертыми объятиями^8, нра-
вится моему разуму, а подобное же ожидание с вашей стороны угодно моему
сердцу». — «Уж не считаете ли вы себя солнцем? Вы совсем не Аполлон, но в
вас есть многое от Феба». Я отругал ее за эпиграмму, а остальные — за глупость
каламбура.
Мы пытались установить полную свободу, например, ужинать только по
мере возрастания аппетита или когда найдется время и не подчиняться ни-
какому определенному часу. Долго это не продлилось, пришлось вернуться к
существовавшему ранее порядку.
Сара, которая, как мы знаем, лучшего и не желала, согласовала наши часы,
виды работы и отдых. Главное ее развлечение состояло в том, чтобы давать
поручения бывшему мужу; вечером он, измученный, возвращался из сада, за-
боту о котором ему поручили, и Саре самой потом приходилось исправлять
то, что он испортил. Мне Сара доверила библиотеку, работа в ней была не
слишком утомительная. Фрейлина следила за мебелью, которую Сара сама
украшала, подправляла, клеила и расставляла.
Наши женщины, возможно, были бы рады стать матерями, но скрывали
это от нас из деликатности. Признаюсь, меня бы наверняка мучила неуверен-
ность в судьбе малюток, с пронзительным плачем появляющихся на свет, слов-
но предвидя все самые разнообразные беды, которые будут удручать их по
мере того, как они будут становиться взрослее.
659

Шарль Жозеф, принц де Линь
Мы должны были отвечать Богу только за себя: для света мы умерли, мы
не оставили там ничего, что было бы нам дорого. Все наши родственники,
которых их собственные заботы всегда держали в отдалении от нас, тоже
умерли; а наши друзья!., всем же ясно, что это такое; сильно взволнованные
нашим отъездом из столицы, две недели спустя они скажут: «Где они, черт
возьми? Вот уже сутки, как мы их не видали. Кстати, они же влипли в какую-
то историю... ах! ах! ах! безумцы». Чтобы не слышать больше пересудов всех
этих чувствительных людей, мы отказались получать и письма, и газеты. Мы
сами являли для себя целый мир. Ни одного дня никто из нас не болел: воз-
дух был так же чист, как и наши сердца, и подобный образ жизни тела и ума
делал нас моложе и краше.
Прекрасные, как весна, и молодевшие на глазах, наши четыре женщины
между тем незаметно достигли возраста от тридцати до сорока лет; монаху-
францисканцу исполнилось восемьдесят; попу семьдесят; англиканскому свя-
щеннику шестьдесят; графу пятьдесят и мне сорок пять лет. Возможно, в кон-
це концов мы стали бы любить друг друга тем очаровательным способом,
который придает любовникам статус супругов. Наши женщины неизменно ос-
тавались бы любимы, но уже не так обожаемы. Вместе с их прелестями исчез-
ли бы те счастливые чувства, которые посредством любви укрепляют дружбу.
Чтобы не оказаться застигнутыми врасплох, мы несколько раз заводили об
этом разговор. «Не будем касаться этой темы, — просил граф, — клянусь, мы
любим друг друга, как до свадьбы, не правда ли, графиня? И ты, — обращался
он ко мне, — все еще довольно красивый мужчина. И у дорогой Сары тоже еще
нет морщин». — «Скоро появятся, — уверил не слишком вежливый монах-
францисканец, — и я буду очень доволен, когда вы перестанете любить друг
друга так сильно; ибо я, бедный несчастный человек, не имеющий жены бла-
годаря Тридентскому собору, на котором обсуждался этот вопрос, я прихожу
в бешенство от ваших любовей и особенно от любовей моих собратьев».
«Не это меня смущает, — говорила Сара, — мы всегда будем любить вас,
господа, больше, чем вы заслуживаете. Мужчины — рабы привычки. Вы толь-
ко утомите нас своей любовью, ибо всегда будете стремиться подражать мо-
лодым. Но то, что нам придется расстаться или, вернее, пережить друг дру-
га, ужасно. Что, по-вашему, будет с теми, кто увидит смерть других?» —
«Довольно печальных мыслей, — ответил я, — давайте будем радоваться и по-
ложимся на Провидение; совет, который я даю вам, Сара, очень ортодок-
сальный». — «Да, да, — соглашается граф, — предопределение». — «Верьте в
первое, — говорит монах-францисканец, — и смейтесь над вторым, весьма
скромным служителем всех событий».
Пока мы рассуждали обо всем этом, и даже довольно весело, как вы толь-
ко что видели, отовсюду в большой тревоге сбежались работники и сообщи-
ли нам, что жерло вулкана, находившегося в двух лье от нашего дома, закры-
лось. «Чем это для нас обернется?» — поинтересовался граф, считавшийся
660

Безнравственные истории
плохим физиком. «Последует землетрясение», — ответили работники. Мы как
раз завтракали под нашей колоннадой. «Может быть, это неправда, — говорит
Сара, — но из предосторожности давайте уединимся на мгновение с нашими
священниками и помолимся с ними, чтобы Небо простило нам старые грехи».
Никто не осмелился ослушаться ту, кого мы с таким удовольствием сдела-
ли нашей властительницей. Вернувшись, мы расселись, как раньше, и при
первом же толчке, который не заставил себя ждать, мы, совершенно не пред-
полагая, что он будет столь сильным, только и успели подумать: «Вот оно,
возможно, начало иной, еще более счастливой жизни, чем эта»; и еще — об-
няться и поручить себя Богу. Наш дом рухнул. Земля разверзлась под ногами
и еще в двадцати разных местах; и мы закончили наши дни в объятиях друг
друга, самым неожиданным и самым счастливым образом на свете.
Беседа тринадцатая
Именно в этот раз, оказавшийся последним, все черти хором принялись
поносить и проклинать меня. Мы помним те рожи, которые они всегда кор-
чили при словах счастье, религия. Не знаю, рассчитывали ли черти, проникши-
еся интересом к нашему сообществу в Долине любви, заполучить его себе; но
его философски религиозный конец заставил их в ярости побросать верте-
ла, решетки, кипящее масло, все то, что они держали в отвратительных, чер-
ных и загнутых крючком когтях.
Черти хмурили брови и смотрели на меня с беспримерным возмущением.
«Извините меня, господа, — говорю я им, — что я хоть и чертом вымазался, а
все же не черт. Но вы меня сами донимали по поводу женских добродетелей
и видите, что я в них нашел.
Все женщины Долины любви заслуживают всеобщего уважения. Сара и
фрейлина, как представительницы высшего света всегда в большей степени
подвергавшиеся опасностям, совершили по одной-единственной ошибке,
которую уже давно исправили. У жен попа и англиканского священника, ме-
нее искушенных и искушаемых, грехов никогда и не было; и Сара, которая до
своего падения была чертовски строга, простила даже тех, чьи истории я ей
рассказал. Поджаривайте же только женщин нетерпимых и завистливых, и
мужчин, которые, как и мы, черти, совсем не умеют любить».
«Ах! Попадись мне твой францисканец», — вскричал Вельзевул... Черт,
который был доктором Сорбонны и большим казуистом, сказал, что поп и
англиканский священник уже находятся здесь. Астарот ему говорит: «Мы их
здесь не обнаружили; очевидно, ты плохо понял то, что сам же и проповедо-
вал; и ты попросту дурак». — «Возможно, — говорит другой черт, отчасти тео-
лог, — они смогли доказать свое невольное неведение1^». — «Возможно, —
говорит черт-янсенист, — на них снизошла действенная благодать160». — «Воз-
можно, — говорит черт, который был иезуитом, — они в последний момент
661

Шарль Жозеф, принц де Линь
обратились, так же как их жены, граф и Сара». — «Возможно, — говорит черт,
который был очень толковым цензором, — что дураки разозлятся на тебя за
твои слова, которые, однако, совершенно ортодоксальны и доказывают, что
ты признаешь непостижимые истины, а также то, что в Вестфалии есть и
хорошие католики».
«Возможно, — сказал я, — мне придется всех разочаровать, но, по сути,
неверующим можно считать только того, кто на меня сердится; а следование
принципам христианских и нравственных добродетелей есть прибежище в
этой жизни и источник надежды в другой.
Люди строгих правил, прощайте легкие грехи. Разделяйте тело и душу,
пусть, по крайней мере, последняя будет не запятнана. Будем же очищать-
ся, и делать это надо как можно раньше. Уймем буйство наших чувств, а если
вмешается дьявол, изгоним его, как только представится такая возможность.
Питайте ненависть к Харосу и Асмодею, они находятся рядом с вами. Сле-
дуйте лучше за Белиалом, который между тем, далеко не всегда, как вы за-
метили, служил хорошим примером. Не судите и не осуждайте никого и
будьте все такими же чертовски славными малыми, как и я». Сатана со сви-
репым видом приказал мне молчать, и я вернулся вновь ко всем своим мел-
ким обязанностям в аду.

ПРИЛОЖЕНИЕ

*'-'
ъ:лШ
Франсуа Буше. Ножка. Эскиз к портрету Луизы О'Мерфи. 175*• Пастель

Ретиф де ла Бретонн
Ножка Фаншеттина
Перевод А. С. Хвостова
Подготовка текста Г. Шумиловой

Франсуа Буше. Девушка, завязывающая свою подвязку. Середина XVIII в. Карандаш

Предисловие
Отважась перевесть сию книжку, особливого рода слогом писанную,
весьма несходную с обыкновенным текущим стилем повестей, отдаю
ее на рассмотрение благосклонным читателям. Добрые примеры, а
особливо множество хороших мыслей и отменным образом предлагаемых
нравоучений, которые от самих ненавистников морали без скуки прочтутся,
заставили меня избрать, а праздные часы довольно подали времени перевес-
ти оную. Награжденным себя за небольшой труд мой почту, ежели будет он
неотвержен от людей, вкус и силу знающих, и когда удостоится милостивого
внимания от прекрасного пола, который победами и добродетелью Фаншет-
ты прославляется.

[Ретиф де ла Бретонн]
Оглавление
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава I. Предуведомление
Глава П. Весьма странная
Глава III. Которая читателя не обманет
Глава IV. Которой по надлежащему первой быть надобно, где узнают Фаншет-
ту
Глава V. Кстати поставленное поучение
Глава VI. Обманчивая видимость
Глава VII. Опасность, которую уже предвидели
Глава VIII. По счастию
Глава XIX. По случаю
Глава XX. Неожидаемое средство
Глава XI. Придет ли он опять?
Глава XII. Новая победа: радоваться ли тому?
Глава XIII. Один лишний
Глава XTV. В коей все довольны, без всякой причины
Глава XV. Как Фаншетта вопрошает свое сердце
Глава XVI. Где нога Фаншеттина все покоряет
Глава XVII. Которая должна иметь великие следствия
Глава XVIII. Тема любовников
Глава XIX. Где Фаншетта благоразумна и великодушна
Глава XX. Поскользнулась, упала бы
Глава XXI. Фаншетта теряет башмак
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава XXII. Подарки, кои сделаются достопамятными
Глава XXIII. Не всякую правду говорить хорошо
Глава XXIV. Опасность, которая приведет в трепет
Глава XXV. Пагубное происшествие
Глава XXVI. Размышления
Глава XXVII. Опасность большая, нежели все то, что до сего видели
Глава XXVIII. Новое отчаяние
Глава XXIX. На все есть лекарство
Глава XXX. Что утешает печальных любовников
Глава XXXI. Которая удивит
Глава XXXII. Как лицемер утесняет невинность
Глава XXXIII. Успех не всегда последует злодейству
668

Ножка Фаншеттина
Глава XXXIV. Которая небесполезна
Глава XXXV. Странный договор
Глава XXXVI. Опасная помощь
Глава XXXVII. Где мертвые воскресают
Глава XXXVIII. Тишина следует за бурею
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава XXXIX. Новые лица
Глава XL. Где ничего того нет, чего ожидают
Глава XLI. Где то найдут, чего не ожидали
Глава XLII. Которая должна уведомить о многом
Глава XLIII. Где Фаншеттин башмак весьма хорошее занимает место
Глава XLIV. Поражающие явления
Глава XLV. Которая могла бы завести далеко
Глава XLVI. Как отмщевает лицемер
Глава XLVII. Которая принесет удовольствие
Глава XLVIII. Где злодеяния обращаются на их начальников
Глава XLIX. Фаншетта находит свой светло-голубой башмак
Глава L. Новое похищение
Глава LI. Неожидаемое препятствие
Глава LII. Биби
ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ. Счастливее, нежели думают
КОНЕЦ ОГЛАВЛЕНИЮ
669

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГЛАВА I
ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ
Parturiunt montes, nascetur ridiculus mus
m. e.
Гора в родах, родится мышь.
Яесмь правду глаголющий историк славных побед прелестной ноги од-
ной красавицы. О вы! удивление и страх вселенной, славные победи-
тели, Нин1, Сезострид2, Александр, Кесарь, Карл Великий, Генгисканз,
добродетельный Генрих IV, запальчивый Карл XII, да и ты, герой Франции,
бессмертный Людовик XIV, положите оружие. Вы управляли народами, кото-
рых страшное ваше могущество трепетать заставляло, а Фаншетта, младая, без
имени, без знатного рода, имеющая пленяющий вид, прелести полные глаза,
ногу... Ах, небо! Ногу... какой никогда не видано, столь она прекрасна, влады-
чествует любовию над всеми сердцами. Торжество ее гораздо приятнее тех
торжеств, которые толикое число побед вам снискали: чтоб удержать поко-
ренных подданных в своей власти, нужно ей только показаться и один раз
шагнуть. Так, прежде сего, славная Семирамида, показав бунтующему народу
прекрасные распущенные свои власы и непокрытую грудь, усмирила прельщен-
ных мятежников. Или удобнее сказать: так в наши времена любви достойная...
обутая в прелестный башмак, привлекает на маленькую свою ножку взоры мно-
жества обожателей; нет ни одного молодого человека, который бы не завидо-
вал судьбине благополучного ее супруга. Ежели бы сия красавица одною улыб-
кою влюбившихся ободрить похотела, то б из всякого военного сделала Конде;
из стихотворца Волтера; из прозаиста Руссо; из мусиканта Рамо; из живописца
Буше; из всех художников великих людей; а из всех людей своих любовников.
Какой восторг после такого титула, скажут мне!.. Но, любезный читатель,
ныне так ведется, что когда пишут историю особ еще не умерших или коих
фамилия сильна, то всегда употребляются большие слова и речи, чтоб сказать
весьма малую безделку. Сверьх того, и предмет мой не столь маловажен, как
бы о нем думать могли. Тщание нынешних женщин о умножении прелестей
прекрасной ножки и собственный наш опыт, кажется, доказывают нам, что
она одна может возбудить в нас страсти. Но что я говорю! Для чего мне себя
нынешним только веком ограничивать и рассуждать по одним догадкам, ког-
да история подает нам примеры! Хорошая обувь прекрасной Юдифи ослепи-
670

Ножка Фаншеттина
ла Олоферна прежде, нежели ее красота победила сердце ассирийского полковод-
ца. Отец свирепого Вителлия не мог без смущения взирать на прекрасную
ногу императрицы Мессалины; он испросил дозволения ее разуть, овладел одним
из ее башмаков, который всегда носил с собою и часто целовал. Или это оттого, что
в женщинах, сем прелестном существе, на то определенном, чтоб нравиться,
естество хотело все сделать прекрасным и пленяющим? Так этому быть надоб-
но. Сии милые волшебницы из всех вещей, к их употреблению служащих, со-
ставляют победительный Талисман: от их прикосновения все стрелами люб-
ви становится.
ГЛАВА II
ВЕСЬМА СТРАННАЯ
Некогда в четверток, в 4~м часу вечера, проходил я Монторгельскую ули-
цу, чтоб войти в улицу Итальянской комедии, где в 24 раз представляли
«Жнецов»*.
Множество сияющих колесниц, едва земли касающихся и с шумом катящих-
ся, ослепляли глаза разумных девушек, людей с дарованиями, и остаток полез-
ного народа, без которого (по его щастию) не можно обойтиться. Я бедный
Геер, наследник Мезраева циничества^ (только не его сребролюбия), по гор-
ло в грязи, выбрался ко дверям торговки модных вещей. Вид мой, странным
нарядом украшенный, возбудил в рое молодых девушек неугасимый смех
Омеровых богов*. Я обернулся без гнева (ибо имею благоразумие почитать
себя смешным), чтоб посмотреть всех сих насмешниц, но увидел только одну;
и сердце мое еще теперь трепещет: ее наряжали. О боже, какая красота: во-
лосы ее, чернее эбенового дерева, спорили с белизною тела, лилиям подоб-
ного; головной убор придавал ей некоторый вид очарования; быстрые и чер-
ные озорочки** испускали пламень; нежный взгляд требовал сердец; гвоздики
и розы менее имеют блеск нежели цвет ее щек. Видимы были два шара белиз-
ны ослепляющей, которые еще не сжимал корсет; короткая юбка открывала
ногу... Чему ее уподобить? Всему тому, что только можно представить преле-
стнейшего: нога, прекрасная ее нога, которая столько повскружит голов, обу-
та была в розовый башмак, столь хорошо сделанный и столь достойный зак-
лючать в себе такую ногу, что глаза мои, однажды на нее устремленные, не
могли отвратиться... «Прелестная ножка! — сказал я тихонько. — Ты не попи-
раешь персидские и турецкие ковры, богатая карета не избавляет тебя от
труда носить тело, совершенство всех прелестей; ты ходишь сама, но будешь
иметь престол в моем сердце».
* То есть гомерический смех. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
" То есть зрачки. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
671

[Ретиф де ла Бретонн]
Ужасный шум карет начинал переставать, и удобнее можно уже было прой-
ти, а я стоял неподвижен. Одна из подруг красавицы в розовых башмаках,
столь же почти прекрасная, как и она, которую ласкал молодый человек пре-
изрядного вида, привлекла мое внимание: я слышал, что она сказала: «Ах,
Фаншетта, как он на тебя смотрит!» Сии слова вывели меня из задумчивости;
я вскричал, в исступлении более нежели стихотворческом: «Да, Фаншетта,
божественная Фаншетта, в провинциях, принцессы, в городе, при дворе, ни
королевы, ни герцогини, ни маркизы, ни великолепные супруги героев отку-
па*, ни одна красота древних и нынешних времен, настоящая и будущая, не
стоили, не стоят и не будут тебя стоить никогда». После сего восторга наме-
рился я итти прочь, как подошел ко мне знакомый старик, с которым я уже
давно не видался: я его обнял, он взял меня за руку, потащил за собою, вошел
к торговке, и прекрасная Фаншетта приняла его весьма учтиво.
ГЛАВА III
КОТОРАЯ ЧИТАТЕЛЯ НЕ ОБМАНЕТ
Кафегет [имя старика] несколько времени говорил с прекрасною девицею,
которой нога столь сильно меня поразила: разговор их показался мне непро-
должителен. Так недавно приехавший из провинции зритель в опере со все-
возможным тщанием смотрит и внимает: то перемены ширм, мусика, махи-
ны; то комедианты, а наипаче комедиянки; то легкость, приятные действия,
любострастные положения, движения танцовщиц, где искусство сокрывает-
ся, и кажется, что чувствие оживляется, объемлют его и восхищают; зрели-
ще окончилось, занавесь опущена, а он еще смотрит и слушает; я равно, вне
себя от удивления, глядел еще на Фаншетту и на молодую ее подругу, как ста-
рик уже вышел, и я, приметя то, спешил за ним последовать.
Я хотел его спрашивать, но он меня предупредил, начав говорить: «Ты,
который питается химерами, бедный сочинитель романов еще беднейших, я
тебе подам способ сказать правду, по малой мере один раз в твоей жизни.
Важные дела занимают меня сего дня. Я должен возвратить любовнику, фа-
милии, отечеству молодую особу, которую принужденные обеты живую погре-
бают в монастыре, и женить моего воспитанника. Приди же мне через неде-
лю; я имею записки... ты увидишь удивительную историю, происшедшую... Это
наделает шуму...» — «Через неделю! Срок гораздо отдален, — перервал я, — для
нетерпения, которое вы в меня вперили». Старик готовился мне отвечать, как
увидел своего воспитанника, к которому он пошел, меня оставя. Я уведомлю
моих читателей, что значило его обещание и что произошло от положенно-
го им дальнего срока.
* В оригинале речь идет о банкирах и сборщиках налогов. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
672

Ножка Фаншеттина
Едва осьмый день начинал рассветать, как я, трепеща, встал с постели.
Я полетел к господину Кафегету: он еще не проснулся; его разбудили: я во-
шел; он одевается, ищет манускрипт, не находит его, кличет своего слугу, тол-
стого мужика недавно из деревни, спрашивает его и получает ответ, которым
я, любезный читатель, был поражен, как кинжалом: бездельник этот отдал ис-
торию нашу на бумажки. Мы вскричали оба. Камердинер вбегает к нам; и дер-
жит еще в руках жалостные отрывки сочинения, на треугольные фигуры раз-
резанные. Легко представить можно, сколь велика была моя скорбь, читая
оные. В надежде меня утешить, старик рассказал происшествие вкратце, и
умножил только тем мою печаль: это была история прекрасной Фаншетты!..
Но могли ли краткие объяснения наградить мой урон? Я пришел преиспол-
ненный надежды, а пошел назад в грусти и отчаянии.
Две недели прошли потом, и я уже забыл, что был близко пышного име-
ни историка, и в готовности сравниться с Р..., Ф..., В..., а наипаче с Т...6, кое-
го герои наиболее сходны с теми, которых должно было мне прославлять, как,
вшед в кофейный дом, где virtus bellica gaudet*, услышал я двух молодых офи-
церов, столь же горячо спорящих между собою, как молодые бакалавры, о чи-
пу ски дающего Факультета о прививании оспы**. Я подошел к ним: они говори-
ли о Манускрипте. Такое слово для сочинителя гораздо важно. Я слушаю:
один опровергал его достоверность, другой защищал: меня берут посредствен-
ником, я (подражая судьям) требую, чтобы отдана мне спорная вещь, и назна-
чено несколько дней для учинения решения.
Любезный читатель, каково было мое удивление, когда, взглянув на ману-
скрипт, по первым строчкам узнал я историю, которую негодный камердинер
разодрал на бумаги! Историю Фаншеттиной ноги!.. Мошенник слышал мои
и стариковы сожаления, они ему подали мысль к плутовству: он проворно
спрятал то, что нам показывал и что мы уже ненужным почитали, собрал
целые еще листы, побежал ко всем тем, которым в тот день завивал волосы,
развил бумажки, собрал все, как только было можно, и велел списать. Когда
рукопись таким образом вся почти дополнена стала, то он ее продал Аббату...,
который, как сказывают, покупает готовые сочинения и не стыдится про-
слыть после оных издателем. По своему обычаю, славный сей писатель так ее
обезобразил, что и узнать было трудно. Петиметр вошел к нему, когда он
окончивал. «Еще сочинение», — сказал он с шутошным видом. «Э... э... Это
безделица». — «Посмотрим... можно видеть, чаю, дружище?» — «Да это при-
мечание». Автор, ей-ей, говорит правду; нет такого дурака и невежды как пе-
тиметр?. Читая, петиметр увидел перемененные места, которые только одни
писаны были его рукою. Некоторые слухи умножили его подозрения; напос-
ледок читанное примечание и помаранные строки их утвердили; в самое то
* Воинская доблесть прельщает (лат.). (Примеч. ред. — Г.Ш.)
" Слово, очень изъясняющее медицинский факультет.
673

[Ретиф де ла Бретонн]
время приехал некто к Аббату; он вышел, а петиметр воспользовался сим слу-
чаем: берет манускрипт, бежит показывать его повсюду, чтоб обесславить
своего приятеля; и неверность свою до того простер, что сделал с оного но-
вый список, переправил, выпустил, прибавил, чтоб тем более различествовал
от Аббатова, сего человека имеющего безумное желание слыть сочинителем.
Новым сим списком ссудил он модную госпожу, которая его до конца, не зе-
вая, прочитала, нашла, что писано несказанно хорошо, однако же вымарала,
восстановила, украсила и оставила выправленный манускрипт на уборном
своем столе. Там нашел его офицер и вручил мне, как уже выше сказано; ему
показал я мое право, которое он не оспоривал. Таким-то образом, по слепо-
му случаю, сочинение возвратилось к законному стяжателю. Благополучна б
была публика, да и я сам, когда бы отсутствие Кафегетово не воспрепятство-
вало мн£ его выправить.
Конец предуведомлению
ГЛАВА IV
КОТОРОЙ ПО НАДЛЕЖАЩЕМУ ПЕРВОЙ БЫТЬ НАДОБНО,
ГДЕ УЗНАЮТ ФАНШЕТТУ
Богатый купец, торговавший сукном в Париже, именем Флоранжис, жив-
ший в улице Св. Дионисия или Св. Гонория, [нам до того мало нужды] имел
пространную лавку; в ней видны были только голые 4 стены; но напротив
того* широкая лестница, по которой го человек рядом, не толкая друг друга,
итти могли. По сему-то пространному пути входили в темный амбар, чрез по-
толок коего, сквозь косые окна проходил слабый свет. Там находились мате-
рии как французских мануфактур, так английские и индийские всяких родов.
Кроме хорошего сего амбара, большой лавки и угомонной лестницы, имел
купец жену, пригожую** как ирландская мужичка, кокетку, как деловая девуш-
ка***, любящая игру, стол и**** схолияпы***** будущих родов не преминут его
дополнить своими глупостями.
Несмотря на способы, о которых мы говорили, чтоб обогатиться, купец
разорился; но прежде еще того жена его родила дочь. Сперва думали, что
молодое дитя будет богато, посему и воспитание сходствовало с сею ложною
мыслию. Фаншетта [ея имя] была двенадцати лет, когда умерла ее мать, не
*В оригинале: в глубине лавки находилась... (Примеч. ред. — Г.Ш.)
"Аббат Прево объявляет, что ирландские крестьянки лучшие женщины в Европе.
*" Некто великий человек (Г. Волтер) издал небольшое сочинение, в коем доказывает он, что можно
так называть оперных девиц.
**" Модная госпожа умышленно это место не дописала.
Т.е. схолиасты, комментаторы. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
674

Ножка Фаншеттина
возмогшая пережить разорение своего дома, коему она сама была причиною.
На шестнадцатом годе претерпела она еще большее несчастие; отец ее, чело-
век честный, который однако ж, как и многие другие, не мог противиться
своей жене, заболел, почувствовал приближение своей смерти и, оставляя
дочь в таких летах, в коих девушки страстям и искушениям подвержены, горь-
ко плакал; он призвал ее, омочил своими слезами и говорил столь же нежно,
сколь и разумно то, что будут читать в следующей главе.
ГЛАВА V
КСТАТИ ПОСТАВЛЕННОЕ ПОУЧЕНИЕ
«Любезная дочь, что с тобою будет, когда лишишься ты отца! Ежели бы
оставалось тебе столько имения, сколько получил я от моих родителей, все
бы боялся я искушения, хотя б тогда и легче было найти тебе прибежище;
теперь же оставляю я моей дочери в наследство мою бедность и ее красоту,
два источника заблуждений и пороков... О, Фаншетта, для тебя единой желал
бы я жить, с тех пор как потерял ту, которую любил... слишком, может быть,
но которая одним взглядом и усмешкою возрождала в моем сердце любовь и
спокойствие. Боже всемогущий, говорил я во всех моих молитвах, дозволь
мне возрастить мою дочь, дозволь мне быть ее путеводителем до того време-
ни, когда вручу ее назначенному ей от тебя супругу... Небу то неугодно, сего
дня, может быть, кончится жизнь... Ах! она долго была благополучна... Хва-
лю, тебя, великий Боже, за благо коим я наслаждался, отдали, прошу тебя, от
милого моего дитяти несчастия ее матери... и те, которые претерпел я...
Фаншетта! дражайшая дочь, внемли умирающему отцу: ты хороша, ты бед-
на, ты невинна, помни о твоей красоте; чтобы всегда остерегаться от обман-
щиков; ты их увидишь, любезная дочь, ступающих по твоим следам и хваля-
щих твои прелести для того только, чтоб сделать тебя гнусною и порочною.
О, ежели бы ты знала, с каким презрением богатый человек смотрит на бед-
ную девку, которую он обманул!.. Для чего не могу я так изобразить эту мысль,
как она мне представляется!.. Как могут быть такие женщины, которые допус-
кают пользоваться вольностями гордых тиранов, взирающих с наглостию и
презрением на свою победу!.. Дочь моя, целомудрие и непорочность суть
нежные цветы, которые от одного дыхания повреждаются, от одного прикос-
новения увядают, от одного неблагоразумного поступка теряются. Помни,
дочь моя, о сей невинности, о сем сокровище, тобою обладаемом, дабы знать
его неоцененность и трепетать при всякой опасности, чтоб не нанести ему
малейшего вреда. Да не унизит бедность твоего духа; сохраняй, возлюбленная
моя Фаншетта, благородную величавость, которая верьх посрамления в бес-
порядке, а не в бедности полагает; будь благоразумна, имей сходныя чувство-
вания с твоим счастием, не забывай того, чему ты училась; дарования к тому
675

[Ретиф де ла Бретонн]
быть кажутся определенными, чтоб умножить сияние добродетели и красо-
ты; но пусть они впредь занимают у тебя второе место; прибыльная работа,
от которой приход мог бы помогать твоим недостаткам, вот ныне твой пред-
мет, и сей есть единый источник, в коем без посрамления можешь ты почер-
пать вспоможение. Взирай, дражайшая Фаншетта, ах! взирай всегда с ужасом
на тех, коим беззаконие налагает бриллианты и прочие безделки, нечестивые
уборы, назначенные к украшению жертв, приносимых сластолюбию и роско-
ши: каждый камень обнародывает поругание сих несчастных жен и уничижа-
ет их пред глазами самых мотов*; они провождают жизнь посрамительную,
под видом удовольствия в сущем злополучии. Скажи мне, дочь моя, почита-
ешь ли ты благополучною такую, которая, где ни покажется, везде возбужда-
ет ропот и негодование людей разумных, колкия насмешки петиметров и
презрение своего пола? Какая участь! А это только часть того, чему она под-
вержена, и, может быть, часть самая легчайшая. Ах, дочь моя! Обладание
богатств всего света может ли когда-нибудь наградить потеряние чести!
Ах, дорогое мое дитя! Небо нас всего лишило: мать твоя имела брата, ко-
торый долгое время был первым и лучшим моим другом, его разорение сле-
довало за моим. Он собрал некоторые остатки от своего имения и выехал из
отечества с женою и сыном, еще в пеленках бывшим, чтобы изведать счастия
под другим света полукружием. Или его огорчило несчастие, которое мы
причинили, или лишился он жизни, что не имеем мы ни малейшего известия
о его судьбине. Ежели ж он жив и когда-нибудь возвратится, ты найдешь
отца... Но, может быть, тогда без прибежища... О злополучие! Следствия твои
самого тебя несноснее; ты разрушаешь и союзы товарищества и родства; ты
после бури выкидываешь человека на брега пустые и дикие, где никто его не
познает более... Любезная Фаншетта! Небо, без сомнения, поможет... Он пе-
ременил имя Розина на другое, для снискания новой доверенности: я узнал об
этом по случаю; но не ведаю, как он назвался... Дочь моя, возьми эту драгоцен-
ность; несчастие не могло меня принудить вынять украшающие ее алмазы: это
портрет твоей матери... Вот еще письмо, которое она писала к своему брату,
будучи при последнем издыхании. Ежели он нас и ненавидел, то не возможет
противиться содержащимся в нем нежным чувствам, если же любит нас еще,
то ты ему дражайшею станешь: сохраняй тщательно драгоценные сии дары,
дары последние любящего тебя отца...
Из множества приятелей, кои меня отягощали уверениями о их дружестве
в счастливейшие времена, остался у меня только один, который хочет принять
в тебе участие. Хоть он чрезвычайно богат, однако живет не пышно. Я в нем
нахожу один только порок, то есть чрезмерную набожность, простирающую-
ся до маловажностей и обязующую его делами, может быть, добрыми, кои,
однако, будучи в самом деле не нужны, занимают у него время, которое мог
бы он употребить с большею пользою. Впрочем, народный глас, без изъятия,
* В оригинале: аихуеих тёте des libertines — даже в глазах либертинок. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
676

Ножка Фаншеттина
дает ему имя честного человека. Ему-то поручить я тебя намерен, о любезное
мое дитя, единственное добро, коего потеря извлекает теперь из глаз моих
слезы. Повинуйся, дорогая Фаншетта, как мне самому, новому отцу, которо-
го я тебе, умирая, определяю».
Добрый купец перестал говорить; Фаншетта, обливаясь слезами, беспре-
станно целовала руки своего родителя, который сказал ей голосом, прерываю-
щимся от плача: «Дочь моя, уверь меня, что я пребуду в твоем сердце, что ты
учредишь свое поведение по моему поучению...» — «Дражайший родитель! —
стремительно вскричала молодая девушка. — Ах, какою вы почитаете мою душу,
чтоб не чувствовать ваших милостей! Батюшка!., никогда... нет, никогда дра-
жайшее ваше имя, ваши наставления, ваша любовь не выйдут из моей памя-
ти и сердца...» Глаза умирающего ободрились; усмешка и удовольствие начер-
тались еще на страшном иссохлом челе; отеческое его сердце вострепетало:
он одолжен стал своей дочери за счастие последних минут своей жизни. «Бла-
гослови ее, Боже мой, — сказал он тихо. — Боже мой, благослови милое это
дитя, драгоценнейший из всех твоих мне даров; она самый страх смерти для
меня удовольствием наполнила». Таковые движения были надмеру сильны и
приятны; ослабевшие члены, опустившееся тело не перенесло их: Флоранжис
упал в обморок. В ту минуту входит тот, о котором он говорил своей дочери;
сей подает некоторую помощь несчастному своему другу, который, открыв
глаза, увидел его и оказал радость. «Фаншетта, — примолвил он увядающим
голосом, — вот... тот... который хочет... быть тебе отцом...» Окончив сии с
трудностию произнесенные слова, глаза его опять затворилась; слышны были
только несколько вздохов, слабое насилие естества, борющегося с разруше-
нием... Фаншетту оттащили от тела ее родителя, которое она орошала слеза-
ми; глаза Друга его (молодая девица то приметила) во все время были сухи.
ГЛАВА VI
ОБМАНЧИВАЯ ВИДИМОСТЬ
«Прекрасная Фаншетта, умерьте великую вашу скорбь, вздохи и плач не
возвратят вам вашего родителя; я к вам такую же буду иметь любовь, как и он;
мои старания и внимания предупреждать станут не только ваши надобности,
но и желания, и превзойдут все то, что бы он для вас мог сделать. Я хочу толь-
ко одного, чтоб видеть вас благополучною; положитесь на меня; располагай-
те по воле вашей моим домом и самим мною» — так говорил г. Апатеон, чтоб
утешить Фаншетту, неделю спустя после смерти ее отца.
Действие последовало за его словами: молодая Флоранжиса* не была уже
больше так хорошо одета, как в первые годы своего возраста, отец ее давал
* Главную героиню повести зовут Fanchette Florangis (Фаншетта Флоранжиса). Соответственно, в
тексте она именуется то Фаншеттой, то Флоранжисой. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
677

[Ретиф де ла Бретонн]
ей простую одежду, сходствующую с его иждивением. Через неделю увидела
она, что прежнее великолепие опять появилось: кроме хорошего траура,
получила она дорогие каменья, с бриллиантами часы, лучшия материи на
платье и самые новомодные вещи. Несмотря на молодость Фаншетты, все это
не истребляло из ее сердца отца, чрезвычайно ее любившего, и не уменьша-
ло печали, которую ей смерть его причинила. Она не была неблагодарна,
имела великое почтение к г. Апатеону; но иногда говорила сама себе: «Ах,
ежели бы все это получила я от моих родителей, когда бы с добродетельным
моим отцом должно мне было итти гулять сего дня в прекрасном этом уборе,
как бы я была счастлива!» Говоря сие, проливала слезы. Я не буду спорить,
может быть, некоторая гордость была причиною печали столько же, сколь-
ко и нежное воспоминовение об отце, но гордость есть добродетель тогда,
когда возвышает душу и показывает, что подло принимать, ежели не имеем
способа ответствовать равномерным возвратом.
Каждый день г. Апатеон изыскивал своей сироте новыя увеселения и це-
лыя дни бывал с нею вместе. Мусика, танцование, гульбища, позорища*, де-
ликатные ужины попеременно одно за другим следовали. Правда, Фаншетта
не видела никого из мущин в его доме, кроме своих учителей, и танцовала с
г. Апатеоном. Но прекрасная сия девица нимало на то не жаловалась; она вку-
шала род безмятежной жизни, которую переменные невинные забавы дела-
ли приятною. Все в доме потупляли перед нею глаза и не инако, как с вели-
ким почтением, с нею говорили. Г. Апатеон ужинал всегда с своею сиротою
на один, но тотчас после стола выходил. «Сколько должна я благодарить
небо, — говорила молодая Флоранжиса, — что сей друг моего отца не оставил
его, как другие. Сколько достоин он моего почтения и благодарности!»
Встав поутру, то есть в ю часов, г. Апатеон, ободренный долгим и спокой-
ным сном, спрашивал, оделась ли его сирота, которая обыкновенно недолго
себя дожидать заставляла; они ходили в церковь, где набожная особа подавал
пример великого благочестия. Пришед домой, завтракали, потом приходил
танцмейстер и мусики учитель; после уроков садились обедать, после обеда
гуляли в саду, столь же прекрасном, как и Эдемский, до вечерен, тогда езжа-
ли в женский монастырь; ежели погода хороша, Тюилери, Люксембург, буль-
вары с час времени были театром Фаншеттина торжества; оттуда ездили на
позорище, а потом домой возвращались.
Я позабыл сделать описание г. Апатеона. Он был человек небольшого ро-
ста, лет около 50, собою ни хорош, ни дурен; больше, нежели умеренно, взра-
чен, имел вид свежий и моложавый, глаза приятные и умильные, смотрел
исподлобья, был хитр, хотя таковым и не казался, любил сладострастие, хо-
рошую пищу и в речах показывал всегда вид простосердечия, которым всяко-
го мог пленить. Он бывал вне себя от радости, когда слышал на гульбищах
* То есть зрелища. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
678

Ножка Фаншеттина
похвалы Фаншетте; тогда исподтишка взглядывал на прекрасную ногу своей
сироты, и в задумчивости, вслух говорил: как она хороша! Он прилагал особ-
ливое старание украшать сию часть прелестей молодой Фаншетты наилучшею
обувию: ни одной пряжки не находил он по своему вкусу; обходив всех сереб-
реников, нарисовал напоследок сам новый фасон, который заслужил удивле-
ние всего Парижа; никто в свете не имел такого знания в женских уборах, как
г. Апатеон. Сказывают, что он в молодости своей изобрел мантильи для при-
крытия небольшого недостатка в стане своей любовницы, в которую влюблен
был до дурачества; открытые коляски, в другом случае, его же выдумки; по его
мыслям, тронувшая его сердце стала носить длинные юбки, чтоб скрыть не-
складные ноги, Фаншетте же, напротив того, весьма короткие делать прика-
зывал, дабы ничто не скрывало прекрасные ее ножки.
ГЛАВА VII
ОПАСНОСТЬ, КОТОРУЮ УЖЕ ПРЕДВИДЕЛИ
Фаншетта, молодая, невинная добродетельная Фаншетта, была спокойна
у благодетеля своего Апатеона. Многажды примечала она, что, говоря с нею,
он краснел и пожимал ее руку, иногда, будто забывшись, допивал ее остатки,
когда они откуда возвращались, то вместо того, чтоб подать руку для приня-
тия из кареты, брал он ее на руки и нес до крыльца; всходя ноги ее едва сту-
пеням касались, столь приподымал ее услужливый старик, который без души
уже от усталости входил в покои; под видом, что узкая обувь могла ее беспо-
коить, как скоро входили в горницу, сам подавал Фаншетте не столь тесную,
кидался к ее ногам, чтоб не допустить ее нагибаться, и скидывал с нее баш-
маки своими руками. Молодая девица чувствовала в сердце своем истинную
за все сии старания благодарность; иногда оная заставляла ее краснеть, но она
на сие стыдливости чувствование взирала с ужасом, как на начаток неблаго-
дарности.
В один, весьма жаркий день старик занят был делами; Фаншетта, одна ос-
тавшись, начала читать «Забавные и нравоучительные письма С***»8. Чтение сие
ее усыпило: она сидела на софе, одна нога лежала на стуле, а другая свесилась
на пол. Ножка ее, прелестная эта ножка, совершенство всех красот, была вся
на виду. Г. Апатеон, возвратясь, летит туда, куда все его желания стремятся.
Из его покоев в покой молодой Флоранжисы можно было пройти чрез потай-
ную дверь. Он увидел сироту свою спящую, сердце старого лицемера сильно
вострепетало: [он] приближается, дрожа от радости, становится на колени
и тысячекратно целует прелестную ножку. Но сего казалось ему мало: он по-
кушался коснуться икрам прекрасной девицы, но потрясение пола, которое
произвело движение тяжелого его тела, разбудило Фаншетту. Видя, что уста
679

[Ретиф де ла Бретонн]
г. Апатеона как будто приклеены были к ее башмаку, она, покраснев, встала.
Старик, стоящий на коленях, приведен будучи в замешательство, тотчас при-
нял намерение и, испустя громкий вздох, печально возвел очи на образ про-
тиву его случившийся: «Великая угодница, — вскричал он, — защити любезную
сию девицу, коей ноги лобызал я со умилением, да исполнится душа ее благо-
стыни, ведущей ко спасению, так, как тело ее исполнено всеми приятностя-
ми, возбуждающими удивление. Да хвалится Вышний, создавший ее столь
прекрасною... и столь благоразумною!» Выговоря сии слова, встал и с жаром
поцеловал Фаншеттину руку, которую она сильно прочь отдернула. «Я тебя
люблю по Бозе, любезная моя дочь, — сказал Апатеон, — не так, как те безза-
конники, которые имеют непозволительные намерения; не опасайся ничего
от такого человека, который обожает в тебе самого создателя». Потом, сев
подле своей сироты, которая из действий его и слов ничего не разумела, брал
ее руки, пожимал их, запущал свои около тонкого ее стана, осмелился ее по-
целовать. Флоранжиса хотя и не имела недоверки, однако ж на то досадова-
ла; сердце ее уже не восхищалось; присутствие г. Апатеона веселило ее в иное
время, а тогда желала, чтоб он был гораздо от нее далеко. Все это приходило
ей в голову, но она ничего не показывала. Апатеон думал, что торжествовать
ему будет не трудно, однако же не хотел ничего делать наудачу; он отложил
до будущей ночи производство намерения, которое имел с тех пор, как Фан-
шетта находилась в его власти.
ГЛАВА VIII
ПО СЧАСТИЮ
В ужин сластолюбивый Апатеон потчевал более обыкновенного свою сиро-
ту: он уговаривал ее пить, по его примеру, те приятные напитки, которые
воспаляют в жилах огонь, а в сердце стремительные похоти. «Любезная моя
дочь, — говорил набожный старик, — для праведников сотворены на земли все
вещи; они их спасению не препятствуют, праведники все освящают». Фаншет-
та, однако же, не приобыкла освящать сластолюбие; она от отца своего научи-
лась любить воздержание и соединила, по обыкновенно своему, Наяды с Вак-
хом*. Старику никак не удалось ее уверить. В тот день, отведя ее в ее покои,
не так скоро, как прежде, вон вышел; он хотел помочь ей раздеваться. Хотя
Фаншетта и весьма была невинна, но некоторый естественный свет** показы-
вает ее полу правила благопристойности: молодая девица почувствовала, что
надобно было ограничить угождения ее г. Апатеону, не хотела того дозволить,
и старик был принужден, наконец, уступить. Оставшись одна, Фаншетта на-
мерилась размышлять, но мыслям ее представилась непроницаемая мгла; во
* То есть смешала воду с вином, как это было принято в XIII веке. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
** Природная проницательность. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
680

Ножка Фаншеттина
внутренности сердца чувствовала она боязнь: впервые дверь из ее покоя в
стариков, которая часто ободряла ее от множества детских страхов, наводи-
ла ей беспокойство. Она пошла к Ненее, шестидесятилетней Апатеоновой
ключнице. Не худо будет, когда скажем, что госпожа Ненея, дочь кормилицы
Фаншеттиной матери, весьма любила купеческую жену, а по матери и дочь.
Сирота г. Апатеона просила Ненею лечь в ее горнице. «Для чего это, судары-
ня?» — «Я боюсь». — «Вы боитесь? Да чего же?» — «Я не знаю». — «Думаю, что
так, однако ж нет ничего; согласна, когда вам угодно». — «Послушай!» — «Что
еще?» — «Ты придешь?» — «Приду». — «Да не обмани же». — «Приду точно». —
«Матушка!..» — «Вы плачете, сударыня?.. О чем это, скажите?..» — «Ах! Я лиши-
лась родителей... Мой отец... Нет уже его более». — «Бедное дитя... она меня
трогает... Не плачь, не плачь, мой свет. Г. Апатеон до вас милостив, а я...» —
«Ах!..» — «Как! Неужели перестал он...» — «Нет, только...» — «Как только?..» —
«Он мне не отец!» — «Бедненькая! Она знает, что у себя потеряла!.. Не печаль-
ся, мое дитя!» — «Я желала бы, чтоб г. Апатеон не столько был до меня мило-
стив». — «Вы удивляете меня, сударыня, такими речами!» — «Он меня приво-
дит в смущение. Например, я не знаю отчего, когда он несет меня на руках,
когда целует мою руку, чувствую я беспокойство... такое беспокойство, кото-
рое ничему не могу уподобить. Бедная сирота не может смотреть без стыда,
что он ей такие услуги показывает, которые она и от слуг не должна прини-
мать без сопротивления». Старая ключница протерла себе глаза и слушала с
великим вниманием; она велела себе хорошенько растолковать о свойстве его
услуг, и удивление ее удвоилось.
Ненея знала людей*; но душеспасительная наружность ее барина всегда ее
обманывала. Она пошла в Фаншеттину горницу и легла на малую кровать,
которую придвинула к кровати молодой девицы. Они начали говорить весь-
ма тихо. «Я теперь спокойна, — сказала любви достойная Флоранжиса. — Да-
веча, как я спала, пришел он ко мне, и как пробудилась, то увидала, что он
целует мою ногу...» — «Право! Право! Ногу у вас... Он знает толк... Да как же
не слыхали вы, как он вошел, ведь дверь ваша скрыпит». — «Он не оттуда во-
шел». — «Как! Да откуда же, как не в двери!» — «Он вошел в те двери, что из
этого покоя в его». — «Что вы говорите!» — «Ты сама знаешь». — «Дверь из его
покоя в ваш!.. Я впервые слышу». — «Это подлинно, и завтра же, когда хочешь,
я тебе покажу». Они услышали шум и перестали.
Долгое время все у них было тихо: сон закрыл глаза молодой Флоранжи-
сы, и старуха начала засыпать, как Апатеон, не ведающий ничего о распорядке
своей сироты, вкрался в ее покой. Приближается с осторожностию и удержи-
вает дыхание; дотрогивается до постели, слышит, что она не пуста: много раз
протягивает блудящие и вероломные руки, чтоб похитить освященный залог,
вверенный ему последнее дыхание испускающим другом; и много раз удер-
* Мужчин. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
681

[Ретиф де ла Бретонн]
живает его страх, не злодейства, но чтоб покушение тщетным не сделалось.
Напоследок слышит вздох и не может более обладать собою, уста его ищут уст
Фаншеттиных, руки его жмут... «О небо! — кричит он, отступив от ужаса. —
Это не прекрасная моя Фаншетта, на месте ее лежит урод!» Пробудившаяся
старуха сипловатым голосом заворчала, не знаю что-то, отчего нечестивый
сатир обратился в бег. «Дочь моя, — сказала ключница, разбудя Фаншетту, —
я много узнала; подлинно пришла я сюда по счастию!»
ГЛАВА IX
ПО СЛУЧАЮ
«Кто бы подумал, — говорила сама себе старая ключница, одеваясь поут-
ру, — двадцать уже лет живу я у господина Апатеона; когда пристала я к нему
было мне только сорок, однако ж во все это время не говаривал он мне ни
одного вольного слова, и ни однажды непристойным образом ко мне не при-
трогивался кроме сегодняшней ночи... Как люди переменяются! Много ли на-
добно, чтоб исчезнуть добродетели, которую бы, может быть, ничто не мог-
ло поколебать!.. О! Ему, однако ж, не удастся... Добрый господин Флоранжис
хорошо рассуждал; ах! он знал, что лучшие друзья нас обманывают... Только
посмотри, пожалуй, на этого господина Апатеона с благочинным его видом!
Ему надобна шестнадцатилетняя девушка, у которой лицо как лил ей и розы,
пригожий стан и тоненькие прекрасные ножки, каких во всей Франции не
найдешь!.. Только же он, право, ничего не получит».
Разговаривая так, старушка оделась, а Фаншетта пробудилась. «Ты говори-
ла давеча, — сказала молодая Флоранжиса, — что ты много знаешь?» — «Ну что
ж, сударыня, я ошиблась: мне хотелось сказать, что я довольно знаю». — «Да
это все то же... Что ж ты знаешь?.. Скажи мне!» — «Что знаю?.. Я знаю, что
мне всегда здесь спать надобно и что днем не худо будет, когда вы не встане-
те, никогда [не] запирать своих дверей». — «Ах, моя дорогая... так ты видишь,
что я не напрасно боюся и что это не ребячий пустой страх! Да не один страх,
меня тревожит беспокойство... Не знаю, что это такое, когда господин Апа-
теон со мною». — «Милое дитя, это живой ее отец... Слушай, сударыня, я тебя
во сто раз более прежнего люблю. О!., ты меня... Смотри, я плачу... только это
от радости... Ах, для чего все молодые девушки с плутовским их взглядом на
нее не походят! Не было бы столько негодяек и бесстыдниц! Я пойду готовить
барину завтрак; надобно такое кушанье, которое бы льстило сластолюбивому
прожорству и позывало на еду, хотя бы и само естество тому противилось. Не
привыкай, моя любезная дочь, к чрезвычайной нежности, ведь она не всегда
продлится. Ежели он станет говорить с тобою... будет рассказывать пустоты...
возьмет у тебя руку и захочет пошутить, отдерни ее прочь и посмотри на него
с коса... Он, конечно, намерен тебя изведать. Прощай, сударыня, не забудь,
что я сказала, и положись на меня во всем».
682

Ножка Фаншеттина
Ключница, бегучи на кухню, говорила: «Он, право, обманется, старый
хитрец!» А Фаншетта, между тем, размышляла. Невозможно изъяснить, какое
бы удовольствие было, когда бы льзя было вникнуть во внутренность шестна-
дцатилетней девушки, невинной и добродетельной, и всего пуще не знающей
все, что на мысли ей приходит, подобно волшебным сказкам; [она] всему
доверяется и всего страшится; безделка прогоняет ее боязнь, и веселость без
причины восстановляется, так как оная легко от самой малости исчезает;
впрочем, не вознамерясь еще ни к чему и робея, долго не может ни на что
отважиться; однако ж сие не от недоверия происходит: она, будучи уже обма-
нута, начинает недоверяться; обо всех думает хорошо — а ежели усмотри злых,
то уже всех, кого бы ни увидела, такими быть подозревает. Так люди, смотря
на красоту молодой девицы, видят только слабейшую половину того, чем дол-
жны они быть тронуты, но пленились бы они гораздо больше, когда б могли
проникать в ее сердце и усматривать там сокровища невинности, искренно-
сти и правоты. Но благополучные сии лета скоро проходят; окруженная об-
манщиками и вероломцами, порабощается она их порокам и иногда от самых
юных лет столь распутною становится, что и добродетель почитает за ненуж-
ную — вот что делают люди... Но что я говорю люди, я не из тех желчью пол-
ных человеконенавистников, которые хотят обесславить род человеческий;
нет, я ошибся; люди, мои ближние, которых я люблю, которых я почитаю, не
стараются истребить добродетель из их любви достойных, прекрасных и
божественных товарищей! Это делают петиметры, ветреники, повсюду несу-
щие с собой бесполезность и повреждение; моты, наследники Галлов, не мень-
ше их беспорядочные, и еще опаснейшие старики, кои, имея в руках злато,
влекут с собою омерзение и сластолюбие; все сии несчастные имени челове-
ков недостойны.
Дух Фаншеттин заблуждался в лабиринте пустых мнений, чтоб прогнать
свое беспокойство, подошла она к клавикортам и начала играть. Наполнен-
ный печалию и размышлениями дух ищет обыкновенно излиять обременя-
ющую его скорбь. Фаншетта к инструменту присоединила свой голос, и пение
ее ответствовало движениям ее сердца: она упоминала своих родителей и при
выговоре их имен слезы текли по прекрасным ее щекам ручьями. Упражне-
ние сие нравилось прекрасной Флоранжисе; безделица утешает молодую де-
вушку: Фаншетта играючи забыла всю вселенную, а г. Апатеон, имея голову,
наполненную рождающимися прелестями своей сироты и весьма беспокоясь
в рассуждении ночного происшествия, вставал. Как скоро оделся, то пошел
в покой к Фаншетте и долго на нее смотрел, прежде нежели прервал ее упраж-
нение. На ней надето было хорошее покойное платье*, и никогда еще стан ее
не казался столь прелестным; на ногах были у ней башмаки как снег белые с
серебреным снурком; одною ногою била она такт, и каждое оной движение
* В оригинале: «изящное утреннее платье». (Примеч. ред. — LUI.)
683

[Ретиф де ла Бретонн]
возбуждало в сердце г. Апатеона новые похоти. Он был вне себя; приближась
к Фаншетте, взял ее в свои объятия и хотел поцеловать. Молодая девица от-
воротилась, а старик прилепил свои губы к прекраснейшим в свете волосам
и думал, что немного потерял в обмен. Огонь сластолюбия с стремлением
разливался по его жилам. Он, приподняв Фаншетту, несет на канапе; любви
достойная Флоранжиса не знает, чего ему хочется, однако же защищается так,
как будто бы все знала, Апатеон, состарившийся в сем ремесле хитрец, попус-
кает ей несколько времени противиться; занимает одно выгодное место, по-
том другое, напоследок... Ужаснувшаяся, едва дышащая и тщетно покушающа-
яся кричать, молодая сирота была близь несчастия, о котором бы во весь век
свой крушиться стала, как прибежала ключница уведомить г. Апатеона, что
завтрак в великой опасности простыть. Не нашед его в своем покое, искала
она неизвестной ей двери, нашла ее и увидела беззаконного лицемера, напа-
дающего на боязливую свою добычу. Как разумная женщина выходит она вон,
бежит скорее, нежели когда-нибудь назад тому тридцать лет бегивала, к две-
рям Фаншетты и стучит из всей силы. И пора уже было. Апатеон, почти по-
бедитель, боится, чтоб его не застали, он оставляет Фаншетту с угрозами,
приказав молчать о происшедшем, и бросается чрез потайную дверь в свой
покой. Молодая девица, утомленная и вся в поте, впустила ключницу. «Что
тебе сделалось, сударыня?» — сказала она. «Ах! — ответствовала Фаншетта
плачучи...» — «Скажи мне, — промолвила старуха, — растолкуй мне, что сдела-
лось?» — «Я не знаю, чего хочется г. Апатеону; он ко мне приставал... он хотел...
я не могу сомневаться: он не таков, каковым себя показывает... мне очень стыд-
но сказать тебе, что он хотел...» — «Так он только что хотел?..» — «Ежели бы ты
не застучала...» — «Ах, моя любезная дочь! А я ведь пришла по случаю».
ГЛАВАХ
НЕОЖИДАЕМОЕ СРЕДСТВО
Сели завтракать. Апатеон сначала потупил глаза, но простосердечная Фан-
шетта скоро возвратила ему прежний его вид. Любезная сия девица нимало
не подозревала, к какому концу устремлялись желания ее опекуна. Она дума-
ла только, что он хотел что-нибудь сделать против благопристойности; ему не
удалося, того ей довольно было, впредь намерялась она остерегаться от таких
его умыслов. Апатеон (который, так как и мои читатели, думал, что Фаншет-
та гораздо просвещеннее), видя, что она поступает как обыкновенно, новую
возымел надежду, от коей лицемерие его и веселость опять появились.
Но ключница, которая ночью узнала много, а днем и еще того более, по
счастию, имела все то знание, которого молодой Флоранжисе недоставало.
Она проникала, что рано или поздно барин ее победит Фаншеттину непороч-
ность; не однажды уже изведала она, что, презирая опасность, ей подверга-
684

Ножка Фаншеттина
ешься; для чего приняла намерение спасть девушку, над которой больше име-
ла она власти, нежели думают.
Весьма естественно, что мой читатель не знает, когда я еще не сказал, что
отец Фаншеттин, умирая, не так слепо вверился другу своему Апатеону, чтоб
не принял, с другой стороны, мер для предохранения своей дочери от сетей
обманщика. Он знал, что ключница г. Апатеона, которую почитал за честную
женщину, весьма любила его супругу; для сего самого вручил он ей деньги,
которые получил за оставшееся после его несчастия имение, некоторые кам-
ни, платье госпожи Флоранжисы и его собственное, которое велел продать,
когда объявили ему, что нет надежды к выздоровлению: всего около 2000
червонных. Прибавленным к духовной его письмом, которому должно было оста-
ваться в тайне, обязывал он ключницу употребить сии деньги на то, чтоб
поместить его дочь к какой-нибудь мастерице, и чтобы не ведал о том г. Апа-
теон, ежели благосклонность его уменьшится или когда потребуют того дру-
гие случаи, кои он не изъяснил и которые в самом деле случились. В самом
этом же письме упоминалось, что ежели дядя Фаншеттин возвратится, то
может он вступить во все права в рассуждении своей племянницы.
Возвратились из церкви, пели, танцовали, обедали и готовились ехать к
вечерне, как Ненея искусно шепнула Фаншетте, чтобы она притворилась,
будто недомогает. Молодая девица не умела притворяться и сказала просто
Апатеону, что просит его, чтобы он тот день шел к вечерне один, а ей не
хочется. Старик долго толковал о необходимости быть у вечерни; но, будучи
снисходителен, по сугубой просьбе соглашается и уходит.
Как скоро ключница увидела, что Фаншетта одна осталась, то прибежала
в ее горницу и, не теряя времени в пустых словах, отдала ей письмо, содер-
жащее в себе последнее изволение г. Флоранжиса. Фаншетта прочитала его
со слезами и отдала Ненее, которая со тщанием заперла его в ящичек, из ко-
его прежде выняла.
«Ну что, сударыня, можешь ли ты столько иметь бодрости, чтобы надеть
опять то платье, которое, пришед сюда, скинула; платье, жалостное доказа-
тельство твоего несчастия, и оставить удовольствие, которым пользуешься,
живучи у обманщика?» — «Обманщика!» — «Да, сударыня, тот, который при-
нял тебя от своего приятеля, тот, для которого должно тебе быть святым за-
логом, заслуживает имя, которое читала ты в письме своего батюшки; он хо-
чет тебя обесчестить и погубить. Один только способ избегнуть... Твой
батюшка! о! какая бы для него была печаль!.. Он предвидел... К чему ты те-
перь намеряешься?» — «Надобно повиноваться приказанию моего отца. Ах,
моя дорогая! Так нет у меня никого! Никто не хочет принимать участия в
моей судьбе. Естьли г. Апатеон хотел меня обмануть, так меня все обманывать
станут». — «Любезная Флоранжиса! Я бедная женщина, это правда, только ты
узнаешь когда-нибудь мое усердие, сколько я тебя люблю... Любезная моя
дочь, я для тебя невозможное сделаю. Употребим время в пользу; скинь эти
685

[Ретиф де ла Бретонн]
безделки и каменья, они на бедной девке знаки жалости достойные, что она
продает свои прелести, или, может быть, уже и беззакония заплата за поте-
рю непорочности. Надень свое платье, вот оно, я его приготовила. Я говорила
с самой честной торговкой во всем Париже, у которой ты жить будешь, и
отдала нотариусу поверенные мне деньги: все Апатеоны в свете, сударыня,
не попрепятствуют, чтоб бедная женщина, подверженная, как и другие, мно-
жеству пороков, не полагала своего счастия в том, чтоб быть тебе полез-
ной». — «Так ты теперь заступишь у меня место матери!» — сказала ей лас-
ково Фаншетта. «Ах, прекрасная Флоранжиса! Ты узнаешь когда-нибудь, что
я имею к тебе материнские чувствия. По счастию, — прибавила Ненея, —
торговка хотя тебе не родня, однако же так же, как и ты прозывается; это
самое делает тебя драгоценною почтенной этой женщине прежде еще, не-
жели она тебя видела, для избежания же всяких вопросов о твоей породе и
знакомстве*, называться ты будешь ее племянницей». Во время сих разгово-
ров Фаншетта оделась в простое свое платье, которое г. Апатеон принудил
ее скинуть, однако ж не менее была прекрасна; оно стало ей узко и корот-
ко, но что до того? За него не одолжалась она никому: любви достойная
девица была спокойна. Они вышли через садовую дверь, не будучи видны
никем из домашних, и пришли к торговке: Ненея представляет Фаншетту и,
выговоря два слова, спешит домой. Лишь только она пришла, как набожный
Апатеон возвратился от вечерни.
ГЛАВА XI
ПРИДЕТ ЛИ ОН ОПЯТЬ?
«Поди, сударыня, — сказала торговка Фаншетте, — я знаю, что тебе не долж-
но стоять долго в моей лавке; моя дочь будет твоим товарищем, и вы вместе ста-
нете работать в горнице, которую я вам назначу». В то самое время молодая Ага-
фа встает и, подбежав с веселым лицом, берет руку прекрасной Флоранжисы.
Торговка, которую ключница о всем уведомила, с сей самой минуты начала по-
читать сироту за такой залог, которой ей весьма драгоценен быть должен**.
Четырнадцатилетняя Агафа имела русые волосы, была недурна, нежна и
искренна и ветрена. С первого взгляда полюбила она Фаншетту, и сильная ее
к ней склонность переменилась скоро в постоянное дружество, которое сде-
лало их неразлучными. Фаншетта, имея к трудам великую склонность, училась
под присмотром своей приятельницы весьма успешно: всегда тому скоро на-
учишься, к чему имеешь охоту. Добродетельная ключница, с своей стороны,
старалась снискивать ей всевозможные увеселения. Она отдала в надежные
руки, как я уже сказал, 2000 червонных, кои, умирая, поручил ей отец Фаншет-
* О твоей родне и знакомых. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
" И с этой минуты Фаншетта стала ей еще дороже. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
686

Ножка Фаншеттина
ты, прибавила к тому все свои деньги, которые в 40 лет скопила: все могло
приносить ежегодно около 8оо ливров: кроме того, оставила она у себя сколь-
ко надобно было на заплату на учение и содержание Фаншетты, на что опреде-
лила три года. По сему расположению у молодой сироты всегда доходы несколь-
ких лет в запасе оставались: в 6о лет человек обыкновенно бывает бережлив и
осторожен. Ненея подарила ей клавикорты, купила книги, которые она иметь
желала, одним словом, обещав быть ей матерью, содержала свое слово.
«Любезная Фаншетта, — говорила она ей иногда, — у меня были бедные
сродники, только они все умерли теперь, кроме тебя одной не для кого мне
прочить; почитай безделки, которые я тебе даю, за дружеские подарки; они
никому бесчестия не делают».
Как же я люблю эту Ненею! Она была пахарева дочь: в молодых летах при-
ехала в город и поступила во услужение. Из деревни привезла она с собою
целомудрие, нежное сердце, недурное лицо и много верности; сиделец про-
курорской канцелярии, камердинер, метрдотель и проч. один после другого
обманули ее, обещая взять за себя, и ни один не устоял в своем слове; она
любила веселость, но всегда ужасалась пороков; будучи столько раз проведе-
на своими любовниками, остепенилась и напоследок пришла в себя, когда
погас в ней огонь страстей. «Счастливое спокойствие, — говорила она сама
себе, — как долго медлило ты ко мне приближиться! Для чего не было ты мне
товарищем моей молодости, так, как теперь моей старости!» Сердце ее, од-
нако ж, не было нечувствительно; она любила госпожу Флоранжису, а после
Фаншетту, столько, сколько можно было любить. Кто может измерить чув-
ствия нужной души! Молодая девица была для нее неоцененным сокровищем.
«Сохраним, — говорила она сама себе, — милое мое дитя, от угрызениев сове-
сти, которыми мучилась я, когда обманул меня вероломец. Пусть чувствует ее
сердце чрезмерно то удовольствие, что всегда было добродетельно. Ах! Я те-
перь очень вижу, что ни с кем и не могла я быть счастливою, кроме первого
моего любовника. Перед всеми бы протчими я краснела».
Простая и незнающая, эта девка знала, кому делала добро; ей можно бы
было наделить многих сирот, не сделав их, однако же, благополучными, но
она пеклась только о Фаншетте: увидят, что оттого произошло. О вы, коих
благодетельное и щедрое сердце склонно к вспоможению бедным, последуй-
те учению, которое дает нам поступок Ненеи, и окажите помощь вашу одной
только бедной семье и возвратите ее обществу, когда не можете учинить того
многим; всякая другая милостыня порочна: восстановленной старанием ва-
шим такой семьи нравы должны вы исправлять; другие нищие приходят в
большую праздность, когда, подая им небольшую милостыню, не можете сде-
лать, чтобы они от одних вас зависели.
Фаншетта редко сходила в лавку, да и то закрывшись так, что не можно бы
было ее узнать. Однажды пришла она туда на минуту, чтоб показать свою ра-
боту торговке; капюшон закрывал ее лицо, но из-под короткого платья вид-
687

[Ретиф де ла Бретонн]
ны были прекрасные ее ножки. Молодой человек, в глубоком трауре, входит
с своим воспитателем в лавку для покупок, глаза его устремляются на Фаншет-
ту: вольный ее стан*, особливо прелестные ножки, его поражают. Он старал-
ся видеть ее в лицо: но молодая Флоражиса, то приметя, поспешила, спро-
сив о чем надобно было торговку, вон вышла с Агафою. Походка ее окончила
победу над молодым человеком. «Ах, как она хороша, сударыня!» — сказал он
торговке. «Вы говорите только по догадкам, сударь», — ответствовала она. «Не
можно быть дурной, имея... Нет, сударыня, никогда дурная женщина не была
очень прелестна... Такие прекрасные ножки одна только совершенная краса-
вица иметь может». Правила сии не очень основательны, но молодой чело-
век начинал влюбляться, а в любовничьих выражениях точность не наблюда-
ется. Он еще кое о чем спрашивал, однако ж торговка (хотя в болтанье никому
не уступала) ответствовала на то весьма короткими словами. Воспитатель, ку-
пив и заплатив, вышел вон; воспитанник, по-видимому, следовал за ним нехо-
тя, а Фаншетта говорила молодой Агафе: «Знаешь ли ты его? Он, конечно, и
всегда здесь покупает... Придет ли он опять?»
ГЛАВА XII
НОВАЯ ПОБЕДА: РАДОВАТЬСЯ ЛИ ТОМУ?
«Фаншетты нет!.. Не видали, как она вышла, не знают, куда она девалась!..
Ах, злодеи! Вы мне ее отдадите!.. Пусть меня громом убьет, ежели... Я хочу,
чтобы ее сыскали, или, клянусь!.. Фаншетта... Она так была прекрасна, так
умна, так... Я с ума сойду, когда мне ее не возвратят... Может статься, любов-
ник какой-нибудь ее меня похитил; а я, ротозей, полгода вздыхаю... Мне уж
бы отважиться тогда... Как бы приятно было иметь в объятиях... Я надеялся,
обманулся. Ах, ежели ее найду!.. Прекрасная разборчивая Фаншетта, какой
смертный теперь отведывает твои поцелуи... поцелуи... Ах! Все сладости, в
которых я утопаю, не стоят одного из сих поцелуев!.. Она бы одна не вышла,
у меня ее похищают; мои домашние, конечно, знают этот заговор... Гей! Плу-
ты! Я клянусь, естьли не скажите правды, всех вас велю повесить... Какое
благоразумие!** Но где же была Ненея?.. Тогда, как прелестными руками иг-
рала она на клавикортах, как ножкою била такт и как ее нежный трогающий
голос... Тут-то бы мне... Проклятый завтрак! Когда б не ты... Я глупец! По
крайней бы мере теперь было мне сноснее: не сорвал бы другой розу, на ко-
торую я так долго грыз зубы... Ах!..»
Так изъяснялся г. Апатеон, узнав о побеге Фаншеттином, выбранив Ненею,
у которой, однако, не смел он спрашивать о видении прошедшей ночи, разос-
лав всех своих людей в погоню за прекрасной своей беглянкой и кончил свою
* То есть не затянутый в корсет стан. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
** В оригинале: Как она была скромна!.. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
688

Ножка Фаншеттина
речь простым восклицанием. Все его происки были долгое время тщетны:
бедная женщина, молодая девушка успешно обманули Тартуфа.
Фаншетта жила счастливо и спокойно: с первых дней забыла она изобилие
и сладкую пишу; с первого мгновения камни, уборы, поносные идолы*, коим
столько женщин жертвуют своею честью и добрыми нравами, не извлекали
из нее ни единого вздоха. Поучения ее отца приходили ей на память. «Я тру-
жусь, — говорила она, — и исполняю намерения дражайшего начальника дней
моих. Небо меня благословит». Да и в самом деле, небо ее благословляло.
У торговки был племянник, именем Долсан, молодой человек великой на-
дежды, ученик Михельанжа, Рафаэла, Ле Брюна; сверстник Ванлаа и Верне-
та9. Он лишь только возвратился из Рима, в первое свое посещение к тетке
увидел он Флоранжису. Тогда был праздничный день, на Фаншетте было но-
вое платье небогатое, но нарядное, которое получила она в подарок от доб-
родушной Ненеи; прекрасные ее волосы убраны были со вкусом, головный ее
убор надет был руками Грации, то есть ею самою под смотрением Агафы.
Зеленый башмак с золотым вышитым цветочком сжимал прелестную ее нож-
ку. Она сидела тогда спиною и читала «Эмилию»10, как вошел молодой Дол-
сан. Первый предмет, представший его взору, была нога Фаншетты, постав-
ленная на небольшой табурет. Сердце его вострепетало. Здороваясь с своею
теткою, смотрел он на нее** и, ответствуя на ее вопросы, нередко туда же
поглядывал. «Что ты видел в Риме хорошенького?» — «Очень много, тетуш-
ка». — «Расскажи-тка мне». — «Ах, как прелестно то, что я вижу!» — «Вы живо-
писцы, страстны к этому городу, как к любовнице, вам в нем все кажется уди-
вительно: я, право, никогда не видывала вашего Рима, однако же Париж,
верно, его не хуже». — «Тетушка!» — «Мой любезный племянник, не осуди, я
против всех римлян спорить стану». — «Это чудо, а не город!..» — «Какое бы
чудо ни было. В нем, сказывают, есть церковь Святого Петра; а в Париже Лувр
и Тюилери; знатоки при мне самой уверяли, что никакое строение в свете не
сравнилось бы с Лувром, когда б он только отстроился»11. — «Я не говорю о
строениях, тетушка». — «Что касается до славных рисунков в зале...»12 — «Боже
мой, ни о рисунках». — «Свойство народа, нравы обывателей? А что до это-
го, мой друг, весь свет должен положить оружие перед нашим отечеством!..
Какая приятность, какое изрядство в наших! Я вижу свет, любезный мой Дол-
сан, я слышу, не последние люди говорят, что нынешнее состояние нашего
города*** послужит примером будущим родам». — «Я вам во всем этом уступаю,
тетушка и, ежели надобно, скажу, что Париж имеет такие удивительные вещи,
которые все то превышает, что я ни видел». — «Ты говоришь умно. Мы уви-
дим скоро твою работу? Ты уже, я думаю, дошел до совершенства... Что же
ничего не говоришь?» (Он подходил ближе, чтоб посмотреть на Фаншетту,
* В оригинале: idoles cruelles — жестокие идолы. (Примеч. ред. — Г.III.)
** То есть на ножку Фаншетты. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
*** Неточность перевода. В оригинале: учтивость парижан. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
689

[Ретиф де ла Бретонн]
которая еще не обернулась.) — «Иногда я прикрашиваю естество, но от види-
мого мною должен искуснейший художник или прийти в отчаяние, или пре-
высить самого себя». — «Постой племянник, — сказала ему на ухо торговка, —
ты меня знаешь: сколько я тебя ни люблю, однако же один безрассудный по-
ступок лишит тебя моего дома».
Долсан уразумел, что ему сказали, он потупил глаза и устремил их потом
на ногу Фаншетты, а в сердце своем говорил: «Ах, хотя бы она столько была
дурна, как мне хороша показалась, одна эта прелесть заставила бы меня обо-
жать ее вечно».
Несколько подруг Фаншетты тут вошли и прервали ее чтение; она встала.
Долсан, изумленный и неподвижный, смотрел на нее с чрезвычайным удо-
вольствием. Каждый шаг прекрасной Флоранжисы рождал новые прелести,
и все под ногами ее украшалось. Так божественная Киприда идет, преследу-
ема сильными похотями, сотовариществуема Грациями и последуема весели-
ем. Долсан хотел сделать ей приветствие, но, не нашед ничего, чтоб могло
выразить им чувствуемое, замолчал; глаза его одни токмо говорили, и Фаншет-
та может быть слишком разумела их изъяснение.
Младые и нежные красавицы, всякая победа лестна вашему сердцу, еще не
искусившемуся; вы взираете токмо на оную, но сети в цветах сокрыты. Ах,
весьма часто такие победы должны в вас возбуждать горчайшие слезы.
ГЛАВА XIII
ОДИН ЛИШНИЙ
Извините, сударыня, что я осмелился писать к вам прежде, нежели дал знать о
себе, но я столь мало обладаю моею нетерпеливостью*, при том и случаи вас видеть
могли бы быть столь редки, что мне невозможно дожидать оных. Я вас едва только
увидел, да и то почти совсем закрытую: желание, которое оказал* я, чтоб узнать из
очей ваших мою судьбу, тем скорее лишило меня удовольствия, наносимого вашим при-
сутствием; со всем тем чувствую, что сердце мое навсегда вам подвластно. Я не столь
несправедлив, чтоб стал жаловаться на ваше удаление; оно делает вас пред глазами
моими достойнейшею дара моей верности, нежности и самого себя. Да, я клянусь свя-
тейшим создателем естества, что кроме вас не буду иметь другой супруги. Я богат и
радуюсь этому с тех пор, как вас люблю, прежде и на мысль мне не приходило мое
имение. Я незнатного рода, отец мой был откупщиком; однако и сие меня веселит:
состояния наши равны, и мнимое расстояние чинов, тем более мучительное, тем ме-
нее оно существенно,.разлучить нас не может.
Признаюсь, что тронут я только вашими прелестями и стройностью стана, не
видал вашего лица, не знаю, столь ли вы прекрасны, сколь обещает видимое мною. Так,
* Я не могу совладать со своим нетерпением. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
" Выказал. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
690

Ножка Фаншеттина
сударыня, не ведаю, отчего вострепетал я, вас увидя. Вы статны, однако же не стан
ваш, у вас прекрасные руки, белизною снегу подобные, однако ж не они меня пленили,
глаза мои устремились на прелестнейшия ножки, каких я в жизни моей не видывал,
и я не мог обратить их на другой предмет. Сердце мое сильно начало биться. Чтоб
кончить очарование, вы начали говорить. Боже мой! Какой трогающий голос. Нет,
нет, невозможно, чтоб при таком голосе не находился в вас неисчерпаемый источник
тихости, невинности, чистосердечия, а сие-то только и нужно, чтоб сделать благо-
получным мужа... Ах, сударыня! Ежели вы склонитесь совершить мое счастие, верь-
те, что я с моей стороны ничего не упущу, дабы составить ваше. Человек, качества-
ми своими похвалы достойный, который желает быть мужем, не заслуживает
презрения; намерения его истинны, он предлагает наидрагоценнейший для молодой
девицы подарок, и спрашивая для себя вышнее добро - любви достойного и добродетель-
ного товарища. Рассмотрите то, о чем взял я смелость писать к вам сего дня. У меня
нет ни отца, ни матери, несколько времени еще должен я, по приказанию покойного
моего отца, зависеть от опекуна, а когда исполнится мне двадцать лет, то буду сам
себе господин; следственно, могу назначить время, когда устою в своем слове. Прими-
те мой обет, чтоб ничьим, кроме вас, не быть на свете. Коль скоро мне возможно бу-
дет, приду я уведать мою судьбину и ваш ответ.
С искренной преданностью остаюсь, сударыня,
ваш и проч. де Люссанвилль.
Таким образом писал к Фаншетте молодой тот человек, который видел ее
одну только минуту и который принужден был выйти за своим ставником.
Письмо прислано было с лакеем к торговке, а она, отдавая его молодой Фло-
ранжисе, сказала: «Посмотри, что к тебе пишут; ежели это то, о чем я дога-
дываюсь, так надеюсь, что ты ничего не сделаешь, не посоветуя со мною и с
госпожою Ненеею». Фаншетта, распечатав письмо, читала, и краска, вступив-
шая на ее лице, открывала сердечное ее смятение. «Изволь, сударыня», —
сказала она окончив. Торговку тронула доверенность молодой Флоранжисы;
она прочитала письмо. «Дорогая моя Фаншетта, — сказала она ей, — что ты о
всем этом думаешь?» — «Что люди* все новые к обману нашему хитрости изоб-
ретают, что надобно ничего молодому этому человеку не ответствовать и убе-
гать его». — «Прекрасная Флоранжиса! Как мило мне, что ты таких мыслей!
Однако ж, любезная моя дочь, ежели замужество его выгодно, не надобно его
упускать. Молодец любви достоин, не таков ли он и тебе показался?» — «Он не
был бы столь опасен, когда б показался мне менее достойным нравиться». —
«Так тебе бы хотелось, чтоб то было правда, что он писал?» — «Так, судары-
ня. Однако же я почти уверена, что он обманщик». — «Дочь моя, положишь-
ся ли ты во всем на меня?» — «Охотно, только бы госпожа Ненея была соглас-
* Мужчины. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
691

[Ретиф де ла Бретонн]
на с вами». — «Она на все согласится, я могу за то ответствовать». Торговка
вышла вон, а Фаншетта любезной своей Агафе сказала: «Мне кажется, доро-
гая моя приятельница, что сердце мое берет, против меня, сторону молодо-
го этого человека; я слышу тайный голос, который говорит мне, что он искре-
нен, нежен и сделает меня благополучною. Какая для меня будет радость,
ежели я ему всем одолжена буду!»
Торговка почитала молодую Флоранжису достойною ее племянника. Чест-
ная и столь разумная девушка, говорила она, может сделать Долсана счастли-
вейшим мужем; она небогата, но добродетельна, благоразумна; в домострои-
тельстве своем будет бережлива и порядочна; это хорошее приданое. Когда
девица при красоте своей имеет разум и тихость, то это лучше благородства
и богатств: прелести ее сохраняют мужнино сердце, тихость его пленяет, а
поведение делает домоводство ее благополучным.
Вот так простые люди думают, а знатные, напротив того, рассуждают со-
всем инако: добродетели, кои столько превозносила добрая торговка, сдела-
лись уже подлыми* — так-то все на свете имеет свою хорошую и худую сторо-
ну. Ах, ежели бы счастие, добродетель и дарования не отмщевали за бедных,
сильные нынешнего века надмеру** завидную имели б участь.
Ключница г. Апатеона редко приходила, опасаясь, чтоб не навести подо-
зрения на себя. Она вошла к Фаншетте, лишь только торговка от нее вышла.
Чувствительная Флоранжиса несказанно радовалась ее приходу; сердце ее
того желало; приведена будучи письмом Люссанвилля в смущение, находила
удовольствие, читая его в другой раз. Она обняла свою благодетельницу и
готовилась показать ей письмо, как вошел Долсан с своею теткою.
Непритворная радость, усмешка, от удовольствия рождающаяся, боязли-
вая краска, приятное движение, которое производит в нас вид любимого че-
ловека, изображались на лице Долсана. Фаншетта потупила главу. Молодой
человек, ободренный своею теткою и присутствием госпожи Ненеи, которая
была ему знакома, вступил в речь: он говорил лестнейшия приветствия моло-
дой Флоранжисе; никогда он не был столь умен и не изъяснялся с таковою
удобностью***; любовь делала слова его трогающими, желание вперить взаим-
ность придавало им вид правды; они привели на память ключнице прежния
ее годы, ей хотелось, чтоб любезная ее дочь имела такого совершенного мужа.
По согласию с торговкой оставили их на время одних. Самая Агафа, которую
Фаншетта остановить хотела, пошла за своею матерью и госпожой Ненеею.
«Вы видите, сударыня, — сказал молодой живописец, бросясь перед нею на
колени, — обожающего вас любовника; неограниченное счастие или верьх
злополучия ответ ваш причинить мне может. Ежели вы мне дозволите
льститься надеждою, что возмогу когда-нибудь тронуть ваше сердце, то нет
* То есть недостойными людей высокородных, простонародными. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
** Слишком. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
'"Так складно. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
692

Ножка Фаншеттина
такого человека в свете, которому бы я в счастии позавидовал; ежели же мне
в том откажете, то я достойнейший сожаления из всех смертных: чего мне
надеяться?»
Фаншетта краснела и искала, по обыкновению своему, во глубине своего
сердца ответа, как застучали в дверь. Долсан встал, дверь отворилась, и Люс-
санвилль, молодой, любви достойный Люссанвилль появился.
ГЛАВА XIV
В КОЕЙ ВСЕ ДОВОЛЬНЫ БЕЗ ВСЯКОЙ ПРИЧИНЫ
«Ежели бы я предвидел, сударыня, что случай снищет мне сегодня счастие
вас видеть, то бы не писал; я пришел просить у вас за дерзость мою проще-
ние... Получу ли его? Извинят ли меня чувствования, основанные на чести и
любви, которые оказал я в моем письме? Чтоб доказать вам, сколь они искрен-
ны, соглашаюсь не говорить вам о них до их исполнения. Дозвольте толь-
ко, чтоб мог я когда-нибудь вас видеть или в церкви, или на гульбище, и бла-
говолите мне сказать, могу ли я надеяться, что увенчается мое постоянство!..
Я несправедливо требую, чтоб вы изъяснились, признаюсь; дозвольте, по
крайней мере, толковать ваше молчание. Два года будет весьма продолжитель-
ный срок; но когда б разделяема была моя нетерпеливость в ожидании его,
сколь бы я был благополучен!.. Вы ничего не отвечаете... Я уйду, и сей залог
моей верности, который я вам оставляю, докажет вам...» — «Я не могу его при-
нять, сударь», — перервала Фаншетта... В самую ту минуту ключница и торгов-
ка вошли в горницу.
Удивление их было чрезмерно, увидя молодого человека, который, не дав
им времени выйти из оного, повторяет сказанное прекрасной Флоранжисе,
отдает ключнице богатый ящичек, целует руку своей любовницы, приводит
в беспорядок лежащие на комоде вещи* и исчезает как молния, прежде, не-
жели Ненее на мысль пришло отказаться от его подарка или отдать ему его
назад.
Долсан не постигал, во сне ли ему то, что видел и слышал, или наяву ка-
жется. «Фаншетта, — сказала ключница, — почему знает тебя этот молодой
человек?» Торговка изъяснила ей все, молодая Флоранжиса отдала письмо,
которое не без удивления читано было; ключница, не обинуясь, открыла
ящичек Люссанвиллев, сверьху положен был свадебный договор, подписан-
ный его рукою, внизу перстень, серьги, ожерелье и все прочие к убору при-
надлежности, весьма дорогой цены и гораздо лучшие, нежели камни самого
г. Апатеона. Назад отослать ничего уже было не можно, поелику никто не знал
жилища молодого человека. Торговка беспокоилась; Долсан казался быть в
* Опрокидывает что-то на комоде. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
693

[Ретиф де ла Бретонн]
отчаянии; Фаншетта размышляла, ключница намеревалась*. «Ну, — говорила
Ненея сама в себе, — посмотрим: Фаншетта прекрасна и может произвести в
человеке страсть прочную: молодец этот скоро будет сам себе господин, он
богат, чем-нибудь себя в свете покажет, любезная моя дочь будет в состоянии,
которое ее достойно. Какая ей слава! Какая мне радость! Какой нож сердцу
г. Апатеона! Но ах, люди так обманчивы! Не обещали ли и мне также?.. Так!
Да ведь я была не Фаншетта, молодая, хорошо воспитанная и разумная...»
Торговка, с своей стороны, мыслила: «Племянник мой может найти богатей
невесту, которая столько же будет добродетельная, не будет сомневаться за
него выйти». А Долсан думал: «Во всем свете не найду я такой прекрасной
девицы».
«Ну, любезная моя Фаншетта! — говорила ключница. — Дело теперь состо-
ит в выборе, который от тебя одной зависеть должен: ни я, ни эта госпожа
не будем говорить ни за них, ни против них». — «Так и я думаю», — перервала
торговка. «Вознамерься сама, — сказала Ненея, — надобно, чтоб склонность
твоя была не по принуждению; любители твои оба равно любезны, и оба,
кажется, честныя имеют намерения. Реши!» — «Ты мне вместо матери, — от-
вечала Фаншетта, — я поступлю по твоей воле. Только...» — «Говори». — «Для
чего принуждать меня в таких еще летах вступить в обязательство, от кото-
рого зависит благополучие моей жизни! Пусть сперва просветит меня разум;
свет его еще для меня слаб и неясен, я могу решиться по неосновательной
склонности; ложный блеск может меня обмануть и навести вечное сокруше-
ние». Признались все, что Фаншетта говорила справедливо. Сам Долсан во
внутренности своего сердца был тем доволен. Он великую полагал надежду на
свои старания, на попечение своей тетки, а более еще на свою любовь. Ключ-
ница, торговка и Долсан вышли. Первая, вне себя от радости, несла ящик с
каменьями, о котором любви достойная Флоранжиса просила ее, чтоб взяла
к себе; вторая знала, которого из любовников Фантетта предпочитала, а тре-
тий питался надеждою.
Долсан казался лет 24, был смугловат, высок, в глазах его видна была жив-
ность, имел хорошую поступь; недурные руки и складный стан. Наружный его
вид показывал человека благоразумного, проницательный и острый взгляд
мог всякого привести в смущение, был велеречив, знал много и несколько тем
тщеславился, хотя и показывал себя весьма скромным. По свойству** склонен
был к нежности, но провожденное им в Италии время сделало его ревнивым
и недоверчивым.
Люссанвилль, моложе, пригожее, богатее и столько же нежный, как Дол-
сан, сотворен был, чтоб любить и быть любимым. На лице его изображались
искренность и правота***, черты имел мужественные, взгляд благородный и
* Искала решение. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
** По характеру. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
"* Простодушие. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
694

Ножка Фаншеттина
приятный, длинные русые волосы, которые висели у него за пояс, орлиный
нос, нежный в лице цвет, круглые прекрасные ноги*. Был великодушен и
щедр, над сердцем его честь и любовь владычествовали; он всегда наблюдал
с тщанием свое обещание, был постоянный друг, почтительный и покорный,
иногда несчастливый, но всегда верный любовник.
ГЛАВА XV
КАК ФАНШЕТТА ВОПРОШАЕТ СВОЕ СЕРДЦЕ
«О, родитель мой, никогда дочь твоя не имела такой нужды в твоих советах
и любви! Ах! Почтенный мой родитель избрал бы теперь мужа своей дочери.
Его нет... Несчастные дети, лишающияся произведших их на свет, каким вы
подвержены злополучиям! Не имея путеводителей, друзей, вы заблуждаетесь;
не найдется столь великодушный человек, который бы возвратил вас на истин-
ный путь. Презренны, уничиженны, однако же не в этом состоит вершина бед-
ства: когда вы имеете некоторую красоту, беззаконники устремляют на вас зло-
дейские свои взгляды, украшают вас, чтоб принести на жертву и обесславить
память добродетельных и нежных родителей. Какая печаль, когда бы они тому
свидетелями были, но вечная ночь скрывает от них ваше бесчестие, и гроб
служит им убежищем... Вот моя участь, когда бы не было бедной женщины,
рожденной в подлости и проживающей свой век в рабстве! О, Боже мой, ты,
который был мне отец, коликими благодеяниями я тебе обязана! Не попусти,
великий Боже, чтоб я забыла почтение к этой женщине, которую ты мне назна-
чил быть матерью: тот, кого она мне изберет, будет моим мужем».
«Ежели они оба, равно будучи вероломны, ищут меня обмануть?.. Но для
чего Люссанвиллю быть обманщиком? Он не будет ко мне приходить до того
самого времени, когда увижу исполнение возобновленных его клятв... Как
смутилось мое сердце, когда он вошел; я чувствовала несказанное удоволь-
ствие в то время, как он оговорил... он не принуждал меня ответствовать...
Как искусно умел он самое мое молчание говорить заставить!.. А подарки его...
Не так, как г. Апатеон, он не требует, чтобы я наряжалась для него, чтоб... Он
не хочет меня видеть и ко мне приближаться, кроме мест, где невинность и
целомудрие никакой не подвержены опасности... Сколь он кажется нежен!
Ах, мой родитель конечно б его любил, он бы его назначил своей дочери...
Для чего же сердце мое смущается, как об нем вспоминаю?.. Неужели я люб-
лю его, так это-то любовию называют?.. Нет, я не думаю, только бы хотела его
любить, я хотела бы, чтоб он всегда был мне верен... Да полно, он не будет
таков! Другие красавицы, гораздо меня прелестнее, его тронут, проворные
девки лишат меня его сердца. Он меня забудет... Как мне это будет досадно!
* В оригинале: lajambefine etfaite au tour, т. е. стройные, безукоризненной формы ноги». (Примеч.
ред.-ГЖ)
695

[Ретиф де ла Бретонн]
Долсан... Он не может быть так нежен, как Люссанвилль... любезный Люс-
санвилль!.. Долсан говорит, что меня любит... Что ежели бы он любил меня
от всего сердца, а Люссанвилль обо мне забыл, не была ли бы я счастлива?
Сердце мое ничего не отвечает... Ах, Люссанвилль, будь постоянен... Но есть-
ли он неверен... Я чувствую... думаю, что чувствую, что буду несчастлива...
Бедная сирота, мне ли покинутой или, лучше сказать, принужденной бежать,
как чудовища, одного друга, оставшегося у моего отца, прилично предпочи-
тать любви достойнейшего, богатейшего, который может быть... кому знать...
и обманщик.
О Долсан! разум говорит за тебя, и сердце мое никогда ему не противи-
лось... Неизвестность, которую, конечно, прекратили бы разумные советы
моего родителя, ты долго будешь меня тревожить? Небо, покажи мне достой-
нейшего, и ежели возможно, пусть это будет Люссанвилль!»
Агафа вошла. Углубленная в сии размышления, Фаншетта позабыла, что
обещала итти с торговкою и ее дочерью в гости. Присутствие молодой по-
други привело ей то на память: готовится и думает надеть прекрасный тот зе-
леный башмак, который видел на ней Долсан: ищет его, не может его найти
и, мало о том заботясь, выходит с Агафою.
ГЛАВА XVI
ГДЕ НОГА ФАНШЕТТИНА ВСЕ ПОКОРЯЕТ
После счастия видеть и разговаривать с тем, кого любишь, нет ничего при-
ятнее, как получить из рук любимого предмета изображение ее прелестей;
ежели же сего утешения в отсутствии нет, страстный любовник любовницу
свою находит в том, что служило к ее употреблению: какая-нибудь вещь из ее
убора возобновляет в мыслях его все прелести той, которую он боготворит.
Хотя такая вещь, сама по себе, безделица, но, будучи освящена прикоснове-
нием его красавицы, глазам его сокровищем кажется.
Клянясь своей любовнице вечною верностию, Люссанвилль увидел на
комоде ее башмак, выходя, унес он его проворно с собою, а на другой день
поутру написал следующее письмо.
ПИСЬМО
Молодого Люссанвилля к девице Фангиетте
Я вас обожаю и, чтоб вам то доказать, осуждаю себя на жесточайшее для любов-
ника мучение, то есть разлуку; вчера похитил я украшение прекрасной вашей ножки,
первой прелести, взору моему представшей: не для того, чтоб надобно мне было что-
нибудь к напоминовению о моей победительнице, но для того, чтоб обладать тем, что
696

Ножка Фаншеттина
носило божество, которое всегда Люссанвиллъ обожать будет; это будет первейшая его
драгоценность, и он не прежде ее возвратит, как увидит вас своею. Простите ли вы ему,
сударыня?.. Нет, когда вы его ненавидите и когда другой... Но ежели сердце вате берет
мою сторону, в смелом сем надмеру поступке, сильнейшую токмо любовь увидите.
Люссанвилль
«Фаншетта, — сказала торговка, как прекрасная Флоранжиса прочитала
письмо, — ты его извиняешь?» — «Извиняю, сударыня», — ответствовала мо-
лодая девица. Торговка по сих словах с досадой пошла в свою лавку.
Г. Апатеон занемог с досады, что не нашел Фаншетту; ключница того же
дня пришла уведомить свою сироту о важной сей новости. Любви достойная
Флоранжиса говорила ей о Люссанвилле и показала письмо. «Еще письмо! —
сказала добрая Ненея. — Да!.. Как?.. Подлинно... Я очень хороших мыслей о
этом молодце». — «Ты это вправду говоришь, матушка?» — «Да, только не так
скоро мне верь, люди». — «Что ж люди?»* — «Ежели бы ты знала, сколько у них
разных хитростей!» — «Неужли они все на г. Апатеона походят?» — «А! Еже-
ли бы они все друг на друга походили, так бы не столько было худа; а то один
делается смиренницею; другой кажется нежным, искренним, верным; можно
на него положится; он ничего не хочет... однако же всего требует. Тот, когда
его не любишь, хочет повеситься, кинуться в реку или, по крайней мере, уме-
реть с печали, который... спустя неделю после того, как ему ничего желать не
останется, равнодушно на тебя смотрит. Иной не вздыхает, напротив того,
хватает случай, как кошка мышь. Другой показывается великодушным, про-
клинает обманщиков, а все это, любезная моя Фаншетта, для того, чтоб спо-
собнее самому обмануть. Есть такие, которые нападают вдруг и говорят, что
тебя любят, с такою дерзостью, которая совсем противное доказывает. Быва-
ет и такой любовник, который поступает так, как мы, дорожится*, искусно
представляет твоим глазам свои достоинства и еще гораздо более; одним сло-
вом, это кокетка в муском платье. Могла ли бы ты поверить, что сквернавцы
такие имеют дар ловить своими сетями? Ах, милое дитя, я бы не поверила
этому, когда бы слышала от других; да ведь узнаешь каково, как отведаешь: я
этими всеми была обманута».
По окончании сих слов ключницыны глаза наполнились слезами, она во
внутренности сердца своего клялась, что никому не удастся обмануть молодой
Флоранжисы. После сего пошли они обе со двора, ибо госпожа Ненея кой-что
любезной своей дочери купить была намерена. Длинный салоп, большой ка-
пюшон закутывали Фаншетту, как турчанку в баню идущую; со всем тем вся-
кий устремлял взор на ее ножки: не повстречалась она ни с одним мущиной,
* То есть мужчины. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
* В оригинале: fait leprecieux, т.е. жеманится, высоко ценит себя. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
697

[Ретиф де ла Бретонн]
которого бы сердце ими не тронулось, ни с одной женщиной, в которой бы
не возбудили они зависть, и вообще всякого не привели бы в удивление.
Как вошли они в лавку, сидельцы, вместо того чтоб слушать, что говори-
ла старая Ненея, смотрели на ноги Фаншеттины, и когда бы купец приказа-
ми своими не вывел их задумчивости, то бы, может статься, не так скоро
получила ключница и ее любезная дочь требуемые материи. Удивление их
прибыло, когда увидели лицо прелестной Флоранжисы. Они говорили друг
другу: «Как она прекрасна!»... Ей не было, однако, нужды в такой похвале.
Купец, к которому они пришли в лавку, был старик сосед Фаншеттина отца.
Он не менее молодых ребят поражен был красотою любви достойной деви-
цы. Ненея сказала ему, что он видит перед собою дочь старинного своего
товарища. Удивившийся старик рассматривает ее поближе, говорит, что о
ней вспомнил, и хочет ее обнять; Фаншетта увернулась, а он, схватив, жал ее
руку довольно сильно и говорил ей тихонько, пока ключница выбирала, от-
кидывала, перерывала и не находила ничего достойного своей сироты: «Пре-
красная моя соседка, я тебя помню маленькую; я чувствую к тебе склонность,
которую можешь ты испытать; весь мой дом тебе принадлежит, а за то ниче-
го более не хочу, как быть тебе отцом и другом». Фаншетте пришел на мысль
г. Апатеон, она низко поклонилась купцу и его благодарила. «Надобно при-
нять мое предложение, мое дитя; ты будешь у меня наместо дочери, я тебя
выдам замуж». Здесь Фаншетта усумнилась: никогда Апатеон не говаривал о
замужестве; ей бы весьма приятно было, ежели б выдали ее за Люссанвилля,
нежного сего любовника, который почитал за сокровище то, к чему она при-
касалась; но, будучи благоразумна, в другой раз поблагодарила купца и подо-
шла к своей попечительнице.
Тогда как смотрели они материи, два молодые господина, которые за ними
от самих ворот торговкина дома следовали, на другой стороне разбирали так-
же товары: во всем амбаре у купца ничто им столько не нравилось, как Фан-
шетта, да полно, они ни на что, кроме нее, и не смотрели. Когда она стояла
на одном месте, они удивлялись чрезмерной ее красотой, ежели сходила с
места, взгляды их устремлялись на прекрасные ножки. Многажды покушались
они заводить с нею речи, Фаншетта ответствовала коротко и отходила прочь.
Наконец Ненея выбрала атлас, который сам старик из особливой горни-
цы вынес. И в подлинну, оный был очень хорош; цена, которую спросили за
него, столь умеренною показалась, что прекрасная Флоранжиса и Ненея ду-
мали, что купец ошибается, и сказали ему свои мысли. Но он уверял их, что
не токмо ничего не теряет, но еще с барышом остается. Оба господина и си-
дельцы, как будто сговорясь, вскричали: «О! Как хорошо будет это платье,
когда она его наденет!»
698

Ножка Фаншеттина
ГЛАВА XVII
КОТОРАЯ ДОЛЖНА ИМЕТЬ ВЕЛИКИЕ СЛЕДСТВИЯ
Никогда Ненея не была столь довольна; заплатила деньги, взяла материю.
Фаншетта несла другие безделки, но сидельцы, или повинуясь купцу, или сами
от себя, свободили их против воли от всей тягости и предложили проводить
до дому. «Сколь вы прелестны, сударыня! — говорил любви достойнейший из
них, провождая Фаншетту. — Я почел бы себя счастливым, когда б дозволено
мне было иногда вас видеть и стать вам знакомым. Я богат, не подлого рода;
мои родственники торгуют сукном уже более ста лет: я помещен для того к г.
Делонажу, что торгуют для меня его лавку. Мать моя меня обожает, мои же-
лания будут для нее законы. Впрочем, имя ваше известно; батюшка ваш разо-
рился, но не обманул он никого ни на полушку; все купцы ведают о его чест-
ности. Согласитесь быть моим товарищем* и войти в состояние, для которого
вы рождены».
Молодой сей человек говорил весьма основательно, а основательность
нравилась Фаншетте. Дол сан ни на одну минуту не был предпочтен Люссан-
виллю; Сатинбургу (имя молодого сидельца) казалось, как будто взял над ним
верх; не по склонности, но по приличию, приятному равенству и привязан-
ности к первобытному состоянию. Молодая девица отвечала ему разумно:
«Государь мой, я благодарю вас за чувствия, кои вы мне оказываете, но обя-
зательство меня страшит и сильные** причины для меня законом, чтобы еще
об нем не помышлять. Вы не можете ко мне приходить: это будет неблаго-
пристойно, но поговорите с госпожой Ненеею». Последние сии слова силь-
но удовольствовали молодого сидельца.
Тот, который вел ключницу, также не забывался. «Молодая эта девица
зависит от вас, сударыня, — говорил он ей, — вам не будет противно, ежели
сыщется для нее выгодное замужество; сие найдете вы во мне. Старший мой
брат умер; отец, к которому я скоро возвращуся, живет в улице святого Анто-
ния. Лавка его не хуже лавки г. Делонажа; он стар, немощен, намерен отстать
от дела и оставить мне все; осведомитесь, он называется Демасвилль. Я пред-
почитаю девицу Флоранжису богатейшей невесте и всевозможно стараться
стану сделать ее счастливою». — «Намерения ваши очень честны, государь
мой», — сказала ему Ненея. По сем пришли они ко двору.
Пока ключница рассказывала своей сироте о предложении Демасвилля,
два молодые кавалера, прибывшие туда прежде их, говорили с торговкой.
Один из них был граф А***, а другой маркиз С***, оба прекрасны, богаты и
сами себе господа. Намерения их не столь были честные, как Люссанвилле-
вы, но они были могущественны; они обещали торговке осчастливить ее пле-
* Compagne (фр.)', здесь: спутница жизни. (Примеч. ред. — Г. Ш.)
" То есть веские. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
699

[Ретиф де ла Бретонн]
мянницу и сделать ее знатною девицею: дело состоит только, говорили они,
в потерянии чести, на предрассуждении основанной, чтоб иметь гораздо луч-
шую и такую, на которую в свете смотрят. Торговка (и притом торгующая
модными вещами!), воспитанная, конечно у остроготов*, не ведала о такой
чести; она уверяла их, что никогда на такую мену не согласится, и не шутя
просила их более о том не думать.
ГЛАВА XVIII
ТЬМА ЛЮБОВНИКОВ
Во время болезни г. Апатена, которая была продолжительна, Фаншетта с
попечительницей своею несколько раз со двора ходила. Ненея за нужное
сочла проводить свою сироту к тем знакомцам ее отца, которых не знал Апа-
теон и коих она наипаче перед прочими почитала, чтоб дядя прекрасной
Фаншетты, по возвращении своем, удобнее мог ее сыскать. Несчастия госпо-
дина Флоранжиса сделали всех его друзей неблагодарными, а прелестная
ножка его дочери всех виновными учинила**. Не было ни одного старика,
который бы уговорить ее не старался, и ни одного молодого человека, кото-
рый бы не предпринял тронуть ее сердце.
Люссанвилль не пропустил ни одного случая видеть свою любовницу, когда
она выходила; но невозможно было, чтоб Фаншетта, будучи всегда закрыта,
его приметила. Однажды не мог он воспротивиться желанию сказать ей не-
сколько слов: с робким видом подошел он ко ключнице и любовнице своей
поклонился. Сердце Фаншеттино затрепетало, услыша голос любовничий;
она, взглянув на него, покраснела. Молодой Люссанвилль говорил о своей
любви в столь справедливых и уверительных выражениях, что Ненея слуша-
ла его с удовольствием. Он хотел их вести, Ненея на то согласилась, и в пер-
вый раз страстный сей любовник, коснувшись прекрасной руки Фаншетти-
ной, пожать ее осмелился. Молодая девица в великом была смущении, колени
ее подгибались, а сердце говорило: дражайший любовник, будешь ли ты ве-
рен? Но уста хранили молчание. Блаженное состояние! Менее бы ты было
приятно, когда бы страх не был соединен с тобою.
Дол сан, не менее влюбленный, каждый день видел Фаншетту у своей тет-
ки: имя родственницы, коим называл он ее, казалося, что подавало ему повод
обходиться вольнее: со всем тем ни однажды не получил он дозволения про-
вождать ее. Он не мог сомневаться о любви***. Люссанвилля, торговка не
* Ostrogoths (фр.) — варвары, дикари, мужланы; здесь: ирон. люди темные, чуждые просвещению.
(Примеч. ред. — Г.Ш.)
** То есть сделала всех преступниками. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
"* Во французском языке XVII—XVIII вв. глагол douter (сомневаться) имел также и второе значение:
бояться, опасаться. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
700

Ножка Фаншеттина
скрыла от него предложения маркизова; молодой живописец ужаснулся и воз-
намерился следовать за своею любовницей, дабы помочь ей в случае нужды.
Ревнивому его нраву сноснее было, пока он слышал, что посторонние хвали-
ли красоту Фаншеттину, но, узнав Люссанвилля, потерял он меры. Увидя, что
он подошел к ключнице, которая приняла его обходительно и с видом удоволь-
ствия, голова его наполнилась тьмою пагубных намерений. Безрассудный! Раз-
ве не ведал он, что сердце красавицы не иначе оспоривать можно, как стара-
нием превзойти своего солюбовника добродетелию, дарованиями и любовью!
Дол сан вознамерился напасть на Люссанвилля, когда оставит он прекрасную
Флоранжису и Ненею; но к пущей его досаде Люссанвилль вошел с ними.
Дом, в который они вошли, принадлежал свойственнице Фаншеттиной
матери. Сия женщина приняла их сначала холодно, но как молодой Люссан-
вилль уведомил ее наедине, каких он мыслей в рассуждении Фаншетты и что
он твердо вознамерился на ней жениться, то она переменила свой прием и
множество ласкательств молодой сироте показала: будущая супруга Люссан-
вилля в глазах ее была совсем иное, нежели молодая и бедная Фаншетта. При
выходе требовала Ненея, чтоб Люссанвилль остался тут; они возвратились
одни, по несчастию.
Пришед к торговке, увидали они целый рой любовников, которые как буд-
то сговорились прийти в одно время. Сатинбург и Демасвилль перьвые побе-
жали на встречу к Фаншетте и просили ее решить, которому она дает преиму-
щество. Молодая Флоранжиса видела Люссанвилля; она уверила их обоих, что
долго еще намерена не обязываться, и просила не ходить к ней более. Ключ-
ница и торговка со своей стороны давали отпуск молодому стряпчему, кото-
рый начинал отличаться в присутствиях витиеватым кухонным слогом; моло-
дому прокурору, которого угрызала совесть, что отец его неправедно угнетал
отца Фаншеттина, дабы получить за бесценок дом бесчастного купца, стоящий
в соседстве с его; Апатеонова племянника, который ревностно желал смерти
любострастного старика и который однако, прежде, нежели он, заплатил дань
естеству**; истца, хотящего иметь хорошую подругу, чтоб употребить ее к хож-
дению по своим покровителям и чрез то скорее получить успех в своих делах;
и множество других, все детей тех, кои равнодушно взирали на разорение
господина Флоранжиса. Добрая Ненея утопала в радости. «Любезная моя
дочь, — говорила она, — есть тебе из чего выбрать; только не прежде слушай
свое сердце, как тогда, когда оно с разумом согласно будет». — «Матушка!..
Люссанвилль». — «Вот кого ты предпочитаешь, и он достоин того, любезная
Фаншетта. Да таков ли он?» — «Я думаю, моя дорогая...» — «Не надобно ниче-
го думать, во всем сомневаться должно».
«Кроме совершенного моего почтения, сударыня, — сказал маркиз С***,
который подошел к ним так, что они не слыхали, — я знатен, имею сильных
* В оригинале: il ne sepossedaplus — он вышел из себя. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
*' То есть племянник отдал Богу душу раньше дядюшки. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
701

[Ретиф де ла Бретонн]
сродников; искренен, молод, нежен; я не говорю, чтоб я на госпоже Флоран-
жисе женился, я солгал бы, когда б сказал это; но, ?сроме этого, пусть она что-
нибудь пожелает, я исполню все без всякого отлагательства; счастие стоить
ей будет одного наклонения головы; все то, что ей нравится и что только она
захочет, будет для меня законом; богатую карету, каменья, уборы, дом, мно-
жество другого, о чем я не говорю, получит она, выговоря одно только сло-
во. А ведь это не безделица; есть тысяча таких, которые не заставили бы по-
вторять это себе дважды. Что ж касается до нее, это дело другое; можно
подождать вашего ответа. Полно ли будет недели? Говорите! Можно и до двух
дать сроку: смотрите, чтоб после не каяться, отринув любви достойного че-
ловека и выгоды, которые вам представляются... Мне сегодня ответ не надо-
бен, я приеду в другое время. Прощай, моя красавица, до свидания». Все сие
с такою скоростию выговорено было, что невозможно было прервать его
речи. «Э! Не трудитесь, сударь; незачем приезжать в другое время, — крича-
ла ему ключница, — я вам теперь же объявляю, что за такую цену не прельстит
нас никогда и корона». Маркиз притворился, будто он не слыхал, и убежал.
В самое то время остановилась у крыльца карета, малорослый толстый
человек из нее вышел. Фаншетта от ужаса закричала, почтя его за г. Апатео-
на. Он подходит, кидает на все взгляд, обещающий покровительство, и, запы-
хавшись, садится. «Так вам принадлежит это дитя?» — сказал он торговке...
«Она недурна, — промолвил он, глядя бесстыдным образом на молодую Фло-
ранжису. — Скажи мне, душенька, не видал ли я тебя где-нибудь?» Фаншетта,
покраснев, потупила глаза. «Право, я нахожу в ней вид невинности... мне она
годится... Ах, Небо!.. Как, прекрасная моя куколка! Какое это у тебя сокрови-
ще! Нет, я обманываюсь, это не ты была, которую я чаял, что видел уже на
бале в Сент-Клу; я приметил бы такие прекрасные ножки. Как дважды два
четыре верно, что ты совершенная красавица; да куда ж это она идет... Послу-
шай, мой свет, тебе добра желают... Кликните ее, она меня не слушает».
Ключница не имела никогда любовником откупщика, едва разумела она, что
он говорил. Торговка, будучи более сведуща, ответствовала холодно: «Вас,
конечно, обманули, сударь, здесь нет, чего вы ищете. В другом месте, может
быть». — «Тьфу, к чорту! Как в другом месте? Это смешно... Неужели обманул
меня мой лазутчик!»* Кстати ли! Молодую эту девушку не Фаншеттою ли зо-
вут? Не у вас ли она в учении, не она ли прекрасна, сирота и бедна? Когда так,
ее-то я и ищу.
«Да на что же вам она, сударь?!» — сказала ключница. «Смешной вопрос,
на что? Она хороша, а я люблю хороших женщин и плачу им...»
«Подите, сударь, — перервали вдруг и торговка, и Ненея, — подите, я не
могу более терпеть! Ищите в другом месте несчастных жертв вашего сласто-
любия...» — «Прощайте, мои сударыни, прощайте! С молодой девушкой, мо-
* В оригинале: agent, т.е. подручный. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
702

Ножка Фаншеттина
жет быть, лучше сговориться можно будет. Прощайте! Вы беситесь; да ведь
вы знаете, что с вами дела иметь не можно. Ваше время прошло, прощайте».
Выговоря сии слова, он вышел вон и оставил Ненею, весьма досадующую на
его грубость.
ГЛАВА XIX
ГДЕ ФАНШЕТТА БЛАГОРАЗУМНА И ВЕЛИКОДУШНА
Стыд принудил Фаншетту бежать, она заперлась в горнице с Агафою и раз-
мышляла о множестве любовников, просящих ее руки; что касается других, как
то бесстыдный откупщик, граф, маркиз и проч., об них она и думать не хоте-
ла. Она принялась опять за свою работу. «Заслужим быть женою Люссанвил-
ляу — говорила она, — я бедна и одною только добродетелию могу сделаться ему
равной. Отец мой показал мне путь, по которому следовать должно, исполняя
только со тщанием последние его приказы, могу я быть достойною моего лю-
бовника». Нежный вздох следовал за благоразумным сим размышлением.
Фаншетта была спокойна; пронзительный крик торговки извлек ее из при-
ятной задумчивости. Обе девицы ужаснулись и бросились к ней: какое зрели-
ще взору их представляется: Долсан, несомый четырьмя человеками, кровь
течет из глубокой раны; Люссанвилль в слезах следует за ним! «Вы видите,
сударыня, — сказал молодой живописец Фаншетте, увидя ее, — винного, кото-
рого небо наказует; я любил вас, и при последнем моем издыхании еще вас
обожаю... но я был вас недостоин... для того, что мог сделаться виновным...
Я напал на человека, коего вы мне предпочитаете... лишил бы его жизни,
может статься, без сожаления, на против того вижу, что он оплакивает судь-
бу, которой я достоин...» Он умолк; любви достойная Флоранжиса заливалась
слезами. «Ах, сударыня, — говорила она торговке, — так я причиною его не-
счастия!.. Долсан, сколь бы я была довольна, когда б могла вас от смерти из-
бавить, хотя бы то было потерею собственного моего благополучия и самой
жизни... Так, сударыня, — примолвила она, глядя на свою хозяйку, — пусть он
живет! Употребите все способы, чтоб возвратить ему жизнь, и... ежели надоб-
но моя рука, ежели он с этим договором только жить хочет, я не буду слушать
моего сердца, которое держит сторону его солюбовника; и ему ее обещаю».
Люссанвилль слышал жестокий сей приговор... «Ах, Фаншетта, — сказал он
ей потихоньку, — вы меня любили... и я вас теряю! Ежели бы я ведал, что мне
нет иного посредства, кроме смерти и сего несчастия, то бы не защищал
мою жизнь, которою отнять у меня яростно стремились... Так жребий мой
решен... рука, кровию обагренная, никогда с вашею не соединится. Прощай-
те, я умру». — «Не сделайте меня еще несчастливейшею... Я любила вас и
люблю еще теперь; но мне не будет более дозволено вам то говорить, ни вас
видеть... Естьли бы в Долсановом состоянии были вы, я не была бы более на
703

[Ретиф де ла Бретонн]
свете»... — «Ах, небо! Кто бы подумал, что б я мог быть несчастлив, слыша
лестное такое признание!» Обремененный печалию и в отчаянии, молодой
любовник удалился, проливая слезы.
Рана Долсанова не столь была опасна, как о том думали; ободренная тет-
ка ласкала Фаншетту и говорила ей, что не токмо не обвиняет ее в несчастии
своего племянника, но будет ей одолжена за его благополучие и жизнь. Мо-
лодая Агафа соединялась с своею матерью, она обнимала любви достойную
Флоранжису: «С какою радостию называть я тебя буду по справедливости
сестрицею», — говорила она ей. Фаншетта плакала, но не раскаивалась в сво-
ем обещании; великая ее душа довольствовалась тем, что делала доброе дело,
хотя от оного сладости и не вкушала.
ГЛАВА XX
ПОСКОЛЬЗНУЛАСЬ: УПАЛА БЫ
Кафегет, сей почтения достойный старик, наставник Люссанвиллев, пора-
жен был печальным видом своего воспитанника. Но, имея правило, никогда
его не вопрошал, довольствовался тем, что показался более обыкновенного
тихим и благосклонным, дабы возбудить к себе доверенность. Он еще боль-
ше удивился воздержности Люссанвилля и тому, что он его принуждал окон-
чать давно принятое намерение осмотреть главнейшие европейские государ-
ства, к чему сперьва показывал отвращение, да и со всем было оставил, с тех
пор как узнал прекрасную Флоранжису. Г. Кафегет довольно усматривал, что
есть что-нибудь чрезвычайное; он приметил, что Люссанвилль ничем не уте-
шался и повсеместно скучал. «Он любит, — говорил старик, — но хочет уда-
литься. Я очень бы желал узнать ту, которая показывается жестокою проти-
ву такого любовника». Любопытство приняло верьх над его правилом.
«Что тебе делалось?» — сказал он одним днем любви достойному Люссан-
виллю. «Ах, мой отец!.. Я люблю, я любим... и со всем том несчастлив!» — «Ты,
лишая одного удивления, производишь другое...» — «Не спрашивайте меня
более, вы тем только умножите мою скорбь». Старик замолчал. Воспитанник
его мучился несказанно: то искал многолюдства, то вдруг, переменя свое на-
мерение, в совершенное заключался уединение; но стрела была уже в его серд-
це, горесть повсюду за ним следовала. Он ходил часто к Ненее, которая ста-
ралась его утешить, советуя ему не отчаиваться, и просил ее принять для
своей сироты его подарок. Ключница сначала на то не склонялась, напосле-
док не могла противиться его просьбам, и влюбленный Люссанвилль почел
себя менее несчастливым.
Прочие любовники Фаншеттины также надежды не теряли: г. Делонаж
каждый день присылал новые подарки, которые не принимали; Сатинбург и
Демасвилль не могли повиноваться приказанию более не приходить; маркиз
704

Ножка Фаншеттина
и граф беспрестанно великие делали обещания; но откупщик принял совсем
другие меры. В один день молодая Флоранжиса выходила из церкви; посере-
дине дороги, по коей проходить ей было надобно, стояла карета. Она хотела
обойти, да большие лакеи схватили ее под руки, посадили туда насильно, за-
перли дверцы, карета с великою скоростию удалилась и остановилась на дво-
ре великого дома. Фаншетту внесли в великолепно убранную горницу, в кото-
рую тотчас вошло нераздельное толстое и круглое существо, столь бесстыдно
говорившее с нею у торговки. «Моя королева, — подошед говорил он ей, — не
бойся ничего, ты здесь на воле, я не обвык употреблять насилие в рассужде-
нии красавиц». — «Для доказательства справедливости ваших слов дозвольте,
сударь, теперь же домой возвратиться». — «Не так скоро, моя душа, по край-
ней мере, должно наперед меня выслушать. К чему это делаться такою глупою
и дикою? Поистине, мой свет, ежели останется в тебе это, ты никогда не бу-
дешь счастлива, а с такой-то красотой, в самом деле, будет жалко: тебе мож-
но всего надеяться... Неужели хочешь ты законным замужеством, на обрядах
основанном, погребстись с какою-нибудь неучью? Нет, я тебе этого, право, не
советую. Я хочу тебя сделать сведующею, подам тебе советы и буду говорить,
как друг... Не робей, моя миленькая... Да о чем! Смотри, пожалуй, будто ей
зла желают... Не будь так свирепа, сядь». — «Нет, сударь, я хочу идти». — «А!
Прелестная куколка, постой на минуту... Покажи-тка ножку-то свою, она так
прекрасна, на что ее закрывать!..» — «Я не заслуживаю, сударь, нет, я не за-
служиваю такого бесчестия». — «Да кто тебя бесчестить хочет!.. Послушай,
моя дочь: одна эта прелесть может сделать тебя счастливою, и я тебе призна-
юсь, что это в тебе более всего мне нравится. Не думай, моя любезная, чтоб
ты со мною состарилась: я часто переменяю*, у меня неисчетные богатства,
я делю их с теми, которых оставляю; всяк знает, что я не дурной имею вкус:
была у меня — есть титул, чтоб сыскать другого любовника». — «Мне не надоб-
но ни ваше богатство, ни любовник». — «Я более сведущ о твоих обстоятель-
ствах, нежели ты думаешь, прекрасная Фаншетта: ты выйдешь за того, кого
не любишь, и лишаешься того, которого предпочитаешь. Все это знаю. Вот
мое предложение. Через неделю будешь ты за Люссанвиллем, моим племянни-
ком. Я его опекун, дам тебе богатое приданое. Не прельщает ли тебя это?» —
«Ах, сударь, я обещала выйти за Долсана, жертвовать собою, чтоб спасти его
жизнь, и сдержу мое слово». — «А! что до этого, моя красавица, то я тебя не
понимаю. Как!.. Так ты любишь Люссанвилля?» — «Люблю». — «А не хочешь
быть его женою!» — «Так, сударь». — «Да какая же причина мудреного этого
поступка?» — «Та, что рано или поздно буду я причиною Долсановой или
Люссанвиллевой смерти, и я думаю, что не могу довольно дорого заплатить
за дражайшую мне жизнь, хотя бы то было и собственным моим благополу-
чием». — «Да где это она жила? Ей-ей, моя душенька, романы тебе вскружили
* Я часто меняю любовниц. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
705

[Ретиф де ла Бретонн]
голову. Ее надобно лечить. Так поэтому ты не согласишься ни в чем меня удо-
вольствовать, чтоб быть за моим племянником и наследовать всем моим име-
нием, хотя поклянусь я тебе всегда содержать то в тайне?» — «Ах! Небо, ка-
кое ужасное предложение!..» — «Она пугается; я ее вылечу», — примолвил он
смеючись.
Дабы успеть в сем весьма полезном, по его мнению, лекарстве, откупщик
душит толстым своим телом Фаншетту и намерится брать некоторые вольно-
сти, из коих малейшая стоила более, нежели все его богатства. Любви достой-
ная девица могла бы, так как множество других, уступить насилию, но она
была в самом деле добродетельна: вырывается, тяжелый Мид* следует за нею:
так некогда Сиринга бежала от бога, изобретателя дудочек13. Фаншетта, вне
себе будучи, кричала изо всей силы, но какой могла она надеяться помощи в
доме, беззакониям проданном? Утомленная от усталости, трепещущая, по-
скользнулась и упала бы на пол, ежели бы откупщик не придвинул канапе.
Прежде, нежели могла она встать, был он уже у ее ног; обхватывает их, целу-
ет беспрестанно: все старания Фаншеттины, чтобы вырваться, тщетны. Она
залилась слезами. «О, родитель мой! Дочь твоя близко своей погибели, но не
она в том виновна... Боже! Беззаконник может осквернить чистейшую душу!..»
Едва выговорила она сии слова, как в двери сильно застучали: откупщик вста-
ет, не знает, что делать, напоследок, слыша, что стук умножается, отворяет
дверь: Люссанвилль входит, Фаншетта кидается в его руки. «Спасите ту, ко-
торую вы любили, — вскричала она, — исторгните ее из рук варвара, которо-
го слезы мои не трогают...» В сие мгновение негодования и печали Люссан-
вилль уста свои соединяет с устами Фаншетты, которая тому не противится,
и удаляет ее от жилища беззаконника.
ГЛАВА XXI
ФАНШЕТТА ТЕРЯЕТ БАШМАК
Легче Зефира, когда он тихим своим дыханием приводит в движение вер-
шины цветов, Люссанвилль с драгоценным своим бременем шел к своей ка-
рете: вид ужаса Фаншеттина примечен был двумя незнакомыми, кои случи-
лись против Откупщикова дома, особливо один из них, которого черты
молодой девицы чувствительно тронули, рассматривал ее не с равнодушием.
Глаза его устремились на малую ножку, на которой был башмак до половины
спадший. Смущение, кое причинила ему прелестная сия ножка, привело серд-
це его в движение. Оба, равно тронуты сожалением о молодой и прекрасной
девице, коей, по мнению их, делали насилие, бросились к ней на помощь.
Прекрасная Флоранжиса, почтя их за посланных от откупщика, стремитель-
* В оригинале: Мидас — в греч. мифологии царь Фригии, известный своим богатством. (Примеч.
ред.-/Ж)
706

Ножка Фаншеттина
но кидается в карету; незнакомые, мня, что делала она то по принуждению,
схватили ее за платье. «Любезный друг!» — вскричала Фаншетта и обеими
руками обхватила Люссанвилля. При сем приятном имени, которым назвала
она недурного молодого человека, избавители остановились и, поглядя друг
на друга, признались, что с таким лицом никогда человек не имеет нужды
делать девице насилие. Однако же прекрасный башмачок привел во искуше-
ние младшего из них: в стремительном ее движении, чтоб вырваться от
них, зацепилась она ногою; незнакомец воспользовался ее страхом и, сняв
прельстившее его сокровище, проворно его спрятал. Они извинились перед
молодою красавицею, изъясня ей причину своей ошибки; им ответствовали
низким поклоном, и карета с великою скоростию удалилась.
Незнакомые казались быть чужестранными, и, в самом деле, один из них был
богатый житель французских селений* в Асии, а другой — гофмейстер** едино-
родного его сына, которого он за несколько перед тем лет послал во Фран-
цию. Молодой человек исчез вдруг, в то время, когда сильная страсть им облада-
ла; гофмейстер сколько ни старался его искать, но все было тщетно; не имея
более никакой надежды, в отчаянии сам он поехал уведомить отца о таковом
несчастии. За несколько дней только приехали они из Асии.
«Какое сокровище! — говорил асиятец наставнику. — В состоянии моем
одна только такая прекрасная девица может уменьшить горесть моей жизни:
так я благодарил бы небо за такую встречу, ежели бы мог с основанием думать,
что она еще не замужем... Да почем знать! Может быть, она только его лю-
бовница!.. По несчастию, не имеем мы никакого способа о том осведомить-
ся». — «Как бы то ни было, однако вам неотменно должно покинуть ваше на-
мерение, — сказал гофмейстер, — ибо сия девка или замужем, или недостойна
вашего выбора». — «Недостойна моего выбора!.. Посмотри, старый мой друг,
посмотри на этот башмак и представь прелести той, которая его носила... По-
смотри только на него!» — «В сорок лет вас нога прельстила! а! а...» — «Да ты
сам, который так хорошо насмехаесся, можешь ли противиться, чтоб тебя она
не тронула? Намерение взято***, надобно узнать ее имя и состояние; мы вся-
чески старались отыскать несчастливую семью, которую я покинул... в бедно-
сти; осталась только дочь. Тебе самому сказали, что не знают, что с нею сде-
лалось... И вот, без сомнения, следствие несчастливой надобности, в коей
видал я себя, чтоб пропустить слух**** о моей смерти. Сын мой, почитая себя
самому себе господином, презрел твою власть и, впав в распутную жизнь,
конечно, погиб... Сродники мои не полагали на меня никакой надежды... Мы
новые еще поиски сделаем, и ежели все будет тщетно... естьли молодая эта де-
вица без обязательства, кто б она ни была, я размышлять не стану. Сколько
* В оригинале: habitant des colognies frangaises — житель французских колоний. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
** Гувернер. (Примеч. ред. —Г.Ш.)
*** Решено. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
**** Пустить слух... (Примеч. ред. — Г.Ш.)
707

[Ретиф де ла Бретонн]
есть таких в прекрасном сем поле, которые, будучи обмануты вероломцем,
влекомы худыми примерами и приведены к порочной жизни самыми теми,
которым бы защищать их надлежало, добродетельны и в самой распутной
жизни! Ты сам, без сомнения, знаешь, что добродетель не состоит в сохране-
нии цвета, которого честная женщина должна лишиться; все зависит от того,
каким кто образом его лишается. А чем ты можешь упрекнуть такую, о кото-
рой я говорил? Нет, я не вменяю в бесчестие состояния, которого избежать
ей не можно, нет... Тем не менее буду я почитать молодую ту красавицу, ко-
торая меня прельстила: мою руку, мое богатство, все представлю ей, все от-
дам; власть ее над моим сердцем совершенна... Так, мой друг, конечно, совер-
шенна... Ежели же, по несчастию, она замужем... Я никогда не ощущал того,
что к ней чувствую... знаю, могу ли я тогда ответствовать за мою добродетель».
Разговаривая таким образом, шли они по той дороге, по коей ехал Люссан-
вилль, и, по случаю остановясь против его дома, узнали одного слугу, который
был с молодым любовником. Они подошли к нему, чтоб расспросить: Люссан-
вилль любим был от своих людей, которые не иначе как с похвальбою о ба-
рине своем говорили и никогда о делах его не рассказывали: слуга ушел от
них, не отвечая на их вопросы.
Хотя незнакомые и ничего увидать не могли, но один из них не мог скры-
вать радости своей, что нашел дом, в котором, не сомневался, чтоб не жила
девица, имеющая прелестную ножку, с счастливым своим любовником. Он
пошел прочь, в намерении все способы употребить, чтоб наведаться о судь-
бе красавицы, у которой похитил прекрасный башмачок, и не переставал
смотреть на сие сокровище, возбуждающее похоти в его сердце.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ
708

ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА XXII
ПОДАРКИ, КОИ СДЕЛАЮТСЯ ДОСТОПАМЯТНЫМИ
Люссанвилль, вне себя от радости, что спас любовницу свою от циниче-
ской дерзости сластолюбивого богача, держал ее в своих объятиях и говорил
ей: «Дражайшая Фаншетта, ежели б не было несчастия, отлучающего меня от
вас, вы бы погибли. В готовности будучи отъехать, хотел я сегодня еще раз
вас увидеть: я приметил, что вы вышли одни; ежели бы препровождаемы вы
были г. Ненеею или молодою вашею подругою, то б не усумнился к вам подой-
ти, но вы шли одни, я опасался вас прогневать. В церкви стоял я за вами и, по
счастию, узнал скверного посланного моего дяди, когда вас увезли. Я побежал
за вами. Прежде, нежели мог я достигнуть до отдаленных покоев, обману и
сластолюбию посвященных, должно мне было осилить слуг, подражающих в
пороках своему господину. Я обязан моему несчастию за спасение той, кото-
рую обожаю. Но ах! Должно ли мне вас убегать?» — «Сердце мое от того страж-
дет, поезжайте, да, поезжай, дражайший любовник, когда уже ты предпринял;
я того от тебя требую; но не отчаивайся более...» — «Небо! Что я слышу! Пре-
красная Фаншетта, вы возвращаете мне жизнь!» Уста его прилепились к руке
его любовницы, потом устремил на нее взор. Они не говорили более, но смот-
рели друг на друга столь нежно!.. Люссанвилль отер слезы ее еще текущие.
Между тем приехали к его дому. Фаншетта боялась войти в жилище своего
любовника, но, не нашед башмака и убор ее будучи в великой расстройке,
опасалась в таком беспорядке показаться ревнивому Долсану. Она сказала
Люссанвиллю: «Я полагаюсь на вашу верность» — и подала ему руку. Прекрас-
ная Флоранжиса не имела причины раскаиваться в своем поступке. Влюблен-
ный Люссанвилль утопал в радости, видя у себя в доме обладательницу свое-
го сердца. «Для чего должно вам выйти, — говорил он ей, — из мест, в которых
вы будете владычествовать, божество моего сердца! Здесь будете вы боготво-
римы страстнейшим из мужей». Фаншетта усмехнулась: веселие начинало
восстановляться в ее душе. С нею был ее портрет, который списывал Долсан
во время своего выздоровления, и льстился, что получит оный из рук Фаншет-
ты; он лежал в той же коробочке, в которой положен был портрет ее мате-
ри. Фаншетта прибавила к своему портрету зарукавье1*, сплетенное ее рука-
ми из прекрасных ее волосов, и подарила тем Люссанвилля. Она спросила у
него назад унесенный башмак, но для того только, чтоб отдать его обратно.
Люссанвилль, с своей стороны, просил ее принять прекрасно вышитые баш-
маки, которые велел он сделать с образца похищенного: подарок сей нужен
709

[Ретиф де ла Бретонн]
был Фаншетте, но она не скрывала, что нравился он ей не по одной только
надобности. Она согласилась напоследок принять ящичек с каменьями, кото-
рый был у Ненеи, и обещала своему любовнику украшаться его дарами. Ми-
лости невинные и драгоценные, сколь прелестны вы для нежных сердец!..
Молодой человек, тронутый чувствием возблагодарения, говорил прекрасной
своей любовнице: «Обожаемая супруга, мы обязаны за величайшие благопо-
лучия нашим несчастиям».
Рассмотрев портрет Фаншеттин, Люссанвилль взглянул на портрет ее ма-
тери и удивился, нашед его столь богато украшенным; он хотел его поцело-
вать, но лишь только приподнял, чтоб принести его к своим устам, то произ-
нес крик. «Как, — сказал он своей любовнице, — это изображение произведшей
вас на свет!.. О небо!.. Так, божественная Фаншетта, и отец, и сын... Одина-
кая власть их покорила. Только страсть отца моего была незаконна и столько
же сделалась для него злополучною, сколько была она чрезмерна. Ежели бы
он был свидетелем разорения той, которую обожал, то бы конечно старать-
ся стал поправить... Сын его то сделает... Прекрасная Флоранжиса! Какую бы
во мне познание сие произвесть могло к вам обязанность, ежели бы что-ни-
будь на свете могло умножить мою любовь!» Люссанвилль поцеловал портрет.
«Почтенная мать моей супруги, — говорил он, — я тебя обожаю. Тебя обвиня-
ют в погибели моего отца, но ты даешь мне товарища, который составит мое
блаженство». Фаншетта с удивлением внимала словам Люссанвилля, но не
вопрошала его ни о чем. Они посмотрели друг на друга, и судьба их родите-
лей привела обоих их в жалость; они взаимно рассказывали, какое имели к
ним почтение и любовь, и узнали, что благодарные и чувствительные их серд-
ца и в сем сходствие имели.
Напоследок любезная Флоранжиса, поправясь от беспорядка, причинен-
ного ей происшедшим, возвратилась в провожании своего любовника к тор-
говке и прибытием своим прогнала как ее беспокойствие, так и страх моло-
дой Агафы.
ГЛАВА XXIII
НЕ ВСЯКУЮ ПРАВДУ ГОВОРИТЬ ХОРОШО
Долсан выздоровел, а Люссанвилль, последуя повелению своей любовни-
цы, удалился. Фаншетта, увидя Ненею, сказала ей о новом своем намерении.
Ключница любила Люссанвилля и весьма беспокоилась о великодушном на-
мерении своей сироты, но не хотела тому противиться; тогда же узнав, что
молодая девица инако думает, и так, как ей хотелось, показала свое удоволь-
ствие. С другой стороны, опасность, в которой была Фаншетта, привела ее в
трепет. Между тем г. Апатеон начал выезжать, и посему молодой Флоранжи-
се должно было выходить со двора с великою осторожностию.
710

Ножка Фаншеттина
Живописец думал скоро наслаждаться беспримесным благополучием. Хотя
Фаншетта поступала с ним с холодностию, но он от благородной ее души и
должности всего надеялся* для сего спешил с свадьбою. Торговка споспеше-
ствовала своему племяннику, и Фаншетта почитала себя погибшей: ей не было
известно, что поелику г. Апатеон был ее опекуном, а ключнице препоручена
она была особливым письмом, ничего без согласия их сделать ей было не мож-
но. Не видя иного способа избегнуть неминуемого по мнению ее несчастия,
открыла она, не посоветуя с Ненеею, обязательство свое с Люссанвиллем.
Долсан пришел в неистовство; Фаншетта узнала тогда действие ревнивого
нрава, став подверженною выговорам Долсановым, продолжавшимся до са-
мого прихода Ненеи, которая выговаривала торговке и грозила взять от нее
Фаншетту, ежели не избавит она ее от докук своего племянника. «Как, матуш-
ка, — говорила молодая Агафа, — я от братца лишусь моей приятельницы!
Когда это правда, я не буду его любить больше».
Ежели бы проступки, происходящие от несчастной любви, не были изви-
няемы, Долсан достоин бы был назваться чудовищем. Он вообразил, что есть-
ли удастся ему лишить Фаншетту ее невинности, то легко получит ее руку.
Обожая сию прекрасную девицу, сам от себя скрывал он великость беззакон-
ного своего умысла, думая, что причина, заставляющая его к оному прибег-
нуть, не предосудительна. Вознамерясь твердо к позорному сему делу, успо-
коился: видался с Фаншеттою, но не говорил ей о своей любви, которую
старался сокрыть во внутренности своего сердца, но принужденная сия мол-
чаливость большую только придавала силу стремительным его желаниям.
В одно воскресенье Долсан не пришел. Фаншетта, обрадованная его отсут-
ствием, впервые надела платье, купленное у г. Делонажа, убралась лучше обык-
новенного, употребила сей случай к исполнению обещанного Люссанвиллю,
умножила красоту свою камнями, надела прекрасные башмачки, от него же
полученные, и учинила сим новую неосторожность. Она чрезмерно была до-
вольна и при всяком шаге воспоминала о любезном своем Люссанвилле. В пер-
вый раз сама она усмотрела прелести своих ног. «Ах! Ежели бы Люссанвилль
был еще теперь здесь, — говорила она в себе, — сколько б меня это льстило.
Дражайший любовник, для чего видима другими, когда нельзя меня видеть
тебе! Я хочу только тебе одному нравиться, и сердце мое тебя одного любит;
после сих слов ходила она по горнице. Я вся Люссанвиллева, — продолжала
она, — сей-то предмет моей нежности меня украшает». Приятные сии мысли
придавали лицу Фаншеттину вид удовольствия, умножающего ее красоту, как
вошел Долсан.
Увидя дары своего совместника, бледнеет, но старается скрывать свою
досаду (притворство было также порок, привезенный им из Италии: ах, от-
метая добродетели наших соседей, подражаем мы их недостаткам — вот пе-
чальные плоды, которые множество молодых людей от их путешествий по-
* В оригинале: надеясь разбудить в ней чувство долга... (Примеч. ред. — Г.Ш.).

[Ретиф де ла Бретонн]
лучают) и клянется, что Фаншетта от него не уйдет. Но, рожденный добро-
детельным, во глубине сердца своего чувствует угрызения; отошед к стороне,
размышлял он в себе: «К чему намереваешься ты, несчастливый Долсан; на
что хотеть принуждать сердце, которое к тебе не склонно? Она прекрасна,
молода, я ее обожаю; всему ли должно против ее вооружаться? Повинуйся
рассудку, уступи ее, заслужи ее почтение и дружество... Так* я... Другой при
моих глазах обладать будет сокровищем, самой жизни для меня дражайшим,
мне обещанным!.. Что же, она того более не хочет? Она жертвовала сама со-
бою; я не был любим...»
Торговка и ее девицы сбирались ехать за город прогуливаться; кареты их
дожидали, и они хотели уже садиться, как пришла ключница. Удивление свое,
увидя любезную свою дочь, оказала она различными образами, а безрассудные
похвалы наполнили пущим ядом Долсаново сердце. Между тем некоторые из
девиц, а с ними и Агафа, уже уехали. Фаншетта, видя, что молодой живопи-
сец поедет с ними же, просила Ненею свободить ее от прогулки, которая и
сказала торговке, что сироте ее для необходимого дела остаться надобно.
Долсан, коего ревность весьма прозорливым делала, проникнул намерение
Фаншетты и при выходе, взглянув на нее с досадою, злобно усмехнулся.
ГЛАВА XXIV
ОПАСНОСТЬ, КОТОРАЯ ПРИВЕДЕТ В ТРЕПЕТ
Как скоро Фаншетта осталась одна с ключницею, то Люссанвилль сделал-
ся причиною их разговора; любви достойная девица говорила о нем с воздер-
жанием. Ключница усмехалась и в самую ту минуту, когда Фаншетта наименее
того ожидала, отдала ей письмо, которое получила она от ее любовника.
письмо
ОТ ЛЮССАНВИЛЛЯ
К ФАНШЕТТЕ
Из Байоны, зо марта 1768
Вы того хотели, обожаемая моя супруга.,, (да, я думаю, что мне дозволено назвать
вас сим именем с тех пор, как вы сами себя мне отдали) оставляю места, которые вы
украшаете. Но я проник в вате сердце, я любим и наслаждаюсь неизъясняемым счас-
тием, будучи любимым божественною Фаншеттою. Какая зависти достойная
участь. Она столько же, сколько и я, мучится отсутствием, которое сама опредсгя-
ет. Не ропщу, прекрасная моя любовница, что вы сделали отдаление мое необходимым:
мне известны тому причины. Сколь драгоценною разлука сия делает вас моему серд-
* Так тому и быть. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
712

Ножка Фаншеттина
цу... Ах, моя Фаншетта! Дражайшая супруга! Прикажите возвратиться человеку,
которого помощь, может быть, будет вам еще нужна... Я не знаю отчего, только
иногда без причины ужасаюсь: сны представляют мне вас плачущую, я вижу вас тре-
пещущую, в смущении, отчаянии, простирающую к небу прекрасные ваши руки...
Фаншетта, еще сего дня, в ночи казалось мне, будто вижу злодея, с кинжалом в руках
сердца вашего требующего. Вы плакали, я хотел идти к вам на помощь, но непреодо-
лимое препятствие меня удержало. Я вскричал и пробудился... Правда, это не иное
что, как сон, но любовника, вами одною дышащего, малейшее устрашает. Именем
любви нашей, именем священного союза, который нас соединит, дражайшая супруга,
дозволь твоему мужу наслаждаться твоим присутствием: он не будет ответствовать
за свою жизнь, когда не получит сей милости. Прости.
Де Люссанвилль
Окончив читать письмо, Фаншетта подняла на Ненею слезящие свои глаза.
«Так он поехал? Так он от меня далеко? Этому быть надобно, и, по малой
мере, не боюсь я более несчастиев... Что ему ответствовать, матушка?» — «Что
велит тебе сердце». — «Ах! Сердце мое ничего не желает, кроме него!» — «На-
пишем, чтоб он возвратился». — «А ежели... ежели Дол сан... Однако же я бы
весьма хотела его видеть». — «Вознамерься*: я ответствую ему на особливое
его письмо ко мне, припиши внизу слова два от себя».
ПИСЬМО
ФАНШЕТТЫ ВНИЗУ ПИСЬМА КЛЮЧНИЦЕВА К ЛЮССАНВИЛЛЮ
Я принимаюсь за перо с трепетом; попечительница моя управляет моею рукою...
Ежели вы поклянетесь мне, что будете всегда убегать Долсана, возвращайтесь... Как
я опасаюсь! Ах, может быть, то, что я делаю, пагубно будет моему любовнику! Но он
меня принуждает... Возвратитесь... Дорогой Люссанвилль, супруга ваша в то самое
время, как пишет к вам, украшена вашими дарами и не хотела ехать со двора, чтоб
не быть с вашим совместником! Все мои подруги, а особливо любезная моя Агафа, госпо-
жа Ненея, моя учительница нашли меня прекрасною. Я говорила сама себе, что красо-
тою моею должна Люссанвиллю: для чего дражайший сей любовник не пользуется зре-
нием того, чему он сам виновником ?.. Какое нахожу я удовольствие в уединении и
отдалении от всех!Я хочу только для одного мужа моего казаться прекрасною... Возвра-
титесь, но прежде отпишите к госпоже Ненее и поклянитесь обеим нам, что будете
всегда убегать Долсана. Это бешеный, я его столько боюсь, сколько вас люблю. Вся ваша.
Фаншетта Флоранжиса
* Решайся. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
713

[Ретиф де ла Бретонн]
Время, в которое приезжал г. Апатеон домой, настало. Запечатали письмо;
ключница взяла на себя его переслать и рассталась с любезною своею доче-
рью, обещая ей возвратиться, как скоро старику не будет в ней нужды. Фан-
шетта беспрестанно читала письмо Люссанвиллево и держала еще его в руках,
как застучали в дверь. Она спешила отворить, думая, что идет назад Ненея,
но увидела вместо ее Долсана. Любви достойная девица побледнела и хотела
спрятать письмо своего любовника. «Вы одни назад возвратились, государь
мой?» — сказала она молодому живописцу в великом замешательстве. «Так,
жестокая, — ответствовал неистовый сей любитель, слышавший разговор
Фаншеттин с ключницею, — я умел тщетным сделать твое старание, чтоб меня
убегать». Говоря таким образом, осмелился он вырвать из рук молодой Фло-
ранжисы Люссанвиллеву цедулку. Негодуя на столь великое дерзновение, тре-
бует она с твердым видом письма назад; но тщетно, он уже его прочел и в
бешенстве на мелкие кусочки разорвал.
Будучи во власти до неистовства ревнивого любовника, Фаншетта востре-
петала. «Мы здесь одни, — продолжал Долсан, — избирай: или мою руку, или...
я накажу себя за беззаконие, к которому ты меня принуждаешь. Но что до
того? Мне приятнее следовать за тобою во гроб, нежели видеть тебя в объ-
ятиях моего совместника». — «Так лиши меня жизни», — сказала ему плачучи
Фаншетта. «Ах, Небо! она лучше хочет умереть, нежели быть моею! Как я
несчастлив!.. Прекрасная Фаншетта, — примолвил он, бросясь к ее коленам, —
не можно ли мне будет вас тронуть*? Вы приводите рассудок мой в помеша-
тельство. ...Ах, когда я буду вашим мужем, в действиях моих, которые теперь
столь вам ненавистными кажутся, увидите вы силу моей горячности... Но нет,
жестокая, ты любовника своего жизни предпочитаешь... Не думай, чтоб он от
меня укрылся, хотя бы он был на краю света: рука моя, обагренная твоею
кровью, отмстит ему за мое несчастие и злодеяние». — «Небо! Вот несчастие,
которое предчувствовал мой любовник... Долсан, как можете вы думать о та-
ких ужасностях!..» — «Вы требуете того, Фаншетта. Любовь, единственно
любовь, которую вы раздражаете** делает меня виновным». — «Любовь... не-
жная любовь! Скажите мне, Долсан, что бы вы в ненависти вашей делать ста-
ли?» — «Я бы столько имел великодушия, чтоб ее истребить». — «Вы желаете мо-
его несчастия или моей смерти». — «Вашего несчастия! Нет, прекрасная
Фаншетта, вы увидите, как я любить умею! Владычица моего сердца, благово-
ли только принять власть над ним, и я клянусь, что сделаю тебя благополуч-
ною». — «Я умру в печали, ежели лишуся Люссанвилля». — «Этого уже много,
свирепая; и сии слова показывают мне путь, по которому следовать я должен:
меч, яд — для меня все равно: он у меня не уйдет...» — «Ты гнусен мне! Я чувств
лишаюсь, бесчеловечный!.. Небо спасет моего любовника, и я от него твое-
* В оригинале игра слова: глагол toucher может быть понят и как «тронут», и как «дотрагиваться».
(Примеч. ред. — Г.Ш.)
** В оригинале: любовь, которую вы оскорбляете... (Примеч. ред. — Г.Ш.)
714

Ножка Фаншеттина
го наказания испрашиваю». — «Не прежде однакожь, как я отмщусь». — «По-
слушайте, Долсан, неужели рассудок не имеет более...» — «Ты говоришь мне
о рассудке, ты, которая не следует тому, что он повелевает тебе теперь в сей
крайности, ты, которая не устояла в обещании своем, льстившем мне сладчай-
шею надеждою».
Фаншетта, младая, неискусившаяся Фаншетта считала потерю любовника
своего необходимою*, ежели вторично не оставить надеяние быть его вове-
ки: она почла за нужное уступить. «Надобно согласиться, — сказала она Дол-
сану, — но вы знаете, что завишу я от господина Апатеона и моей попечитель-
ницы и что не могу быть вашею без их согласия». — «Будучи однажды уже
обманут, как можно тебе верить! Мне надобен залог, который бы за тебя
ответствовал и удостоверил меня о согласии тех, о которых ты мне гово-
ришь». — «Чего ж вам надобно?» — сказала Фаншетта с простосердечным ви-
дом. «Доказательства, что ты устоишь в своем слове». — «Требуйте его». — «Вы
соглашаетесь?» — «Я принуждена согласиться». (Она не знала, чего от нее
требовали.) Долсан хочет взять ее в свои объятия, но молодая девица его
отталкивает. Он прибегает к насилию. «О вероломец! — кричит Фаншетта. —
Я ненавижу тебя, и пусть лучше все несчастия совершатся со мною, нежели
называть мне тебя мужем».
Признаться должно, что Долсан не намерен был сперва сделаться винов-
ным в ужасных тех беззакониях, которыми угрожал он прекрасной и боязли-
вой Флоранжисе; намерение его было только испугать ее и принудить сдаться
по воле. Но тут вынимает шпагу и приставляет конец ее к грудям Фаншетты,
которая, закрыв слез полные свои глаза, сказала: «Я требую от тебя только
моей смерти... О, Люссанвилль! Ежели бы ты видел свою любовницу!» Слова
сии раздражали Дол сана; он взглянул на Фаншетту и вскричал: «И самой убор
сей, совместника моего подарок, приумножит цену моей победы! Вероломная!
Ты не боялась показаться надмеру прекрасною, ты умножаешь свои прелести
и хочешь еще, чтоб я оставил надежду быть их обладателем! Нет, я клянусь,
ничто меня не удержит». Будучи вне себя от любви и бешенства, грозит, а
Фаншетта, от страха охладевшая, пребывает в отчаянии своем неподвижною.
ГЛАВА XXV
ПАГУБНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ
Несчастие без сомнения бы свершилось, и случай, бешенство, сопротив-
ление девицы принудили б Дол сана довершить страшное злодеяние, ежели
бы в самую ту минуту не пришла ключница. Она кличет любезную свою дочь.
«Ах, матушка! — кричит Фаншетта. — Помоги мне!» Ненея, вне себя от стра-
* В оригинале: crutson amantperdu — считала гибель своего любовника неизбежною. (Примеч. ред. —
Г.Ш.)
715

[Ретиф де ла Бретонн]
ха, наполняет весь дом криком. Двое молодых людей, искавших случая видеть
прекрасную Флоранжису, прибегают в одно время: один из них был граф
А***, а другой влюбленный Сатинбург. Дверь не могла противустоять их на-
силию, они ее выломали; но Долсан, держащий в руках шпагу, сделал для них
труднейшее перьвого к преодолению препятствие: множество народа сбега-
ется около дома; граф А*** подвигается вперед, Долсан отступает, хочет уме-
реть, но не может снести единого воображения, что Фаншетта будет жить для
другого. Любви достойная и обмирающая девица протягает руки к своей по-
печительнице, которая, пренебрегая угрозы неистового, бросается к своей
сироте и прижимает ее к своему сердцу. Неустрашимость старой Ненеи спас-
ла Фаншетту; Долсан, по злодейству своему, которому противиться не в его,
конечно, было власти, принес бы ее на жертву своему бешенству, ибо, поко-
лов ключницу, добровольно после того подвергнул себя ударам графа А***,
от руки которого получил смертельную рану.
Фаншетта, покрытая кровию Ненеи, была в обмороке; испужавшийся Са-
тинбург старался помочь им обеим; граф А*** представлял причины своего
поступка начальнику конной гвардии; и в самое то время торговка с Агафою
домой возвратилась. Как Фаншетта отговорилась, чтоб не ехать с ними, то
приметила она [торговка] перемену на лице своего племянника. На гульби-
ще потеряла она его из вида: молодые девицы, веселые и резвые, бывшие
долгое время взаперти, подобны нежным ягнятам, пасущимся на полях, цве-
тами покрытых, в прекрасный весенний день. Сие, невинного увеселения
прелестное зрелище занимало приятным образом торговку; одна Агафа, не
имеющая с собой своей приятельницы, казалась скучною и отдалилась от
прочих: она увидела Долсана, возвращающегося в Париж, и уведомила о том
свою мать. Улыша о отлучке своего племянника, торговка удивилась, почув-
ствовала движение боязни и тотчас за ним последовала. Как изобразить ее
отчаяние, когда, возвратясь домой, увидела она своего племянника и на лице
его смертельную бледность. Произнесла пронзительный крик и отвратила
глаза, которые устремились на Фаншетту. «Оба!» — вскричала она... По сем
лишилась чувств и упала. Граф А*** поддержал ее, а молодая Агафа без памя-
ти кинулась на свою приятельницу.
Между тем старанием Сатинбурга сбежались ученики эскулаповы. Помощь
их не нужна Дол сану, несчастливый сей молодой человек окончил уже путь,
который осквернил последним только днем своей жизни. Ключница ранена
была легко в руку. Фаншетта открывает прекрасные свои глаза и ответствует
нежным ласкательствам молодой Агафы; торговка приходит в себя. Все смот-
рят друг на друга, вздыхают. «Дочь моя! — говорила ключница. — Как же мож-
но быть добродетельною!»* — «Матушка! — ответствовала Фаншетта. — Какой
пагубный день!» — «Ты жива, дорогая Фаншетта, — вскричала торговка, — ах,
* Как жить, чтоб не потерять добродетели? (Примеч. ред. — Г.Ш.)
716

Ножка Фаншеттина
моя любезная дочь, тебя поверили мне... Тот, которого я любила, который
должен был быть мне на место сына... Меня уведомляют, что сквернейшим из
всех злодеяний... Он заслуживает свой жребий, но я достойна ли несчастия,
которое меня обременяет! Ах, жестокий Дол сан, я уже потеряла тебя, преж-
де еще нежели ты получил смертельный удар!»
Граф А*** и Сатинбург, оба равномерно радовались, увидя Фаншетту и
Ненею вне опасности. Молодой купец во внутренности сердца своего чувство-
вал веселие, что мог быть полезен предмету своей любви. Тело Долсана уно-
сится; Сатинбург и сама госпожа Ненея уговаривают прекрасную Флоранжи-
су. Сколь прелестна была она в сем беспорядке, в который привело ее
злоумышление живописца, и сколь печаль красоту ее умножила! Граф А***
клялся, что он для обладания столь прекрасною и разумною девицею все пред-
примет; Сатинбург положил любить ее вечно. «Счастлив, — говорили они в
себе, — тот, который возможет осушить сии слезы и распространить по пре-
лестному сему лицу веселие и смехи!..» Ключница не могла вознамериться
оставить Фаншетту, хотя уже было ей время идти домой. «Поди, матушка, —
сказала ей любви достойная девица, — и к утешению моему повтори мне ты-
сячу раз, что я скоро его увижу». Ненея одна только поняла смысл слов сво-
ей сироты. Она пошла домой, граф А*** вышел вон, а Сатинбург проводил
ключницу.
ГЛАВА XXVI
РАЗМЫШЛЕНИЯ
«Ах! Сколь безрассудна та девка, которая смотрит с удовольствием на
свою красоту, когда хороший убор ее умножает! Она возбуждает против сво-
ей невинности тьму неприятелей: хитрость, ласкательство, силу, любовь — все
к погублению ее устремят сии злодеи. Будучи слаба и не имея опытов, впада-
ет она в поставленные сети и становится предметом презрения у тех самих,
кои ее обманули. О, мой отец, сколь поступил ты благоразумно, когда одел
дочь твою в грубое платье! Ты сберегал ее чрез то от дерзких взглядов обман-
щиков. Они часто пренебрегают жертвою, которая на себе ничего блистатель-
ного не имеет, и та только их прельщает, которая умеет привлечь на себя
взоры и себя показать. Тысячекратно благополучна молодая девица, которую
никогда не оставляет разумная и любимая мать; она в лоне невинности про-
вождает блаженные и спокойные дни: мать вместо ее все предвидит, избав-
ляет ее от опасностей и от обманчивых разговоров, защищает ее от дерзно-
венных; старые лицемеры и запальчивые молодые люди не смеют к ней
приближаться. Когда придет время, разумная сия мать приводит сама к доче-
ри своей мужа, которого ей назначила. Он только один может говорит с нею,
и она может его одного только слушать... А я... печальный предлог виновных

[Ретиф де ла Бретонн]
похотей, я видела дерзкое и ужасное злодейство, готовое похитить у меня
единственное мое богатство!.. Бедная Фаншетта... Ах, не достойна ли я сожа-
ления, любезная моя Агафа?»
Таковы были размышления прекрасной Флоранжисы на завтрее дня смя-
тения и страха, складывая платье столько ее украшаю шее, прибирая прелес-
тные свои башмачки и укладывая в ящичек каменья и уборы, подаренные ей
Люссанвиллем. Молодая ее приятельница, плачучи, стократно ее лобызала.
Как Фаншетта прибрала все сии вещи, то пришла ключница; добрая сия
женщина пользовалась каждою минутою своей вольности, чтоб бежать к сво-
ей сироте. «Ах, матушка, — сказала ей любви достойная Флоранжиса, — кто бы
мог подумать! Я так довольна была вчера поутру! С таким удовольствием уби-
ралась в угождение Люссанвиллю, который меня видеть не мог, но который
всегда в мыслях моих обитает. Однако ж дражайшие дары того, кого я обо-
жаю, едва не сделались свидетелями моего стыда». — «Милое мое дитя, — от-
ветствовала ей Ненея, — я и теперь еще ужасаюсь. Какое несчастие! Кто бы
мог это предвидеть! Но любовник твой скоро будет: письма наши уже отправ-
лены... Ему не надобно дожидать двух лет, спасаясь новых несчастий, хочу я,
чтоб он на тебе женился ныне. Ему можно уговорить своего опекуна». — «Он
его не уговорит, может статься». — «Надобно, чтоб уговорил. Многия причи-
ны побуждают меня желать твоего замужества: вчерашнее приключение раз-
неслось по городу. Г. Апатеон не знает, какое я в том участие имею, и по ре-
чам его видно, что он подозревает, что любезная моя Фаншетта — героиня
печального сего происшествия; тебя так ему описали: ты столько хороша,
что никак не можно ошибиться; не забыты также и прекрасные твои нож-
ки, которые всякий почитает за лучшие в свете. Г. Апатеон узнал тебя, ко-
нечно. Я говорила с твоею хозяйкою и просила ее, чтоб она никому видеть
тебя не дозволяла, ниже самым женщинам, выключая только молодого Сатин-
бурга. Ему вчерашняя услуга и усердие, с которыми нам помогал, дают право
иметь эту отмену». Не ожидая ответа Фаншеттина, ключница спешила уйти
к сластолюбивому старику.
«Госпожа Ненея безрассудна, — сказала Фаншетта, как она вышла. — Ах!
разве не видит она, что всякий мужчина, будучи со мной, становится или дерз-
ким или бешеным». — «Ах! Нет, сестрица, — сказала ей с живностию молодая
Агафа, — Сатинбург не таков». — «Ты не знаешь их, моя любезная приятель-
ница, все мужчины...» В самое то время молодой сиделец входит.
Присутствие Агафы ободряло Фаншетту. «Дозволено ли мне, сударыня, —
сказал Сатинбург, — изъявить участие, которое я во всем, до вас касающемся,
приемлю. Почитайте меня за такого человека, который вам совершенно пре-
дан. Нет, сударыня, любовники ваши не все дерзки, из них есть такие, в кото-
рых вперяете вы глубочайшее почтение, так как и сильнейшую любовь. Таков
тот, который имеет теперь честь предстоять перед вами. Вы дочь человека
одинакого ремесла со мною; я предлагал, что возвращу вам состояние ваших
718

Ножка Фаншеттина
родителей, и теперь то же предлагаю; но когда не соглашаетесь вы быть моею
женою, дозвольте мне почитать вас за дражайшую сестру и благоволите ока-
зать мне при втором сем названии то, чего не могу я требовать при первом».
Фаншетта не была никогда нечувствительна в рассуждении великодушных
поступок. Сатинбурговы слова ее тронули. Она открыла ему состояние свое-
го сердца, отчего, однако ж, не переменились его мысли. «Ежели когда-ни-
будь, сударыня, судьба воспрепятствует вам быть за сим благополучным смер-
тным, то вспомните, что есть на свете человек, вас обожающий, коего
благополучие от одной вас зависит». Не дожидаясь на сие ответа, он вышел.
«Он весьма почтения достоин, ежели он искренен», — сказала молодая
Агафа. Фаншетта отвечала ей: «Ах, ежели бы ты видела Люссанвилля!.. Как
он нежен, почтителен, верен и великодушен, ежели бы ты знала, сколько я
ему должна!» Прекрасная Флоранжиса привела себе на память поведение
своего любовника, в то время как он избавил ее от рук грубого откупщика.
Молодые люди, поверьте мне: прекрасный сей пол, несправедливо прези-
раемый, более, нежели думают, к добродетелям склонен! Вместо одной Мес-
салины, старающейся притворным целомудрием возбудить дерзость и прези-
рающей всякого несмелого, найдутся тысяча таких, коих благоразумные
поступки снискивают почтение и пленяют наши сердца.
ГЛАВА XXVII
ОПАСНОСТЬ БОЛЬШАЯ, НЕЖЕЛИ ВСЕ ТО,
ЧТО ДО СЕГО ВИДЕЛИ
Получа письмо своей любовницы, Люссанвилль выехал из Байонны и с
поспешностию в Париж отправился. Он ехал день и ночь, но, занят будучи
приятнейшими воображениями, не чувствовал беспокойства. «Так я увижу
божественную мою Флоранжису», — твердил он себе поминутно. И имя сие
обожаемой им красы возвращает ему всю его бодрость. Иногда вынимает он
Фаншеттин портрет, и глаза его, с жадностию на оный устремленные, непод-
вижными кажутся и наполняются слезами, от радости рождающимися; он
приносит к устам своим сплетенные волосы прекрасной сей девицы и взира-
ет иногда с удовольствием на другой подарок верной своей любовницы. «Ах,
сколь все полученное от того, кого любишь, неоцененно! — говорит он. — Бо-
готворимая Фаншетта, сие служило к твоему украшению! Драгоценные зало-
ги, вас носила та, которую я обожаю. Вы были на ногах божества души моей;
какое удовольствие вас касаться!.. Сколь они прелестны!.. Ах! Сие качество
получили они от Фаншетты».
719

[Ретиф де ла Бретонн]
Таким образом препроводил Люссанвилль три дни и столько же ночей.
Прекрасная Флоранжиса, с своей стороны, ни о чем более не помышляла, как
только о своем любовнике. Ненея вручила ей следующее письмецо:
Божественная Фаншетта, супруг ваш летит к ногам вашим. 1уго числа увидит
он, ту, которую любит больше всего на свете.
Де Люссанвилль
(День, в который он писал, что будет, был самый тот, в который Фаншет-
та получила сию цедулку.) В самое то время, пришедший человек с письмом
к Фаншетте отдал его торговке, а она потом вручала его молодой Флоранжи-
се, которая не могла скрыть радости своей, узнав Люссанвиллеву руку. Он
уведомлял ее, что ехал, но что за болезнию не может быть к ней, и просил,
чтоб она с госпожою Ненеею его посетила. Смущенная и испужавшаяся Фан-
шетта, почитая болезнь любовника своего опаснейшею, нежели он о том
пишет, заплакала. Дело состояло в том, как уведомить ключицу, которая ушла
уже к г. Апатеону. Любви достойная Агафа хотела ей сим услужить. Она по-
шла и в минуту возвратилась назад с Ненеею, которой мысли согласны были
с Фаншеттиными, чтоб немедленно ехать к Люссанвиллю. Флоранжиса оде-
та быта в то же платье, которое на ней было в день несчастного приключе-
ния с Долсаном; Агафа и ключница имели предосторожность привести с со-
бою карету, в которую села Фаншетта с Ненеею; Агафе несказанно хотелось
ехать с ними, но не смела о том им предложить; она с внутреннею некоею
печалью видела их удаляющихся.
Едва проехали они две улицы, как за шумом остановиться принуждены
были: кучеры бранятся, сходят с козел и начинают драться, в сем людей ог-
лушить могущем шуме один незнакомый отворяет дверцы кареты, в которой
сидела Фаншетта, тащит ее, несмотря на крик ее и госпожи Ненеи, бежит с
нею к другой карете, в которой сидел молодой человек, и сажает ее в оную; в
одну минуту шум перестает, и карета с поспешностию удаляется.
Сей хищник был маркиз С***. Отчаянная Фаншетта хочет выброситься из
кареты, невзирая на опасность, что может быть раздавлена колесом. Маркиз
ее удерживает и нежнейшими речами старается успокоить, но сим умножает
только печаль верной и страстной любовницы, которую лишает он удоволь-
ствия видеть того, которого она обожает. Вскоре выезжают за город, и
Фаншетта видит себя в глухом месте с человеком толь мало разборчивым,
что он к похищению прибегнуть нужду имеет. Чтоб умножить ее страх, ос-
тановились перед большим, изрядный вид имеющим домом, посреди поля
стоящим; тщетно употребляли увещания и просьбы, чтобы принудить Фан-
шетту выйти из кареты; надлежало еще раз принять прибежище к насилию;
во время сопротивления скинулся с ноги Фаншеттиной башмак, и никто
того не приметил. Ее отнесли в отдаленнейший покой дома. Удивление ее
было чрезмерно, увидя там тот самый портрет, который она подарила сво-
720

Ножка Фаншеттина
ему любовнику, то письмо, которое она к нему писала, и тот подарок, кото-
рый хотела она, чтоб он удержал. В первое удивления своего мгновение, по-
думала она, что увидит его самого, и надеяние сие польстило ей несколько,
но скоро его лишилась.
Маркиз вошел, приступил к ней с покорностью и, подая ей бумагу, просил,
чтоб она прочитала. Громовой удар менее бы был Фаншетте чувствителен,
нежели пагубное сие письмо. Люссанвилль ее уступал маркизу и обещал об-
мануть письмом, чтоб принудить ее выйти со двора, и чрез то способствовать
похищению; он прибавлял, что для доказательства совершенного равнодушия
отдает ему подарки, которые получил от ней. Потом упоминал о веселиях,
коими наслаждается с иною любовницей, и окончивал письмо увещанием,
чтобы она не вздыхала более. Слезы нежной Флоранжисы омочили прекрас-
ное ее лицо. «Жестокий! — говорила она, всхлипывая. — Отнимаешь у меня
свое сердце и в самое то время стараешься лишить меня невинности!.. Вот
каковы мущины! Один, которого я думала, что любить можно, более всех,
становится преступником! О, несчастный Дол сан! Ты нестолько был вино-
вен...» Толь великое насилие силы ее превышало; голова ее наклонилась на
грудь; прекрасные глаза померкли; бледность начерталась на щеках ее, розам
подобных... И в сем еще состоянии была она прекрасна.
Сбегаются около прелестной Флоранжисы; жестокие, причиняющие ее
скорбь, не могли сами от слез воздержаться. Подая ей помощь, приметили,
что нет на ней башмака. Маркиз приказал его искать, но тщетно. Напоследок
Фаншетта открывает глаза, и взоры ее могли бы умягчить свирепейших из
всех людей; но, узнав своих похитителей, закрывает их опять и просит небо,
чтоб навек свет от них сокрылся.
Какое чудовище — человек сдающийся необузданным страстям! Освящен-
ная законов наших строгость! Без тебя вселенная не иное бы что была, как
вертеп разбойничьей. Беззаконный С*** боится, чтоб смерть не похитила
его жертвы. Он приказывает положить ее в постелю, и женщины прибли-
жаются, чтобы раздеть Фаншетту. «Не надейтесь этого, — говорит любезная
девица, — до тех пор, пока буду я малейшую иметь силу к моему защищению».
Выговоря сии слова, увидела она небольшую горницу, которой двери были
отворены: она, бросясь в оную, запирается прежде, нежели стоящие тут до-
гадаться могли о ее намерении. С*** приказывает выломить дверь, и нако-
нец несчастливая Фаншетта и последнего сего прибежища лишена. Не вни-
мая просьбам, которые она умирающим голосом произносит, и не трогаясь ее
слезами, которым он смеется... Сколько пороков открыл в нем сей смех!.. Мар-
киз несет молодую Флоранжису в свои покои, и все люди его вон выходят.
721

[Ретиф де ла Бретонн]
ГЛАВА XXVIII
НОВОЕ ОТЧАЯНИЕ
Фаншетта не долго была наедине с маркизом. Сей варвар готовился удо-
вольствовать скотскую страсть, как услышал на дворе шум. Солдаты, выломив
ворота, ловят людей маркизовых и схватили его самого, когда он для узнания
причины шума из покоев вышел: старая ключница показывается, бросается
из кареты, называет по имени свою сироту, с великим криком требует, чтоб
ее возвратили, и перебегает все покои. Между тем Фаншетта, не ведающая
причины слышимого ею шума, старается собрать свои силы и употребить в
пользу вольность, дабы уходом избавиться от своих хищников. Она счастли-
во выходит из дома и, хотя ночь была темна, идет наудачу по парижской до-
роге. Еще не отошла она ста шагов, как увидела вдали двух кавалеров, кото-
рые сошли с лошадей, отдали их слуге и, оставя его на месте, пошли к дому.
Испужавшаяся Фаншетта хотела сойти с дороги, чтоб они ее не увидели, но
не могла идти скоро, для того что нежные ее ноги были без башмаков, при-
том и кавалеры уже ее приметили. Какое было их удивление и радость, ког-
да, подошед ближе, увидели они прекрасную Флоранжису, которая, с своей
стороны узнав Сатинбурга и его товарища, просила, чтоб они ее спасли! Са-
тинбург был уже у ног повелительницы своего сердца. «Божественная Фан-
шетта, — говорил он ей, — вы, которую вся вселенная долженствует почитать,
обожать; вы принуждены искать убежища в бегстве!.. Как! Благополучие мое
снискало мне случай вам услужить!»
Не теряя времени молодые люди, сплетя свои руки, сажают на оные мо-
лодую Флоранжису и с драгоценною сею тяжестию идут к своим лошадям.
Сатинбург берет Фаншетту к себе на руки, возвращается с Демасвиллем в
Париж и отвозит Фаншетту торговке.
Там Сатинбург уведомил Фаншетту, что он о несчастии ее сведал чрез
письмо г. Ненеи, в котором дала она ему знать о доме, где найден один из ее
башмаков. «Я полетел, — продолжал он, — в намерении или спасти вас, или
погибнуть. Демасвилль, как и я, тронутый, хотел мне сотовариществовать и,
по счастью, коим не могли бы мы себя ласкать*, вы встретились с нами». Фан-
шетте нужен был покой; Сатинбург и Демасвилль, довольны будучи, видя ее
в безопасности, простились с нею.
«Любезная моя Флоранжиса, — сказала торговка, как они вышли, — какое
новое несчастие! Без г. Люссанвилля, который теперь только приехал и ко-
торый нашел твой башмак у ворот проклятого убежища твоих хищников,
никогда бы мы тебя, может быть, не увидели». — «Не окончивайте пронзать
мое сердце, сударыня! — сказала Фаншетта. — Ах! Вот что совершает мое зло-
получие! Люссанвилль тому причиною!.. Для чего я его узнала!.. Так [значит]
* По счастию, на которое мы и не смели надеяться... (Примеч. ред. — Г.Ш.)
722

Ножка Фаншеттина
нет знаков для различения злочестивых!.. Кто бы подумал! Он казался так
искренен, так нежен!» Тогда голосом, от вздохов прерывающимся, рассказа-
ла она торговке, что видела... Участь Фаншетты, объятой печалью и обреме-
ненной вероломством неблагодарного, извлекла слезы из очей ее хозяйки.
«Люссанвилль! Ты мне изменил, — говорила она, — предал бесчеловечно. Ты,
которого я любила! Ах, я была для тебя весьма слаба*. Девка одному только
своему мужу совершенно должна отдавать сердце... Я сделала проступок, и
небо меня за то наказало! О, вершина скорби и отчаяния! Я думала назад тому
несколько дней, что судьба не имеет более, чем меня карать... а теперь теряю
то, что мне столько же дорого, сколько честь, и более нежели жизнь, я пере-
стаю почитать того, кого люблю, того, которого женою скоро быть думала».
Тут входит молодая Агафа; она бросается к своей приятельнице, обнимает ее,
целует тысячекратно и говорит: «Это ты, дражайшая Фаншетта, ты, которую
после матушки более всего люблю на свете... это ты, милая моя приятельни-
ца! Ах, это ты!.. Я едва не умерла с печали... Ежели бы я поехала с вами, то
бы зарезала этих злодеев... Когда бы ты видела беспокойство г. Люссанвил-
ля\.. Да для чего он не здесь!.. Какое благополучие, что он избавил тебя от
таких беззаконников!» Несчастная Флоранжиса вздыхала, однако же искрен-
ния свидетельства нежнейшего дружества чрезмерную ее скорьбь уменьшали.
Торговка и дочь ее положили Фаншетту в постелю; кареты останавливают-
ся перед лавкою, расплаканная ключница, г. Апатеон и граф А*** выходят из
оных. По счастию, торговка взяла предосторожность и сказала на ухо Ненее:
«Фаншетта у нас». Старуха едва могла удержаться, чтоб не закричать от радо-
сти, однако ж дала знак торговке, чтоб она ничего о том не говорила. Апате-
он весьма вооружался против испорченных людских нравов; спрашивал у
торговки, каково жила у нее Фаншетта и через кого она к ней пристала. Она
отвечала ему: «Очень честно**, сударь, и так, как девица любви достойнейшая
и разумнейшая в свете: мне препоручила ее пожилая госпожа». — «Как этого
жаль! — вскричал г. Апатеон. — Где ее теперь найти? В каком она состоянии?»
Выговаривая сии слова, выходил он вон. Граф А***, потупя глаза в землю,
довольно громко, чтоб можно было слышать, говорил: «Негодный де С***,
надлежит иметь весьма мало достоинств, когда употреблять такие способы!
Что с нею сделалось! Не осталось ни одного угла в маркизовом доме, где бы
я не осмотрел, я пойду и проищу ее во всю ночь с моими людьми».
Как скоро избыли*** Апатеона и графа, Ненея побежала к любезной своей
Флоранжисе. Сперва чувствовала она единственно радость, увидясь с нею. Но
скоро потом вообразилось ей несчастие Люссанвиллево и печаль, которую
она причинит Фаншетте, уведомя ее о том. Она залилась слезами. «Ах, матуш-
ка! — сказала ей Фаншетта. — Могла ли ты подумать, что есть чудовище, кото-
* В оригинале: Ahlj'etais tropfaiblepourvous! — Я не устояла перед вами! (Примеч. ред. — Г.Ш.)
** В оригинале: honnetement, т.е. самым непредосудительным образом. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
*** Избавились от... (Примеч. ред. — Г.Ш.)
723

[Ретиф де ла Бретонн]
рое опаснее для меня Апатеонов, откупщиков, Долсанов и самого маркиза?» —
«Кто... о ком ты говоришь, милое мое дитя!» - «Тот, которого я одного толь-
ко любила и, может быть, люблю еще теперь...» — «Ах, он стоил того». —
«Он!..» — «Бедная моя Фаншетта...» — «Матушка!..» — «Его нет более на све-
те!..» — «Его нет?..» — «Он погиб, тебя освобождая». — «Он, он, которой меня
предавал!..» — «Ах, бесчастная любовница! Нас обманули: письмо было не от
него, другой подписался под его руку; негодный маркиз признался в этом теперь
сам, отдавая г. Апатеону подарки твои, которые украл он у твоего любовника.
Люссанвилль умер, хотя отмстить за тебя и за себя». Фаншетта не слышала
конца ужасного сего объяснения: пораженная сею вестию, лишалась она чувств.
«Ах, на что ей все это сказывать теперь! — вскричала плачучи молодая Ага-
фа. — Разве вам хочется ее уморить». Обморок нежной Флоранжисы продол-
жался долгое время, наконец по многим стараниям пришла она опять в себя.
«Дражайший любовник! — вскричала она, собравшись с силами. — Сколь
я виновна! Ах, Люссанвилль! Мой любовник, мой супруг, ты, который влады-
чествуешь над моим сердцем, я тебя обижала и была столь несправедлива,
что, поверя твоим неприятелям, тебя обвиняла! Мне остается только умереть».
Обливаясь слезами, старая ключница и чувствительная Агафа просили ее уме-
рить свою печаль. «Умилосердись над старостью моею, любезная моя дочь, —
говорила Ненея, — и не наполняй горестию последних дней моей жизни».
ГЛАВА XXIX
НА ВСЕ ЕСТЬ ЛЕКАРСТВО
Повествование, сколь бы печально оно само по себе ни было, всегда уме-
ряет несколько скорбь того, который его слушает, и того, кто оное рассказы-
вает. Ненея, без сомнения, не ведала о сем правиле, однако же поступила так,
как будто бы оное ей известно было. Фаншетта плакала и пребывала в молча-
нии; Агафа ее утешала, а Ненея начала рассказывать о происшедшем. «Люс-
санвилль ехал в Париж, любезная моя дочь, и был уже только от него за че-
тыре мили; маркиз, с того времени как он сделал хозяйке твоей о тебе
предложение, согласясь с графом А***, примечал все наши поступки; узнав,
что Люссанвилль любим, сыскал он лазутчика, который повсюду следовал за
твоим любовником и уведомлял его о всем, так что маркизу известен был и
час, в которой г. де Люссанвилль в Париж приедет. Он дожидал его в дерев-
не за 4 мили от города, а узнав, что он едет, велел его окружить своим людям,
которые отняли у него твои подарки, да и самые письма; им приказал он от-
нести все то, что они отняли, в маркизов дом, куда тебя привезли, и удержать
Люссанвилля 4 часа, которое время употребил злодей в пользу, чтоб приехать
в Париж, выманить нас ложным письмом и похитить свою добычу. Ах! Ему
это весьма легко удалось сделать, по несчастию.
724

Ножка Фаншеттина
Ты уже была в руках злочестивого маркиза, как время, назначенное к
выпуску Люссанвилля, настало. Со всем тем, увидя себя на воле, поехал он так
скоро, что едва не повстречал твоих хищников* у ворот маркизова дома. Он
издали увидел тут много народа; по любопытству проезжая мимо, взглянул в
ту сторону и увидел, что на земле нечто светилось: это было шитье на башма-
ке, который ты сронила. Люссанвилль велел его поднять и, узнав тот час, что
он твой, не ведал, что о том думать, однако же все спешил в Париж. Приехав
туда, не выходя из коляски, приказал себя проводить сюда. Он застал меня,
утопающую в слезах, когда я дрожащею рукою писала письмо к молодому
Сатинбургу. Я уведомила его вкратце; он пришел вне себя, уведомил меня
поспешно о том, что я тебе теперь сказала; и вид**, бывший в его руках, то есть
твой башмак, сделался неоспоримым доказательством, как я дала ему знать,
что ты со двора поехала, имея на себе сей его подарок. Он обещал заехать за
мною, взял солдат, приехал ко мне, и, когда садились мы в карету, увидела я
г. Апатеона. Будучи без памяти, закричала ему: "Ступайте за нами, сударь, у
нас похитили Фаншетту". Мы поскакали во весь опор, и граф А***, который
по случаю слышал мои слова, ехал за нами. Наконец мы приехали к дому;
тщетно стучать в ворота: их выломили; я первая вбежала в дом, искала тебя
без успеха и рвала у себя волосы. Г. де Люссанвилль, лицемер Апатеон и граф,
казалось, все равномерно желали тебя сыскать. Бесполезные старания! Мар-
киз сам удивился; он вздумал запираться, что тебя видел, и, может статься,
поверили бы ему, но Люссанвилль при всех нашел в маркизовой горнице
другой твой башмак, пришед оттого в неистовство. "Ты погибнешь, — вскри-
чал он, бросясь на де С***, — ежели не возвратишь ту, которую ты недостой-
нейшим образом похитил и которую ты от нас еще скрываешь". Маркиз смот-
рит на него с злобною усмешкою, признается в своем злодействе, к большей
досаде Люссанвилля рассказывает г. Апатеону, как ему удалось произвести
свой обман, и говорит тихо твоему любовнику: "Ступай оспорить у меня пре-
красную эту девицу". Апатеон один только слышал пагубные сии слова и не
предупредил их действие! Они оба вышли, и скоро потом граф А*** вскри-
чал, что видел упадшего Люссанвилля. Мы все прибежали: его кровь... ах,
любезная моя дочь!.. Я теперь еще ужасаюсь... его кровь покрывала землю; но
маркизовы люди (конечно, для того, чтоб скрыть свидетельство злодейства
своего барина) удалили их обоих; мы не нашли ни Люссанвилля, ни его не-
приятеля. Я в отчаянии выбегаю из дому, вбегаю опять и застаю Апатеона и
графа в маркизовой горнице, которые спокойно читали письма, украденные
у Люссанвилля. Старый Тартуф брал твой портрет и другие вещи, которые ты
отдала своему любовнику, рассматривал твой башмак. "А кокетка! — говорил
он графу А***, — смотри, как она выгоды свои знает! Она всячески старается
* То есть похитителей. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
** В языке XVIII в. слово «вид» имело также значение «внешняя примета», здесь — улика. (Примеч.
ред. - Г.Ш.)
725

[Ретиф де ла Бретонн]
украшать то, что в ней наипрелестнейшее!" — "Теперь очень кстати, сударь,
такие примечания! — сказала я с негодованием. — Может быть, бедного дитя-
ти нет более на свете..." Старик покраснел, и мы оба тебя снова искать начи-
нали. Наконец, утомясь и не нашед тебя нигде, оставили мы караул у марки-
зовых слуг и поехали назад в Париж, с тем чтоб завтре опять туда приехать.
Любезная Фаншетта, какую радость почувствовала бы я, нашед тебя здесь,
ежели бы Люссанвилль... Ах, ты для меня весь свет составляешь, и я тебя
нахожу... В сердце моем чувствую я удовольствие... Дочь моя, ежели ты хо-
чешь, я могу им несколько минут наслаждаться...* Умерь твои слезы, милое
мое дитя, и согласись жить для той, которая тебе была вместо матери... Ска-
жи мне, кто тебя привез сюда?» — «Сатинбург и Демасвилль». — «Сатинбург!..
Ах, расскажи мне, как... по какому счастию?..» Любви достойная Флоранжи-
са рассказала ей все происшедшее, и старая Ненея стократно благодарила
небо, спасающее невинность. «Бедный этот Сатинбург! — вскричала она. —Ах,
Фаншетта!.. но я тебе ничего еще не говорю... любезная Фаншетта, Бог не
определил тебя Люссанвиллю... надобно воле его покориться. Сколько есть
таких, которые еще тебя бесчастнее! Правда говорится, что есть на все лекар-
ство, кроме смерти...» — «Ах, матушка, дозволь мне плакать, стенать... Я все-
го лишилась!» — «Так, моя дорогая, станем плакать вместе, никто не имел
такой причины, как мы».
ГЛАВА XXX
ЧТО УТЕШАЕТ ПЕЧАЛЬНЫХ ЛЮБОВНИКОВ
«Что вы делаете, сударыня, — сказала молодая Агафа Ненее, — вместо того,
чтоб ее утешать, приведя в отчаяние, вы показываете ей скорбь вашу! Разве
ей своей мало?» — «Ах, любезная Агафа, печаль ее весьма велика, и я делю ее
для того, чтоб тем умерить». — «Дай Бог, чтоб я могла ее уменшить таким
образом; скоро б нежная моя приятельница не чувствовала более печали!»
День застал их всех трех в жалобах и слезах.
Сатинбург, беспокоящийся о судьбе своей любовницы, с самого утра был
в лавке торговкиной, но не смел идти к Фаншетте; Апатеон и граф А*** еха-
ли в дом маркиза С***, а ключница шла домой, как к великому своему удоволь-
ствию увидела молодого сидельца в лавке. С тех пор как Люссанвилль умер,
основывала она на нем надежду и утешение Фаншетты. Сама проводила его
к молодой Флоранжисе. Чувствительный Сатинбург ужаснулся состоянию, в
котором ее нашел, и показал доброту своего сердца, проливая искренние
слезы о пагубном жребии своего совместника, о чем Ненея его уведомила.
* В оригинале: Mafllle.'Si tu le voulaisjepowrais lagouter[la satisfaction] quelques moments... — Дочь моя, в
твоей власти продлить еще на несколько мгновений мою радость... (Примеч. ред. — Г.Ш.)
726

Ножка Фаншеттина
«Божественная Фаншетта, — говорил он, — я хвалю печаль вашу, хотя она
сердце мое и отягчает; нет, я вас прошу, не почитайте во мне более нежней-
шего любовника и не мните, чтоб я стал беспокоить вас любовию моею: вы
теряете человека, который единственно вас был достоин, я никогда не заслу-
жу занять его место в сердце вашем; сего я не надеюсь, дозвольте мне только
показать вам другие чувствия, столь же искренние и усердные; я желаю полу-
чить славное титло вашего друга, прекрасная Флоранжиса. Тот, который
почитание ваше только заслуживает, хочет просить вас, чтоб вы о смерти не
думали, хотя вы жили и для другого. Я сказал уже вам, сударыня, вы в Сатин-
бурге имеете брата: он не представляет к услугам вашим половину своего
имения, ведая, что вы отвергнете, но предлагает нечто большее, то есть со-
вершенную преданность, вечное почитание, привязанность, коею постарает-
ся он не быть вам в тягость, и все чувствования, которых вы достойны». Тро-
нутая ключница бросается на шею Сатинбургу и обнимает его от всего сердца;
а Фаншетта, сколь ни была смущена и опечалена, ощутила, однако, во внут-
ренности души своей чувствование благодарности и из глаз своих дала знать
молодому человеку, что тронута его великодушием.
Сего много было для первого свидания и в толь горестные часы. Ключни-
ца и Сатинбург то восчувствовали; они оба оставили Фаншетту: одна, получа
некое упование в рассуждении уменьшения печали, а другой, возымев лучшие
надежды.
Ненея говорила Сатинбургу: «Я только на одного тебя надеюсь: ежели
удастся тебе ее тронуть, то дочь моя спасена. Ты ее достоин: ты честен, по-
стоянен, великодушен и показал те перь такие знаки, которые не могут остать-
ся без действия в душе такой, какова Фаншеттина. Мне теперь столько же,
сколько тебе, хочется, чтобы она была твоею женою: как вы будете счастли-
вы!.. Ты видишь, как она умна... как она любить умеет... Ах, мой сын! Люссан-
вилль лишился вчера сокровища... которое драгоценнее жизни».
«Думаете ли вы, что любовь моя тронет ее когда-нибудь? — отвечал молодой
сиделец. — Ежели бы я мог того надеяться... Так, сударыня, я клянусь вам, есть-
ли не получу ее, намерение мое уже взято, я никогда не женюсь и ни для кого
иного жить стану, как для нее... Какое же бы, однако, благополучие препровож-
дать при обожании достойной Флоранжисе все минуты дня! Видеть ее усмеха-
ющуюся при невинных ласкательствах!.. Вчера видел я моего соседа, который
два года владеет уже молодою красавицею, которую он получил, преодолев на-
перед тьму препятств; они были одни; разговаривали между собою, и, конеч-
но, нежнейшие друг другу говорили речи: молодая жена сидела, а муж перед
нею стоял; он наклонясь поцеловал ее, она смотрела на него с усмешкою, ви-
дом!.. Ах, сударыня! естьли слова для изображения прелестного сего вида! Муж,
повторяя свои ласки, обожает в ней тысячу прелестей; пламенные его уста про-
бегают лоб, глаза... Она от удовольствия трепетала: до половины отверстые ее
уста, казалось, с нетерпением ожидали уст ее любезного, кои напоследок там
остановились: тут обняла она его прекрасными своими руками... При зрении
727

[Ретиф де ла Бретонн]
блаженного такого состояния тысячекратно сердце мое содрогалось. «Прекрас-
ная Флоранжиса, — говорил я сам в себе, — ах, ежели бы я был твоим, нежнее
еще, ежели [подобное] возможно... ты бы мне более была, нежели жена или
любовница, ты бы была самое божество. Я заблуждаюсь, сударыня, но мне не-
достает тогда выражения, когда хочу изобразить, как бы я любил, как бы я обо-
жал прекрасную Фаншетту». При сих словах ключница пришла к г. Апатеону.
Ее уведомили, что богобоязливый старик, отслушав обедню, хорошенько позав-
тракав, поехал со двора с графом А***. Ненея хочет пользоваться случаем, ищет
в покоях, находит Фаншеттин портрет, прекрасный ее башмак, письма и берет
все, советуя только с своим сердцем, намерится она отдать Сатинбургу подар-
ки, которые имел Люссанвилль; но разборчивый молодой человек просит ее,
чтоб она прежде отдала их Фаншетте. «Ежели я сокровища сии получу с ее со-
гласия, — говорил он, — то я благополучен». Ключница согласилась, что он го-
ворил справедливо, и Сатинбург с нею расстался.
Ненея как можно скорее исправилась дома*, сердце позывало ее к Фаншет-
те: сию прелестную девицу любила она столь же страстно, сколь прежде сего
любливали любовники. Не худо мимоходом заметить, что надмеру нежное
сердце есть сокровище для того, который его нашел, а часто тягость тому, кто
его имеет: ежели не знает кто искусства удерживать иногда приятныя его
стремления, любовь употребляет нежность во зло, да и сама дружба слабей-
шею становится. Желание служить Сатинбургу у Фаншетты также побуждало
Ненею. Люссанвилля более уже не было, ей было то весьма прискорбно, но
печаль ее не столь была велика, как скорбь молодой Флоранжисы; она очень
хотела, чтоб кто-нибудь заступил его место и мог счастливую сделать ее сиро-
ту. Пришед, отдала она ей взятое у г. Апатеона и начала тем, что молодой
сиделец ей говорил. Фаншетта слушала ее; но рана еще не исцелилась, и опе-
чаленная сия любовница не могла так скоро помыслить о новых оковах. Од-
нако неприметно** плакала она уже не столь много, чем более уверяли ее, что
есть человек, готовый отереть ее слезы.
«Люссанвилль! Дражайший Люссанвилль! — говорила она. — Так я тебя
потеряла! Нет, дорогой мой любовник, я не хочу слышать ни о любви, ни о
замужестве; любя тебя одного, буду я верна и после твоей жизни». Слезы ее
снова течь начинали. Несмотря на то, состояние сие имело для нее некую
скрытную приятность... от чего бы она при толь искренней печали происхо-
дила? Любезный читатель, причиною тому была любовь молодого Сатинбур-
га, сия нежная и великодушная любовь, доказывающая Фаншетте, что она
обожаема ее достойным образом, и трогающая ее сколь же может быть, сколь
чувствительна ей была потеря любовника. Ключница, всего того не ведая,
согласна была с мыслями своей сироты, потому что добрая сия душа никогда
никому не противоречила.
* То есть навела порядок. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
** То есть неприметно для нее самой. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
728

Ножка Фаншеттина
ГЛАВА XXXI
КОТОРАЯ УДИВИТ
Господин Апатеон и граф А*** ехали в дом маркиза С***. Прибыв туда,
увидели они, что ворота отворены, уборы в покоях расхищены и из пристав-
ленных караульщиков ни одного было не видно; от толь мало ожидаемого
зрелища богобоязливый Апатеон остолбенел; граф старается не менее его
удивленным показаться; осматривают, ищут: все исчезло; разграблено даже до
цветов, сад украшающих. Иного им ничего не осталось, как возвратиться в
город, чтоб требовать от приставов* отчета в их поведении и наказать их,
естьли они виновными найдутся; но им показали сих бесчастных, до полусмер-
ти прибитых. Апатеон по сем поехал к графине С***. Мать маркизова, быв
преж сего кокеткою, старалась принятым на себя видом благочестия загла-
дить более нежели вольное поведение; но наружная ее богобоязливость по-
добна была апатеоновой; вместо того, чтоб подавать хорошие примеры, де-
лала она соблазн. Сперва госпожа С*** весьма худо приняла Апатеона, едва
удостоила его вниманием, когда говорил он о загородном доме** и о похищен-
ной девице, и только ответствовала, что она не знает, о чем он говорит; но
лишь только произнес он свое имя, имя славное между лицемерами, то пошло
совсем другое: старая кокетка кажется удивленною, бросает взгляд на упитан-
ного брата Апатеона***, обещает дать удовольствия на маркиза**** и ведет его в
великолепный кабинет, в котором отправляла она свои молитвы... Сие счастие
было не из тех, за которыми гонялся Апатеон, но надобно было отдаться ее
воле... Ввечеру бедняк, весьма устав, возвратился домой, имея менее прежне-
го надежды найти прекрасную свою сироту. С своей стороны граф А***, бес-
покоясь более, нежели думать можно, тщился делать новыя откровения*****.
Многие дни все старания его были бесплодны. Но пока узнает он о судьбе
Фаншеттиной и пока проникнем мы в его намерения, скажем, что любезная
сия девица нечувствительно ободряется, однако же с молодою Агафою всегда
го ворила о дражайшем своем Люссанвилле. В один день ключница вошла к ней
с видом боязливым. «Милое дитя! — сказала она ей. — Мы пропали: г. Апатеон,
конечно, прочитав письмо, которое я писала к Люссанвиллю, мне о том хотя
ничего не сказал, но узнал уже, что у него взят твой портрет и прочее; он
бесится и к пущему несчастию уведомился он, не знаю как, то что ты в Пари-
же; одно что-нибудь: или попасть опять в его руки, или выйти за любви дос-
* Здесь: от сторожей... (Примеч. ред. — Г.Ш.)
** В оригинале: petite maison, маленький домик. См. с. 77 и далее наст. изд. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
*" В оригинале: la vieille coquette [...] lorgne du coin de I'oeil Vair vigoureux etpredestine defrere Apateon —
старая кокетка бросает взгляд на собрата Апатеона, крепкого и вполне пригодного [для любви]...
(Примеч. ред. — Г.Ш.)
**** Имеется в виду: удовлетворить его. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
***** Прояснить дело. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
729

[Ретиф де ла Бретонн]
тойного Сатинбурга. Он показывает, что меня не подозревает, и сказал мне,
что он все способы употребит, чтоб достать тебя опять; а когда то ему не уда-
стся, то... любезная дочь, слово это меня в трепет приводит... он объявит,
что ты от него ушла... и живешь... беззаконник!.. Я всем расскажу о его по-
ведении, естьли он это сделать осмелится; однако ж я думаю, что он хотел
только меня испугать... Дорогая Фаншетта, вознамерься быть женою Сатин-
бурга; он уведомил свою мать и склонил ее, она на все соглашается. Я пока-
зала им письмо, которое батюшко твой отдал мне перед смертью, ящичек,
в котором оно лежит, сделанный подобием и величиною с башмак матушки
твоей, когда в твои лета поразил госпожу Сатинбургшу; она его узнала, с
молода жили они весьма дружно, и ничего друг от друга скрытного не име-
ли: она рассказала нам, как твой батюшко увидел этот башмак у того, кто его
делал, спросил о имени той, которая его носить будет, узнал о том, увидел
прекрасную Фаншетту Розину, влюбился в нее и вознамерился все сделать,
только чтобы ее получить. Он-то, для сохранения памяти прелестного баш-
мака, который был причиною его любви, приказал сделать этот, весьма
подобный ему ящичек. «Вот какой башмак носила девица Розина, — примол-
вила она, — а дочь ее?» — «Ах, матушка! — перервал с жаром Сатинбург. — Она
еще прекраснее, ежели бы вы увидели ее!» Госпожа Сатинбургша усмехну-
лась: потом скоро согласилась на его просьбу. Мы советовали о последнем
завещании твоего родителя: нам сказали, его довольно, чтоб тебе без согла-
сия г. Апатеона замуж выйти можно было. Ступай, дочь моя, в объятия тво-
его супруга... Ты запинаешься*, Фаншетта!.. Ах, какия несчастия, моя любез-
ная, навлечешь ты себе... Ступай, милое мое дитя... Твой любовник был бы
сам здесь со мною, естьли бы я ему не запретила: мне не хотелось, чтоб он
свидетелем был первых сих минут».
Фаншетта, смущенная, изумленная и не могущая еще вознамериться**,
плакала о Люссанвилле и старалась решиться в пользу Сатинбургу. На ней на-
деты были башмаки, подаренные ей от первого любовника, которыми укра-
шаться неизъясняемое чувствовала она удовольствие. Она встает и, может
быть, пошла бы за своею попечительницею; но, взглянув на подарок Люссан-
виллев, сердце ее вострепетало: она охладела. «Так ты для другого, дражайший
любовник, — вскричала она, — украшать меня старался!.. Нет, нет, матуш-
ка...» — «Дочь моя, ты меня мучить хочешь». — «Пусть он надеется, ежели
тому так быть надобно, но еще не время мне отдаться».
Все, что ключница ни говорила, не могло переменить намерение прекрас-
ной Флоранжисы. Время проходило; Сатинбург, беспокоясь, что они так дол-
го нейдут, идет к своей любовнице и находит ключницу у ее ног, просящую о
перемене ее намерения. Молодая девица обнимала свою покровительницу и
просила ее, с своей стороны, дать ей на несколько дней сроку. «Все, что толь-
* В языке XVIII в. запинаться — испытывать в чем-либо затруднение. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
** То есть решиться. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
730

Ножка Фаншеттина
ко вам угодно будет, сударыня, — сказал Сатинбург, — для чего отягощать вас
таким принуждением?» — «Обожания достойная Флоранжиса, — примолвил
он, — могу ли я, по крайней мере, иметь какую-нибудь надежду?» Фаншетта
посмотрела на него весело. «Вместо всего ответа, — прибавил он, — осмелюсь
я испрашивать одной милости: драгоценный портрет, который отдала вам
госпожа Ненея...» Фаншетта, покраснев, потупила глаза. «Я ничего более не
хочу, — вскричал Сатинбург, — обожаемая моя любовница, я в рассуждении
благополучия моего на вас полагаюсь; вы судьбою моею располагать будете:
в лучших руках ей быть невозможно». — «Я стыжусь, сударь, — отвечала люб-
ви достойная девица, — что делаю столь мало для заслужения тех чувствий,
кои вы мне оказываете, но уверять вас смею, что ежели есть какой ни на есть
способ занять в сердце моем второе место по Люссанвилле, по том, которо-
го почитала я за моего мужа, то оное, конечно, тем путем, который вы при-
емлете». — «Я надмер благополучен! — вскричал молодой купец. — Пойдем,
сударыня, — сказал он ключнице, — принесем сию весть моей матери, она узнает
чрез то всю цену сердца прекрасной Фаншетты, а мы примем все предосторож-
ности для предохранения ее от угрожающих несчастий». Выходя, Сатинбург
приметил, что глаза молодой Агафы были в слезах. «Ах, моя дорогая приятель-
ница, — сказала сия девица Фаншетте, — я не удивляюсь, что ты так горячо
любишь еще твоего Люссанвилля, естьли б господин Сатинбург меня любил,
и я бы его потеряла, то бы никогда не могла утешиться. Благополучна та,
которой мужем он будет». — «Любезная моя Агафа, — отвечала Флоранжи-
са, — неужели ты его любишь?» — «Нет, потому что не любят тогда, когда не
имеют надежды». — «Но естьли бы ты надеяться могла?» — «Естьли бы я мог-
ла надеяться?.. Я бы предпочла г. Сатинбурга всему свету».
«О небо! — сказала Фаншетта. — Ты подаешь мне способ остаться вольною,
не став неблагодарною и жестокою. Довольно, я уже вознамерилась. Послу-
шай меня, Агафа: из благодарности к молодому сему человеку и из почтения
и послушливости к госпоже Ненее, я намерена была согласиться; но он счаст-
ливее будет с тобою, нежели женясь на девке, которой сердце занято... Еже-
ли я имею какую власть над Сатинбургом...» Торговка, вшед, перервала сей
разговор, которому последовало то, что увидят в следующей главе.
ГЛАВА XXXII
КАК ЛИЦЕМЕР УТЕСНЯЕТ НЕВИННОСТЬ
«Окружают дом, моя любезная Фаншетта, — сказала торговка, — и лицемер
Апатеон тут предводителем. Постараемся, дочь моя, избегнуть новой сей
опасности». Молодая Флоранжиса встает и хочет итти за своею хозяйкою, как
Апатеон, в провожании несколька приставов, входит в горницу.
«Потише, — говорит он ей, — потише, любезная моя дочь... Но ты не пу-
гайся. Я благодарю небо, позволяющее мне тебя увидеть и принять на себя
731

[Ретиф де ла Бретонн]
еще раз попечение водить тебя по пути верном, далече от сетей обманщиков
и в безопасности от пороков испорченного сего света». — «Я благодарю вас
за старания ваши, государь мой, — сказала твердым голосом Фаншетта, — и
свобождаю вас от труда оказывать мне ваши благодения». — «А! А! Любезная
дочь, не горячись так: ты опытом уже знаешь, что тебе жить здесь небезопас-
но, и небольшие происшествия, которыя до вольно шума наделали, чтоб при-
вести ближнего в соблазн, налагают на меня должность изъять тебя отсюда...
Не перерывай меня, пожалуй... А как я предвидел, что привычка к вольной
жизни в сем доме делают тебе его приятнейшим, нежели мой, где господству-
ет порядок, может быть, несколько и беспокойный, где должно ходить в цер-
ковь, делать добрые дела и не во всем следовать своему хотению, поелику
рассудил я, что ты можешь показать некоторое отвращение к возвращению
под мое смотрение, то, чтоб предупредить все и избежать множества не-
удобств, противностей, неважных объяснений, происходящих от упорства
и непослушливости, которую получают от сообщества с светскими людьми,
какое бы доброе свойство ни имел кто, естественно и от вышней власти до-
стал я, не из злости или необходимости, но, как я уже тебе сказал, для того,
чтобы пользу твою соблюсти способом скорейшим, удобнейшим и менее
способным произвесть во мне смятение, досаду, происходящую неизбежно
от споров, несогласия и, почему знать, может быть, от совершенного упор-
ства, я достал, говорю я, небольшой приказ, в силу формы, от градоначаль-
ника и взял для препровождения себя сих господ для того, чтоб дело про-
извелось без шума и чтоб, ежели кто-нибудь из тех, в которых опасная твоя
красота произвела беззаконные мысли, осмелится попрепятствовать мне в
благочестивом и християнском намерении, он воспящен* был страхом Бо-
жиим и людским. Видишь из сего, что остановка будет бесполезна, надобно
за мною следовать».
Пусть читатель не досадует на меня, ежели речь сего беззаконника возбу-
дит в нем омерзение: так говорят все те, которые покрывают свои несправед-
ливости покровом закона. Апатеон, несмотря на сопротивление, уводит Фан-
шетту. Молодая Агафа обнимает свою приятельницу и не может разлучиться
с нею. «Не трогайте их, — сказал Апатеон милостиво, — будучи чрезмеру рад,
что может вместо одной поймать двух, — доброе дело будет в двое». Торгов-
ка в отчаянии кричит, что у нее похищают дочь. Но ее не слушают: офицер,
повелевающий приставами, уверен, что ей у г. Апатеона быть лучше, нежели
у матери. Карета их ожидала. Сластолюбивый старик входит в оную с Фаншет-
тою и ее подругою.
В самое то время те два незнакомые, о которых я говорил и которые по
случаю проходили через улицу, в которой жила торговка, узнают г. Апатеона
и прекрасную Флоранжису; они хотят к ним подойти, но приставы, стоящие
* Воспятить — остановить; воспрепятствовать. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
732

Ножка Фаншеттина
у дверцов, их отталкивают и, дав знак к отъезду, поскакали во всю мочь. Асия-
тец и учитель его сына не могли выйти из удивления: находят молодую кра-
савицу, которую тщетно искали столь долгое время, видят ее с Апатеоном,
старинным своим приятелем, окруженну приставами, как преступницу, смот-
рят друг на друга и говорят: «Не сон ли это или мы в земле волшебниц?»
Ежели бы особливые причины, о которых узнают после, не препятствова-
ли незнакомому, прельщенному маленькою ножкою Фаншетты, увидеться с зна-
комыми своими в Париж, сколько б убыло для него беганья, страха Ненее и
бедствий Фаншетте.
Между тем богобоязливый Апатеон и две красавицы, им похищенные, вве-
черу прибыли в хороший дом, стоящий за 7 миль от Парижа.
ГЛАВА XXXIII
УСПЕХ НЕ ВСЕГДА ПОСЛЕДУЕТ ЗЛОДЕЙСТВУ
Чтоб удобнее успеть в своем намерении, Апатеон вдруг не показался таким,
каков он был в самом деле, и хотя он уверен был, что Фаншетта знала его
совершенно, однако ж поступал в рассуждении ее так, как будто бы еще об-
мануть ее надеялся.
Он привел сперва обеих девушек в один покой, от которого и ключ взял к
себе. Потом отпустил приставов, немного поужинал по своему обыкновению
и, против обычая, одну только бутылку английского вина выпил; встав из-за
стола, пошел он отдыхать в пространный цветник, где, приятным запахом
наслаждаясь, размышлял, что ему делать с двумя куколками, коих он провор-
ство имел подцепить под защищением закона.
Фаншетту любил он много. Видя письмо ключницыно к Люссанвиллю и
цедулку Фаншеттину, уверен он был в двух равномерно важных истинах: что
сирота его чувствительна и что Ненея одна только способствовала уходу мо-
лодой Флоранжисы; но, будучи доволен в протчем ключницею, вознамерил-
ся ей не отмщевать (какая ж, однако, жертва для лицемера) и довольствовать-
ся только тщательным от нее сокрытием прекрасной своей сироты, проводя
ее в этот дом, о котором ключница не знала.
Он скоро уразумел, сколь много бы труда стоило приклонить Фаншетту:
ему известны были все случаи, коим подвержена была любезная сия девица,
но упорное сие сопротивление умножало прелести ее в глазах сластолюбиво-
го богомола. Он начал содержать великолепно молодых приятельниц, позво-
лил им гулять по саду и принял на себя вид скромный и весьма снисходитель-
ный и, кроме первого вечера, всегда ужинал с ними. Ежели б Фаншетта была,
так как прежде, незнающа, то б хитрый старик ее обманул, конечно. На дру-
гой день возвратил он ей все ее уборы и, чтоб принудить ее оными украшать-
ся, отобрал у нее все то, в чем она была увезена. В рассуждении Агафы посту-
733

[Ретиф де ла Бретонн]
пал он равномерно*, и много дней потом как поведение Апатеона, так и судь-
бина их были непременны.
Состояние любви достойной Флоранжисы ничего тягостного не имело:
она надеялась, что старик ничего у нее хитростию не выиграет, чем и Агафе
добрые советы подавала. С другой стороны, напоминовение о любезном
Люссанвилле обладало ее мыслями, и ей некоторым родом приятно было, что
может на несколько времени быть свободною от учащениев Сатинбурга и от
докук госпожи Ненеи. Все, даже до самых несчастий, выгодно для прямых*
любовников. Молодая Агафа также приятельнице своей глубину сердца сво-
его открывала. «О, ежели бы Бог сделал, — говорила она иногда, не примечая,
что Фаншетте наводит тем печаль, — чтоб ты могла быть Люссанвиллева, а
чтоб Сатинбург мог моим назваться». Прекрасная Флоранжиса смотрела на
невинного своего друга и, имея глаза слезами наполненные, усмехалась, од-
нако ж, ее искренности.
Но спокойствие, коим они наслаждались, было обманчиво. В один вечер,
когда гуляли они в саду, увидели пущенные на воздух огнепотешные ракеты.
Будучи любопытны, так как все молодые девушки, Фаншетта и Агафа побе-
жали на балкон, чтоб удобнее видеть неожидаемое сие зрелище. Но лишь
только Фаншетта вступила на оный, то балкон совсем обвалился; Агафа,
видя происшедшее и слыша крик своей приятельницы, бросается за нею, но
Апатеон, стоящий за нею, удержал ее и, приказав слугам отвести ее прочь,
сам вышел...
Апатеон скоро возвратился к молодой Фаншеттиной подруге: он ласкал
себя, что ею загладит бесчестье, нанесенное ему с другой стороны; входя,
принял он на себя печальный вид и, вздохнув, сказал: «Любезная Агафа! Ах,
нет более твоего друга, падение ее нам всем трем равномерно пагубно; я ни-
когда не забуду сего несчастия. Я ее так любил! Небо мне свидетелем, что
старался только привести на путь спасения и что главнейшее мое желание
было видеть ее благополучну. Ах, для чего извлек я ее из мест, кои она вы-
брала! Несчастливый!..» Таким-то образом тщился он обольстить молодую
девушку, отошед от Фаншетты, которую велел отвести в отдаленные покои.
Отчаяние Агафы было надмеру велико, чтоб содержать умеренность. «Безза-
конник, — ответствовала она, — ты, ты причиною ее смерти... Она научила
меня знать тебя... Злодей!.. Я все места криком моим наполню... Пустите меня
к моему другу омочить ее слезами и лучше умереть с нею вместе, нежели жить
с таким чудовищем, как ты, мерзкий лицемер!» Тщетно Апатеон употреблял
ласкательства, ничто не могло умерить скорбь молодой Агафы; она рвала на
себе волосы и била себя по груди и по лицу. Старик, видя, что она непритвор-
но желает смерти, впервые почувствовал угрызение совести, сделав бесполез-
* То есть так же, как и к Фаншетте. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
* То есть истинных. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
734

Ножка Фаншеттина
ное злодеяние; твердое его сердце поколебалось: он кликнул людей, велел
связать Агафу и, видя, что присутствие его ее более раздражает, вышел вон.
Но в то время как негодный лицемер, вместо веселостей, кои надеялся
вкусить в загородном своем доме с своею добычею, чувствовал досаду, ключ-
ница, Сатинбург и торговка были в отчаянии. Они тщетно старались уведать,
куда поехал Апатеон. Торговка прибегала к судьям, Ненея тщилась узнать от
домашних, а Сатинбург делал повсюду поиски.
ГЛАВА XXXIV
КОТОРАЯ НЕБЕСПОЛЕЗНА
Возвратимся к влюбленному незнакомцу, бывшему свидетелем двух важных
действий, случившихся с Фаншеттою, который чрез скорый отъезд Люссанвил-
лев в Байону лишился надежды получить желанные объяснения: он имел мно-
го других способов узнать о Фаншетте, но ему они и на мысль не приходили.
Случай, сие пустое слово, мнимый отец приключениям, коим другого про-
исхождения не знают, на другой день по похищении привел асиятца к от-
купщику, дяде Люссанвиллеву. Ища бумаги, кои хотел показать, открыл он ящи-
чек, в котором лежал прекрасный башмачок молодой Флоранжисы. Откупщик,
видевший его некогда гораздо вблизи, узнал немедленно. Он показал свое удив-
ление; а асиятец, вспомня, что молодая красавица в первый раз, как он ее
увидел, от откупщика вышла, начал говорить ему о той, которую любил. «От
нее бы только зависело быть прелестною девушкою, — сказал откупщик, — но
она глупа: она сошла с ума на добродетели... хочет иметь высокие чувствова-
ния. Однако же со всем этим Люссанвилль, бедный мой племянник, который
до дурачества в нее влюблен был, лишился жизни». — «Что сказываете вы мне,
сударь!» — «Печальную, очень печальную ведомость...* Хотя племянник мой
был глупец, и... однако же кровь... что ж делать? Фамилия его неприятеля
сильна, а притом ведь мы его не оживим?» Невозможно описать, что проис-
ходило в душе незнакомца во время сей речи: чистая и не чувствуемая до того
радость и сладкая надежда сердце его наполнили; он спрашивал откупщика,
который его о множестве вещей, все к чести Фаншеттиной, уведомил. «Она
лишилась любовника, — говорил в себе асиятец, — я представлю ей себя, чтоб
загладить сие несчастие, отру ее слезы; какое благополучие: я нахожу в оте-
честве своем добродетельную и прекрасную девицу!» Уведомлен будучи от
откупщика, он вышел, пошел к наставнику своего сына, чтоб вместе с ним
итти к хозяйке молодой Флоранжисы.
Торговка после тщетных поисков своей дочери и Фаншетты возвращалась
домой. Ей сказали, что господин Апатеон святой человек, который не иначе
* Ведомость — в языке XVIII в. слово означало: весть, известие, сообщение. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
735

[Ретиф де ла Бретонн]
увозит девушек, как для соблюдения их чести. Торговка имела великие при-
чины не верить ничему; она начинала проникать в поведение богобоязливо-
го старика, но тот, которого она просила о возвращении похищенных девиц,
дав ей знать, что не по его чину слышать худое о богатом и почетном челове-
ке, отпустил ее, не подав ни малейшей надежды.
В сие-то мгновение скорби и досады подступил к ней асиятец, дабы обсто-
ятельнее наведаться о той, которую товарищем себе избрать вознамерился.
Добрая торговка не в духе была его удовольствовать: она не сомневается, чтоб
это не был новый обожатель, столь же опасный для Фаншетты, как и все, и,
не уведомив ни о чем, отпустила без дальних околичностей асиятца и его
приятеля. Влюбленный незнакомец не менее удивлен был сим приемом, как
и всем прочим: он находил там затруднения, где бы им, по надлежащему, и
быть не надлежало. Причины воспрепятствования ему по приезде его в Па-
риж видеться с старинными своими знакомыми еще не кончились, однако же
он предприял идти к г. Апатеону: несчастное обязательство, в которое Ненея
вступила, принудило ее отлучиться; он нашел там недавно принятого слугу,
которого лицемер оставил дома и который, не будучи ни о чем сведущ, не мог
ему ничего и сказать. Асиятец не понимал последнего похищения Фаншетты,
так как и таинственного поведения Апатеонова; только начинал он прони-
кать, что красота той, которую он обожал, ввергала ее иногда в несчастные
обстоятельства.
Размышления, кои он о сем делал, малоуспешность поисков, предприем-
лемых им к сысканию сына и остатка своей семьи, утвердили его, более преж-
него, отдаться Фаншетте: он чувствовал, что она только одна, соединясь с
ним, урон его наградить может, но надлежало прежде ее сыскать.
В один день, как он, вышед один за город, чтоб пользоваться чистотою и
приятностию воздуха, и в размышлениях своих погружен будучи, шел без
намерения по дороге, которая от большей в сторону лежала, то зашел гораз-
до далее, нежели думал, и уже смеркаться начало, когда он приметил, что за-
блудился; взору его предстал весьма хороший дом; он приближился к оному,
чтоб спросить, где находится, как вышли из оного два человека, которые, не
видя его, довольно громко разговаривали. «А*** нам ее привезет, — говорил
один из них, — он похищает ее у безумного Апатеона. Поистине, жалко бы
было, ежели бы старый этот лицемер таким прекрасным торжеством пользо-
вался...» При названии Апатеона асиятец вострепетал: ему бы очень хотелось
услышать более, но при окончании сих слов был он уже от них столь близко,
что они его увидели. Он просил их показать ему ближайшую дорогу в город.
С*** (ибо один из вышедших был действительно сам маркиз), увидя челове-
ка хорошего вида, отвечал ему, что уже очень поздно и что две мили до Па-
рижа от того места; выговоря сие, просил его войти в дом. «Вы удивитесь, —
сказал учтивый маркиз, — беспорядку, в котором все найдете; в покоях еще не
убрано, и мы живем внизу». Между тем входят в большую залу, многими све-
736

Ножка Фаншеттина
чами освещенную и великолепно убранную; тот, который казался быть госпо-
дин дома, просил его сесть за стол, столь вежливо, столь благородно, чтоб не
мог он отказаться и тогда, когда бы не имел других причин, принуждающих
его остаться; ибо надеялся узнать нечто о своей любовнице. Но не сказали ни
единого слова о том, чего ему надмеру знать хотелось. По выходе из-за стола
незнакомого проводили в небольшой весьма хороший покой, в коем все за
хорошей вкус маркизов ответствовало; картины, уборы, словом, все к сласто-
любию побуждало.
Назавтре незнакомец думал возвратиться в город; но молодой его хозяин
столько его просил, что он остаться согласился. Ему понравилось обхождение
маркизово; он нашел его щедра, учтива, обходительна... И вот каковы люди:
справедливы во всем том, что не трогает главной их страсти, думают они, что
награждают свои заблуждения, наблюдая* добродетели, которые их не тяго-
тят; но они тогда пагубные злодеи, когда касается до главнейшей их склонно-
сти. Маркиз был милый, обходительный, прелюбезный бесчестный человек,
который чрезмерно незнакомцу показался. Ему нетрудно было приметить, что
находится в одном из приятных тех мест, где Вакх и Киприда попеременно
владычествуют, будучи также не весьма порядочного жития и из таких людей,
кои ищут веселия и всегда довольны, когда его найдут, увидел он женщин,
самих себя продающих, молодых девочек, которых продавали, девок, обману-
тых, обольщенных, и всеми не преминул воспользоваться; но всегда питал
себя надеждою, что получит сведение о предмете своей любви.
ГЛАВА XXXV
СТРАННЫЙ ДОГОВОР
Ежели самовеличайшее усердие, вернейшее дружество не могут произве-
сти того, чтоб человек не делал худых поступков, о боже! Коликим заблужде-
ниям подвержены быть могут холодные наставники! Какие ужасные преступ-
ления могут учинить матери любострастные, сребролюбивые, поврежденные!*
Одним утром граф А*** пришел к Ненее. «Я знаю убежище Апатеоново, —
сказал он ей, — могу тебе его показать и избавить Фаншетту из его рук, но ты
знаешь, как смешно было бы такому человеку, как я, работать только для не-
важного твоего Сатинбурга; молодая Флоранжиса столь прекрасна, что без
собственных выгод одолжить ее нельзя... Ты меня разумеешь... Я не против-
люсь тому, чтоб он на ней женился; можно так сделать, что он, оттого не бу-
дет бесчастнее... Подумай... Апатеон бережет ее очень, и я не думаю, чтоб без
меня можно было когда ее освободить... Я скажу еще больше, я мог бы увес-
ти Фаншетту и не сказав тебе ничего, но поступок такой, каков маркиза С***,
* То есть соблюдая. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
* В оригинале: corrompues — развращенные. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
737

[Ретиф де ла Бретонн]
мне ужасен, и я то только хочу брать, что мне дают; я всего надеюсь от вла-
сти, которую ты над сиротою твоею имеешь; ты легко можешь представить
ей, что в жизни бывают обстоятельства, в коих потерять должно часть, чтоб
спасти все. Я даю тебе день на рассуждение: завтре в этот же самый час при-
ду я узнать, к чему ты вознамерилась». Выговоря сии слова, он вышел и оста-
вил ключницу в величайшем изумлении.
«Любезная моя Фаншетта, — говорила она плачучи, — какой пагубный дар
дало тебе небо, сотворив тебя столь прекрасною!.. Но ведь Апатеон похитит
же то, в чем откажем мы графу, без малейшего для нее плода, кроме печали...
Что осмеливаюсь я думать, несчастная!.. Вот каковы все сии бесчеловечные!
Они или вероломны и изменники, или продают нам свои услуги за цену того,
что нам драгоценнее всего на свете... Я знаю одного только, который досто-
ин любви, а его-то и хотят, чтоб я обманула... Ах! Да хотя бы я и согласилась,
любезная Флоранжиса, еще больше добродетельная, нежели прекрасная,
предпочтет смерть бесчестию». Тьмою разных мыслей объятая Ненея вышла,
чтоб посоветоваться с самим Сатинбургом и вместе взять меры, чтоб смягчить
графа, стараться искусно представить ему, какой великодушный поступок сде-
лает он, ежели отстанет от своего намерения или предупредит действие па-
губных его умыслов. Она не застала его дома, ей сказали, что он еще в канун
того дня со двора верхом поехал. Бедная ключница, не зная, к кому прибег-
нуть, имея ум, от страха возмущенный, и сердце печалию отягченное, еще в
большее пришла изумление.
Граф не преминул на другой день в назначенный час появиться; он принуж-
дал ключницу принять намерение; уверяет ее, что Фаншетте неожидаемые
грозят несчастия... твердит, что он хочет ей только сделать честь, требуя
согласие на получение девицы Флоранжисы. А чтоб доказать, какой способ-
ный имеет он до нее доступ, показывает ей один из прекрасных башмачков
Фаншеттиных, уверяя, что снял оный во время ее сна. Видя и слыша сие,
ключница почти в уме помешалась. «Я обещаю вам все, что от меня зависеть
будет, — вскричала она, слезами заливаясь, — но поклянитесь мне честию ва-
шею, что сохраните всегда глубочайшее молчание». Граф дал ей наивеличай-
шую клятву, и ничто не препятствует думать, чтоб она не была искренна.
ГЛАВА XXXVI
УЖАСНАЯ ПОМОЩЬ
«Теперь я все превозмогу, — сказал граф, будучи совсем вне себя, потому
что обнял старую Ненею. — Мы поедем сегодня в вечеру, а завтра в это вре-
мя любезная Флоранжиса будет в твоих объятиях, с тем чтоб вознамериться
после идти в мои». Последняя сия ожидаемость ничего в себе для ключницы
лестного не заключала: слезы ее полились более прежнего.
738

Ножка Фаншеттина
Мы оставили молодую Агафу, стеняшую, связанную и запертую одну, по
приказу Апатеонову. Она была в отчаянии. «Любезная моя Фаншетта, — ска-
зала она, — милая, единственная моя приятельница, так мы разлучены на
веки...» Потом будучи в исступлении, которое объяло надмеру пораженные
ее мысли, казалось ей, что ее видит, хотела обнять ее и вскричала: «Подожди
меня, моя Фаншетта, подожди, я тебе последую; я сойду с тобою в сию про-
пасть... Ах, Фаншетта! Ты падешь без меня!.. Я следую за тобою... следую,
несмотря на то что жестокие меня удерживают и несмотря на самое тебя...»
Столь тягостное состояние скоро истощило силы молодой нежновоспитан-
ной девушки: она стала недвижима, как будто с жизнию рассталась. В самое
сие то время Апатеон войти к ней осмелился.
Ежели бы душа человека, привыкшего самое божество делать игрушкою,
презирать законы и обманывать людей, не достигла до некоторой степени
неисправимого порядка, то б беззаконный Апатеон ужаснулся, увидя Агафу.
Но он поступил совсем иначе: отчаяние и печаль показались ему еще большею
прикрасою... Но опустим занавес, и пусть читатель мой уведает только то, что
небо не оставило совсем невинность... Нет, оно не дозволило...
Все говорят, любовь и мщение сыщут свой предмет, хотя бы он был и в
недрах земли. Сатинбург, без провожатого, без показания, по троедневном
поиске приехал к дому, лицемера Апатеона. Утомленный от беспокойства,
взирает на него, не ведая, однако ж, что сей-то дом есть предлог его поисков.
Хочет наведаться, стучит, никто не отвечает; думая, что никто тут не живет,
намерится он ехать прочь, но прежде из любопытства обходит его вокруг.
Всходит на небольшой пригорок и вдали, за одним окошком видит нечто
похожее на женский башмак. Он не знает еще, что это такое, только догады-
вается, что надобно кому-нибудь жить в уединенном сем месте. Трудно было
подойти к видимому им предмету, потому что окошко сие было в узкий сад,
окруженный стеною, гораздо выше той, которая была около всего дома. Он
снова старается отворить, но тщетно, и подозрения в сердце его рождаются.
Начинало смеркаться, а как скоро темнота дозволяла перелезть через стену,
не будучи ни от кого видимым, Сатинбург взлезает на нее, спрыгивает в сад,
идет прямо к окошку, вспалзывает по дереву к оному и берет то, что издали
увидел. Какое было его удивление, узнав один из тех башмаков своей любов-
ницы, которые подарил ей Люссанвилль! Он не сомневается более, чтоб не
был у Апатеона. Новые делает покушения, чтоб взлезть выше к самому окну,
думая войти в него, ежели оно отворено, но без успеха, ибо железная решет-
ка препятствовала ему намерение свое исполнить. Он не знал, на что решить-
ся, как услышал вне дома некоторый шум. Боится, чтоб его не увидели, и чрез
то не лишили б совершенно надежды свободить Фаншетту; всходит опять на
стену, выходит из сада, приближается с осторожностью, дабы узнать причи-
ну поразившего слух его шума; видит две коляски, лошадей и людей вооружен-
ных, которые, казалось, ожидали только повеления; он слышит голос графа
739

[Ретиф де ла Бретонн]
А***, и хотя узнает его, однако к нему не подходит. Душа его тьмою различ-
ных мыслей обременилась; спрашивал себя: какое намерение имеет граф, но
недолго был в сомнении.
Как скоро А*** дал знак, похлопав три раза руками, то все люди его к дому
приближились. Сатинбург, не будучи никем знаем, вмешивается между ими.
В одну минуту ворота отворились; входят, и молодой сиделец, путеводимый
тем, что он уже видел, старается войти в покой, который был окном в садик.
По счастию, Сатинбург не видал ключницы, которую А*** привел с собою:
ибо, не ведая, сколь опасна была помощь графа, он открылся бы без сомне-
ния. С своей стороны А***, видя, что все намерения его успели и что напо-
следок будет в его власти увести прекрасную Фаншетту, приближился к ста-
рой Ненее: «Теперь, сударыня, скоро увидишь ты любезную свою сироту;
помысли о нашем договоре: для тебя и для нее весьма будет опасно, ежели за-
хотите мною играть... На этом договоре отдаю ей вольность: она выйдет за
Сатинбурга, когда захочет, я содержу обещания мои и клятвы; но ты, смотри
же, будь тверда в твоих». По сем увещании, по несчастию, очень выразитель-
ном, граф отдал ключнице Фаншеттин башмак. «Я только меняю его на нечто
драгоценнейшее, — сказал он ей, — уведомь прекрасную эту девицу, что тот,
который ее свободил, хочет из рук ее получить ее портрет и другой подарок,
которой имел от нее Люссанвилль, и что сверх того дожидает с нетерпени-
ем того дара, который получит он, приняв ее в свои объятия». По сем граф
взял за руку Ненею и повел ее чрез потайные сени: все двери отворил ему
бездельник, обманывающий Апатеона, так, как он, Бога и всех людей.
Несчастная ключница, трепеща, следовала за своим вожатым. «Что я обе-
щала, — говорила она в себе, — и какое будет отчаяние Фаншетты! Бедное дитя
лучше захочет умереть...» Между тем приходят ко дверям отдаленного покоя,
но небо! Какое удивление для графа: там никого нет! Подкупленный слуга сам
в превеликом изумлении. Ищут, смотрят, но не прежде, как чрез час, приме-
тили, что два железные прута в оконечной решетке вынимаются! Неужели
молодая Флоранжиса помощию сего скрылась, и как ей удалось?
ГЛАВА XXXVII
ГДЕ МЕРТВЫЕ ВОСКРЕСАЮТ
Апатеон посреди тишины ночной, объятый дияволом сластолюбия, был
подле молодой Агафы и осмеливался беззаконною рукою касаться сего храма
чистейшей добродетели и робкой невинности, как вдруг послышал некоторый
шум: он ужаснулся, и подлец, думая, что воры, трепещет только, боясь лишиться
жизни. Страх его чрез минуту удвоился; приближаются, с шумом ломятся в
дверь кабинета, куда завела его охота до молодых девушек и до беззакония.
Дверь выломлена, и Агафа избавлена из сего жилища ужаса и злодеяния.
740

Ножка Фаншеттина
Граф А*** и добрая Ненея в первом своем удивлении отсутствию Фаншет-
тину возымели подозрение, что Апатеон свел ее к Агафе, которой отчаяние
подкупленный слуга им изобразил; они бегут туда. К счастию дочери торговки-
ной, свободя, граф отдал ее в руки ключнице. Любви достойная сия девица
думала, что новое получила бытие, увидя попечительницу любезной своей
Фаншетты, но, скоро вспомня пагубный случай, лишившей ее приятельницы,
снова печали своей отдалася и, всхлипывая, рассказала старой Ненее о зло-
получии прекрасной Флоранжисы. «Она жива, дорогая Агафа, — отвечала ей
ключница, — это была выдумка жестокого Апатеона, чтоб вас разлучить, об
этом рассказал нам теперь: помощию махины балкон подымается и опускается
так скоро, что можно подумать, будто он обвалился, но Фаншетта... увы!.,
печалиться ли мне или радоваться должно... тем не менее для нас потеряна:
ее нигде найти не могут».
Агафа отворяла глаза, которые естество довольно великими сделало, и на
лице ее видимо было начертывающееся смущение, приятное беспокойство,
чувствуемое тогда, когда начинаем сомневаться о невозвратимом несчастии.
«Так, дочь моя, — продолжала Ненея, — мы узнали, что огненная потеха на-
рочно была выдумана, чтоб которую-нибудь из вас туда привести: вы разлуче-
ны умышленно; Фаншетта ничего более не претерпела, как страх, но чрез то
хотели отнять у вас всю надежду увидеться. Апатеон думал, что состояние, в
котором ты, всеми оставленная, будешь находиться, будет ему полезно. Ах!
Кто знает, могла ли милое мое дитя, как ты, избежать свое несчастие! Мы не
знаем, куда она девалась и кто у нас ее похищает...» Говоря сие, госпожа Не-
нея громко плакала.
Граф, уверен будучи, что прекрасная Флоранжиса не у Апатеона, возвра-
тился к ключнице и Агафе, которые в самое то время были в Фаншеттиной
горнице: он вел за руку молодого человека, которого читатель мой не знает,
да и граф сам не более о нем был сведущ; одна ключница вспомнила, что где-
то его видела, но, занята будучи одною только Фаншеттою, ничего приме-
чать не хотела: узнают мою тайну, как придет время. «Я не нашел той, кого
искал, — сказал он, — а напротив того, этот господин, о котором я, конечно,
не думал, просил меня вывести его отсюда; но Фаншетте далеко быть не мож-
но: побежим». Ненея говорила: «О, Боже! Сделай, чтоб Фаншетта моя была
в хороших руках! Приведи ее к ее хозяйке, я не буду тогда ни в чем принуж-
дена для графа, и завтре же будет она за Сатинбургом!»
Небо исполнило только половину сей молитвы. Граф поехал и повез с
собою молодую Агафу и старую Ненею. Апатеон свободился несколько от
страха и считал себя благополучным, что драгоценная его нераздельность*
ничего не претерпела; потом ободряется, становится смелее, тужит о прекрас-
ной Флоранжисе и ее приятельнице, собирает важным видом испуганную
* Его персона. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
741

[Ретиф де ла Бретонн]
свою челядь и мыслит о мщении. И читатели мои, в следствии, удивятся, уви-
дя, кого лицемер извинит и на кого ярость свою испустит.
Он намерился возвратиться в Париж, чтоб опорочить неповинность; ду-
мал о способах, какие предприять ему должно, чтоб вторично обмануть началь-
ников* и принудить их утеснить сироту, как получил письмо от новопринято-
го слуги, оставленного им в городе; сей малый уведомлял своего господина, что
некоторый человек, говоря, что он знаком г. Апатеону, приходил неоднократ-
но и сказал свое имя. Богомол побледнел и вскричал: «Ах, небо! Какое пре-
пятствие! Я почитал его мертвым!..» По сему известию учредил он свои по-
ступки, отложил на несколько дней свой отъезд и потом приехал в город
тайно, куда прибыв, всем сказывать велел однако ж, что он в деревне. Но
оставим сего беззаконника на снедение страху и угрызениям, вымышляюще-
го новые беззакония для прикрытия старых, и возвратимся к любезной, к
нежной Флоранжисе.
Неподалеку от славного того местечка, где прекрасная д'Естрея приняла
в свои объятия лучшего и последнего Генрика15, молодой Сатинбург, имея за
собою нежную Фаншетту, принужден был сойти с лошади. Любви достойная
девица, удрученная беспокойством, не могла [его] переносить более и гото-
ва была упасть в обморок. С ним были некоторые воды: он представляет их
обладательнице своей души. «Прелестная Флоранжиса, — говорит он ей, —
сие подает вам дружеская рука; ободритесь: вы находитесь с человеком, ко-
торый вас обожает, но в котором почтение с любовию ровняется, который,
в готовности будучи посвятить вам самую жизнь, другого, служа вам, награж-
дения не хочет, кроме удовольствия быть вам полезным и удостоверения о
вашем благополучии». — «Государь мой, — отвечала ему Фаншешта, — вы мне
это доказали».
Уже гораздо светло стало; прекрасная Флоранжиса едва произнесла сии
слова, родившие радость на лице Сатинбурговом, как увидели они много
людей, прямо на них идущих. Скоро узнали они графа А***. Сатинбург почув-
ствовал движение страха, Фаншетта задрожала, но в ту самую минуту, увидя
Агафу и ключницу, ободрились и, встав, пошли сами к ним навстречу. Моло-
дая Агафа бросается из коляски и бежит к своей приятельнице, старая Ненея
за нею следует. Все трое обнимаются; но ключница орошала слезами милую
свою Фаншетту, Сатинбург смотрел на них с удовольствием, а граф помыш-
лял о ключницыном обещании.
Желания его, видя Фаншетту, еще больше воспламенялись: в платье, кото-
рым некогда украшал ее Апатеон, прелести ее новое имели сияние; ее вид
прискорбия и приятного уныния тысячекратно трогательнейшею ее делал,
ножки ее обуты были в прелестные белые башмаки, возбудившие столь стре-
мительные похотения в лакомом Апатеоне, когда играла она на клавикортах;
* У Ретифа: les magistrats — городское начальство, магистрат. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
742

Ножка Фаншеттина
Венера и Грация позавидовали б сим башмакам; глаза графа устремлены были
на прекрасные ножки Фаншеттины, всегда первые причины побед, несчастий
и избавления любви достойной сироты. Замедление было ему досадно; он
спешил ехать и посадил в особливую коляску предмет беззаконных своих
желаний и Ненею, сажая ж сию последнюю, дал ей знать, что надлежало при-
уготовиться сдержать слово, а чтоб начать исполнение обещания, то спросил
он Фаншеттина портрета и вещей, столь драгоценных Люссанвиллю, голо-
сом, показывающим, что не надобно противиться. Прелестная Флоранжиса,
плачучи, рассталась с сими вещами, которые стали для нее драгоценны с того
времени, как были в руках любовничьих. Молодая Агафа и Сатинбург сиде-
ли в другой коляске. Граф на великолепном коне скакал подле коляски Фан-
шеттиной; и прочие люди все следовали верхами: поехали и несколько уже
отъехав, приметили, что граф везет их не по Парижской дороге.
«Ах! Погибла я, — говорила ключница сама в себе, — не избегнуть нам
последнего сего бедствия, в которое сама я ввергнула любезную мою Фаншет-
ту». Имея глаза, слезами наполненные, намерилась она начать изъяснение
ужасной тайности, как Сатинбург, громким голосом, закричал: «Граф, куда ты
нас везешь? И ты сам не подлый ли полно похититель! Слушай: девица Фло-
ранжиса заслуживает корону, ежели бы только давалась она добродетели и
красоте; я согласен в том, что чин твой возвышает тебя передо мною; ежели
ты ее любишь и обладать ею хочешь законным правом... благополучие ее соб-
ственного моего мне дороже... я ее тебе уступаю... Но ежели... ты разумеешь
меня... надлежит, прежде нежели поедешь дальше, отнять у меня жизнь». А***
не может повелевать своим гневом, слезает с лошади, и оба совместника схо-
дятся; граф приказывает удалиться своим людям, которые хотели напасть на
Сатинбурга. «Не троньте, — сказал он им, — и не обесславьте меня, услужить
желая; одной моей руки довольно». Трепеща и вне себя будучи, Фаншетта,
ключница и молодая Агафа бросаются между бьющихся. Граф ничему не вни-
мал и готовился пронзить Сатинбурга, которого Агафа держала в своих объ-
ятиях. Вдруг прибегают незнакомые: один из них, которого от ужасной боро-
ды и растрепанных волос никаким образом узнать было не можно, кричит:
«Стой, вероломец, и трепещи». В самое сие мгновение молодой тот человек,
коего граф нашел у Апатеона, появляется на месте побоища и летит к граф-
скому сопротивнику: «Ах, мой друг!» — говорит он, хотя обнять... Ужасный
незнакомец, который не может вдруг вспомнить, каким он образом ему зна-
ком, отталкивает его, и, бросясь на А***, начали оба с неистовством нападать
друг на друга. Слуги незнакомого прогоняют графских людей; женщины садят-
ся в коляски; Сатинбург, видя, что избавитель его берет верх, поспешно по
просьбе самой Фаншетты на Парижскую дорогу возвращается... Ах, она уда-
лялась... кто б мог подумать!., от того, кого обожала... Прекрасная Флоранжи-
са, не ведая, удалялась от дражайшего своего Люссанвилля.
743

[Ретиф де ла Бретонн]
ГЛАВА XXXVIII
ТИШИНА СЛЕДУЕТ ЗА БУРЕЮ
Агафа и Фаншетта приняты были от торговки с несказанным восторгом;
ключница сама себя с радости не чувствовала; она сетовала на обычаи зако-
нов, которые не дозволяли ей тот же час обвенчать Фаншетту и Сатинбурга.
«Не дорожись более, любезная дочь, — говорила она ей, — отлагательства твои
чуть нас не погубили». Достойная любви Флоранжиса смотрела с усмешкою
на Агафу и, казалось, говорила ей: «Не бойся ничего». А добрая Ненея при-
няла усмешку сию за знак согласия. По окончании радостных восторгов тор-
говка дала приметить, что свидетельства двух молодых девушек не довольно
к изобличению Апатеона, что чрез то, скорее, они сами обесславятся в такой
земле, в коей золотые люди* всегда правы. [Она могла бы прибавить, и хоро-
шие женщины, но, может статься, знала она, что молодая красавица, дабы со
славою восстановить свою честь и доказать добродетель, должна начать по-
терянием оной, часто с... а иногда и с... как бы то ни было, торговка ничего
о женщинах не упомянула.] Она говорила о посещении двух незнакомых, на-
ведывавшихся о Фаншетте, сообщила боязнь свою ключнице и заключила
тем, чтоб молодой Флоранжисе тайно укрыться в монастырь, о котором бы
знала только попечительница ее и Сатинбург и из которого бы не прежде ей
выйти, как в тот день, когда сочетается с сим молодым человеком. Для избе-
жания новых превратностей тот же час предприятое произведено в действо;
молодая Агафа просила свою мать, чтоб не разлучала она ее с любезною Фло-
ранжисою, и посему обеих их отвезли в монастырь В***; торговка и ключни-
ца, которые и предписали там, каким образом ответствовать тем, которые
захотят видеться с прекрасными затворницами.
Как скоро две приятельницы одни остались, то взаимно рассказали друг
другу, что случилось с ними в их разлуку. При описании, которое делала мо-
лодая Агафа о чрезмерном ее отчаянии, любви стоющая Флоранжиса в сле-
зах утопала. Потом торговкина дочь говорила о покушении беззаконного
Апатеона и рассказала ей, каким образом тогда, когда, будучи в бессилии, в
недвижении и почти бездыханна, стала было она жертвою его скотского по-
хотения, граф, ключница и их люди пришли к ней на помощь. Напротив того
Фаншетта пересказывала ей, что с нею приключилось: «Как скоро балкон
упал, моя дорогая, — говорила она молодой Агафе, — я от ужаса обеспамяте-
ла и очувствовалась на руках тех, которые меня несли. Апатеон шел напере-
ди. Я закрыла опять глаза и догадывалась, нет ли тут какого-нибудь от чудо-
вища сего обмана; меня положили на канапе, все вышли, а он один остался
со мною... Моя душа... беззаконник, злее еще, нежели я думала, считал, что я
не в состоянии ему противиться... но я скоро ободрилась и, схватя кортик
* В оригинале: les hommes dores — т.е. богатые. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
744

Ножка Фаншеттина
Апатеонов, грозила, что вонзу его ему в сердце, естьли осмелится он ко мне
подступить. Он вышел. Я препроводила остаток дня и ночь в величайшей
печали. Поутру, утомленная, в состоянии, которое более походило на смерть,
нежели на жизнь, почувствовала я, что глаза мои отягчаются; я заснула. Про-
снувшись, в час после полудня, увидела я, что у меня унесен один башмак; я
ужаснулась: кто мог войти, — говорила я в себе, кроме Апатеона? Плут, конеч-
но, воспользовался сном, который кажется мне необычаен, чтоб ко мне при-
ближиться... Сие размышление ввергнул о меня в смертельное беспокойство,
которое одна только г. Ненея, когда я ей его вверила, могла уничтожить. Она
сказала мне, сверх того, что входил ко мне не Апатеон, но граф, который,
вспомоществуем слугою, дошел до меня. Я не видала более лицемера; небо
вложило в меня мысль выставить за окно моей горницы оставшийся у меня
башмак. Ежели кто-нибудь из тех, которые, может быть, меня ищут, увидит
сей знак, думала я, то узнают, где я, это подарок любезного моего Люссанвил-
ля, он уже спас меня однажды; я и впредь от дара сего всего ожидаю. Я не
ошиблась: среди ночи и шума услышала я стук у моих дверей. "Прекрасная
Флоранжиса, — говорено мне было, — вы ли это?" Я ответствую: двери отво-
рились, и я увидела Сатинбурга, который показывает мне, что ему сыскать
меня руководствовало. Я подумала, что можно мне ввериться сему, почтения
достойному, молодому человеку. "Опасно идти назад по той дороге, по коей
я сюда пришел, — сказал он мне, — посмотрим, не даст ли нам это окно спо-
соба выйти". Не знаю как, только скоро поколебал он два прута в железной у
окна решетки, спустил наперед меня помощию веревошной лестницы, потом,
сошед сам, искал садовой двери: он нашел калитку на поле, мы вышли и, сев
на его лошадь, которая там у него была, поехали. Ты знаешь остальное, лю-
безная Агафа». Две приятельницы снова взаимные делали ласкательства, как
будто бы сие мгновение было первое по избежании их опасностей.
Свобождаясь от шума похищениев, Фаншетта вдруг, находясь в тишине
монастыря, чаяла найти в нем образ блаженства, избранным уготованного.
«Ах, дражайшая Агафа! — говорила она своему товарищу. — Как прелестно сие
жилище! Для чего не отвезла меня сюда госпожа Ненея, свободив от рук мар-
киза С***?» Молодая Агафа столько же, сколько Фаншетта, сему дивилась.
Роза, осьмнадцатилетняя монахиня, собою прекрасна и статна, коея серд-
це еще нежнее было, нежели она прелестна, с первого дня назначена была
от настоятельницы к собеседованию двум новоприезжим. «Как благополуч-
на ты, — сказала ей Фаншетта, проводив с нею несколько времени в разго-
ворах, — находясь теперь в пристанище». — «Сей поврежденный свет,
оскверняющий чистейшую неповинность, более над тобою власти иметь не
будет...» — «Ах! — примолвила она, смотря на Агафу, — я думаю, моя милая,
что небо сюда меня призывает; Сатинбург, если мне поверить захочет, луч-
ше сыщет благополучие свое с тобою, а я, занята будучи любовником, кото-
рого лишилась, препроведу в спасительном сем убежище жизнь, коей лучшие
745

[Ретиф де ла Бретонн]
дни весьма часто затмеваемы были мглою несчастий». — «Нет! — вскричала
молодая Агафа. — Нет! Никогда не хочу я тебя оставить, ты мне всего на све-
те дороже». Молодая монахиня вздохнула и, кинув на прекрасную Фаншетту
и невинную ее подругу взор сострадательный: «Сколь достойными сожаления
почла бы я вас, — сказала она им, — ежели бы так, как мы, были вы в сем при-
станище, кажущемся вам так тихим, не имея надежды из него выйти. Моло-
дые безрассудные, не давайтесь в обман! Мы сами так же, как вы, думали,
когда, не будучи еще обязаны, все в монастыре глазам нашим прелестно ка-
залось. Однако ж я никогда добровольно не захотела бы в нем заключиться:
ненависть, тщеславие, несправедливое предпочтение бесчеловечной матери
заступили место хотения ее дочери... Но бесполезно говорить вам о моих
несчастьях». — «Ах! — перервала Фаншетта. — Так поэтому я не одна бесчаст-
на! Моя любезная, если тебе нетрудно... расскажи нам, что принуждает тебя
проливать слезы... Агафа и я знаем соболезновать о чужих несчастиях; ты
особливо рождаешь во мне склонность... я чувствую столь много удовольствия
ей отдаться... Не откажи мне...» — «Я согласна на то, чего вы требуете, — ска-
зала Роза. — Произведя в вас любопытство, справедливость требует, чтоб я его
удовольствовала».
КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ГЛАВА XXXIX
НОВЫЕ ЛИЦА
«Здесь именуют меня Розой, а в мире Аделаидою называли. Родители мои,
хотя незнатного рода, были достаточны; нас было у них трое: старший мой
брат, меньшая мне сестра и я. Со младенчества имела я несчастие не понра-
виться произведшей меня на свет. Когда отняли меня от кормилицы, то от-
дали в монастырь, из которого вышла я не прежде, как пятнадцати лет. Не-
счастный случай лишил меня отца, и любовь, которая тому была виною,
казалось, подавала чрез то знак всех несчастий, кои мне от ней предуготов-
лялись. Повелительное свойство моей матери с самого начала супружества
отдалило от нее ее мужа; требование есть яд любви; и отец мой, скоро восчув-
ствовав, что сердце его никем не занято, вознамерился то сделать. Будучи
пригож собою, без труда нашел он, чего искал; его пленила женщина, кото-
рая по чрезмерной своей красоте имела много любовников; он открыл ей
свои чувствования и награжден был взаимною склонностию. Но страсть сия,
равномерно для обоих незаконная (ибо любовница его была замужем, как и
он обязан священными узами), не могла иметь других следствий, кроме пагуб-
ных... Любим, предпочтен, обманулся он видимостию, почтя, что ему изме-
нила та, которую обожал единственно; написал к ней письмо, наполненное
попречками, и напал на своего совместника; будучи ослеплен яростию, пис-
толетный его выстрел недействителен, а он получает в грудь свинец... Любов-
ница его прибегает: уже было поздно, однако ж он узнал ее, и она, имев еще
время в невинности своей его уверить, видела его умирающего в своих объ-
ятиях, и, испуская последнее дыхание, занятого ею, раскаянием и печалию.
Сказывают, что по жалостной кончине любовника несчастная сия в горести
жизнь окончала.
По кончине отца моего взяли меня из монастыря. Бытие мое дома с то-
ликими огорчениями смешано, что я и вспомнить претерпенного мною не
могу, не почувствовав к несправедливой матери всей ненависти, которую за-
служили бесчеловечные ее поступки. Я видела, что брат любим был безмер-
но, и тому не завидовала; я разумела, как слаба должна быть мать к сыну, по-
дающему счастливейшую надежду; сверх того любезный сей сын уменьшал то,
что предпочтение ненавистного иметь могло*, показуя мне любовь и не-
жность, которые он сохранил навсегда. Что ж касается до сестры моей, при-
* В оригинале: се cherfrere adoucissait се que la preference pouvait avoir d'odieux — мой милый брат смяг-
чал ужас, вызываемый подобного рода предпочтением. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
747

[Ретиф де ла Бретонн]
знаюсь, что в рассуждении ее не имела тех же чувствований: Биби (ее имя)
была мне меньшая; вид и свойство ее не имели ничего отличного: по одному
только слепому предубеждению мать моя предпочитала ее мне. Прибавить к
сему надобно, что сестра моя, пользуясь преимуществами, которые надлежа-
ло бы мне делить с нею, почитала меня за чужестранку в родительском доме.
Таково было мое состояние, как мать моя свела особливое знакомство с
одним соседом, который под видом богобоязни жил сластолюбиво и роскош-
но. Сей-то злодей совершил мое злополучие. Я по несчастию понравилась
г. Апатеону (так он назывался)...» Фаншетта и молодая Агафа вскричали.
«Неужели вы знаете его?» — сказала любви достойная монахиня. «Ах, знаем, —
ответствовала Фаншетта, — и я здесь для того, чтоб укрыться от его поисков;
продолжай, любезная Роза, — прибавила она, — мы уведомим тебя, когда окон-
чишь ты свою историю».
«Я была молода, несведуща, — продолжала Роза, — обманщик сей, прежде,
нежели думала я остерегаться от двоезначущих его поучений, нечувствитель-
но* овладел моим разумом, ослепив меня в рассуждении настоящей моей долж-
ности**. В самое то время предмет, меня достойный, представил мне свое
сердце. Это был прекрасный молодой человек, сын богатого купца, в Понди-
шери живущего, который послал заранее сына своего во Францию, куда и сам
переселиться был намерен, ежели бы смерть его не похитила. Порода и до-
статок делали его сходственным для меня женихом; но любовь еще более со-
единить нас умела. Он приведен был в дом к нам братом моим, которому был
приятель. Хотя я всегда была то с матерью, то с лицемером, который ее не
покидал, любовник мой находил, однако же, иногда случай говорить со мною
без свидетелей; он умел мне нравиться и меня уверить; при втором нашем
свидании получил он позволение уведомить мать мою о своих намерениях. По
несчастию нашему говорил он ей при проклятом Апатеоне. Многажды злой сей
человек с досадою прерывал речь моего любовника, а как остался один с моей
матерью, то по подлости своей имел бесчеловечие воспользоваться ненавис-
тью, которую приметил, что она ко мне имела, дабы удовлетворить себе лише-
нием меня невинности: он умел представить ей, что как молодой этот человек
богат и ни от кого не зависит, то это хороший случай пристроить мою сестру,
которой превознес он высокие качества. Мнение г. Апатеона показалось уди-
вительным***, но по совету его не показали мне ни малейшего вида.
Между тем беззаконник этот, когда были мы с ним одни, не переставал
представлять мне о стараниях своих, которыми тщился привести мать мою,
чтоб она согласилась выдать меня за Валинкурта (так назывался мой любов-
ник), [это был, любезный читатель, самый тот молодой человек, которого
* Незаметно. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
** Здесь: обязанность, долг. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
*** В оригинале: L'avis de M. Apateon parut merveilleux... — Эта идея г-на Апатеона очень понравилась...
(Примеч. ред. — Г.Ш.)
748

Ножка Фаншеттина
нашли в загородном доме богобоязливого Апатеона, принудившего, конечно,
его взять то убежище для спасения души, и самый тот сын асиятского жите-
ля, которого столько времени тщетно искали и который найдет своего отца,
когда они оба наименее о том думать будут] называл меня своею дочерью и
заключал в свои объятия. Я, почитая его за своего покровителя и друга, не
разумея никаких хитростей, слабо ему сопротивлялась. Вместо того чтоб тро-
нутым быть моею невинностию, видел он только удобность торжествовать над
нею и старался единственно сыскать хороший случай к своему намерению.
Мать моя, по нетерпеливости своей, не могла поступать точно по советам
Апатеоновым; ей столько понравились поданные от него мысли, чтоб вмес-
то меня любезную свою дочь соединить с Валинкуртом и чтоб употребить хит-
рость, которая б его невозвратно обязала, что не могла она согласиться на
околичности и отлагательства, кои он предписывал. Ей захотелось вдруг по-
спешить делом. В одно утро, узнав, что любовник мой пришел, хотя не вста-
ла еще с постели, к себе его позвать приказала; велела сказать сестре моей,
чтоб она убиралась и пришла к ней. Биби, хотя, впрочем нерадивая и неопрят-
ная, скоро окончила свой убор, потому что я за долг сочла помочь ей одевать-
ся, и пошла, довольно имея прелестей, чтоб пленить сердце. В то время как
я старалась той, которую нимало совместницею себе не почитала, придать
искусством хорошего убора большую красу, мать моя нежнейшия ласки Валин-
курту оказывала. Он не постигал, что ему думать должно, и едва не помыслил,
что вскружил голову той, которую матерью называть вознамерился. Но ско-
ро выведен стал из заблуждения, услышав, что называет она его любезным
сыном. Приятное сие имя, столь ревностно от него ожидаемое, так его
смягчило, что он от радости плакал и обнимал мою мать. В ту минуту слышно
было приближение молодой девушки: весьма слабый свет освещал горницу, к
тому ж и занавесь у кровати опущена была; Биби пришла за постелю. «Вот та,
которую я тебе даю, любезный сын», — сказала мать моя Валинкурту, положив
его руку на руку своей дочери. Любовник мой не мог подозревать подлый и
странный такой обман, сестру мою почел мною и тысячекратно целовал ее
руку. «Дай бог, — вскричала мать моя, — чтоб сия минута была совершением
союза, делающего дочь мою и меня благополучными!» Слова сии произвели
в душе Валинкуртовой смелость. Что мне вам сказать, любезные подруги?.. Он
любил меня страстно, думал, что стремится в мои объятия... на сей постели,
подле матери... (которой небо, без сомнения, ум затмило...) сестра моя... она
не противилась... мать моя могла допустить...
Любовник мой, упоенный любовию и радостию, тщился изъяснить свою
чувствительность и благодарность, как при открытии занавеса, при большем
уже свете взглянув, узнал свою ошибку; он пребыл поражен в своем смятении.
Не дав времени прийти в себя, мать моя (сказать надобно) бесстыдно превоз-
носила ему редкое сокровище, которым он овладел: выхваляла дочь свою,
перед которою, говорила она, я была глупа, несмысленна, непостоянна, свое-
749

[Ретиф де ла Бретонн]
обычлива и, конечно, сделаю мужа бесчастным, Валинкурт, непотребно обма-
нутый, объят был яростию. Но происшедшее учинило его осторожным, и он
за лучшее счел притвориться. Выходя, подал проворно мне знак, что он идет
в сад. Я пошла за ним; там-то со слезами уведомил он меня о всем, о чем я из
происшествия сего тогда знать могла. Обещал, что будет мне верен до гроба.
«Тебе клялся я в верности, — говорил он, — тебя мне теперь отдали; вместо
того, чтоб обмануть меня, мать твоя и сестра себя обманули». Я плакала с ним,
ибо, ведая ненависть моей матери, предвидела я тьму гонений. Валинкурт
утешал меня, и чтоб от худых поступков, которых я страшилась, согласился
притвориться, что имеет некоторую к сестре моей склонность, во ожидании
того, когда можно ему будет открыть мне намерение, от которого зависело
благополучие наше.
Прежде, нежели уведомил меня о том, Валинкурт хотел знать, какое след-
ствие иметь будет приключившееся ему в спальне матери моей. Он чрезмер-
но был рад, узнав, что нечего ему опасаться. Тогда-то чрез письмо, которое
сам мне отдал, уведомил он меня о всем обстоятельно. Ужас и ревность овла-
дела мною: мать мою почитала я несправедливою, а сестра всю ненависть во
мне возбудила. Любовник мой читал в глазах моих все то, что во внутренно-
сти души моей происходило, но мы никогда не имели способа быть одни, и
ему говорить со мною не удавалось; однажды случай нам поблагоприятствовал.
Я стояла у окна, он подошел ко мне. «Дражайшая Аделаида, — сказал он, — я могу
быть супругом твоим, ежели ты хочешь...» По выговорении сих слов хотел он
отойти, но, увидя, что мать моя пошла в свой кабинет с г. Апатеоном, а сес-
тра утешалась, смотря на маленькую свою сучку, принимающую ласки от лю-
бовника, которого благочестивый Апатеон принес с собою, он продолжал:
«К этому надобна небольшая отвага и много любви. Наставник, занимающий
у меня здесь место отца, коего я лишился, соизволяет на мою любовь; он сам
много тебя любит; согласясь со мною, будет он противиться женитьбе моей
с Биби; мать твоя, которую уведомил я о намерениях разумного сего старика,
надеялась принудить его тем, о чем ты знаешь, но теперь лишилась она сего
надеяния; она неутешима в рассуждении того, что, ежели бы другой дочери
ее случилось, причинило ей радость, и я уверен, что от меня только зависит,
то же и таким же образом, как и прежде, получить от Биби. Обманем мы их,
имеешь ли ты столько ко мне любви?» — «Что до любви, — отвечала я ему, —
чувствования мои тебе известны, но я не отважусь: мать моя приводит меня в
трепет». Он не мог мне на сие ответствовать, потому что сестра моя подошла.
Назавтрее пришел он весьма рано и, не будучи никем видим, пробрался в
покой, в котором я и Биби жили. Я уже проснулась. «Любезная Аделаида, —
сказал он мне весьма тихо, опасаясь разбудить сестру, — поди принять клятву
верности моей в объятиях матери; не бойся ничего: я все распорядил». По сем,
не дав мне времени себе ответствовать, удалился. Сердце мое затрепетало: я не
знала, к чему вознамериться. Наконец любовь взяла верх над боязнию. Я вошла
750

Ножка Фаншеттина
в покой моей матери, где совершенно было темно; Валинкурт подходит, обни-
мает меня... Апатеон столь часто повторял мне, что не надобно ни в чем отка-
зывать тому, кто истинно нас любит... Я удостоверена была, что Валинкурт
любит меня подлинно... Не знаю, полно спорила* ли я ему в победе...
Опамятовавшись, чувствовала, что он у ног моих. «Обожаемая Биби, —
говорил он мне довольно громко, чтоб могла слышать моя мать, которая при-
творилась, будто спит, — я наисчастливейший из всех людей, непреодолимое
препятствие разлучает меня с вашею сестрою в такое время, когда двойные,
веселия и любви, узы навсегда соединяют меня с вами». Я не очень разумела,
что все это значило, но напоследок клялся он мне весьма тихо, что скоро на
мне женится; это меня успокоило.
Я оставила его, вошед в свой покой, увидела, что сестра моя проснулась:
она смотрит на часы, поспешно одевается, и я приметила, что пошла она в
спальню к матери, где любовник мой еще находился. Это меня потревожило,
не знаю сама, по какой причине. Но Валинкурт прогнал мое беспокойствие,
вышед оттуда скоро.
Казалось, что любовь с того времени, как я отдала ей свое сердце, нам
благоприятствовать хотела: несколько дней спустя после того, о чем я вам
рассказывала, мать моя поехала со двора с г. Апатеоном; богомол, казалось,
хотел в пользу употребить ее отсутствие, дабы говорить со мною, и нехотя за
нею последовал; сестра моя поехала с ними. Валинкурт, мною только занятый,
воспользовался сими драгоценными минутами. В первый раз еще видел он
меня тогда, после приключения нашего и своего торжества. Он уведомил
меня, что, когда сестра моя пришла, он так поступил, что мать моя легко была
обманута. В сию минуту взоры наши встретились: желание блистало в глазах
Валинкурта, а мои, хотя я того и не примечала, равномерным ему ответство-
вали; он поцеловал меня: я была любима; он получил уже все; могла ли я до-
садовать на сию вольность? Любовник мой, старающийся, чтоб меня не огор-
чить, наблюдает свои успехи, видит, что я усмехнулась: сего довольно было...
Он насытился в объятиях моих тех удовольствий, которые презирал, получая
их от Биби.
На другой день не менее были мы благополучны; я опять одна осталась;
Валинкурт пришел и поступил по-вчерашнему... Любезные приятельницы,
завтре... послезавтре... целая неделя... (время, напоминовение о котором
причиняет мне снедающие угрызения) в сладостнейших протекла забавах.
Одним днем (сей был первый день моих несчастий) ожидала я моего любов-
ника: матери и сестры моей не было дома; однако же он не пришел. Из пись-
ма, отданного мне верным человеком, усмотрела я, что видеться нам не мож-
но. Вместо его является г. Апатеон. Почитая его, я была очень довольна, что
он пришел кстати, чтоб сделать мне сноснейшим отсутствие моего любовни-
ка. «Матушки и сестрицы нет, осьмой или девятый раз со двора их ехать я
* Здесь: помогала, способствовала. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
751

[Ретиф де ла Бретонн]
принуждаю, и первый, которым хочу пользоваться, дабы не возбудить в них
подозрения. Мы станем разговаривать о способах, как бы тебе быть за моло-
дым Валинкуртом. Я могу сим поспешить...» Безрассудная! Я благодарила его!
Он перервал речь мою: «Все зависит от тебя, прекрасная Аделаида... ежели
бы можно мне было надеяться на твою благодарность». — «Ах! — перервала
я. — Сочтите, что никогда не перестану почитать вас за второго отца». Он
уведомил меня о том, что уже для меня будто сделал; я слушала его с видом
удовольствия: он обхватил меня рукою, я усмехалась с радостию, как нежная
дочь, получая родительские ласкательства. Никогда на мысль мне не прихо-
дило подозревать!.. Вероломец, мои приятельницы, осмелился осквернить
освященное титло, которым я его почла, и вместо ласкательств, употребя
насилие, сделал меня недостойною Валинкурта... Рассуждайте, как велика
была моя невинность! В первое сие мгновение не чувствовала я сама, сколь-
ко была осквернена! Я чистосердечно рассказала на другой день моему любов-
нику, как Апатеон, пользуясь отсутствием моей матери, возбудил во мне до-
веренность, чтоб потом употребить ее во зло; как он, наконец, показал себя
таковым, каков есть в самом деле, как, раздражена будучи его дерзостию, хо-
тела я собрать силы, чтоб ему сопротивляться, но ослабела и упала в обморок.
Валинкурт слушал меня, стоя неподвижно и устремив глаза на землю, скоро
слезы омочили его лицо: дважды видела я его готового кинуться в мои объ-
ятия и отступающего с ужасом. Наконец, не говоря ни слова, оставляет меня
и ужасает, показуя знаки совершенного отчаяния... Ах, на другой день полу-
чила я от него пагубное сие письмо, которое поздно уже все мне открыло:
Поелику плут, который тебя обесчестил и который меня раздражает, один винен,
для чего было уведомлять меня, безрассудная Аделаида?.. Небо наказует нас за неволь-
ное беззаконие, оно нас разлучает: я за тебя отмщу или погибну. Живи, дражайшая
и несчастная любовница, которую невинность преступницею учинила.
Апатеон вошел ко мне, как я читала сие письмо: он видит его, бледнеет,
выходит скоро вон; и чрез два часа после того услышала я, что любовник
мой умер...
Не стану описывать вам исступления моего и отчаяния; я желала себе
смерти...
Я была еще в сем ужасном состоянии, как бесстыдный Апатеон предложил
мне, чтоб я согласилась иметь с ним беззаконное сообщение. Я ответствова-
ла ему со всем пренебрежением, которого он достоин. Плут осмелился мне
угрожать и клялся погубить меня. Он очень устоял в своей клятве. Когда ли-
шила я его всей надежды обольстить меня, то без труда уговорил он мою мать,
что две дочери гораздо уменьшают сыновний достаток и что не худо, естьли
одна из них будет монахинею. Он ведал отвращение мое от несчастного сего
жития и не сомневался, чтоб выбор не пал на меня. В самом деле, мать моя,
752

Ножка Фаншеттина
огорченная несчастием Валинкуртовым и боязнию своею в рассуждении со-
стояния своей дочери (сей страх был, однако, ж напрасен), мучительнее по-
ступала со мною; сказала мне тотчас, что чрез неделю возвращусь я в монас-
тырь для пострижения. Тщетно употребляла я просьбу и слезы. Она была
неупросима. Накануне моего отъезда Апатеон, жестокий виновник всех моих
несчастий, пришел для новых покушений. «Ты будешь несчастна, — говорил
он мне, — одно слово переменит твою судьбу... Я могу это сделать, — продол-
жал он, видя, что я ничего не ответствую. — Обладай моим сердцем и утопай
в веселиях; я имею искусство (обыкновенное) производить их, знаю способ
(труднейший несколько) их переменять и храню таинство (весьма редкое)
предупреждать отвращение». Презрительное молчание было мой ответ. Он
не отставал. Тогда с твердостию сказала я ему, кинув на него негодующий
взгляд, что не только монастырь, самая смерть меньше мне ужасна, чем не-
стерпимое воображение, что он судьбою моею управлять будет.
Меня отвезли сюда, дорогие мои приятельницы, год в искусе и два мона-
хинею провела я горестно. В сем жилище, казавшемся мне некогда обитали-
щем спокойствия, нашла я тягостную скуку его существования, ненавистное
отнятие самоневиннейших веселий, несогласие между несчастными жертва-
ми, его наполняющими, пронырства, любопытство, дух беспокойства, презре-
ния... Я не несправедлива, не ставлю товарищам моим в преступление их
пороки, нераздельные от состояния, которому разум противоборствует. О вы,
которые наслаждаетесь еще добром, навсегда мною потерянным, вольностию
вашею, любезные девицы, взирайте на мою скорбь и от нее научайтесь. По-
верьте пагубному моему сведению; тогда уже будет поздно, когда собственное
ваше сведение вас научит.
Небо наказало несправедливую мать: как скоро отреклась я от света, Биби
умерла в оспе. Мать моя хотела испытать надо мною полезное искусство, ко-
торое, для самой пользы своей, много имеет противников: успех ответство-
вал стараниям рачительного искусника, имевшего о мне старание; но несколь-
ко дней находилась я в опасности: сего уже было довольно, чтоб отвратить
мать мою от намерения прививать оспу моей сестре. Слабость сия паче, не-
жели любовь родительская, сделалась пагубна для Биби: два года спустя умер-
ла она от натуральной оспы. Мать моя не могла пережить сего идола своего
сердца.
У меня остался брат; его дружество, любовь, частые ко мне приходы уте-
шали меня: но несколько дней уже не вижу я его более. Наставник его вчера
ко мне приходил и казалось, что великою объят печалию. Я трепещу, чтоб
дражайший сей брат, может быть, в сию минуту, не был жертвою несчастия,
меня устрашающего и которого, однако же, я не знаю.
753

[Ретиф де ла Бретонн]
ГЛАВА XL
ГДЕ НИЧЕГО ТОГО НЕТ, ЧЕГО ОЖИДАЮТ
Фаншетта и прелестная ее подруга благодарили молодую монахиню за ее
откровенность и обещали пользоваться ее советами. Рассказали ей, напротив
того, о новых беззакониях Апатеона. Между тем пришли им сказать, что мо-
лодой человек и старая Ненея хотят видеться с девицею Флоранжисою и
Агафою.
«Все готово, любезная дочь, — сказала ключница. - Мы получили соизво-
ление на твой брак, и я назвалась твоим опекуном; о г. Апатеоне не думают, а
говорили только о твоем дяде. Пойдем: я пока не успокоюсь, пока не увижу
тебя женою любезного этого молодца». — «Я приближаюсь к благополучию
моему, — начал говорить Сатинбург, — ежели вы на то соизволите, сударыня;
благоволите утвердить его; я впервые осмелюсь докучать вам об этом... Одна-
ко же мне будет чрезмеру прискорбно, ежели к тому себя принудите; прекрас-
ная Фаншетта, естьли вам угодно отложить еще на несколько дней, я согла-
сен, чтоб вас не беспокоить. Доволен будучи, что вижу вас в безопасности в
сем месте, первейшее желание исполнено». — «Матушка, — сказала смягчен-
ная Фаншетта ключнице, — я хочу поговорить одна с г. Сатинбургом». Агафа
и Ненея отошли на другой край зала и вступили в разговор с Розою. Речь
дошла до г. Апатеона.
«Как, сударыня! Вы его также знаете, - сказала добрая Ненея, — поверите
ли вы, что он умел меня обманывать до того времени, как девица Флоранжи-
са перешла к нему в дом? Этот человек имеет два совсем противных лица: с
теми, которых он имеет прибыли обманывать, показывается всегда честным
человеком и наблюдает благочиние и богобоязливость даже в безделках; в
этом не походит он на других лицемеров, которые редко даром такими себя
показывают. С теми же, которых в сети свои уловить думает, переменяется
он неприметнее часовой стрелки: прежде нежели молодая девушка вздумает
от него остерегаться, умеет уже он уверить ее, что то бело, что она называла
черным; он имеет хитрость ослеплять и помешать приметить, что в мыслях
перемена сделалась. Я, будучи завсегда между обманутыми первого рода, по-
тому что лета мои сохраняли меня от другого обмана, думала иногда: богомол
не должен есть так сладко, как он, не должен иметь таких уборов, не должен
спать так долго, не должен ходить иногда в оперу, как он; не понимала, как
можно согласить комедию с проведями, но старалась всегда прогонять такие
мысли, помня, что не надобно осуждать поведение вышних, имеющих, может
быть, неведомые причины, которые их извиняют»: —Ах! — сказала Роза, взды-
хая. — Вот как поступил он со мною: я поздно узнала справедливость тепереш-
них ваших слов: была не знающа, воспитанная в монастыре, знала я порок и
добродетель по одному имени; он проник в мое сердце и увидел, что ему ни
самых предрассуждений к преодолению нет; воспользовавшись сею наход-
754

Ножка Фаншеттина
кою, умел он в меня вперить правило натуральное, по его словам... Любовник,
которого я обожала, употребил себе в пользу сие правило, и сам Апатеон...
Ежели бы я знала, чего девке от ухищрений мущин опасаться надобно, мог
ли бы он успеть!..» — «Они меня никогда не обманут, — перебила молодая Ага-
фа, - и я этот плод получила от злости Апатеоновой».
Разговор прелестной Флоранжисы с Сатинбургом кончился; сей послед-
ний казался быть в задумчивости и нерешимости; глаза его устремлялись на
Агафу. Фаншетта казалась быть в некотором движении, однако на лице ее
господствовал род удовольствия, умеряющего печаль объемлющую ее с того
времени, как лишилась она Люссанвилля. «Все уже решено у нас, матушка, —
сказала она ключнице, - г. Сатинбург показал мне теперь наивеличайший
опыт, какова бы я желать могла от его любви; завтре мы кончим». Ненея, не
будучи в состоянии скрыть радости своей, доказывала оную прекрасной си-
роте наинежнейшими выражениями, как пришли сказать Розе, что наставник
ее брата хочет ее видеть в другом зале.
Между тем Сатинбург, прощаясь еще с Фаншеттою и ее подругою, уведо-
мил их, что уж купил лавку г. Делонажа, и, говоря сие, опять взглянул на мо-
лодую Агафу, которую целовала достойная любви Флоранжиса: он вздохнул.
Ключница сказала ему, что не надобно терять времени, и они оба вышли.
ГЛАВА XLI
ГДЕ ТО НАЙДУТ, ЧЕГО НЕ ОЖИДАЛИ
«Наслаждайся участью, которую я тебе уготовала, любезная Агафа, ежели
хочешь уменьшить печаль мою; я люблю тебя почти столько же, сколько лю-
била Люссанвилля. Милая моя! Сатинбург и ты друг друга достойны; ему не
можно сделать меня счастливою, потому что я его любить не могу; нет, Сатин-
бург мне не может быть благополучен. Склонность твоя к добровольному сему
молодому человеку доставит ему гораздо приятнейшую судьбу, он будет обо-
жаем, ты станешь его так любить, как он достоин. Что до меня касается, лю-
безная приятельница, я не ослепляюсь его достоинствами; они велики, и я ему
столько же, сколько и ты, отдаю справедливость. Но я любила Люссанвилля,
и страсть сия для меня столь драгоценна, что я не могу вознамериться жерт-
вовать ею для кого-нибудь другого». Так говорила прекрасная Флоранжиса с
молодою Агафою, идучи из зала в свой покой.
Вошед, продолжала Фаншетта: «Я уведомлю тебя, моя дорогая, что про-
изошло между мною и Сатинбургом. Ты знаешь, какова моя попечительница:
г. Ненея, эта почтенная, достойная женщина, любит меня чрезмерно и толь-
ко и печется, что о мне, невзирая на бедствия, коим подвергает себя, мне
услужить стараясь; ей хотелось видеть меня в безопасности, здесь будучи,
безопасною себя почитаю; но я вознамерилась избавиться вдруг и от попечи-
755

[Ретиф де ла Бретонн]
тельных ее настояний, и совершить твое благополучие. Видя, что вам не мож-
но было слышать слов наших, начала я так говорить с г. Сатинбургом: "Вы
желаете, сударь, чтоб я была счастлива, я это знаю и чувствительнейшею бла-
годарностию обязана вам за великодушные ваши попечения; также хотите вы
утвердить собственное ваше благополучие; какой, думаете вы, есть к тому
надежнейший и приличнейший способ?.." Я замолчала. Сатинбург смотрел на
меня изумленно. Я просила его ответствовать. "Видеть вас женою, — сказал
он мне, — любить, обожать вас..." — "Вы мне дороги, сударь, — перервала я, —
искреннее сие признание делаю я вам с удовольствием. То, что я скажу, по-
кажется вам странно, но клянусь вам наперед, что нежнейшее дружество,
совершенное почтение и все чувствования, которых вы с моей стороны ожи-
дать можете, приводят меня к тому. Вы обманываетесь, думая, женясь на мне
получить ваше счастие; не правда ли, что единственно любовь жены вашей,
но любовь истинная, неразделяемая, одним словом, такова, какова есть ваша,
может сделать вас довольным?.. Отвечайте мне". — "Правда, сударыня", — ска-
зал он мне. "Ну, так я могу к вам иметь все чувствования сердечные, кроме сей
любви, которой вы достойны, но знаю молодую девицу, прекрасную, добро-
детельную, нежную, которая вас одного только на свете почитает достойным
своей любви: это прелестная Агафа, милая моя подруга. Она мне драгоценна,
вы знаете; когда вам угодно, можете вы ее благополучною сделать; я клянусь,
что не менее почту себя счастливою и счастием сим вам одолжена буду. Столь
добродетельная душа, какова ваша, не может быть нечувствительна: Агафа
любит вас, я никого на свете любить не могу, а ее счастие и ваше столь для
меня велико, как и собственное мое спокойствие. Вот все... все". — "Ах, суда-
рыня, кто бы мог этого ожидать! Можете ли вы..." — "Я от вас гораздо более
надеюсь, — примолвила я, — то есть что вы ничего не скажете госпоже Ненее,
пока не будете супругом Агафы, чтоб избежать нам обоим множество неболь-
ших прискорбностей..." Что мне тебе сказать, единственный мой друг? Он
несколько упорствовал, я уговаривала его, сказала, что требую сего от его к
себе усердия, и наконец получила все; Сатинбург хотел теперь уведомлять ма-
тушку твою о сем намерении. Ты не сомневаешься, чтоб она не согласилась*,
почитая много любви достойного сего человека, будет она весьма обрадована.
Какое благополучие для меня, любезная Агафа! Мне нечего будет желать более,
когда увижу я тебя милым товарищем твоего любовника и когда можно мне
будет сказать, что даю матушке твоей сына на место Дол сана...» Смущенная,
тронутая Агафа во время продолжения сей речи была в объятиях Фаншетти-
ных; возводила на нее глаза, наполненные слезами, хотела говорить, как Роза
вошла в горницу, показывая знаки чувствительнейшей радости.
«Мой брат, — говорила она им, — дражайший мой брат...» — «Что же?» —
сказала Фаншетта... «Свободясь тысячи бедствий... Сего вечера или поздно
* В оригинале: Ти пе doutespas qu'iln'en soitgoute... — Можно ли сомневаться, что он придется ко дво-
ру. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
756

Ножка Фаншеттина
ежели завтре, я его увижу!.. Представьте себе, мои друзья, какова потеря бра-
та, одного только на свете человека, который участвовал в судьбе несчастли-
вой... От меня хотели скрыть опасность, в которой жизнь его находилась, до
тех пор, пока не уверились о его безопасности... Да они и хорошо сделали; я
не перенесла бы сего последнего удара; напротив того теперь все, даже самые
его несчастия, умножают радость мою, слыша, что я его увижу... Ах! Раздели-
те ее со мною, мои любезные; брат мой достоин того, чтоб все женщины уча-
стие в нем брали; любовник вернейший и нежнейший, сверх красоты имеет
он все дарования, все добродетели. Какое счастие для той, которую он любит!
Для нее-то он столько претерпел, и она-то будет его награждением! Как зави-
дую я прелестной сей участи!» — «Да та, которую он любит, достойна ли ее?» —
сказала молодая Агафа. «Я не знаю ее, — отвечала Роза, — наставник брата
моего сказывал, что она хороша и умна».
Время было идти к вечерне: Роза пошла от них и молодые приятельницы
начали опять разговаривать. «Я не знаю, — говорила прекрасная Флоранжи-
са, — только Роза чувствительно трогает мое сердце: я в ней нахожу черты...
Обманываюсь, конечно; драгоценная для меня мечта показывает мне сход-
ство, которое в воображении моем только существует... Станем говорить о
тебе». — «Обожаемая моя приятельница, — сказала ей нежная Агафа, — при-
ми чувствительность мою; ты наполнила неведомым, приятнейшим и таким
чувствованием, которое изъяснить я не могу, мое сердце... оно трепещет,
смущение... жар... удовольствие... Я заблуждаюсь, любезная Фаншетта, но в
сем заблуждении самом познавай мою благодарность»*.
ГЛАВА XLII
КОТОРАЯ ДОЛЖНА УВЕДОМИТЬ О МНОГОМ
«Где я и что я слышу! Здесь под землею голос... Внутренность моя возму-
тилась... Мне послышался голос моего сына... Небо! Крик!.. Шпажной стук!..
Я ужасаюсь: волосы мои становятся дыбом, страх сердцем моим объемлет...»
И при сих словах асиятец, которого оставили мы в доме маркиза С***, бро-
сается с постели. Он не знает, что думать о молодом человеке, которого лест-
ный прием пленил его. Хочет выйти, но видит, что тщетно его покушение, и
беспокойство его усугубляется. Между тем как тьмою различных мыслей дух
его был растревожен, обвиняет он сам себя в неосторожности; удивление его
умножается: некто произносит сии слова.
«Страшитесь наказания достойного за многочисленные беззакония! Пре-
ступники! Честь ваша зависит от того, которого вы подло утеснили, против
которого бесчестнейшим образом нарушили вы право гражданства... Возвра-
* В оригинале: Je m'egare... mais dans cet egarement тёте voyez ma reconnaissance. — Я теряю рассудок...
но в самом том помешательстве моя тебе благодарность. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
757

[Ретиф де ла Бретонн]
тите мне его, вероломцы, спешите... О мой сын! Дорогой предмет моих ста-
раний, небо позволяет мне тебе служить... Что вижу я... и вы, сударь, вы, ко-
торого все мертвым почитали! Несчастный любовник! Как часто Люссан-
вилль и я вас оплакивали!»
Услышав имя Люссанвилля, кончилось удивление асиятца, он понял, что
наставник молодого Люссанвилля свобождает своего питомца. Он ожидал
с нетерпением того времени, когда узнает о том, что до него более всего ка-
салось.
Между тем старик Кафегет, довольно упрекав маркиза С*** и графа А***
(которые все делали заодно), спешил удалить питомца своего и Валинкурта от
ненавистных сих мест. Это было поутру, в тот самый день, в которой добрая
Ненея думала, что Фаншетта будет женою Сатинбурга, молодой сей человек
намерился жениться на Агафе. Роза ожидала своего брата. Любви достойный
Люссанвилль, вышед из подземельной, бросается в объятия своего воспитате-
ля и говорит ему: «Ах, мой отец! Что сделалось с дражайшею Флоранжисою?
Оставим графа и маркиза их раскаянию, станем говорить о моей любовни-
це». — «Пойдем отсюда, — сказал почтенный старик, — мы скоро о ней узнаем».
«Как мог ты меня найти?» — говорил дорогою Люссанвилль своему настав-
нику. «Небо, любезный сын, — отвечал старик, — подает способы спасти не-
винного и наказать преступника. Как, ища любовницы своей у маркиза, тебя
вдруг не стало, я удивился; но не поверил слуху о твоей смерти. Я тотчас ста-
рался выходить приказ арестовать твоего неприятеля. Несмотря на его мо-
гущество, вчера я его получил. Но пока трудился я с твоими покровителя-
ми и друзьями, уведомили меня о встрече твоей с графом А***; я увидел себя
в новом смятении в рассуждении того, что сделалось с тобою. Несколько
дней поиски мои были тщетны. Беспокойство мое умножалось. Все подозре-
вал я маркиза, хотя после похищения девицы Флоранжисы граф с ним ка-
зался быть в ссоре. Вчера над вечером, возвращаясь в город, увидел я, что
убирают дом, стоящий неподалеку от дома маркизова, из которого мы те-
перь вышли. Я иду к нему и, видя хороший сад, вошел в него: везде было
тихо. Я приближаюсь к прекрасному леску, к лабиринтам, по дорожкам, уса-
женным дерном; места прелестные, ежели бы не были осквернены роско-
шью. Слышу, что вдали говорят. Я подхожу с осторожностию и, будучи от
разговаривающих отделен только ветьвями деревьев, увидел я сквозь них
господина дома с двумя незнакомыми.
"Ежели можно рассуждать по портрету и малости башмака, это она сама, —
говорил он. — Как прекрасна!" — "Когда А*** показывал этот портрет у барон-
ши Б***, — перервал один молодой человек, — все женщины сказали, что он
польщен; граф клялся, что та, с которой он писан, гораздо прекраснее; еще
не то было, когда показал он башмак прелестной этой девушки; все женщи-
ны не верили; граф божился, и никто не хотел его слушать, но когда он ска-
зал, что дочь бароншина такой же маленькой башмак носит, то все дуры вдруг
758

Ножка Фаншеттина
переменили прежние свои слова: ни одной не было, которая бы не сказала,
что надеть его может, и ни одна не осмелилась испытать; все, и сама молодая
Агнеса, вышедшая за неделю только перед тем из монастыря, краснея, отго-
варивались. Какое отчаяние для любимого любовника этой красотки, когда
увидит он в чужих руках драгоценные дары, которые получил от ней!
Рассуждай о удивлении моем и о надежде, которую я получил, любезный
мой Люссанвилль, когда я вспомнил, что во время поездки нашей в Байону у
тебя был точно такой башмак! Я удвоил внимание".
Пока молодой человек говорил, господин дому с примечанием рассматри-
вал портрет, башмак и ящичек, из которого все это вынето. "Любовник ее
жив! — вскричал он удивлением. - Да известны ли родители молодой этой
девушки?" - "Прекрасная Фаншетта, сказывают, племянница одной торговки
модных вещей, которая, так же как и она, Флоранжисою называется. Фаншет-
та! Флоранжиса!" (Мне показалось, что он побледнел.) — "Да, отвечал молодой
человек, — она воспитана торговкою, о которой я сказывал". Незнакомый снова
портрет рассматривал. "Племянница торговки модных вещей! — говорил он
опять. - Апатеон увозит ее, конечно приказанию правительства*, когда..." —
"Апатеон ее опекун". — "Что я слышу!.. Черты... имя... маленькая ножка, как
по обуви видно... Апатеон опекун... где она?" — "Мы скоро об этом узнаем,
только теперь не могу сказать... Вы принимаете в ней великое участие!" —
"Молодая одна девушка, которую видел я однажды, очень похожая на ориги-
нал этого портрета, которая, по чудному случаю, сронила этот башмак, про-
извела во мне страстнейшия чувствования, и я вознамерился на ней женить-
ся". — "Жениться, хорошо!.. Да, это ее башмак... А где вы ее видели?" — "В
предместий Сент-Жерменском". — "Там живет ее любовник, молодой глупец,
который, так как и вы, жениться на ней хочет и которого держим мы взапер-
ти, пока сердце или ум его не излечится". — "Да какое же ваше намерение?" —
"Попользоваться только его любовницей. Мы отпустим его, когда будет вре-
мя". — "Да по какому праву держите вы его таким образом..." — "По какому
праву! Ведь он простой мещанин". — "Разумею". — "Прелестная его любовни-
ца немного дика, мы ему ее посмягчим, повыучим... Однако естьли вы ее
любите... можно..."
Господин дому, казалось, недоволен был этим; он, не говоря ничего,
встал и оборотился к старику, который не говорил еще ни слова. Они ска-
зали друг другу несколько слов, которых не слыхал маркиз. Обувь твоей
любовницы заставила меня думать, что молодой человек, который обладал
ее портретом, был маркиз С***, я рассудил, что ты у него неотменно, и спе-
шил идти прочь. Оба незнакомые пошли потом к маркизу. Я догадывался,
что тут надлежало быть тебе. Пришед домой, нашел я желанные от прави-
тельства приказы. Не теряя времени, поспешил искать тебя, успел в моем
* В оригинале: pardes ordres du magistrat... — по приказанию магистрата... (Примеч. ред. — Г.Ш.)
759

[Ретиф де ла Бретонн]
намерении. Прочее тебе известно. Но ты, любезный сын, уведомь меня, что
сделалось с тобою, во время заключения твоего у нечестивых, которым ты
отмстить презираешь».
«Вам памятно, — сказал любовник прекрасной Флоранжисы, — что С***
вызвал меня биться, и я пошел за ним. Проходя чрез небольшой двор, хо-
тел я обнажить шпагу, но в самое то время зашатался; выстрелили из пис-
толета, земля расступилась, и, покрытые кровью, провалились мы оба... по-
тому что были над ямою, прикрытою с верха дерном, а кровью хотели
доказать, что мы ранены. Меня проводили в подземельную горницу, в кото-
рой при слабом сиянии лампады с нуждою рассматривать можно было пред-
меты. Несколько дней не ведал я, что сделалось с С***; наконец он вошел
ко мне. "Любовница твоя погибла несчастной", — сказал он мне. Кинжал
сердцу моему не столько был бы чувствителен, как сии слова. Я вскричал,
пришед в неистовство и отчаяние. Маркиз, захохотав, продолжал. "Но преж-
де удовольствовали мы с графом А*** желания наши. Живи с ужасным этим
ведением; ничто не свободит тебя отсюда, предосторожности взяты, чтоб
никогда о тебе не узнали". — "И гром не поразит тебя, нечестивый! — вскри-
чал я. — Он не опровергнет проклятых сих мест, в которых не могу я от-
мстить тебе!" С*** с насмешкою отвечал мне: "Ежели б я не видал бессиль-
ного твоего бешенства, то б мщение мое не было совершенно". Он вышел.
После того вскоре привели ко мне девку, искусную во всех похабствах, мо-
гущих возбудить сластолюбие.
Поступки маркизовы со мною были странны: он тщился привесть меня в
отчаяние, рассказывая мне ужасности и самую смерть девицы Флоранжисы,
а кормил меня деликатнейшими яствами, стараясь при том внедрить в меня
роскошные удовольствия, которые столько были по его вкусу. Как опасная си-
рена, живущая со мною, тщетно употребляла все свои похабные ласки, то на
место ее привели ко мне другую, моложе, пригожее, воздержнее. Во всяком
другом обстоятельстве не ответствовал бы я за себя, но тогда оплакивал я обо-
жаемую любовницу, и сердце мое не могло вкушать ни малейшего удоволь-
ствия. Однако же с молодою девушкою говорил я охотно и вперил в нее чув-
ствования, каких она от меня ожидала. Но и дары неприятельские опасны:
размышление сие не ненужно мне иногда было для подкрепления моего по-
стоянства.
Страсть, которую возбудил я в подлой сей душе, могла ее подвигнуть к
великодушию. Она сказала мне одним днем: "Я счастлива, будучи с вами в сей
тюрьме, но вы недовольны; вы обязаны мне будете вашею вольностию, услы-
шите о своей любовнице и получите способ ее спасти. Она жива; некто Апа-
теон имеет ее у себя; граф и маркиз намерены у него ее похитить; сегодня
ввечеру привезут ее сюда: дом старого Апатеона стоит на Бургонской доро-
ге, несколько миль от здешнего места; бегите ей на помощь; вместо всей бла-
годарности вспомните о мне когда-нибудь вместе с нею". Я был вне себя, пока
760

Ножка Фаншеттина
она говорила: обнял Лолоту, которая тот же час отворила мне потаенную
дверь и вывела меня в сад. Я полетел в Париж. Там надеялся я найти вас, но
вы заняты были в другом месте попечением о мне. Взяв с собою всех людей,
своих и других еще, кои хотели за мною следовать, ожидал графа на таком
месте, где ему неотменно к маркизу ехать было должно. Мы ждали его це-
лую ночь, уже рассвело гораздо, и я начинал отчаиваться, как усмотрел гра-
фа. В самую ту минуту увидел я, что он сражается с молодым человеком, ко-
торого бы, конечно, и принес он на жертву своему бешенству. Молодой этот
незнакомец, без сомнения, почтения достоин, когда он неприятель графу. Я по-
бежал с людьми моими на подлейшего из всех человеков. Видел любовницу
мою; но прежде хотел за нее отмстить и потом показать ей того, который ее
обожает. Валинкурт подошел ко мне, но я, в жару моем, не узнал его; начина-
ем бой, друг мой помогает мне, люди графские оставляют господина; я поща-
дил его, однако ж, затем, что был сильнее.
Между тем молодой тот человек, которого я спас, удалился с Фаншеттою
и ее попечительницею. Вероломный граф, притворясь, что великодушие мое
его трогает, подает мне руку; Валинкурт, которого я узнал с таким же, как и
вы, удивлением уведомляет меня, что он за вольность свою обязан графу.
Благодеяние сие возбудило во мне чувствительность. Не имея недоверки,
смотрел я равнодушно на возвращающихся людей его. Их числом было гораз-
до больше моих, и маркиз, которого я не заметил, ехал с ними. Собравшись,
кинулись они вдруг на меня и на Валинкурта, отняли оружие, схватили нас,
разогнали людей моих и обоих нас посадили в преисподнюю, в которой я был
прежде.
Там не было уже услужливой Лолоты. Все старания наши, чтоб получить
вольность, были тщетны. Однако судьба моя гораздо была сноснее тогда,
нежели в первое мое заточение: я имел с собою друга и говорил ему: "Любви
достойная Флоранжиса знает их умыслы, она может избегнуть их ухищрений".
Валинкурт рассказал мне тогда повесть, которую бы я забыть хотел; он уведо-
мил меня о несчастиях... преступлениях... Я ужасаюсь еще теперь... О несчаст-
ная девица!..»
Как Люссанвилль перестал говорить, то были они уже в городе. Но пока
летит она к торговке, чтоб увидеть дражайшую свою Флоранжису или, по
крайней мере, узнать, где она пока, униженный маркиз стыдится перед аси-
ятцем своего бесчестья и великодушия Фаншеттина любовника; пока чуже-
странец и наставник сына его похваляют про себя премудрое правление, рав-
но защищающее дворян и мещан, возвратимся в монастырь, где происходят
новые действия.
761

[Ретиф де ла Бретонн]
ГЛАВА XLIII
ГДЕ ФАНШЕТТИН БАШМАК ВЕСЬМА ХОРОШЕЕ
ЗАНИМАЕТ МЕСТО
Доброй Ненее, по усердию ее к своей сироте, весьма досадно было, что не
прежде g часов могла она отойти от г. Апатеона. Смущение всех страстей, а
наипаче страх, причиненный ему неожидаемым возвращением асиятца, сде-
лали, что богомол подлинно занемог с того времени, как похитили у него
прекрасную Флоранжису: он лежал в постели, и из всех его домашних ничье
о нем попечение столь велико не было, как по привычке ключницыно. Нако-
нец, будучи свободна, спешила она к любезной своей Фаншетте. Сердце ее
наперед уже трепетало с радости: «Я увижу ее замужем, — говорила она в
себе, — любезной моей дочери нечего будет бояться в объятиях честного че-
ловека. Я оставлю Апатеона, стану жить с нею и иметь попечение о ее детях!»
Уже разгоряченное воображение, может быть, полдесяток их представляло.
Она приходит, звонит в колокольчик, а в самое то время Роза, вышед из цер-
кви, пришла к молодым приятельницам.
«Сегодня-то я, дорогие мои друзья, — вшед, сказала им молодая монахи-
ня, — увижусь с моим братом! Как долго ждала я желанной сей минуты... Но
я лишаюсь вас, — промолвила она, проливая слезы. — В три года нашла я од-
них вас только, которых любить могла; я умерла бы с тоски, когда б небо не
возвратило мне брата». В самое то время пришли сказать Фаншетте и ее по-
друге, что ключница хочет ее видеть. «Господина Сатинбурга нет еще здесь!»
— сказала старая Ненея. «Нет еще, матушка». — «Нет!.. Да ты как! Смотри, по-
жалуй, простое платье, башмаки!.. Что это, дочь моя? Скажи! Поди одевайся.
Такой день, как сегодня! Довольно и того, что не имела ты времени приго-
товиться, так, по крайней мере, тем надобно пользоваться, что у нас есть.
Смотри, как убрана Агафа, а все для тебя только». Фаншетта смеется, Ненея
не понимает. Между тем по счастию пришел Сатинбург.
Нехудо предварить читателя, что молодой купец, быв поутру с матерью
своею у матери Агафовой, узнал о возвращении Фаншеттина любовника, в
тогдашнем обстоятельстве причинило ему известие сие двоякую радость;
правда, он уступал Фаншетту и готов был видеть ее счастливою чрез другого,
но чрез такого, который ее конечно стоил; прибавить к сему недурно и то, что
молодая любовница, которая любовию к другому занята была*, — что молодая
любовница, весьма уменьшала чувствительность о принесении сей жертвы.
Он вышел, не сказав ничего, и спешил поспеть в монастырь прежде Люссан-
вилля, чтоб уговорить ключницу и ее сироту выйти оттуда до прибытия Люс-
* В оригинале: ...joignez a cela qu'une jeune amante dont le coeur avaitprevenu le sien adoucissait bien le
sacrifice. — ...прибавьте к этому и молодую любовницу, любовию своею смягчившую сию жертву.
(Примеч. ред. — Г.Ш.)
762

Ножка Фаншеттина
санвиллева. Предмет его был тот, чтоб сделать Фаншетту еще дражайшею ее
любовнику чрез страх, чтоб ее не лишиться, когда узнает он, что она из мо-
настыря венчаться поехала. Сатинбург, после несколька выговоров и многих
ласковостей от госпожи Ненеи, просил, чтоб оставила его на минуту одного
с Фаншеттою. «Я должен уведомить вас, сударыня, что я сделал. Вчера, по
выходе моем отсюда, желание исполнить волю вашу (которое ныне особли-
выми причинами удвояется) принудило меня произвести в действо все, чтоб
только быть сего же дня мужем Агафы; я пошел к ее матери, уведомил ее о
новом нашем условии и получил ее согласие. С большим гораздо трудом мог
я уговорить свою; она любит уже вас: вы дочь верной ее приятельницы, она
льстилась надеждою, что будет называть вас дочерью; и естьли могло ее что
преклонить, так то, чтоб вас самое не огорчить упорством. От матери моей
пошел я к попу, он ни вас, любви достойной Агафы Флоранжисы никогда не
видал; небольшею хитростию, простительною по необходимости, вместо ва-
шего имени поставил я имя Агафы; нотариус сделал сегодня брачный договор,
теперь нужно только подписать вашей приятельнице: пойдем теперь к ее
матери, чтоб любезная супруга, которую я из ваших рук получил, исполнила
сей обряд. А оттуда поедем в церковь. Я чувствую, сударыня, в сие мгновение,
более прежнего, что вам моею быть не можно, и клянусь, что после вас не
может на свете быть драгоценнейшей для меня женщины, как ваша приятель-
ница». Фаншетта, лестнейшими выражениями, кои слышала и ключница,
свидетельствовала свою благодарность, и немедленно она и Агафа пошли про-
ститься с Розою. Фаншетта говорила молодой монахине: «Ах, мы обе лишаем-
ся дорогой Агафы; что до меня, я сего же дня назад буду». Роза, между тем,
смотрела на нее, ничего не ответствуя, она оглядывала ее с головы до ног.
«Небо! — вскричала она вдруг. — Возможно ли это! Позволь, сударыня... Да...
я узнаю их... вот мое шитье, о котором просил меня брат мой... Это моя ра-
бота... Дражайшая Флоранжиса, скажи мне, откуда эти башмаки?..» Смущен-
ная Фаншетта ответствует, краснея: «Я получила их от любовника, которого
обожаю, от г. де Люссанвилля». Кинувшись в ее объятия, Роза прилепила уста
свои к ее прежде, нежели успела она окончать сие обоим им драгоценное имя.
«Это брат мой, — вскричала она. — Любовник твой, милая моя Флоранжиса!..
Ты будешь мне сестра!.. Он живет для тебя... и будет сюда; он на тебе женит-
ся...» Достойная любви Фаншетта, получив надежду, в восторге, утопая в наи-
приятнейшем услаждении, возводит на небо прекрасные свои глаза, полные
благодарственных слез, прижимает Розу к своей груди, простирает руку к
молодой Агафе и говорит: «Люссанвилль... единственный и дражайший пред-
мет всей моей нежности... Ах, боже... Нет! Я не стану более сетовать на судь-
бу; увижу Люссанвилля и буду надмеру благополучна». — «Обожаемая моя при-
ятельница, — отвечала Агафа, — как мы все дольны будем!»
763

[Ретиф де ла Бретонн]
ГЛАВА XLIV
ПОРАЖАЮЩИЕ ЯВЛЕНИЯ
«Что их так долго нет! — говорила ключница Сатинбургу. — Вот уже близь
четверти часа... не они ли это идут». Она и действительно не обманывалась.
Люссанвилль, наставник его и Валинкурт видели Агафину мать. Честная
торговка не верила мертвецам*, однако же, средь дня и окружена будучи два-
дцатью девушками, убранными на свадьбу, закричала она, увидя тень Люссан-
виллеву (не одна девушка скажет: «Прекрасное привидение! Такое в полночь
в горнице моей меня не испугает»). «Что, сударыня: вы пугаетесь меня... Обо-
дритесь... Сделайте милость, скажите... проводите меня тотчас к девице Фло-
ранжисе!..» — «Ах, сударь! Вы ли это!..» — «Тебя почитали мертвым, — сказал
наставник. — Вот, любезный Люссанвилль, что причиняет страх этот, кото-
рый тебя удивляет». — «Ободритесь, сударыня, я жив, ем, пью, говорю; вы
меня, а не тень мою видите: это я сам, умирая от нетерпения видеть ту, кото-
рую обожаю». — «Умерься!» — старый Кафегет. «Что ж мне делать? Я не могу...
Не знаю... Не чувствую ничего, кроме желания видеть божественную Фаншет-
ту... и моей любви». Торговка пришла в себя после первого своего удивления,
но столь много разных мыслей ей вдруг представлялись, что она не могла
говорить. Она воображала в одно время и счастье Агафы, которое происше-
ствием сим утверждалось, и благополучие Фаншетты, которую любила она
почти столько же, как и дочь свою, и прекращающуюся склонность Сатинбур-
га к Фаншетте, и радость доброй Ненеи, и тысячу других обстоятельств. Нако-
нец могла она выговорить: «Девицы Флоранжисы нет здесь...» — «Небо!..» —
«Постойте... Она с моею дочерью в монастыре, где им обеим ни откупщиков,
ни мотов, ни богомолов бояться нечего». И в то же время сказала она, как
называется монастырь.
Люссанвилль был вне себя. «Моя Флоранжиса, божественная моя супру-
га, — повторял он тысячекратно... — Пойдем, полетим». Он не слушал более,
что говорила торговка, которая, конечно, хотела уведомить его о замужестве
своей дочери и обо всем прочем, бежал в монастырь. «Постой, — сказал ему
наставник, — зайдем, хотя на минуту, домой, перемени платье: ты можешь пе-
репугать всех, и самую любовницу свою так, как теперь мать Агафину». - «Лю-
безный Валинкурт, — говорил, идучи, Люссанвилль, —удивляешься ли ты, что
любовница моя в одном монастыре с моею сестрою? Может быть, уже знако-
мы они между собою: красавицы ищут друг друга, нежные души любят взаим-
ную доверенность. Ежели бы мы нашли их друзьями?.. Старались ли вы, ба-
тюшка, — сказал он старику Кафегету, — о том, что предложили мне вскоре
после кончины моей матери?» — «Старался, мой друг, и сестра твоя будет ско-
ро на воле». — «Что вы говорите?» — перервал Валинкурт. «Ах, любезный при-
* В оригинале: ...пе croyaitpas awe revenants... — ...не верила в привидения. (Примеч. пер. — Г.Ш.)
764

Ножка Фаншеттина
ятель! — сказал Люссанвилль. — Ежели бы ты знал всю цену ее сердца!.. Не-
умышленный проступок не уменьшит моего к ней дружества...» В сих разго-
ворах пришли они домой. Оба друга одеваются и, убравшись, выходят: сию
минуту сам Купидон уступил бы им свою повязку, лук и стрелы и, может быть,
свою Псишею. На улицах не было ни одного старика, которой бы не порадо-
вался, на них смотря, ни одной женщины, которую бы не привели они во
искушение, ни одного молодого человека, в котором бы не возбудили зависть,
ни одной девушки, которую б они вздохнуть не заставили. Между тем как они
летят в монастырь, Кафегет пошел в другую сторону.
Не успел добрый наставник со двора выйти, как подошел к нему слуга от-
купщика, дяди Люссанвиллева. «Я уже десятый раз прихожу к вам, — сказал
он ему, — и никогда не могу застать дома; вы весьма скоро надобны». Узнают
после, что это значило.
Фаншетта, Агафа и Роза были вместе; молодые приятельницы обнимают
монахиню и уходят, не уводомя ее, что происходить должно, но игуменья
думала, что выдают Фаншетту. Ключница не знала, что подумать, видя сиро-
ту свою в том же платье. «Пусть так, когда тебе надобно, любезная дочь, —
сказала она ей, — это безделица, и без того можно обвенчаться». Фаншетта,
чувствительно тронутая, с нежностию обняла свою попечительницу; намери-
лась начать говорить и уведомить ее о всем, но Ненея не терпит отлагатель-
ства, вручает сироту свою Сатинбургу, садится в другую коляску. «Поедем, —
кричит она, — поедем».
Уже были в церкви; Сатинбург, Агафа и Фаншетта стояли рядом. «Что
это! — говорит Ненея. — Неужели женится он на обеих!» Между тем по крат-
ком увещании священник готовился начинать обряд, как услышали шум. Двое
молодых людей продираются и расталкивают народ: «Что делаете вы? Ах,
небо! — вскричал один из них. — Постойте...» Тут бросается он к ногам своей
любовницы и говорит ей: «Дражайшая Фаншетта! Так я было лишился вас!..»
И, не рассуждая, что окружен толпою народа, прилепляет пламенные свои
уста к устам Фаншеттиным. Все предстоящие были неподвижны. Потом на-
чался шум, подобный тому, который производят волны колеблющегося моря.
«Что же, - говорили, промеж себя множество молодых девушек, сравнивая
трех прекрасных молодцов между собою, — она ни с одним не пропадет».
Ненея трет глаза, увидев Люссанвилля, бежит к нему, обнимает прелестную
Флоранжису и ее любовника. «Я разлучала вас, любезные дети! — сказала
она. — Я принуждала, просила ее: она на слезы мои склонилась (однако ж не
это главное мое дурачество, только Бог милостив, он простит)». — «Это еще
не так худо, как вы думаете, сударыня, — сказал с усмешкою Сатинбург, — обо-
дритесь, дождите конца». И, оставя Фаншетту в объятиях любовничьих, при-
ближается с Агафою к священнику. «Продолжайте, отец святый, — говорил
он ему, — это все сделалось ошибкою». Брачный обряд кончен. Мать Сатин-
бургова и торговка смеются, глядя друг на друга, а добрая Ненея не больше
765

[Ретиф де ла Бретонн]
во всем этом разумела, как римляне в Кивиллиных проречениях, скандинавы
в «Эдде», турки в их алкоране, а старички наши в политических делах.
ГЛАВА XLV
КОТОРАЯ МОГЛА БЫ ЗАВЕСТИ ДАЛЕКО
Великое число моих читателей, может быть, не вспомнят вдруг, что Апа-
теон знал о участии, которое ключница имела в первом побеге Фаншеттином,
и что он притворялся, будто о том не ведает. Возвратясь в Париж, наблюдал
он все ее поступки. Однако же не мог ничего приметить, чтоб что-нибудь
сироты его касалось, до того утра, когда Сатинбург женился на Агафе. В этот
день Ненея не остереглась, пошла прямо, никуда не обходя, в монастырь;
богомолов лазутчик узнал ее тайну; как и она, думал он, что молодой купец
будет мужем Фаншетты, и поспешал уведомить своего господина.
Столь мало ожидаемое происшествие странным образом удивило Апатео-
на и прогнало его беспечность. Он одевается, берет своих слуг и летит в цер-
ковь, к которой приехал тогда, когда уже все выходили. Ненея остолбенела,
его увидя, Апатеон остолбенел, увидя Валинкурта, а подлые провожатые ли-
цемера остолбенели, увидя Люссанвилля и толпу неробкого народа, который
устанавливал он около своей любовницы; но два молодые приятеля и Сатин-
бург, конечно, неудобные к остолбенению, почувствовали сильнейшие движе-
ния, увидя покорное, бешеное и кроткое чудовище. Горя желанием отмщения,
Валинкурт вскричал: «Вся вселенная не спасет тебя!» В самое то время хочет
его догнать. Любовник молодой Аделаиды обманывался однако ж: худая каре-
та и пара добрых лошадей спасли Апатеона. Слуги лицемера, несчастные
храбрецы, не могли бежать так скоро; они в несколько минут получили
столько палочных ударов, сколько раздают их мошенникам в Феце16, Мароке,
Алжире и Тунисе.
Наконец, любви достойный и нежный Люссанвилль видел Фаншетту в
безопасности. Они сели в карету с новобрачными, и там-то счастливый лю-
бовник узнал, сколько он был любим и что постоянство прекрасной его лю-
бовницы ни на минуту не переменялось, даже и с того времени, когда она
мертвым уже его почитала; уведал, сколько обязан он был великодушным ста-
раниям Сатинбурга и молодой Агафе, истинное которой дружество к Фаншет-
те опаснейшие случаи добродетельной сей девице сноснейшими делало. Фло-
ранжиса, украшенная присутствием того, кого любила, не была никогда столь
прелестна, Люссанвилль утопал в любви и веселии, а благополучная Агафа,
которая чаяла возвратиться к своей матери, вскричала с удивлением: «Что
это! Мы приехали опять к монастырю нашему!» — «Дражайший любовник, —
сказала Фаншетта Люссанвиллю, — ты должен сим посещением, которое я
тебя сделать заставляю, любезной Аделаиде, твоей сестре и моей приятель-
766

Ножка Фаншеттина
нице, которая сегодня первая уведомила меня о твоем возвращении и моем
благополучии». — «Сестра моя... ты знаешь ее!.. Вы любите друг друга!.. Боже-
ственная Флоранжиса!.. Вот то, чего я и желал, узнав, что ты, одном монас-
тыре с нею». По сем входят, приходит Роза, и слышны повсюду только вос-
клицания удивления и радости. «Для чего нет здесь Валинкурта?» — сказал
Люссанвилль. При наименовании столь любезном и столь пагубном для люб-
ви достойной монахини испускает она тяжкий вздох, произносит унылым
голосом: «Он жив!..» — и упадает в обморок. «Ах! — сказала Фаншетта. — Ка-
кое несчастие любить, когда неодолимые препятствия навек разлучают!»
Пока помогали сестре, Люссанвилль ответствовал: «Может быть, возможно
будет помочь этому».
Все из церкви приехали в монастырь за новобрачными и Фаншеттою, и все
понуждали их ехать в места, к радости назначенные. Роза опамятовалась; неж-
ная Флоранжиса, оставляя ее, обещала скоро к ней возвратиться; и поехали.
Лишь только начались веселия, предоставляемые простолюдинам от бла-
городных, потому что им стыдно быть благополучными, таким образом, как
простой народ (ибо гордые сии обладатели человеческого рода имеют со-
всем другие увеселения: подкупать матерей, обманывать девок и ввергать их
в беспорядок; между тем как взирают с презрением на святейшее, сладчай-
шее обязательство; как уничтожают оного великость, чтоб скрыть от самих
себя, ежели возможно, всю оного должность, вот обычаи!.. О народ! Ты бы
погиб, естьли бы следовал оным! Пусть твои браки соединены будут с весе-
лиями и невинными плясками, пусть девушки твои узнают, что в сии-то толь-
ко торжества дозволяется им позволить, чтоб рука молодого человека сожи-
мала нежную их руку... презирай лицемера, мыслящего*, обманчивого,
подложного, нетерпеливого, ревнивого; и мота ругающегося**; будь народ.
О, имя священное, которое Людовик, любимейший из государей, никогда не
произносил без чувствительности!.. Но куда я заблуждаюсь***?). Я говорил,
что лишь только начали веселиться; Агафа, Сатинбург, Фаншетта, Люссан-
вилль лишь только встали из-за стола, и новобрачная хотела начать танце-
вать, как вошел один из тех людей, кои назначены наблюдать благоустрой-
ство между согражданами****. Все смущаются, гости бегут брать свои шпаги,
матери, жены, любовницы удерживают их; Сатинбург, Люссанвилль, Валин-
курт принимают его весьма учтиво.
* В оригинале: atrabilaire — желчный. (Примеч. пер. — Г.Ш.)
** В оригинале: ...le libertin dedaigneux — чванливый либертен. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
*** В оригинале: ...ой m'egare-je? — ...эка меня занесло! (Примеч. ред. — Г.Ш.)
* В оригинале: ...ип de ces hommes preposes pour/aire regner к bon ordreparmi les citoyens — ...один из тех,
кто поставлен следить за порядком. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
767

[Ретиф де ла Бретонн]
ГЛАВА XLVI
КАК ОТМЩЕВАЕТ ЛИЦЕМЕР
«Не опасайтесь нашего ослушания, сударь, — сказал Люссанвилль, — при-
кажите выйти вашим приставам; мы в вас не токмо почитаем того вельможу,
от которого получили вы власть вашу, но самого нашего государя, в всем ви-
дим мы источник и существо ей власти: говорите, мы безотговорочно пойдем
отдать отчет в поступках наших тому, кому принадлежит».
«Вы показываете себя, государи мои, такими, каковыми найти я вас
чаял. Его превосходительство, по докукам некоего г. Апатеона, приказал на-
зад тому несколько времени арестовать одного молодого человека, коего об-
винял реченный Апатеон, будто умышляет он учинить бесчестие и похище-
ние в доме честных людей, которых он себя называл приятелем, и прибавил,
что, стараясь только о пользе молодого человека, будет его держать у себя,
пока не уведомит его родственников и не положит с ними на мере*. Недав-
но просил он, чтоб возвращена ему была его сирота, которую, — прибавлял
он, — худые примеры от него отдалили. Каким образом произведено все сие,
то кажется, заслуживает внимание. Ныне приносит он гораздо важнейшую
жалобу: челобитная его есть вещь редкая, госпожи сии и вы, государи мои,
благоволите выслушать».
ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ
и проч.
Просит всенижайше Филотес-Филогун-Феофил-Бенигн-Иов-Бенавентурий-Феодор-
Феофил-Клемент-Симплиций-Бонифаций-Власий-Навуходоносор Апатеон, мещанин
города Парижа, старинный прихожанин своего погоста и проч.
ДОНОСЯ: что, получа пред сим Вашего Превосходительства приказ возвратить
на истинный путь девку, бедную сироту, которую поручил ему отец оныя, прежде
отдания в том отчета вышнему судье, он, Апатеон, действительно принял змию сию
в свою пазуху: он проводил ее в уединенное место, отстоящее на несколько миль от
столицы, дабы вдруг пресечь корень спасительным сим уединением худых поведении и
учащении** помянутой бедной сироты; был сам там с нею несколько дней и, по един-
ственному благодеянию и желанию уготовать ее Богу, допустил он, чтоб одна из ее
подруг, по молодости своей неопасная, там же была с нею; но, несмотря на сие благо-
воление и многия другия, удобныя тронуть наиожесточенныя сердца, безразсудная оная
девка, конечно, нашла способ уведомить о себе о молодых развратников, которых, мо-
жет быть, она любила (что утверждать единственно християнский закон воспреща-
* В оригинале: ...jusqu'a се qu'il eut <... >pris leurs ordres — ...пока <...> не будет от них распоряжений.
(Примеч. ред. — Г.Ш.)
** В оригинале: ...couper ratine <...> aux mauvaises <...> frequentations... — пресечь <...> нежелательные
<...> посещения. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
768

Ножка Фаншеттина
em). Внезапну среди ночи напали на него вооруженные люди, кои, тем не удовольству-
ясь, что выломили ворота, разграбили дом, похитили помянутую бедную сироту и ее
подругу, так жестоко били его, вышереченного Филотеса-Филогуна и проч. Апатеона,
что он и теперь еще болен; что слышал он, как во время похищения упомянутая бед-
ная сирота, по гнуснейшей неблагодарности и зверскому бесчеловечию, поощряла сво-
их хищников взять и его, Апатеона, с собою; подозревал бы он, что сказано сие в на-
мерении несноснейшие производить над ним муки, а может быть, и умертвить его,
естьли бы не удерживало его священное правило, повелевающее всегда думать о людях
доброе, а не злое: что к счастию старика дряхлого, человека в соседстве своем почтен-
ного и сверх того чиновного, по случаю ехал мимо его дома господин граф А***, кото-
рый, услыша необычайный шум, зашел с тем, чтоб помочь ему; но что, не будучи в
состоянии противиться толпе бездельников, чрез просьбу свою получил, чтоб остави-
ли его, Апатеона, безвредна; что уведал, как, догнав в некотором от того места рас-
стоянии людей своих, вельможа сей напал на хищников; что один из них, кто того
не знает, пользуясь смятением, произведенным от нападения графского, скрылся с
часто упоминаемою бедною сиротою и ее подругою, что тот же граф А ***, схватя
некоторых из хищников, велел их отвесть в дом господина Маркиза С***, дабы мож-
но было допросить их в их умысле, также и узнать о сообщниках; что те, кои людей
сих подучили, узнав, что они пойманы, ходатайствовали обманом указ о их освобож-
дении; чрез то лишился челобитчик нужных объяснений, которые получить чаял; что
он, Апатеон, не надеялся никогда более узнать о сироте, но сегодня поутру промыслом
Божиим, не попущающим беззаконию торжествовать, уведал, что реченная бедная
сирота тайно выходит замуж за кого, то ему Филотесу-Филогуну и проч. Апатеону
совсем неизвестно, а как вышеупоминаемой сироты отец препоручил ему ее пристро-
ить, и он, Апатеон, хотя то сделать Христа ради, также и для памяти покойного
друга, несмотря на часточинимыя непорядки (ежели довольно сего слова) помянутой
бедной сироты, чего ради он, Апатеон, по слабости своей, чтоб законное учинить
препятствие сему браку, которой, однако же, был уже совершен; что помянутая бед-
ная сирота, убоясь его присутствия, конечно, подучила трех каких-то бесчинников
ругаться ему и грозить, так что он, старинный прихожанин и проч., вынужден был
искать спасения своего в бегстве. По всем вышепоказанным свидетельствам и обличе-
ниям он, Апатеон, просит, дабы Ваше Превосходительство благоволили приказать
помянутую бедную сироту, как вышедшую замуж незаконно и без позволения своего
опекуна, отвести в место, приличное тем, кои должны вовек сокрушаться о потеря-
нии своей добродетели и проч.
Подписано
Филотес-Филогун и проч.
Апатеон
Слыша толикие лицемерия, гнусности и клеветы, ужас и негодование изоб-
ражались на лице всякого. «Я не хочу препятствовать вашему веселию, — про-
должал присланный. — Скажите мне только ваш ответ; я представлю ошй его
769

[Ретиф де ла Бретонн]
превосходительству, который известен уже о всем и у которого вы побывай-
те завтра. Этого довольно».
Тогда-то, несмотря на любви достойную Фаншетту, Люссанвилль и Валин-
курт, кои по великодушию своему никогда не хотели прибегнуть к законам для
отмщения за ухищрения маркиза С***, графа А*** и негодного Апатеона,
обстоятельно рассказали о всех злодеяниях, которые они учинили. Прислан-
ный улыбался, пишучи их обличения. Когда они кончили, то Ненея хотела
также сказать нечто, но просила, чтоб то было тайно. И подлинно, договор
ее с графом А***, хотя сделанный принужденно, есть такое пятно в ее ис-
тории, которому она стыдиться должна. Присланный весьма удивился, уз-
нав, что не прекрасная Флоранжиса вышла за Сатинбурга и что супруг ее
будет г. Люссанвилль; он записал сие обстоятельство и вышел весьма доволен.
Все начали опять веселиться. Потом Фаншетта, в провожении любезного
своего Люссанвилля, новобрачных и самого Валинкурта, которого повезли
почти силою, возвратилась в монастырь, где Роза с нетерпением ожидала
свою приятельницу.
ГЛАВА XLVII
КОТОРАЯ ПРИНЕСЕТ УДОВОЛЬСТВИЕ
Вся молодежь эта была в зале, как вошла туда Роза. Валинкурт стоял поза-
ди всех. «Дражайшая приятельница, подними сие покрывало, — сказала моло-
дая Агафа, — муж мой и этот господин (примолвила она, показывая на Валин-
курта) столь же для тебя нежные братья, как и г. Люссанвилль». Роза, которую
впредь Аделаидою называть буду, удовольствовала желание молодой Сатин-
бурговой супруги. Подняв покрывало, первый предмет, поразивший ее, был
ее любовник. Глаза ее наполняются слез, она бледнеет и, чувствуя, что коле-
на ее подгибаются, садится; сердце Валинкуртово обременяется, он подходит,
но оба, будучи удерживаемы сильнейшими причинами, ни одного слова про-
изнести не могут и одними только слезами вопрошают друг друга и ответству-
ют. Люссанвилль смотрел на них, сжимал Фаншеттины руки и говорил с нею
что-то потихоньку, как в самое то время вошел старик Кафегет.
«Я имею о странном уведомить тебя, — сказал он, отведя в сторону свое-
го питомца. — Дядя твой откупщик, возвращаясь вчера ночью, подгуляв за
городом, остановлен был человеком, у которого отнял он жену, бился с ним
и получил две смертельные раны; его принесли домой без чувства. По мно-
гим стараниям пришел он на минуту к себе. Поелику почитал он тебя мерт-
вым, то все свое имение оставил твоей сестре; и прибавив в своей духовной,
что по совести уверяет, что племянница его пострижена по неволе, что сестра
его при смерти в том раскаивалась и что для исправления своей вины жить
только хотела; он просит духовных и светских судей верить свидетельству
770

Ножка Фаншеттина
умирающего, который действительную объявляет правду. После сего объяс-
нения, несколько минут спустя, он скончался. Сего дня поутру, как скоро
пошел ты со двора, мне о том сказали. Как сегодня же дело о расстрижении
сестры твоей решиться долженствовало, то побежал я к ее стряпчему, кото-
рому сообщил духовную. Ничто не могло быть так кстати: любовь твоя к сес-
тре, бескорыстность твоя, которую представил адвокат судьям, и свидетель-
ство твоего дяди привели судей в удивление и смягчили их; сестра твоя
свободна: читай, вот определение, которое я получил».
Люссанвилль, хотя весьма сожалел о печальной кончине своего дяди, не
мог, однако, утаить радости своей, видя сестру освобожденною; как увери-
лись, что никто из монастырских не может их слышать, говорил он следу-
ющее любви достойной Аделаиде: «Дражайшая сестра, ты знаешь, какие я все-
гда имел в рассуждении тебя мысли: с чувствительною прискорбностию видел
я тебя, жертвующую своею вольностию и обязывающуюся клятвами, кои серд-
це твое не утверждало. Но что мог я делать?.. Небо лишило нас матери, я
должен почитать память ея; она любила меня... слишком, может быть, а для
тебя была мачеха. Ты помнишь, что на завтрее, после пагубного того дня,
сказал я, что надобна мне твоя подпись: я просил тебя подписать имя твое на
многих листах белой бумаги. Имея нужные сии потребности, наставник мой
и я твоим именем старались столь счастливо и тайно, что пострижение твое
объявлено недействительным, а о сем никто здесь в монастыре не знает». —
«Небо! Какое благополучие!» — вскричали вдруг Фаншетта, Агафа и Сатин-
бург. Люссанвилль продолжал: «В деле сем мог бы я сам собою участвовать,
но счел за лучшее быть только твоим свидетелем; подписанный тобою листы
стали в моих руках и в руках г. Кафегета челобитныя, прошения к главным
духовным и светским чинам. Прежде еще приключения моего у С*** умел я
тронуть главного нашего духовного и склонить его к возвращению мне сест-
ры моей. Все совершилось благополучно. Дядя наш, которого несчастный
один случай лишил жизни, умирая, способствовал к твоей вольности; он от-
крыл намерения матери нашей, угрызения совести ее, признание ее, что
она принудила тебя постричься; имение его по духовной тебе принадле-
жит. Я осмелюсь предвидеть для тебя впредь благополучие. Прекрасная
девица, соизволяя сделать меня благополучным, останется здесь с тобою; все
приуготовляется к нашему браку, в тот день, в который женюсь я на моей
любовнице, произведем мы в действо определение о твоей свободе: вы обе
выйдете отсюда в одно время; мы будем все неразлучны». Долгое время про-
должались поздравления нежной Аделаиде, старающейся читать судьбу свою
в глазах Валинкуртовых. Несчастный сей молодой человек находился в тя-
гостном состоянии, коему тогда еще кончиться не надлежало. Наконец, на-
добно было расстаться, ибо на дворе не рано уже было. Фаншетта, орошен-
ная слезами Агафы, вошла в монастырь; Люссанвилль нехотя следовал за
наставником своим и Валинкуртом. Новобрачные, несомые на крыльях же-
771

[Ретиф де ла Бретонн]
лания, летели в храм любви и брака, а добрая Ненея не помыслила уже воз-
вратиться к Апатеону.
ГЛАВА XLVIII
ГДЕ ЗЛОДЕЯНИЯ ОБРАЩАЮТСЯ
НА СВОИХ НАЧАЛЬНИКОВ
Люссанвилль и все его приятели, не выключая и самого Сатинбурга, вста-
ли весьма рано. Счастливый сей супруг молодой Агафы, коего любовь обла-
годетельствовала драгоценными своими дарами, не понимал, отчего проис-
ходит холодность Валинкуртова. «Ты удивляешься, — сказала ему прекрасная
его супруга, — но всего еще не знаешь. Апатеон...» — «Как!» — «Да, он». — «Воз-
можно ли, великий Боже!» — «По несчастию». Ежели бы читатель мой не ве-
дал уже, то бы разговор этот не гораздо понятен ему показался, но таковы
бывают обыкновенно изъяснения новобрачных: они кратки и выразительны.
«Ах! — сказал молодой купец. — Как я о них жалею!.. Однако это бы меня не
удержало».
Собираются все и поспешают в монастырь к Фаншетте, чтоб после ехать
всем вместе к начальнику. Фаншетта украшена была руками любезной своей
Аделаиды. Никогда не была она столь прелестна. Длинные прекрасные воло-
сы, завиваясь без всякого примеса пудры и переплетенные просто цветами и
каменьями, придавали ей тьму приятностей; на корсете, сжимающем тончай-
шей стан, надето было сшитое и убранное со вкусом платье, глаза ослепля-
ющее; а ножка ее обута была в башмак перлового цвета*, застегнутой продол-
говатою, последней моды пряжкою (изобретения г. Апатеона). Да откуда
получила она убор?.. Люссанвилль, перед отъездом своим в Байону, согласуя
с Ненеею, приказал его сделать; по возвращении же своем найдя все в готов-
ности, как скоро можно было, отвез все в монастырь к Фаншетте. Так на что
же она убиралась?.. Любезный и любопытный читатель, известия, из которых
почерпал я все сие, ничего не упоминают о причинах, кои принуждали ее к
тому, но ежели хочешь ты, то поступлю я так, как все мои братья историки;
я, вместо справедливостей, положу свои догадки и скажу тебе: поелику все
женщины, и самые честные и разумнейшие, любят показать себя, то Фаншет-
та, будучи женщина, со всеми прелестями перед судью предстать хотела или
для того, что, негодуя на С*** и А***, имевших всегда незаконные намерения,
хотела она показать, чтоб они и законным ее выбором славиться могли**, или
убралась она, чтобы уморить с досады Апатеона, которого обличать намери-
* ...ип Soulier deperles... — ...жемчужного цвета башмачок... (Примеч. ред. — Г.Ш.)
** В оригинале: elk voulait montrer qu'ils auraientpu s'honorer d'un si beau choix... — хотела она показать, что,
и выбрав ее в законные супруги, достоинства своего не умалили бы они.... (Примеч. ред. — Г.Ш.)
112

Ножка Фаншеттина
лась, или заставить весь свет завидовать участи любовника, ею обожаемого
или... Любезный читатель, выдумывай, с своей стороны, причины, я даю тебе
волю; причины твои должны быть весьма мало основательны, ежели они не
будут так основательны, как мои.
Не можно было довольно надивиться прекрасной Флоранжисе; Агафа, с
восторгом живейшим, видом приятнейшим, нежнейшим, чем накануне, цело-
вала ее тысячекратно; Люссанвилль трепетал; а добрая Ненея ворчала про
себя: «Я зарежусь теперь, ежели граф...» Наконец поехали. Дорогою Сатин-
бург говорил Аделаидину любовнику: «Нет, я не усомнился бы: ты уверен, что
любим, вина неумышленна; дерзость беззаконника должна ли сделать несчаст-
ливыми двух любовников, рожденных друг для друга? Я больше скажу: ежели
бы прекрасная Аделаида забылась на минуту или бы приведенная в искушение
чрез... согласилась она добровольно, но ежели вскоре раскаяние приняло
верьх и она возвратила тебе сердце, ты будешь жестокосердной мучитель,
естьли не тронешься тем. Обстоятельства твои совсем другого рода: она не-
винна, нет в том ни малого сомнения». Валинкурт, ничего не ответствуя, по-
туплял глаза. Читатели мои скоро узнают розвязь его приключения. Между
тем приехали к начальнику.
Люссанвилль и прекрасная Флоранжиса вошли первые, Агафа и Сатинбург
следовали за ними, потом Кафегет и добрая Ненея, торговка с дюжиною сво-
их девушек, а наконец Валинкурт, в смятении, задумчивости, потупив глаза в
землю, краснея, шел напоследи. Министр* принял их с благосклонностию,
которая ему всегда свойственна была. В руках у него были их допросы, кото-
рые он лишь прочитать успел. Он снова спрашивал всех поодиночке, кроме
молодой Флоранжисы, которой говорил ласкательства, не упоминая ни сло-
ва о деле. Против воли, взоры его искали прелестных ножек, столь славных
победами; он усмехнулся. Потом говорил следующее:
«Неприятели ваши тотчас предстанут [перед судом]: верьте, что в премуд-
рое правление нашего государя невозможно преступлению быть долгое вре-
мя скрыту. Я знал все прежде еще, нежели г. Апатеон подал мне последнее
свое прошение; меня обстоятельно уведомили о всех его поступках, с тех
пор как первое сделало его несколько подозрительным...» «Вы, — сказал он
Ненее, — покажите мне письмо, которое имеете от отца девицы Флоранжи-
сы». Ключница подала его. «Оно утверждает, — продолжал он, — все, что вы
ни сделали; я хвалю старания ваши. А вы, — сказал он старику Кафегету, — для
чего не уведомили меня, как скоро скрылся ваш воспитанник? Наша долж-
ность быть отцами и защитниками обидимых. Вы, господин Люссанвилль,
делали неосторожности, за которые бы наказать вас надлежало, ежели бы
неприятели ваши не были всегда зачинщиками или ежели бы не были вы
обижены столько, чтоб могли учреждать поступки свои по правилам уме-
" В оригинале: Le magistrat — Судья. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
773

[Ретиф де ла Бретонн]
ренности; впредь удаляйтесь от злых, чистейшая добродетель от них повреж-
дается: их надобно бегать, а не искать отмщения. Что до господина Валинкур-
та, дело его заметано: мне надобны пространнейшие объяснения при самом
его неприятеле». Министр говорил торговке о Долсане: тогда узнали, что он
всем известен. Напоследок подошел он к Фаншетте и во всем хвалил он ее
поведение: «Вы будете, сударыня, примером вашему полу, — сказал он ей, —
и все отцы должны просить у Бога, чтоб дочери их на вас походили».
Лишь только выговорил он сии слова, то пришли сказать, что граф А***,
маркиз С*** и благочестивый Апатеон прибыли. Удивление их было чрезмер-
но, когда увидели, вошед, многочисленное их ожидающее собрание. Апатеон
особливо поражен был, видя в каждой из девиц, пришедших с торговкою,
свидетеля насилия, учиненного молодой Агафе, увозом ее из материнского
дома. Министр говорил несколько времени наедине с тремя виноватыми; они
краснели и беднели поминутно. Но ничто не могло сравняться с смешною и
уничтоженною фигурою Апатеона, когда увидел он, что все злодеяния его
открыты и явны будут. Он стоял, сжав руки, горбясь в смущении, испускал
тяжелые вздохи, возводил глаза на небо с выражением бешенства и отчаяния,
опускал их печально на Фаншетту, удерживал свои слезы, отвечал, уклоняясь
до земли, видом, как можно ему было, богобоязливым, но все сие было тщет-
но: личина с него уже снята была.
Фаншетта с толиким удовольствием, как и с удивлением, слышала, что
министр приказывал маркизу С*** отдать Люссанвиллю портрет и другой
похищенный у него подарок. Сии вещи, неосторожно показанные асиятцу,
служили к поданию самому министру сведений*; он дал о том знать молодой
Флоранжисе, не входя, однако же, ни в какия подробности. Удивление Фан-
шеттино гораздо умножилось, когда увидала она у ног своих обоих гордых
похитителей, просящих ее выбрать одного из них и согласиться быть его
женою. Они не могли видеть прекрасную ножку и все прелести Фаншеттины,
коим убор ее придавал ослепляющее сияние, не почувствовав нового огня.
«Бедная сирота, — ответствовала молодая девица, — не достойна такой чести,
государи мои». И подала руку Люссанвиллю: «Вот тот, который меня избрал
прежде и которого я предпочитаю всему свету: он любит меня, я в том уве-
рена, он почитает меня, и, особливо, он добродетелен». А бедный Филотес-
Филогун Апатеон проливал горькие слезы. «Что требуете вы от них, судары-
ня?» — сказал справедливый министр. «Чтоб они меня забыли, милостивый
государь, — отвечала Флоранжиса. — Я прощаю им, желаю, чтоб они переме-
нились, брали из равных себе, любви достойных подруг и жили бы с ними
счастливо! Что касается до Апатеона, я всегда помнить буду, что он был друг
отцу моему и делал мне благодеяния. Где такой человек, который скажет,
прожив долгое время, что всегда был добродетелен! Я счастлива, дай Бог,
* Ces choses <... >servirent a donner des lumieres au magistrate. — Сии вещи <...> помогли судье прояснить
дело... (Примеч. ред. — Г.Ш.)
774

Ножка Фаншеттина
чтоб и он был таков же!» Министр весьма выхвалял столь великодушные
мысли и отпустил прекрасную Флоранжису, Люссанвилля и их друзей, ото-
брав некоторые потребности в рассуждении Валинкуртовых обстоятельств*.
ГЛАВА XLIX
ФАНШЕТТА НАХОДИТ СВОЙ СВЕТЛО-ГОЛУБОЙ БАШМАК
Без сомнения вспомнят, что асиятец был свидетелем освобождения Люс-
санвиллева. Лишь только узнал он, что маркиз и граф, гордясь могуществом
своим и породою, должности предпочитали веселие, порядку и честности
предпоставляли удовольствование необузданных своих страстей, то вознаме-
рился рушить с ними знакомство: продал домик, который рождающееся его
дружество принудило его купить и украсить, чтоб иметь удовольствие жить
подле маркиза С***, и возвратился в Париж.
Будучи всегда занят Фаншетттою, которую не мог он сыскать, и ведая,
сверх того, что Люссанвилль свободен, желал он погасить безнадежную
страсть. В таком-то находился он расположении, как получил в один день из
Пондишери нетерпеливо ожидаемое известие, что губернатор, перед кото-
рым обвиняли его в отправлении запрещенного торга и в опасном сообщении
с мадрасским1? комендантом, узнал о его невинности, писал ко двору, уничто-
жая прежде сделанные на него доносы, восстановил честь его во всем селе-
нии и позволил ему вывезти свое имение; с Восточной стороны**, что три
корабля его, пребогато нагруженные, вошли в гавань, а от стряпчего своего
из Парижа, что все дела его там благополучно кончены: опись имения его на
Государя уничтожена, повсюда потребные посланы указы и что удостовере-
ние о платеже, которого надеяться неможно было, всех заимодавцев его дру-
зьями ему сделало. Столь хорошие вести гораздо б были приятнее, ежели б
сын его, несчастная его семья или прекрасная та Флоранжиса, которую по-
читал он племянницею торговки, делить их могли, однако не преминул он
весьма порадоваться тому с добрым наставником.
Причины, для которых за три года перед тем надлежало было пропустить
слух о своей смерти, скрыться по приезде в Париж от старинных знакомых
и переменить имя, кончились; он пошел показаться тем, которым прежде был
дружен. К первому пошел он к Делонажу, тому старичку, соседу Фаншеттина
отца, которой хотел сделать ее у себя госпожей и выдать замуж, который
посылал подарки, коих не принимали, и который продал лавку свою Сатин-
бургу. Удивление старого купца было чрезвычайно; в первое мгновение не
поверил он ни глазам своим, ни своему другу. Наконец, убежден будучи, что
* В оригинале: ...apres s'etrefait des lumieres sur се qui concemait Valincourt. — ...получив разъяснения по
делу Валенкура. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
** Пропуск: пришло известие. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
115

[Ретиф де ла Бретонн]
видит г. Розина, с нежностию обнимает его, спрашивает о жене его и о сыне...
«Она умерла, — перервал Розин, — а сын мой пропал». — «Пропал?» — «Так,
пропал в Париже, куда я его послал. Увы! Все поиски мои и его наставника
до сего времени были тщетны». — «Да ведь таким образом пропасть не мож-
но: ты найдешь его. Чрез добрый порядок, господствующий в великом сем
городе, можно узнать, что в нем наискрытнейшего происходит». — «Ты пода-
ешь мне некоторую надежду». — «Я думаю, племянница твоя очень обрадова-
лась твоему возвращению?» — «Моя племянница! Ах, неужели можешь ты
подать мне о ней известие?» — «Ты не видал еще ее!» — «Да я и не знаю, где
она». — «Ах, какое обоим вам удовольствие! Племянница твоя чудо-девица...
Ежели бы молодой Сатинбург был здесь... Он ее беспрестанно хвалит: завт-
ре...» — «Ежели хочешь одолжить меня, не можно ли сегодня еще». — «Так же,
как и ты, не ведаю я, где она; говорят о монастыре... Сатинбург нам всем ска-
жет, а его не можно нам видеть прежде завтрешнего дня. Только племянни-
ца твоя точная копия сестры твоей, когда в молодых ее летах прелести ея,
ослепляющая красота всех сердца ей покоряли». — «Отдалив время, в которое
увижу я ее, умножаешь ты желание скорее оного достигнуть. Она, говоришь
ты, так хороша, как мать ее?» — «Я думаю, что она еще ее превосходит». Ро-
зин вострепетал. Он сказал сам в себе: племянница моя похожа на прекрас-
ную Фаншетту... та имеет все черты сестры моей; она будет мне на место сына,
любовницы... как в свете есть власть сделать законными те чувствования,
которые она в меня вперяет, то, будучи богат, не премину я тем воспользо-
ваться. «Итак, до завтре, господин Делонаж». — «Поутру пойдем мы к Сатин-
бургу; молодая жена, я помню еще то, долго спать заставляет; мы его на по-
стели застанем; ты скажешь о себе...» — «Сатинбург этот женат?» — «Он
женился на приятельнице твоей племянницы». — «Ах, это меня ободрило». —
«Правда, хотя то и против воли его...» Некто приехал к старику; Розин пошел
от него в радостном восторге.
На другой день, еще до света, Розин пробужается, одевается, берет пре-
красный, светло-голубой башмак, похищенный им у Фаншетты, и летит к Де-
лонажу. Старик удивился, увидя его так рано. «Разве хочешь ты помешать, —
сказал он ему, — молодым новобрачным, которые, может быть, едва начали
вкушать благодетельный сон, возвращающий им изнуренные их силы? Еще
подождем». — «Чего ждать, — отвечал Розин, — я горю от нетерпения; я лишил-
ся всего, что мне было драгоценно: сына, единственной моей надежды, лю-
бовницы прекрасной посреди самых похищений благочинной; одним словом,
настоящего Феникса... Прекрасная эта обувь украшала ее». — «Девица Флоран-
жиса, — сказал с холодностию Делонаж, — не уступает в совершенстве этом
твоему Фениксу... Ты увидишь».
Два друга разговаривали несколько времени о своих делах, о Розиновых
обстоятельствах, о его приключениях. «Ты не уведомлял о себе бедного Фло-
ранжиса, — говорил Делонаж. — Я писал много раз, только не получил ни
776

Ножка Фаншеттина
одного ответа; я о смерти его стороною услышал! Недавно узнал я, что из
многих кораблей, на которых были мои к нему письма, первый потонул, про-
чие взяты агличанами». — «Мне кажется, что в отдаленных-то странах счас-
тие тебе наконец благоприятствовало?» — «Ты знаешь, что выехал я из Пари-
жа, с некоторыми остатками прежнего моего имения: корреспонденты* мои
почитали то за преступление с моей стороны: меня обвинили в обмане, ста-
рались почернить меня, делали мне гонения и обратили на меня всю тяжесть
ненависти: я предвидел то и желал. Флоранжис был добродетелен, но мало-
душен; сестра вела себя не по своему состоянию; я хотел бы потерею полови-
ны имения моего отвратить несчастия, кои они претерпели. С выгодою упот-
ребил я оставшиеся мои деньги и получил чин писаря на корабле, на котором
я ехал. Прибыв в Пондишери, вел я щеты у славного одного купца, который
позволил мне торговать и на мои деньги. Все мне споспешествовало: я при-
обрел благоволение моего хозяина чрез добрый порядок, в который привел
я дела его; собственные мои обстоятельства были в весьма хорошем состоя-
нии; по прошествии несколька времени взял он меня к себе в долю. Все было
к лучшему; я стал смелее, и счастие так продолжало нам соответствовать, что
имение наши в короткое время удвоилось. Товарищ мой умер; агличане взя-
ли Пондишери; прежде еще объявления войны оказал я многие важные услу-
ги разным купцам аглинским; они показали мне свою благодарность в пагуб-
ное для нас тогда время, возвратя мне все мое богатство: я остался один на
то время, которому война не причинила убытка. Но выгода сия едва в след-
ствии не стала причиною моей гибели. По восстановлении между обоими
народами мира завистники моего благополучия не преминули очернить меня
перед новым губернатором. Буря вседневно над мною становилась больше,
опасность начала быть видна, я намерился сберечь жизнь мою частию моего
имения и, опасаясь, чтоб сына моего, которого послал я в Париж, не посади-
ли в тюрьму, возобновил я наставнику его запрещение, чтоб он не показывал-
ся моим знакомым. Ненависть неприятелей моих до того возросла, что для
избежания дальнейших следствий распустил я слух о моей смерти; все тому
поверили, и сам сын мой; один только наставник его знал мое таинство. Ва-
линкурт (имя, которое сын мой по приказу моему носит) был влюблен в са-
мое то время, когда получил известие о моей смерти; несколько времени по
том спустя скрылся он, даже и самый предмет страсти его не знал о его судь-
бине. Наставник, данный ему от меня, возвратился ко мне уведомить меня о
печальном сем происшествии: это меня привело в отчаяние. Мы оба приеха-
ли во Францию с тою частию моего имения, которую мог я взять с собою.
Теперь все переменилось; в Пондишери отдают мне справедливость; и еже-
ли бы я мог найти Валинкурта и племянницу мою, то бы мне ничего более
желать не осталось».
* Корреспондент (здесь) — коммерческий посредник в торговле. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
111

[Ретиф де ла Бретонн]
Как Розин окончал свою повесть, то время уже было идти к Сатинбургу;
он пошел к нему с Делонажем. Но молодых новобрачных не было уже дома;
сказали, что поехали они в монастырь к Фаншетте. Два приятеля бегут туда.
Любви достойная Аделаида предстала к ним одна и уведомила их, что Сатин-
бург и молодая его подруга приезжали только на минуту. Делонаж спросил о
Фаншетте, но молодая монахиня за благо рассудила то скрыть от них. Розин
чувствительно тронут был прелестьми прекрасной монахини; сердце его,
удобное к воспламенению, взяло ее сторону; он говорил с нею несколько
времени. Аделаида смотрела на него примечательно: некоторые черты, го-
лос, который, казалось ей, узнала она, заставляли ее то делать. Тронутый
Розин говорил: «Как можно было вознамериться, сударыня, погребсти
столько прелестей в монастыре?» — «Погребена! Я погребена в монастырь!..
Я была бы в отчаянии, когда б было то в самом деле». — «Так вы не...» —
«Правда». — «Что ж...» — «Через два дни... Вы знаете г. Сатинбурга; через два
дня узнаете вы все». — «Ах, небо! Сударыня, я любил молодую прекрасную
девицу, которую видел два раза... Я страстно влюбился в нее с самого перво-
го раза... только вы не уступаете ей ни в чем. Вот башмак ее». — «Покажите
мне его... Что это... Я думаю...» — «Возвратите мне его...» — «Придите за ним
завтре». Розин, чрезмерно доволен будучи, что башмак подал ему случай уви-
деть опять молодую затворницу, согласился, а вышел с старым купцом.
Аделаида, рассматривая башмак, положила, что может он принадлежать
одной только Фаншетте. Но как был он в руках человека, знакомого Сатинбур-
гу? Она бежит к своей приятельнице, которую называет уже любезною сестрою,
расказывает ей происшедшее и подает башмак. Фаншетта с удивлением узнает
его, сказывает, каким случаем потеряла его, ищет другой такой же башмак,
находит его и обувает. Обе нежные приятельницы не могут домыслиться. Це-
лые два часа рассуждали они о том, как вошла к ним молодая Агафа.
ГЛАВА L
НОВОЕ ПОХИЩЕНИЕ
«Любезная Флоранжиса, вот еще новое смятение: дядя, о котором я ни-
когда не слыхивала, спал с неба, чтоб беспокоить нас...» — «Что ты говоришь,
дражайшая Агафа?» — «Так, дядя твой, какой-то господин Розин: г. Делонаж,
с которым теперь только теперь расстались, уверял нас о сем». — «Небо! Ка-
кое неожидаемое благополучие!» — «Ты радуешься... не знаешь...» — «Ах! лишь
бы мне уведомить его только». — «Берегись того!.. Узнай его намерения, и то,
что прибытие его вместо радости наносит нам скорбь. Дядя твой очень же-
лает тебя видеть; он властен над тобою и никогда не согласится, чтоб была
ты за Люссанвиллем...» — «Ах, небо!..» — «Нет, не согласится верно: он лишил-
ся жены и сына, имеет неисчетные богатства и хочет, женясь на тебе, сделать
778

Ножка Фаншеттина
тебя всего обладательницею. Таковы-то его намерения». — «Нежность моя и
слезы переменят их». — «Не льстись: он видел тебя, не знаю как- то, и, не знав,
тебя полюбил. Вот один только способ избавиться множества беспокойствий:
господин Люссанвилль ничего этого не знает, надобно уведомить его; весь
день пробудем у него, ночью вы обвенчаться можете; завтре поедем к дяде
твоему, который, не дав звать тебе заблаговременно о своем возвращении, не
может и пенять на тебя». Смущенная Фаншетта сомневалась, Аделаида при-
соединилась к любви достойной Агафе, чтоб уговорить ее.
Наконец Фаншетта пошла с Агафою к торговке, откуда положили, чтоб
послать к Люссанвиллю и Ненее. Выходя из монастыря, увидели они, что
мужчина разговаривает с молодою девушкою, которая произнесла имя Валин-
курта; Фаншетта и Сатинбургова супруга остановились и пристально начали
смотреть на девушку: она показалась им одною из тех несчастных, кои лиша-
ют сами себя имени гражданок и составляют особливый уничижительный
корпус, скверное отрождение повреждения больших городов; Агафа и Фан-
шетта отворотились, краснея за нее.
Девка сия была Лолота, встретившаяся с Розином. В самое сие мгновение
предстала взорам Валинкуртова отца, прекрасная Флоранжиса. «Так... это
она, — вскричал он, — на ней... вот прелестный тот башмак, который отдал я
любви достойной монахине... Я не рассматривал с таким примечанием черт
ее; какой вид они мне напоминают!.. Ежели б статься могло... Не упущу, од-
нако же, этого случая узнать о ней». Последние сии слова поразили слух Фан-
шеттин: она вспомнила, что это тот незнакомый, который, во одно время,
хотел помочь ей, спешит сесть в наемную карету, в которой приехала Агафа,
подымает стекла и чрез то сама отдается в руки похитителю. Кучер, которо-
му Розин успел дать знак, последовал его приказаниям.
Немного проехав, карета остановилась: Розин отворяет дверцы, а Фаншет-
та, видя себя у неизвестного ей дома и с незнакомым человеком, вскричав,
бросается к Агафе.
ГЛАВА LI
НЕОЖИДАЕМОЕ ПРЕПЯТСТВИЕ
«Извините, сударыня, — сказал Розин, — небольшой обман, к которому
единственно нетерпеливость узнать вас прибегнуть меня принудила... Отло-
жите страх, для меня поносный, государыни мои: нет никого на свете, кто б
больше меня почитал добродетель, соединенную с красотою». Фаншетту обо-
дрили сии слова; незнакомый взял ее за руку; она не противилась ему; более:
ей мнилось, что в сердце ее занимает он место подле Люссанвилля; она пер-
вая уговаривать начала Агафу согласиться на просьбу его, чтоб войти в покой:
молодая Сатинбургша не могла престать от удивления, но имя Валинкурта,
779

[Ретиф де ла Бретонн]
которое слышала она, что было выговорено незнакомому, возбудило ее лю-
бопытство; она согласилась.
«Ежели верить мне моему сердцу, — сказал с нежностию Фаншетте Ро-
зин, — вы та, которую найти я отчаялся. Судьба лишила меня дражайшей
сестры». — «Сестры! — перервала Фаншетта. — А сестра эта?..» — «Я нахожу в
вас черты ее. Она называлась Флоранжисою, я Розин». — «Вы! Дядя мой, вы!..
Это он, дорогая Агафа!» Фаншетта имела всегда при себе ящичек, в котором
был портрет ее матери и письмо, которое она, умираючи, писала к своему
брату. «Вот, — сказала она Розину, — изображение той, которой я одолжена жиз-
нью». Как скоро взглянул он, то глаза его налились слезами: «О дочь моя! —
вскричал он, обнимая ее. — В сию только минуту перестает судьба гнать меня,
похитив у меня сына, отдает единственной предмет, который утешить меня
может после толь великой потери... Я нахожу отца, любезная Агафа... Я обо-
жать вас стану, вы будете иметь сына в Люссанвилле, оба...» — «Ах! Дочь моя!..
Да какая это бумага?» — «Она к вам писана. Я всегда почитала запрещение ее
распечатать, что, как вы видите, подписано рукою отца моего». Розин целу-
ет писание сестры своей и читает:
«В какой бы ты стране света ни был, дражайший Розин, равнодушием или
нежностию еще наполненный, знай, что есть сердце, тебя любящее, тебя
желающее, с содроганием воспоминающее и в ужасные сии минуты, что но-
симы мы были в одной утробе: коликократно различие имен наших за нежных
любовников почитать нас заставляло!.. Время благополучное!.. Ах, братец!
Кровь, тебя оживляющая, течет в жилах моих, но течет уже медленно... Же-
стокая неприятельница, жена, или лучше сказать, Мегера, того любовника, в
слабости моей к которому я тебе открылась, почла себя недовольно отмщен-
ною неблагополучиями нашими, коих она была единственным виновником;
она прибавляет ним яд... Это она, я не могу сомневаться... Чрез несколько
часов не будет меня более; дочь моя лишается матери, опытом наученной...
Ах, для чего нет тебя со мною! Ты приял бы последний вздох мой, ты утешил,
подкрепил бы несчастного мужа моего, имел бы попечение о дочери моей,
заступил бы мое место у Фаншетты... Фаншетты!.. Братец, друг мой, вообра-
зишь ли ты всю ужасность состояния бедной Фаншетты?.. Я ужасаюсь, когда
помышлю, что она хороша, невинна, что оставляю ее, как я была оставлена,
посреди света, поврежденного*, коварного, и что может она скоро лишиться
отца, которого худое здоровье час от часу ослабевает... Для имени Бога, для
прав крови нашей, для нашего нежного и постоянного дружества, дражайший
Розин, ежели ты когда возвратишься, возьми дочь мою, как сына своего, в
твое попечение; естьли возможно, сделай ее благополучною, по малой мере,
покровительствуй ей, защищай от убийц ее матери, сохрани от заблуждения...
Розин! Ты знаешь меня: я была безумна... Мой друг, когда бы дочь моя в за-
* В оригинале: ип monde corrompu — испорченный свет. (Примеч. ред. — Г.Ш.)
780

Ножка Фаншеттина
блуждение пришла, то бы том я была виною, и в самом се случае прости ей,
приведи ее на путь добродетели: ни пороки, на даже злодеяния не должны
заставить нас не любить родственников и друзей наших; жестоких сердец
гнусное есть свойство: за пороки и слабости ненавидеть тех, коих они любить
должны... Братец, я препоручаю тебе благополучие дочери моей: прошу тебя
стараться споспешествовать тому всевозможными образами... я приказываю
тебе; состояние ничтожества, в котором я нахожусь, дает мне к тому право:
помышляй, что бессмертная душа, к тебе привязанная, которой не коснется
отрава, будет отверстыми глазами взирать на Фаншетту и на тебя... она в серд-
це твоем тайнейшие помышления читать будет... Болезни мои прекращают-
ся, чрезъестественный свет осиявает меня... Силы мои истощаются... Розин...
Фаншетта... дочь моя... братец, пусть она твоя дочь будет... и...»
Невозможно было читать в половину начертанные слова, кои потом сле-
довали. Фаншетта и дядя ее проливали слезы. Коликими мыслями колеблемы
они были! Розин сказал ей: «Ах, это ты, дочь моя, ты любовница того Люс-
санвилля, которого мать... Ты, которая должна б была ненавидеть все то, что
до проклятой этой женщины касается!.. А я еще несправедливым почитал
себя, когда в тот день, как он свобождал тебя, почувствовал, что его ненави-
жу. Однако же, дочь моя, благополучие твое дорого мне несказанно, сестра
моя приказывает мне то; сердце мое, которое более к тебе, нежели думаешь
ты, привязано, счастливою тебя сделать мне повелевает». Фаншетта, смущен-
ная, неподвижная, вздыхала и молчала несколько времени. Потом робко под-
няв глаза на своего дядю: «Ежели бы вы знали его! — сказала она ему. — Ах,
ежели бы вы знали его!» — «Все его добродетели, когда он их имеет, ничего
уже не значат, дочь моя; письмо сие, которое сама ты отдала мне, должно все
их уничтожить и разлучить вас навек». — «Ах! Боже! Лучше смерть!.. Неуже-
ли Люссанвилль виновен, что имеет мать преступницу! Он столь добродете-
лен... Любезная Агафа, пиши к Ненее: пусть придет она, свидетельство ее не
так будет подозрительно, как мое». — «Как! Сын той, которая лишила тебя дра-
жайшей матери, так тебе дорог! Кровь ненавистная...» — «Постойте! Ах, дя-
дюшка! Отец мой, я люблю его, но он столько того достоин! И сестра и брат,
одна дружеством, другой любовию, сердцем моим овладели совершенно:
должно ли разорвать такой союз?» — «Матери твоей нет на свете! Сколько бед-
ствий, сколько несчастий причинила тебе та, которая ее тебя лишила, злосча-
стная дочь!» — «Я прощаю их величайшему моему неприятелю, а любовник
мой... Мы надеялись наслаждаться совершенным благополучием! Сестра его,
которую вы видели и которая получила от монашеского сана разрешение». —
«Любви достойная эта девица, с которою я говорил?» — «Та самая. Сестра его
и молодой Валинкурт...» — «Молодой Валинкурт!..» — «Вы смущаетесь! Это
имя произносимо было вам, как выходили мы из монастыря: разве знаете вы
его? Молодой человек (продолжала скоро Фаншетта), которого три года про-
падшим считают, сын богатого купца в Пондишери, друг любовника моего,
781

[Ретиф де ла Бретонн]
который...» — «Это сын мой! И ты меня уведомляешь о том, любезная Фаншет-
та!.. Где увижу я его?»
Едва выговорил Розин сии слова, как вошли Люссанвилль, Валинкурт и
супруг Агафы.
«Ах, братец! — вскричала Фаншетта, идучи к Валинкурту. — Твой отец...
дядя мой...» Наставник молодого Валинкурта входит, видит своего воспитан-
ника, бросается к нему и приносит его в объятия родительские. Как приятно
было сие мгновение! «О, Боже! Какой благополучный день, — сказал Розин, —
соединяющий меня с тем, кто мне всего дороже! Сын мой! Любезный сын! Кто
разлучил тебя с другом, которого я дал тебе?»
Молодой Валинкурт намерился уведомить отца своего, говорить ему о зло-
сти Апатеоновой, о дружестве его с Люссанвиллем, а может статься, и о Аде-
лаиде, как присланный от министра позвал его к нему. Розин кидает завист-
ливый взгляд на Люссанвилля, просит Фаншетту, чтоб она в доме его была
хозяйкою, и выходит с своим сыном.
Как они вышли, Фаншетта спрашивала у Люссанвилля, для чего нет с ними
госпожи Ненеи. «Я не знаю, — отвечал сей любви достойной молодой чело-
век, — только она переслала ко мне письмо Агафы». Нежная Флоранжиса усом-
нилась, хочет ее видеть и просит, чтоб послали за нею.
ГЛАВА LII
БИБИ
Розин от министра получил новые доказательства, что несчастия его пре-
кратились; уверение о покровительстве монаршем в продолжении его торгов-
ли и сведение о беззакониях Апатеоновых. Возвращаясь, любовник Аделаидин
открыл внутренность души своей родителю. Розин, удивленный смятением, с
которым говорил он об Аделаиде, исторгнул, так сказать, некоторую часть его
таинства; он не мог воспротивиться, чтоб внутрь сердца своего не почувство-
вать тайной радости и надеяния.
Возвратясь домой, не застал он там Фаншетты, она проводила Агафу к ее
матери. (И в самый сей-то день, любезные читатели, издатель справедливой
сей повести увидел Фаншетту у торговки, в сей-то день прелестная ее ножка
стала для него божественная Клио. Прекрасной сей девице примеривали тог-
да платье, которое она назавтрее надеть должна была; та, которая произнес-
ла Фаншеттино имя, была молодая Агафа, а тот, которой делал ласки Агафе,
был Сатинбург.) Розин не мог более жить без нее; он летит туда же с своим
сыном. Увидя ее столь прелестною, сердце его вострепетало от радости. «Ах,
сын мой! — сказал он тихо Валинкурту. — Вот предмет, которому бы воспла-
менить тебя должно было; возможно ли, чтоб Люссанвилль лишал тебя оно-
го?» Молодой, сим удивленный, человек, вздохнув, ответствовал: «Довольно
782

Ножка Фаншеттина
и того, что и один несчастен; сделайте сестрицу благополучною. Я люблю, вы
то знаете... Батюшка! Я открыл вам таинство мое: все от вас зависит...» —
«Как!» — «Кто б другой, как не родитель мой, мог принудить меня сделаться
счастливым?» Розин понял слова его, и все намерения его в ничто обратились.
«Все будете счастливы, дети мои!» — вскричал он... В самое то время Люссан-
вилль, коего Фаншетта просила осведомиться о Ненее, пришел сказать ей,
что ни он, ни люди его нигде ничего узнать о ней не могли.
Фаншетта, услыша сие, не могла от слез воздержаться.... Как чувствитель-
ность и благодарность красоту возвышают... Розин говорил: «Как бы она
любила мать свою!» А Люссанвилль: «Как она мужа своего любить будет!»
Ничто не могло утешить ее. Но госпожи Ненеи и сыскать нельзя было; она
там, где была, только и думала, что о пользе дражайшей своей Флоранжисы,
которую любовник ее, дядя и Валинкурт в монастырь проводили.
Вид прекрасной Аделаиды, которая вышла встретить Фаншетту, уменьшил
ненависть Розинову к Люссанвиллю. Ему лестен бы был двойной союз сей,
когда б не представлялось злодеяние матери. По правилам его, несчастье
Аделаиды была безделица, а упорство сына его ребячество; но госпожа Люс-
санвилль ужасала его. Однако же, тронут будучи дружеством, которое оказы-
вал ему молодой Кафегетов воспитанник, поощряем желанием сделать благо-
получною свою племянницу, женить сына своего на девице прекрасной и бо
гатой, какова, знал он, что будет молодая монахиня, подписал, хотя не весь-
ма охотно, свадебный контракт Фаншеттин, которой принес нотариус. Люб-
ви достойная его племянница показывала ему, сколь тронута она его благоде-
янием. Он вздохнул, уступая два предмета его воспламенившие: столько
добродетели не осталось без награждения.
Все трое, простясь с двумя молодыми приятельницами, выходили из мо-
настыря; уже было поздно, и пустые улицы около монастыря, еще не были
освещены; две женщины, которые шли очень скоро и, казалось, объяты были
страхом, прошли мимо их. Одна сильно столкнулась с Люссанвиллем, не видя
его; лишь только любовник Фаншеттин произнес несколько слов, чтоб изви-
ниться в своем неучтивстве, как она бросается к нему, крича: «Ах, братец!»
Люссанвилль и Валинкурт сами стали от удивления неподвижны, узнав голос
Биби, которая шла с Лолотою.
«Возможно ли!» — «Братец!» — «Кто б мог подумать!» — «Беззаконник...» —
«Ты жива!..» — «...употребя во зло доверенность...» — «Апатеон!» — «Он самый.
Уговорил меня, чтоб я притворилась, будто лишилась чувств, и пока отведет
он мать мою, чтоб увести себя дозволила». — «Чего ж ты дожидала, великий
Боже!» — «Что совокуплюсь с Валинкуртом: он льстил меня тем... Плут!.. Об-
манул меня бесчеловечно... он старался своей пользы, только беззаконник
ничего не получил: погребена будучи вживе, самое отчаяние мое подкрепляло
меня. Сегодня, не знаю по какому счастию, свободилась я от старого приста-
ва, который жил со мною; тщетно дожидала я его до вечера и думала наконец,
783

[Ретиф де ла Бретонн]
что я осуждена умереть с голоду. Подхожу к дверям темницы моей, с удивле-
нием вижу, что они не заперты; выхожу, ничто побегу моему не препятству-
ет! Вышед на улицу, увидела я молодую эту девушку и просила ее проводить
меня в монастырь к сестре моей».
Читатели мои почувствуют, конечно, какое действие странное сие пове-
ствование произвело над Люссанвиллем и Валинкуртом. Возвращаются в
монастырь с Биби и Лолотою, которую Люссанвилль узнал с удовольствием.
Неможно описать удивление Аделаиды и Фаншетты. Радость последовала
потом: Биби нашла двух нежных сестер. Молодая сия девица, выростя, стала
гораздо пригожее, и Розин сказал сам в себе: «Теперь уже нет у этой любов-
ника, я ее себе оставлю». Он знал, однако же, о всем происшедшем, но чита-
тель мой заметил, думаю я, что почитал он добродетель, красоту, а не химе-
ру: это самое еще больше убедило его избрать Биби. Он вострепетал, потом
вдруг воображение умирающей сестры уменьшило его радость. Люссанвилль,
с своей стороны, помышлял воздать Лолоте за услугу ее: он вызвался запла-
тить за содержание ее в монастыре, ежели б она захотела в нем остаться, и
выдать ее замуж со временем. Но минута, в которую никому ничего желать не
останется, приближается, занавес опустится, и уже преступник наказан.
ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ
СЧАСТЛИВЕЕ, НЕЖЕЛИ ДУМАЮТ
Три дни прошло после торжества Фаншеттина у министра. Они протек-
ли в приуготовлениях свадьбе Фаншеттиной, в расположении всего к выхо-
ду Аделаиды из монастыря, в беспокойствах, в сыскании и в узнавании друг
друга, в любви, в взаимном оной объявлении, в тысячекратном повторении,
что будут любить друг друга вечно, в ласкании Агафы, в слушании, как она
благополучие свое превозносит, в многократных вопросах Биби, в утешении
ее, в обещании ей мужа и в тысяче других вещей, о которых за пространством
не упоминается.
Наконец настал четвертый день, день желаемого сочетания, и Люссан-
вилль, Розин, Валинкурт в провожании многолюдной свиты приехали в мо-
настырь. Игуменья выводит Фаншетту, богато убранную, блистающую, как
солнце, и еще более прекрасную, нежели украшенную убранством, вручает ее
супругу. Любви достойный молодой человек наслаждался несколько времени
молча приятностию состояния своего. Потом, оборотясь к монахине: «Суда-
рыня, — сказал он ей, — не все еще, прошу прочитать это [пристав подал оп-
ределение] и отдать мне мою сестру. Я оставляю у вас все то, что она, вступя
к вам, с собою имела; мне одна она надобна». Настоятельница не могла от
удивления свободиться, она потребовала времени, чтоб посоветовать с ста-
784

Ножка Фаншеттина
рейшинами: Люссанвиллю некогда было дожидаться, он прибавил к тому, что
в тот же день выдаст он игуменье юоо ливров, то есть годовой пенсион сво-
ей сестры. Советуют, пенсион трогает добрых монахинь; наконец положили,
чтоб Аделаиду в тот же день выпустить. Когда пришли уведомить ее о сем, то
была уже она в платье, приличном подлинному ее состоянию. Монахини про-
водили ее до ворот; Биби последовала за нею: прощаются и расстаются. Ни-
какое изображение не может изъяснить радость Розинову, когда коснулся он
руки прекрасной Биби.
Прибыли к дяде любви достойной Флоранжисы, откуда в церковь ехать
надлежало; Фаншетта спрашивала о Ненее и оказывала величайшее беспокой-
ство, как послышали на дворе стук кареты; это была карета Апатеонова, из
которой выходит Ненея. «Поскорее, — сказала она Фаншетте, Люссанвиллю,
Розину, которого узнала, обняла, но которого расспрашивать не имела вре-
мени, — поскорее, ни минуты медлить не надобно: спешите быть свидетеля-
ми кончины несчастного, угрызениями раздираемого». И тот же час уведом-
ляет их, что в канун того дня Апатеон прислал за нею и что она не могла без
слез смотреть на его состояние. «Он был ранен, — прибавила она, — злодеи,
с коими сообщился он, чтоб гнать нас и которых он со вредом нашим оправ-
дать хотел, наказали его: граф А*** посчитался с ним у министра: выходя,
А*** и маркиз С***, оба напали на старика, который, конечно, любя чрезмер-
но плоть свою, когда не бивался и не хотел обнажить шпагу; мерзкие сии
люди, не довольны будучи тем, что прибили его палками, столько подлы были,
что употребили оружие против человека, который, стоя на коленах, просил
помилования, однако они взяты под караул, и вся знатность едва спасет ли их.
Всю ночь была я у больного и утешала его: он упрекает себя в ужасных зло-
действах, в которых перед вами признаться хочет; побежим, любезная дочь,
я думаю, что он имеет намерение обогатить тебя: хочет тебя видеть неотмен-
но...» Достойная любви Флоранжиса обнимала ключницу: в сие мгновение
чувствовала она только радость, ее увидя. Потом тронула ее участь Апатеоно-
ва; она пролила слезы о несчастии гнусного своего гонителя. О, добродетель
нежных сердец, драгоценная чувствительность, приятное свойство прелест-
ного пола, слеза твоя превосходит победы героев!.. Люссанвилль и Валинкурт
тронуты сами; Розин, которого сын уведомил о беззакониях лицемера, благо-
дарит небо, мстящее ему, подает с видом удовольствия руку Биби; едут все и
скоро приезжают к Апатеону.
Какое зрелище, великий Боже, представляет умирающий, коего жизнь
наполнена была ужасными злодействами, который, чтоб облегчить себе воспо-
минание страшного будущего, не имеет и печальной выгоды неверия, коему
совесть его представляет только девок, насилием, обманом обесчещенных,
погруженных в беспорядок, утесненных безвинных людей и все злодеяния:
ужас, страх, отчаяние более самой болезни его терзают; он претерпевает
несказанные мучения. Таков был Апатеон.
785

[Ретиф де ла Бретонн]
«Подойди, Фаншетта, — сказал он умирающим голосом, — о, ты, которую
оскорбил я столько... более еще, нежели ты думаешь... Как! Аделаида!.. Сест-
ра ее!.. Розин... Я благодарю всевышнее существо, что вы все здесь... смуще-
ние мое чрез то умножится... но может ли оно сравниться с беззакониями
моими!.. Фаншетта, да и ты, Люссанвилль, подойдите... Любезные дети, я
хотел видеть вас, чтоб испросить у вас прощение... Вы ужаснетесь... Но возри-
те на мою скорбь, раскаяние и слезы, и ежели когда-нибудь порок предстанет
глазам вашим в виде пленяющем... напомяните пагубную смерть мою... Я был
добродетелен, пока мудрый родитель руководствовал мне в первые годы мо-
лодости моей. Я лишился его... Ах! Для чего не следовал я в гроб за ним...
ложные друзья, вредные советы меня испортили; чрез немногие годы превзо-
шел я своих учителей... Но как наружность поведения моего всегда была по-
рядочна, я вознамерился не переменять ее: таким образом обманывал я лю-
дей, вошел в честные домы, куда водворил беспорядок и повреждение...
Сколько дочерей вовлечены в преступление почти в глазах матерей их! По-
хищены, содержаны в домах, кои богатство мое имение мне позволяло!.. Пока
был молод, непостоянен и ветрен, редко долго имел я одну любовницу: несча-
стные переходили в другие руки и часто потом ввергались в последнюю сте-
пень порока, становились публичными... Однако ж не всегда небо позволяло
мне осквернять невинность: ты, Аделаида, ни во что обратила ухищрения
мои... ложно сочла ты себя жертвою скотской моей страсти... ты упала в об-
морок и, пришед в себе, думала, что обесчещена... Это неправда, поверь мне,
хотя я и недостоин того; в ужасную сию минуту одна справедливость место
иметь должна. Валинкурт, вскричав от радости, бросается к ногам любовни-
цы своей, на которую сперва не смел поднять глаз. «Я обожал и почитал тебя,
дражайшая Аделаида, — сказал он ей, — но ты б стыдилась, называя меня му-
жем...» — «Встань, бедный глупец, — перервал Розин, — ты не чувствуешь, что
говоришь дурачества». — «Прекрасная и добродетельная Флоранжиса, — про-
должал Апатеон, — ты, которая столько времени почитала меня своим покро-
вителем, ведай... Я приведу тебя в ужас... Это я, которой, видя, что не можно
склонить на желания мои мать твою, ложные о неверности ее делал уведом-
ления г. Люссанвиллю, которого почитал я своим совместником и которого
убил я без труда, спомоществуем будучи служителем его, подкупленным от
меня... Сим неудовольствуясь, причинил я разорение твоих родителей, чтоб
принудить чрез то мать твою мне отдаться... но как не мог и тем успеть, в
бешенстве лишил ее отравою жизни... и умел сделать в том подозрительною
госпожу де Люссанвилль...» — «О, чудовище!» — вскричали в одно время Ро-
зан и любовник Фаншеттин, а прелестная сия девица в объятиях Ненеи обли-
валась слезами; Валинкурт, вздыхая, взирал на Аделаиду. «Это не все еще, —
продолжал Апатеон, — я вошел в дом госпожи де Люссанвилль, узнал там
молодого Розина и вознамерился искусным образом погубить его и, конечно,
весьма легко успел бы в том, когда б добродетельный министр, у которого мы
786

Ножка Фаншеттина
были, не был столько же осторожен, сколько я зол... Я хотел обмануть Аде-
лаиду, похитил Биби, видел без жалости умирающую мать с печали, что сде-
лала одну дочь несчастною, а другой совсем лишилась... О, Фаншетта! Злодей-
ство, которое исповедать мне остается, было бесплодно; я употребил во зло
доверенность твою, власть мою, твою молодость, твою невинность. Небо, как
некоторым чудом, спасло добродетель твою, руководством Ненеи... не забудь
никогда сей благости вышнего... Чтоб загладить злодеяния мои, сколько то от
меня зависит, оставляю я тебе все мое имение: прими, не говорю дар, но над-
меру должную отплату за то, чего я лишил тебя..» — «Да, сударь, — отвечала
Ненея, вне себя от радости, видя Фаншетту богатее своего любовника, — она
принимает его. Ах, я очень вижу, вы были добродетельны, злые люди вас ис-
портили». — «Так то добродетельное дело пленять простую и правую душу, —
Апатеон, рыдая, отвечал: — Но кто возвратит ей отца, которого я лишил ее,
когда рождающияся ее прелести возбудили злочестивые мои желания!..»
Ангел смерти, казалось, ожидал признания последнего сего злодеяния,
чтоб поразить свою жертву: преступник упал в обморок, в котором и умер, без
сомнения, гораздо менее несчастлив, нежели того достоин был. Все объяты
были ужасом. «Кто б подумал это!» — вскричала Ненея. Розин обнял Люссан-
вилля и открылся ему в неправедной своей ненависти, которая прекратилась
о чувствовании, кои вселила в него Биби; в один день положили быть сей
свадьбе и Валинкуртовой с Аделаидою; отирают слезы прекрасной Фаншет-
ты и едут в церковь.
Наконец совершился сей брак, коего свешу добродетельная любовь возжи-
гала: священные узы соединили Фаншетту с Люссанвиллем; прелестная сия
девица отдала то добровольно, что столько раз похитить у нее хотели; не-
сколько дней потом спустя соединилась Аделаида с своим любовником и Биби
с Розином. Разделили на равные части откупщиково наследство; Апатеоново
пролучила Фаншетта, которая богатый подарок получила от своего дяди.
Молодая Агафа и ее супруг не были забыты, господин и госпожа Люссанвилль
отдали им некоторую часть из имения Апатеонова: пример редкой во всех
веках, где обыкновенно всякой остается при своем! Господин Кафегет, тро-
нутый поступками Ненеи, хотел исхитить ее из бесчестного незамужства и
заставил ее носить свое имя. Все утопали в радости. Фаншетта приняла на
себя попечение о Лолоте, которая, внимая поучениям любви достойной сво-
ей учительницы, любит те добродетели, которые в ней видит. Так-то любовь
и счастье соединились, чтоб наградить добродетель.
КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ И ПОСЛЕДНЕЙ ЧАСТИ

Донасьен Альфонс Франсуа
де Сад
Обольщение двух женщин
Анонимный переводчик
Подготовка текста Е. Дмитриевой

ir^MP^q
%
Большой карусель. Париж. 1662

Давно свету известно, что старание изведать женщину было тщетно; все,
какие только ни были предприняты меры поколебать ее, были столько
обыкновенны, столько слабы, сколько и покушения совершенно не-
действительны. Однако ж женщины, как и осаждаемые города, имеют где-
нибудь неукрепленное место; стоит только начать искать его; и как скоро
откроем его, то вдруг крепостью завладеть можно; но сие искусство так, как
и прочие, имеет свои начала, которые можно доказать частными правилами
в рассуждении физических свойств, которые характеризуют женщин, коих
обмануть стараются.
Однако ж есть некоторые исключения на сии общие правила, чему может
послужить доказательством следующая повесть.
Герцог Сейлькур, молодчик тридцати лет, пылкого ума, редкий красавец,
а вдобавок сих отличных природных качеств преимущественно пред други-
ми богатый, имея восемьдесят тысяч ливров ежегодного дохода, расточал их
по вкусу с модною, беспримерной гордостью, и в продолжение своего пяти-
летнего наслаждения такою благодетельною фортуною внес он в любовный
свой список по крайней мере до тридцати парижских красавиц, и когда он
почувствовал во всех членах ощутительную слабость и приближение старо-
сти, прежде нежели погас в нем любовный жар, то вздумал жениться.
Не довольствуясь женщинами, с которыми имел он знакомство, находя во
всех их коварство вместо откровенности, глупость вместо рассудка, эгоизм
вместо человеколюбия, грубые предрассудки вместо здравомыслия, видя, что
они все страшные охотницы к одним только чувственным удовольствиям,
увеселениям и забавам, приметив в них порочную стыдливость или постыд-
ное распутство, сделался нечувствительным к ним и, чтобы не быть обману-
тым в том, от чего зависело спокойствие и благоденствие жизни его, решил-
ся употребить в пользу вдруг все то, чем только обольстить мог, и то, в чем
несомненная победа его, прогнав пустой страх, которому могла быть подвер-
жена, уверяла его и обнадеживала. Это искусство поистине можно почесть
важнейшим. Но какие опасности окружают его! Есть ли хотя одна женщина,
которая бы могла противиться обольщению, если бы восторг, в который
Сейлькур хотел погрузить ее, успел овладеть ее чувствами, то могла ли бы она
противиться обольщению? Однако любила ли бы она Сейлькура для себя са-
791

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
мой или льстя только свое кокетство? Хитрость довольно была опасна, чем
более он чувствовал ее, тем более решался предаться невозвратно в волю той,
которой бескорыстие довольно было известно любить только в нем себя са-
мое и уничтожить предприятия, которые имел он, желая обмануть ее.
Две женщины обратили на себя внимание его; они-то более всего занима-
ли душу его, и он решился выбрать ту из них, которая более откровенна и не
имеет в виду никакого корыстолюбия. Имя одной из них — баронша Дользе.
Эта была уже два года вдовою одного старика, за которого она вышла замуж
на шестнадцатом году своего рождения и, жив с ним только восемь месяцев,
не имела того удовольствия, чтобы видеть плод любви своей.
Дользе была очень миловидна... ухватки ее не так живы и ловки... но эта
самая небрежность в оборотах делала ее почти всегда такою любезною женщи-
ною, которая более занимается чувствованием, нежели наружностью, и обна-
руживаешь красоту свою для того, чтобы доказать, что она прекрасна и в самом
деле. Тихий характер, нежное сердце, романический дух делали сию женщину
прекраснейшим, какое только могло тогда быть в Париже, творением.
Другая называлась графиня Нельмур. Эта также была вдова; двадцати ше-
сти лет. Физиогномия ее — довольно изрядная, черты лица — романические;
глаза — прекрасные, стан — высокий и показывающий более величия, неже-
ли благородства, более смирения, нежели гордости; характер — величавый и
растительный; к забавам чрезвычайно склонна; ум ее — великий; душа — до-
вольно низка; она была великая щеголиха и кокетка; сверх сего примечено за
нею два или три поступка, подрывающие славу ее; но как они обыкновенны,
то нельзя обвинять ее в бесстыдстве.
Сейлькур, внимая глазу своего тщеславия и корыстолюбия, никогда не
думал о том. Во всем Париже не было ни одной женщины, которою бы обла-
дать было столь лестно, как госпожою Нельмур. Склонить ее на другой брак
значило выиграть некоторый род победы, о которой даже и думать никто не
смел; но сердце не всегда внимает множеству рассуждений, коими самолюбие
питается; оно предоставляет гордости разбирать их, а само решается на все
не посоветовавшись с ним.
Вот история господина Сейлькура. Хотя он чувствовал в сердце своем силь-
ную любовь к графине Нельмур, но, проникнув в мысли той, которую поку-
шался обольстить, нашел в ней боле ветрености, честолюбия, нежели откро-
венности, и гораздо меньше любви, нежели гордости.
Напротив, когда вникал он в подробное рассматривание побуждения, ко-
торое привязывало его к прекрасной Дользе, то находил в ней непритворную,
нелицемерную нежность; словом, может статься, желал быть любовником
госпожи Нельмур, а супругом госпожи Дользе.
Однако герцог, неоднократно будучи обманут наружностию женщин, до-
вольно испытал к несчастию своему, что нельзя совершенно проникнуть в
сокровенные мысли их и в то время, когда женишься на них, не доверяя сво-
792

Обольщение двух женщин
им глазам, не полагаясь на свое сердце, но, внимая рассудку своему, вздумал
он испытать характер сих двух женщин и решиться, как мы сказали, женить-
ся на той, о которой ни малейшего не будет иметь сомнения, что она имеет
откровенную душу.
Сейлькур, вследствие сих планов, изъяснился прежде в любви своей гос-
поже Дользе; он часто имел с нею свидание у одной госпожи, у которой он
ужинал три раза в неделю. Эта молодая вдова тотчас приняла предложение
его с восторгом, и при том с выгодою, не смотря нимало на богатство, кото-
рое в глазах женщины, какова баронша, казалось пустым титлом. Сейлькур
сколько был умный и благородный духом, имея прелестные черты лица и
очаровательную красоту, столько и ловкий в ухватках так, что ни одна жен-
щина не могла долго противиться ему.
«Конечно, надобно, — говорила госпожа Дользе своему любовнику, — что-
бы я была или очень слаба, или довольно глупа, чтобы поверила, что суще-
ство, обожаемое всеми в Париже, пленилось мною. Это показывало бы гор-
дость, за которую надлежало бы тотчас наказать меня; но если это правда, то
вы сделаете ужаснейшую несправедливость, если обманете столь откровен-
ную женщину, какой вы не находили еще в жизни вашей». — «Мне обмануть
тебя, прекрасная Дользе? Можно ли этому поверить? Сколько тот должен
быть бесстыден, кто бы вздумал посмеяться над тобою. Не всегда ли искрен-
ность чужда обмана? Может ли злодеяние родиться у ног добродетели? Ах!
Дользе, поверь тем чувствованиям, которыми я клянусь тебе и которые, бу-
дучи оживляемы очаровательными и возжигающими в сердце моем любовь
взорами, не прежде прекратятся, как только с жизнию моею». — «Вы обыкно-
венно это говорите всем женщинам; верите ли, что я не понимаю смысла слов
ваших? Надобно сказать, что значат они. Любовь и искусство обольщать суть
две вещи довольно различные; к чему первое, если можно успеть посредством
последнего?» — «Нет! Дользе, нет, ты не должна знать, каким образом обма-
нывают; совсем невозможное дело, чтобы ты когда-либо знала об этом. Лю-
бовник, не желающий привесть в действо обман, не осмелится пасть к ногам
твоим. Взор очаровательных глаз твоих, рушив план намерений его, тотчас
бы сделал его твоим рабом, и купидон бы вдруг заставил непременно обожать
тебя». Пленительный голос, великолепный убор, словом, все прелести дела-
ли приятным этот разговор, оживотворяли его, придавали ему такую силу, что
чувствительная душа легковерной Дользе тотчас сделалась добычею Сейльку-
ра. Этот коварный, узнав ее, вздумал тотчас подступить еще с своей атакою к
графине Нельмур.
Для умной, коварной и гордой женщины, какова Нельмур, совсем другой
род обмана нужен был. Сейлькур, коего намерение было обольстить их обе-
их, не чувствуя столько решительной склонности к последней, сколько к пер-
вой, с великою трудностию мог изъясняться пред нею языком любви. Ибо
может ли иметь то, что говорит разум, такую силу, какую имеет то, что вну-
793

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
шает душа? Однако какое бы то ни было разнообразие чувствований Сейль-
кура к обеим женщинам, но оно более клонилось к той, которая вздумала бы
противиться вымышленному обольщению, которое он решился сделать. Но
могла ли Нельмур противиться? Ах! она имела довольно прелестей для того,
чтобы родить в нем отвращение к ее сопернице; и поелику была гораздо ум-
ней ее, тотчас сделалась любезнейшим предметом его обожания.
«Что с вами будет, сударыня? — сказал ей Сейлькур в один вечер. — Я ду-
маю, вы согласны жить в уединении; недавно пред сим не было ни одного
гуляния, ни одного спектакля, которого бы вы не украшали своим присутстви-
ем; толпами, так сказать, теснились, дабы увидеть вас, но теперь вы это все
оставили, и все сделалось мрачною пустынею... для чего удаляться от света?
Разве он вам ненавистен, противен стал, или важное дело понуждает?» — «Важ-
ное дело! (мне это нравится выражение) но с кем бы вы думали я имею оное.
Я этого не могу сказать, но только довольно знаю того, который хотел с вами
помириться». — «Прошу вас не называть его по имени; все мои обстоятельства
находятся в критическом положении. Но кто не может примириться? Я ду-
маю, вы почитаете меня кокеткою». — «Неужели это имя свойственно прелест-
нейшей женщине, которой он сущность выражает? Ежели это справедливо,
то я осмеливаюсь называть вас этим именем». Графиня, бросив нежный
взгляд на герцога Сейлькура, сказала: «Вы, конечно, весьма опасный человек,
сколько я только могу догадываться; сто раз я решалась не иметь с вами сви-
дания... Но ах! может ли сердце рушить намерение рассудка? Нет! совсем нет!
я сделала хорошие планы, но нахожу много сомнений, извольте решишь их,
как вы заблагорассудите, и при том ничего не делайте в свою пользу. Пове-
рите ли, что я сделала бы это по своей гордости, если бы вы вздумали запре-
тить мне? Я знаю таких безотвязных людей, как вы. Сильное предубеждение
о своей красоте всегда заставляет их думать, что это совсем невозможное
дело, чтобы они не успели в своем намерении. Несколько слов, один взгляд
женщины кажется им изъявлением любви, и гордость их всегда нападает на
наши слабости и торжествует над ними». — «Ах! нет, я совсем других мыс-
лей». — «Но вы были бы весьма не правы. И я этого не могу терпеть... Вери-
те ли, чтобы я простила вам ваши погрешности? Кто знает, до какой степе-
ни простирается гнев ваш?.. Желательно мне знать, могу ли я надеяться
получить ваше прощение». — «Вы умрете с досады, изъяснившись в любви
своей». — «Кто? Я? Ни слова. Я был бы весьма глупый человек, если бы взду-
мал сделать это. Смотря на вас, я совершенно понял всю силу моих чувство-
ваний, о коих вы говорить изволили; они меня пленили, очаровали чувства
мои... Сколько бы я ни желал скрыть, но надобно признаться в том, что я
никогда не могу изъясниться в любви, что никакое выражение не может по
моему желанию изобразить того, что внушаете мне столь живо, и я всегда
принужден досадовать на себя, не могши никогда изъясниться в любви сво-
ей». — «Это самое не есть ли изъяснение?» — «Как вам кажется, не правду ли
794

Обольщение двух женщин
я говорю? Это совсем невозможное дело, чтобы вы щадили для меня труды.
Поверьте, милостивый государь, что я еще не видала в жизни своей такого
скучного человека, как вы». — «Хорошо! Извольте посмотреть на признатель-
ность чувствительной души. Я стараюсь понравиться вам, а вы презираете
меня». — «Мне понравиться? Вы на сто миль от того. Не гораздо ли бы было
натуральнее сказать женщине просто, любят ли ее или нет, нежели говорить
ей такие непонятные речи, какими вы стараетесь засыпать ее?» — «Но, пред-
положив, что это было мое намерение, я бы не обманывал вас, если бы мог
наперед догадываться». — «То есть мне бы должно было спросить вас, люби-
те ли меня или нет?» — «По крайней мере вы бы должны дать мне чувствовать,
не противно ли вам будет, если я осмелюсь то сказать». — «Что? Разве можно
кого этим оскорбить? И неужели вы обижаетесь?» — «Вас можно уговорить.
Не говорила ли я, что мне надобно будет повергнуться к ногам его». — «Ну!
так не оскорбитесь, увидев меня поверженного к вашим...» И Сейлькур, гово-
ря сии слова, упал к ногам ее, пожимал страстно руки этой прелестной женщи-
ны и осыпал их поцелуями. «Вот еще хлопоты, — сказала Нельмур, приподняв-
шись... —Ах! не предвещайте наперед несчастий любви, не вкусив удовольствий
оной. Нет, нет, самое лучшее средство есть никогда не срывать роз в то вре-
мя, когда опасаются их так, как я терновых спиц. Простите, господин Сейль-
кур... Где вы будете ужинать сего дни?» — «Весьма далеко». — «Ах! для чего
так?» — «Потому, что я вас боюсь». — «Да! если бы вы меня любили; но вы
сказали, что не...» — «Я был бы несчастнейший в свете человек, если бы ког-
да-либо думал так».
Между тем прекрасная Дользе не верила, что любовник ее всегда валяет-
ся у ног другой, и чувствовала удовольствие быть любимою им; «Я не пони-
маю, — говорила она одной своей горничной девке, к которой имела больше
доверенности, — как могла она успеть пленить столь незавидными прелестя-
ми редкого красавца в свете... Чем она снискала его любовь? Какие она упо-
требляла средства к приобретению оной?.. Но если герцог сделается ветре-
ным, то не должна ли она будет умереть с горести?» Ничто не может быть
справедливее того, что говорила сия прелестная женщина, когда она была
уверена в том, чему прежде не доверяла; обнаруженное непостоянство Сейль-
кура, без сомнения, было ужаснейший удар для Дользе.
Что касается до графини Нельмур, хладнокровной в своих чувствованиях,
она ласкала себя победою, которую выиграть думала, и была спокойна. Сейль-
кур почитал ее своею любовницею. Желание унизить двадцать соперниц было
вожделеннейшим удовольствием для гордости ее. Он обещался жениться на
ней. Все почитали за величайшее счастие быть супругою такого человека,
который получает в год доходу восемь сот тысяч ливров; таким образом ко-
рыстолюбие или гордость потушает весь жар любви; но, несмотря на это,
планы сопротивления ее рушились бы, если бы герцог захотел найти другую
любовницу; ибо ему было весьма досадно, что чем более старался он сделать-
795

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
ся достойным любви ее, тем более все обращали глаза свои на нее. Однако она
в скором времени склонилась. Но вместо того, чтоб восторжествовать, она
была посрамлена. Надобно было вооружаться весьма великою осторожно-
стию против намерения, которое Сейлькур имел в рассуждении брака; она
должна была колебаться мыслями, не оставит ли он сего умысла или не хочет
ли он получить из рук любви того, чего не желает иметь от брака? Надобно
было запутать его, если он сильно воспламенится ею... ободрить его, если
начнет отчаиваться. Таким образом хитрость, кокетство, лесть долженство-
вали быть орудиями, которые надлежало употребить, между тем как милая
Дользе, будучи откровенна, обнаруживала везде знаки чистосердечия, невин-
ности и нежности, графиня была одна, строя все сии планы. Мы тотчас уви-
дим, может ли какая женщина решиться, так, как она, сделать то же самое при
воспалении страстей, что при кротком действии оных.
В таком состоянии было дело, когда герцог, решившись произвесть в дей-
ство первый свой обман, начал с баронши. Это было в июне месяце, в то са-
мое время, когда вся природа одевается в новый величественный вид. Сейль-
кур просит бароншу приехать на два дни в прекраснейшую деревню, которую
он имел недалеко от Парижа, где намерен был обольстить ее всем тем, что
только вздумал, хорошо и совершенно узнать при первом случае душу ее, дабы
прежде можно было догадываться, какой успех будет в обольщении, которое
он вскорости решился сделать.
Роскошный, пышный и весьма богатый Сейлькур не щадил ничего для
бала, который он хотел дать для Дользе, сколько прелестной, столько и ве-
личественной; графиня, которой не надобно было ехать, не знала его умыс-
ла; а герцог сколько можно старался созвать круг общества таких женщин,
которые были как красотою, так и другими своими достоинствами ниже ее,
и ни одна из них не удивлялась фимиамам, которые он думал курить у ног ее.
И так все обожали сего идола, не делали ничего такого, что бы могло оскор-
бить любовника или запятнать любовницу.
Дользе называлась Ирисою*. Поднесенный букет цветов этой милой вдо-
ве был причиною приуготовленного увеселения. Она приезжает. На версту от
замка дорога была усеяна прекрасными аллеями. Тут ожидала бароншу колес-
ница из жемчужной раковины, представляющая некоторый род трона, покры-
того зеленым златотканым павилионом**, везомая шестью оленями, украшен-
ными цветами и лентами, управляемая юным мальчиком, представляющим
Купидона. Она вышла из своей, и двенадцать юных дев посадили ее на сей
трон: пятьдесят рыцарей, вооруженных по древнему обыкновению, сопро-
вождали колесницу, которая, рассекая воздух, как стрела летала.
Лишь только начала она подъезжать ближе к замку, вдруг вышла женщи-
на великого росту, одетая по-рыцарски, в сопровождении двенадцати деву-
* В оригинале — Ирен. (Примеч. ред. — Е.Д.)
" То есть балдахином. (Примеч. ред. — Е.Д.)
796

Обольщение двух женщин
шек, предшествуемая Сейлькуром, к принятию баронши при выходе ее из
колесницы и провожает ее до самой беседки. Герой наш, одетый по-рыцарски
лучше самого Марса и которого почитали храбрейшим из всех рыцарей, как
скоро увидел бароншу, преклоняет колена пред нею и вводит ее в палаты.
Тут было все приуготовлено для торжества, которое некогда составляло
стечение придворных; все залы были наполнены столами в разных местах
поставленными. Лишь только показалась Дользе, вдруг раздался трубный глас,
означающий радость, вдруг загремела огромная музыка; музыканты начали
играть концерт, весельчаки делали разные забавные штуки, а краснобаи пели
везде похвальные песни славной героине. Потом она пошла с своим рыцарем
в последнюю залу, где ожидало ее прекраснейшее кушанье, приуготовленное
на весьма низком столике, окруженном креслами. Девушки подали ей золотой
кувшин воды для умовения рук ее, отирали их своими прекрасными длинны-
ми волосами и между тем курили благовонный фимиам. Потом всякий рыцарь
брал себе даму, дабы есть с нею с одной тарелки*; вероятно, что и Сейлькур
таким же образом обедал с госпожою Дользе. Когда подали десерт, то крас-
нобаи опять явились и увеселяли бароншу куплетами и не готовясь говорили
ей разные забавные стихоплетения.
После обеда пошли они на рысталище, приуготовленное на чрезвычайно
обширной равнине, пространство которой украшали прекрасные палатки:
место, определенное для поединков, было окружено амфитеатрами, покры-
тыми зелеными златоткаными коврами. Армейские герольды, обозрев рыста-
лище, провозгласили то место, на котором будет произведен в действо герой-
ский подвиг. Войсковые начальники приехали посмотреть рысталище. Ничто
не может сравниться с красотою сих приуготовлений; они кажутся весьма
трогательными, а особливо с первого взгляду. С одной стороны представля-
ются оружия, которые с трудом можно обозреть при свете солнечных лучей,
отбрасываемых ими со всех сторон; с другой видны вооруженные рыцари,
которые занимаются тут ратными воинскими подвигами; и бесчисленное сте-
чение народа, между тем как удивленные глаза не знают, на какой предмет
более устремиться, раздается издали, рассеянная по всем углам равнины, ог-
ромная музыка, с которою смешивается нестройный шум аплодирований и
рукоплесканий.
Между тем женщины украшают подмостки; баронша дает знак, и вдруг
начинаются везде поединки. С обеих сторон, то есть с защищающей и напа-
дающей, было 200 рыцарей. Первые были одеты в зеленое золотом шитое
платье, а последние в красно-лазуревое. Эти бегут с невероятным стремлени-
ем; зрителям казалось, что лошади их, находя землю совсем неспособною для
скорейшего сближения своих всадников с их неприятелями, летели по воздуху
и в минуту очутились подле их.... Рыцари съезжаются, лошади ржат, сверка-
ют оружия, одни повергают на землю своих неприятелей, а другие, будучи
* Такое было обыкновение. Читай рыцарские романы.
797

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
смешаны с пылью, не показывают более никаких отличных подвигов, кроме
тех, коими стараются отразить ужаснейшее удары. К сему страшному смяте-
нию присоединяется барабанный бой и общенародный крик, и кажется, буд-
то бы все воины из четырех частей света собрались на сию равнину, дабы
обессмертить себя в глазах Марса и Беллоны1.
По окончании сего поединка, на котором остались победителями зеленые
рыцари, начались на том же самом месте регулярные поединки. Рыцари всех
цветов, предводительствуемые каждый своею дамою, управляющею лошадь
своего любовника уздою, переплетенною цветами, сближаются одни с други-
ми и таким образом сражаются несколько часов. Наконец показался один ге-
рой в зеленом платье, он вызывает всех находящихся на рысталище на поеди-
нок, с гордостию утверждает, что красота Дользе бесподобна; ему противоречат
в том, и он больше двадцати рыцарей, приведенных им в робость, заставляет
идти признаться побежденными у ног героини Сейлькуровой, которая налага-
ет на всех их разные обязанности, которые они тотчас и выполнили.
Это первое зрелище продолжалось целый день. Госпожа Дользе, которая
не имела еще времени опомниться, была приведена в назначенные для нее
покои, где Сейлькур просит у нее позволения прийти к ней через час и взять
ее с собою, дабы показать ей свои сады ночью. Предложение сие тотчас встре-
вожило Дользе. «О небо! — сказал Сейлькур. — Разве вы не знаете, сударыня,
законов рыцарства? Дама в наших замках столько же безопасна, как бы она
была в собственном своем дворце; честь, любовь, благопристойность — вот
наши законы! вот наши добродетели! Чем более красота пленяет сердца
наши, тем более мы обожаем ее». Дользе с улыбкою обещает Сейлькуру сде-
лать ему компанию везде, где только оно ни намерен водить ее, и теперь вся-
кий приготовляется ко второму действию сего торжественного праздника.
В ю часов ночи приходит Сейлькур к обожаемому своему предмету; огни,
которые освещали дорогу, по которой они должны были идти, представляли
два имена — любовника и любовницы в средине иероглифов любви в различ-
ных цветах света. Они были в спектале французском, на котором славные ак-
теры сего театра играли Seducteur et Zeneide2', по окончании комедии пошли в
другую сторону парка. Тут была великолепная гостиная зала, украшенная гир-
ляндами натуральных цветов, переплетенных тысячью восковыми свечами.
Во время стола показался на лошади воин, вооруженный всеми воински-
ми оружиями, и вызывает одного рыцаря, которой тут же сидел за столом.
Этот встает, ему дают оружие его, и оба соперника выходят на равнину напро-
тив стола, на котором ужинали, и доставляют дамам удовольствие видеть их
сражающихся тремя различными образами. По окончании сей драки явились
в великом множестве паясы, краснобаи, скрыпачи, и каждый увеселял своим
искусством круг общества, пока не отужинали. Все сие было сделано для Доль-
зе; пантомимы, стихи, музыка, все воспевало ее, все прославляло, все было
приуготовлено, все приноровлено к ее вкусу. Все наперерыв старались увесе-
798

Обольщение двух женщин
лять ее. Она была очень тронута такою учтивостию; огнь любви и признатель-
ности, сверкающий из глаз ее, довольно выражал любовнику ее те чувствован-
ния, которыми сердце ее было наполнено... «Милостивейший государь, —
говорила она с веселым видом, — по всему видно, что вы бы избрали меня себе
в супругу, если бы мы еще жили в оные протекшие славные времена...» —
«Милый ангел мой! — отвечал ей Сейлькур очень тихим голосом. — В какое
бы время мы ни жили, но все один для другого назначен судьбою; позвольте
мне не сомневаться и вас в том уверить».
После ужина пошли в другую залу, украшенную без всякого искусства, в
которой натурально были представлены декорации, нужные для двух очаро-
вательных опер господина Монвеля, которые играли славные италианские
комедианты в собственных глазах любезного сочинителя сих двух пиес, ко-
торый, будучи гораздо еще учтивее в собрании, нежели в простых, трогатель-
ных своих сочинениях, с удовольствием принял на себя труд исполнить на-
мерение сего величественного торжества.
Развязка второй пиесы кончилась уже на рассвете, и они возвратились в
замок.
«Сударыня, — говорил Сейлькур баронше, приведши ее в покои ее, — про-
стите меня, если я отнимаю у вас несколько часов времени, в которое бы вы
могли вкушать прелестнейший сон. — Рыцари сего праздника, оживотворя-
емые вашими глазами, сражающиеся с таким жаром потому только, что вы
осыпали их похвалами, совсем не хотят отважиться на другой день на важней-
шее сражение с гигантами, если вы не удостоите их своим присутствием...
Откажете ли вы им в сей милости?.. Мне больше известно, нежели им, чем
должно кончиться сие чрезвычайное приключение; я могу доложить вам, что
всегда и для всех вожделеннейшее ваше присутствие будет там очень нужно».
«Черный рыцарь, вооруженный ужасным оружием, яростный исполин,
который разоряет нас, себя и своих несколько уже лет, который делает иногда
нападение даже у самых ворот моего замка, этот, говорю, опаснейший рыцарь
принужден будет уступить ударам своего рока, потеряет половину сил своих,
лишь только увидит прелести ваши; итак, удостойте их, прекрасная Дользе,
своим посещением. Все, что ни окружает вас, может со мною сказать, что вы,
утвердив навсегда любовь и веселие в счастливых наших климатах, восстано-
вили в то самое время тишину и спокойствие».
«Я всегда буду везде сопровождать вас, — отвечала баронша, — да царству-
ет ненарушимо во всех сердцах покой, коим, как вы думаете, я располагаю,
когда я не чувствую его теперь в душе своей»; большие, голубые, пламенем
сверкающие глаза ее, устремленные на Сейлькура при произнесении сих слов,
родили в глубине сердца его те божественные черты, кои вечно будут неизг-
ладимы.
Госпожа Дользе легла в постелю в великом волнении; учтивость, вежли-
вость, обходительность молодого человека, которого она обожала, ввергли ее
799

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
в некоторый род сумасбродства, в котором она никогда еще не бывала; и как
ей, после столь блистательных дел, казалось совсем невозможным, чтобы тот,
которого сердце занималось одной только ею, не горел теми же чувствовани-
ями, какими она, то без пощады предалась той страсти, которая, казалось,
доставляла ей удовольствия и забавы для того только, чтоб после навлечь ей
великие несчастия.
Что касается до Сейлькура, твердого в своем намерении — обольстить ее,
то сколь ни велика была та рана, которую сделали нежные взоры столь пре-
красной женщины, но он стоял упорно и решился вечно не соединяться с нею
узами брака.
В десять часов поутру духовая музыка созвала рыцарей к оружию и разбу-
дила бароншу. Дользе тотчас собралась к отъезду; она выходит из своих по-
коев; Сейлькур ожидал ее. Пятьдесят зеленых рыцарей, вооруженных всею
воинскою збруею, провожают ее; баронша и Сейлькур едут в коляске того же
цвета, заложенной двенадцатью маленькими сардскими* лошадьми, покрыты-
ми также зеленого цвета бархатными златоткаными чепраками. Лишь толь-
ко приехали они к лесу, где черный рыцарь имел свою резиденцию, почти на
пять миль от замка Сейлькурова, как вдруг увидели шесть исполинов, воору-
женных дубинами, разъезжающих на чрезвычайно больших лошадях и повер-
гающих четырех рыцарей к ногам своим, которые скакали к авантгардам.
Тут они остановились. Сейлькур и его любовница подвинулись ближе к
главному начальнику сей команды. Отсюда отправляется герольд с ордером
требовать у исполина черной очереди; один из показавшихся рыцарей при-
ехал просить даму солнца с зеленым рыцарем отобедать, потому что они не
хотели сделать той неучтивости, чтоб не пустить ее в свои владения.
Герольд приближается. Черный рыцарь подъезжает также ближе к нему.
Стан его, дубина, лошадь, фигура, мины — все приводит в ужас, всех потряса-
ет душу. Свидание происходило в глазах обеих сторон, и Герольд, возвратив-
шись, сказал, что ничем нельзя уговорить Катшикрикакамбоса.
«Пламенные черты лица дамы солнца, — говорил он, — отняли уже у меня
половину мужества. Я это чувствую; ничто не может противустоять могуще-
ству глаз ее; я очень дорого ценю свою вольность; никогда не хочу и не согла-
шусь потерять ее, но всегда буду защищать ее; поезжай, скажи даме, — приба-
вил исполин, — что она все получит от меня насильно, и уверь ее, что я буду
сражаться с сопровождающими ее воинами с таким жаром, с каким убегаю взо-
ров ее... Нужен только один взгляд ее, и я уже буду прикован к колеснице ее».
«К ружью! друзья мои, — закричал Сейлькур, вскочив со невероятною ско-
ростию на богатую свою лошадь, — а вы, сударыня, — сказал он Дользе, — сту-
пайте за нами; ваши глаза должны нас обнадеживать в победе; ибо, сражаясь
* То есть сардинскими. (Примеч. ред. — Е.Д.)
800

Обольщение двух женщин
с таким сильным неприятелем, каков этот, непременно надобно употребить
вместе и силу, и хитрость.
Они сближаются. Число исполинов увеличивается; в великом множестве
выходят они из всех сторон леса; зеленые рыцари разделяются, дабы им было
удобнее успеть везде, они понукают своих рысаков; зная уменьшить силу сво-
их неприятелей, хитростию и расторопностию наносят им жестокие удары,
которых не могут отражать исполины, которым большой рост и тяжесть ору-
жия делали весьма великую помеху. Героиня неотступно находилась возле
сражающихся за нее. Чего они не могли победить оружием, то побеждали
прекрасные глаза ее... все поколебалось... все рушилось... Победители прогна-
ли побежденных в лес и прибыли наконец к долине, в средине которой был
замок Катшикрикакамбосов.
Это было огромное, высокое квадратное строение, укрепленное четырь-
мя башнями из черного мрамору, как агат; на стенах видны симметрически
расположенные вензели, щиты и трофеи — глубокий ров окружает здание, в
которое входят только через подъемный мост; лишь только черные негры,
бывшие на вершине башни, увидели колесницу дамы солнца, то вдруг закида-
ли ее множеством маленьких из черного дерева стрел, из коих к каждой был
на конце прикреплен пучок цветов. В десять минут Дользе, ее колесница,
лошади и более четырех сажень земли вокруг ее, все было покрыто розами,
ясминами, лилиями, жонкилем, колокольчиками и туберозами. С трудом мож-
но было видеть ее под сею группою цветов!
В это время не было уже у них ни одного неприятеля. Все они вошли в
замок, коего двери в минуту были растворены. Потом приезжает Сейлькур и
ведет на зеленой ленте черного рыцаря, который, не успев приближиться к
баронше, вдруг повергается к ногам ея и признает себя пред целым светом
рабом ея. Он просит ее удостоить жилище его посещением — и победители,
и побежденные все входят в замок при шумном звуке духовой музыки.
Баронша по прибытии своем во дворец выходит из своей колесницы. Тут
шестьдесят женщин, супруги побежденных, которые имели более восьми
футов росту, приклонившись, приняли ее весьма учтиво. Каждая из них дер-
жала корзинку, наполненную прекрасными подарками, которые были хотя и
просты, но бесподобны и редки, с тем, дабы приноровиться ко вкусу Дользе,
которая не принимала драгоценных вещей; это были прекрасные, весьма
редкие свежие цветы и плоды; тут было женское платье, сделанное по разно-
му вкусу и моде всех других стран света; сверх сего пропасть лент разных
цветов благовонной мази и душистой помады; были весьма богатые кружева,
стрелы и колчаны диких, и некоторые римские древности, драгоценные гре-
ческие вазы, букеты цветов и первые из всяких птиц; при том также шесть-
десят головных уборов, как но нашей моде, так и других; пятьдесят различно-
го рода мехов и более тридцати пар маленьких, по чрезвычайной красоте
своей редких животных, между которыми были молодые горлицы и бесподоб-
801

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
ная китайская Сиринга3; три чужестранные фарфоровые сервиза, и два фран-
цузские, в коробочках мирт, сабур*. Арабские благовония, между которыми
был и нард4, который израильтяне курили только пред жертвенником Все-
вышнего; великое множество драгоценных камней, корицы, шафрану, вани-
ли, самого лучшего и бесподобного кофею, сто фунтов розового цвету, вос-
ковых свечей и сверх сего для четырех покоев полный убор; для первого
зеленый златотканый атлас, для другого трехцветная камка^, для третьего
бархат, а для четвертого китайские ковры.
Когда баронша все это рассмотрела, то исполины привели сии вещи в
симетрический порядок на амфитеатре, приуготовленном в гостинной зале:
в это самое время приходит черный Рыцарь и, став на колени пред Дользе,
просит ее принять сии подарки, уверяя, что этого требуют законы рыцарские
и что он требовал бы их от своего неприятеля, если бы удалось ему победить
его. Дользе краснеет, отговаривается, не хочет принять их, бросает взоры на
своего любовника, которые показывали вместе среди горячей любви беспо-
койство... Сейлькур пожимает руки сей прелестной женщины, орошает их
слезами и осыпает поцелуями; он заклинает ее сделать ему удовольствие при-
нять сии безделки. Слезы невольно покатились из глаз ее; отчего Сейлькур
приходит более и более в замешательство. Баронша не имела силы сказать
«да» — но признательность ее изъяснила то.
Побежденные исполины тотчас заняли подмостки, на которых постанов-
лены были подарки. Катшикрикакамбос просит у баронши позволения сыг-
рать несколько концертов их сочинения...
«Сударыня, — продолжал он, — сие простое, не имеющее никакой гармонии
искусство не может быть столько обработано в наших лесах, как в великолеп-
ных ваших городах; по чему если оно вам не покажется, то вы можете знаком
заставить его замолчать; и в ту самую минуту заиграли симфонию д'Ифижени6,
сочиненную гораздо с большим искусством, нежели те, которые играют на
операх» 7.
Они садятся за стол при громе этой трогательной музыки, которая пере-
меняла свои пиесы и играла по очереди концерты знатных европейских вир-
туозов. Одни черные негры и Исполины служили при столе, куда не допуска-
ли никого, кроме рыцарей — победителей и некоторых женщин из свиты
баронши. Все кушанье было изготовлено великолепно, вкусно и приятно, и
Катшикрикакамбос, которому все за оное чувствительнейшую приносили
благодарность, исполнял свой долг с учтивостию и усердием.
После стола этот благородный исполин спрашивает бароншу, не угодно ли
ей позабавиться охотою в его лесу. Увлекаемая из одних удовольствий в дру-
гие, почитая себя в новом свете, с веселым видом принимает она предложе-
ние его. Победители собираются в одно место с побежденными и возводят
* Сгущенный сок из листьев алоэ. (Примеч. ред. — Е.Д.)
802

Обольщение двух женщин
даму солнца на трон из цветов, воздвигнутый на холмике, владеющем всеми
дорогами в лесу, смежными с замком черного мрамора.
Как скоро она взошла на него, то вдруг более шестидесяти ланей, украшен-
ных частыми перевязками розовой ленты, которые, казалось, бежали за охот-
никами, повергаются к ногам ее, тут охотники поймали их и привязывают на
фиолетовых коврах.
Между тем наступает вечер. Барабанный бой сзывает к отъезду; все рыца-
ри, приятели и неприятели, возвратились с охоты и, казалось, не ожидали
никаких приказаний от своего начальника. Сейлькур подает руку своей даме,
дабы пособить ей сесть в прекрасную коляску, в которой она ехала. В минуту
отворяются с шумом вороты черного замка, выезжает оттуда ужасно большая
коляска; это был некоторый род ходячего амфитеатра; двенадцать прекрас-
ных лошадей везли его; все подарки, которые получила дама Солнца, были
поставлены на нем в виде декорации; четыре гордые исполинки-пленницы
были прикованы к четырем сторонам коляски с розовыми гирляндами. Эта
великолепная машина отправляется вперед.
Когда уже совсем собрались к отъезду, Сейлькур просил бароншу взглянуть
еще однажды на замок исполина, в котором она обедала... она смотрит... зда-
ние все почти совершенно загорелось, верхние окошки, столбы с ужасным
треском повергаются в пламя; бесчисленное множество маленьких негров,
которые служили при столе, просят помощи, поднимают страшный крик,
который смешивается с треском пламенем объятых материалов и представ-
ляет сколько величественное, столько и ужасное зрелище. Баронша сильно
испугалась; чувствительная душа ее не могла сносить того, что удручает подоб-
ных ей; любовник ея ободряет ее; он уверяет ее, что все это, что она ни ви-
дит, одно только искусство, одни только декорации... она успокоилась; здание
преобратилось в прах, и они поехали в замок.
Тут все было приуготовлено к балу. Сейлькур открывает его с Дользе; по-
том начали танцевать при гармонии разных трогательных инструментов.
Но какой неожиданный удар расстраивает торжество; около десяти часов
ночи является один вооруженный рыцарь и говорит, что Катшикрикакамбос,
дабы отмстить за обиду, которую он понес в рассуждении наложенных на него
податей и пожара замка его, идет с многочисленным своим войском против
зеленого рыцаря, дабы отнять у него любовницу его. «Пойдем, сударыня, —
вскричал Сейлькур, подав руку Дользе, — пойдем смотреть его, пока еще мы
не оробели». Они оставляют в замешательстве бал, бегут к воротам и видят
вдали пятьдесят огненных колесниц, везомых животными той же самой сти-
хии, коих вид казался чрезвычайным; этот страшный легион приближается
во всем величии. На сто шагов от зрителей вылетают из каждой великолеп-
ной колесницы тучами бомбы, которых отломки, стремясь в воздухе, состав-
ляли дожди колчеданного8 хрусталя, который, падши на землю, представлял
вензели Сейлькура и Дользе.
803

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
«Вот забавный неприятель! — сказала баронша. — Я уже не боюсь его...»
Между тем огонь продолжается; ужасные громады ракет стремятся одна за
другою с чрезвычайною скоростью; казалось, воздух был зажжен. В эту самую
минуту увидали среди колесниц снизшедшее Несогласие*', оно поссорило их с
своими змиями и разлучило их; они защищают свой стан и представляют
прекрасное зрелище каруселя, производимого в действо огненными колесни-
цами; потом нечувствительным образом смешиваются сии колесницы, соби-
раются в одно место, бросают одна на другую гранаты, некоторые сталкива-
ются, сцепляются и делают великий беспорядок; более тридцати поднятые на
воздух чудесными грифами и орлами летают по оному с великим стремлени-
ем и оттуда низвергаются с треском более нежели на пять сот сажен. Вышед-
шие из остатков их сто групп любви** держат гирлянды звезде; опускаются не-
чувствительным образом на балкон, где сидит баронша, висят над ее головою
более десяти минут, освещают весь сад таким проницательным светом, кото-
рый потемнял и самые звезды; трогательная музыка гремела; и сие величе-
ственное искусство, поддерживаемое очарованием гармонии, было столько
пленительно, что совсем даже нельзя и воображать, чтоб можно найти подоб-
ное ему на Елисейских полях или в том раю, который обещал Магомет.
Глубокий мрак заступает место сих прозрачных огней. Все уходят. Сейль-
кур, который, наверно, полагал воспользоваться в это время случаем привесть
в действо первое свое намерение, которое имел в рассуждении своей любов-
ницы, ведет ее тихими шагами в цветник, где они сели на дерновых скамей-
ках. «Итак, прекрасная Дользе, — говорил он, — мог ли я рассеять ваши мыс-
ли хоть на минуту? и могу ли надеяться, что вы не будете раскаиваться о
удовольствии, которое вы сделали нам приездом своим в деревню для скуч-
ного препровождения времени двух дней?» — «Не должна ли я почесть вопрос
ваш насмешкою, — отвечала Дользе, — и не должна ли досадовать, что вы со
мною совсем другим тоном обращаетесь, нежели какого требует искренность?
Вы обижаете меня этим. Я должна сердиться на вас». — «Ежели существо,
которое я обижаю, вкушало хотя минутное удовольствие в свете, то показа-
лись ли ему те увеселения, которые я делал? Как вы думаете?» — «О! они очень
мне показались; но расточительность мне не нравится». — «Так неужели на-
мерение, которое все то внушало, противно вам?» — «Неужели хотите проник-
нуть в сердце мое?» — «Мне бы хотелось чего-то еще больше, хотелось бы
владеть им». — «По крайней мере вы уверены, что никто не имеет более на
то права». — «Вы этим возжигаете надежду со стороны неизвестности и бес-
покоите прелести одного ужасными мучениями другого»***. — «Не буду ли я
* Имеется в виду аллегорическая фигура Несогласия (Раздора). (Примеч. ред. — Е.Д.)
** Переводчик называет так амуров. (Примеч. ред. — Е.Д.)
Ср. в современном переводе: «Воспламенить надежду и наряду с ней — неопределенность зна-
чит разрушить чары одной невыносимыми пытками другой». Здесь и далее используется для
сравнения перевод Э. Браиловской. Адрес электронного доступа: http://www.modernlib.ru/books/
sad_markiz/dvoynoe_ispitanie/read_l/ (Примеч. ред. — Е.Д.)
804

Обольщение двух женщин
несчастнейшею в свете, если поверю чувствам, которые вы излить предо
мною хотите?» — «А я не буду ли злополучнейшим, если не буду иметь счастия
внушить вам оные?» — «Сейлькур! Ты хочешь заставить меня плакать во всю
жизнь мою и жалеть о случае, которой познакомил меня с тобою». — «Я бы
желал сделать его любезным, желал бы, чтобы эта самая минута, в которую
вы говорите, была столь драгоценна для вас, как те минуты любезны моему
сердцу, в которые любовь сделала меня вашим пленником». Дользе, залив-
шись слезами, сказала: «Ты не знаешь, Сейлькур, моего характера, нет, ты не
знаешь его. Ах, не своди меня с ума, если не надеешься владеть моим сердцем.
Ты не знаешь, чего мне стоит неверность; обратим внимание наше на все
прежние наши обыкновенные разговоры, воскресим в памяти удовольствия,
услаждавшие вкус и нежность твою, я тебе за все это приношу чувствитель-
нейшую мою благодарность, но оставим простираться далее. Я с большим
удовольствием желаю для своего спокойствия видеть тебя любезнейшим че-
ловеком, нежели быть некогда принужденною смотреть на тебя как на жес-
токого тирана; вольность моя очень дорога, потеря ее невозвратна; и я бы
проливала токи горьких слез, если бы ты был нарушителем оной». — «Как
напрасны твои страхи, Дользе! Сколь ужасным мне кажется видеть тебя
объятою ими в то самое время, когда я все силы употреблял для рассеяния
оных!» — «Ах! я это чувствую. Эти уловки сделаны для того, дабы намекнуть
мне о моей судьбе... Надобно перестать возжигать в сердце твоем тот пламень,
которым горит мое... Я должна буду страдать в жизни своей вместо того, чтоб
наслаждаться счастием оной». — «Ах! неужели ты будешь... неужели, говорю,
будешь та жестокая, которая захочет рушить все приятное спокойствие дней
моих?» Ночной мрак не позволял Сейлькуру видеть горестного состояния
прекрасной любовницы его. Она заливается слезами, вылетавшие из груди ее
вздохи прерывают дыхание ее. Она встает, хочет выйти из цветника; но
Сейлькур не пущает ее и, принуждая сесть, говорит ей: «Нет, нет, ты не вый-
дешь отсюда до тех пор, пока я не узнаю, какого мне дожидаться решения...
Скажи, чего я должен надеяться; или возврати мне жизнь, или в сию же ми-
нуту пронзи кинжалом грудь мою... Могу ли я надеяться быть когда-нибудь
любимым тобою, Дользе, или должно мне решиться умереть с отчаяния, не
могши смягчить каменного сердца твоего?» — «Оставь меня, оставь, заклинаю,
не исторгай у меня признания, которое ничуть не увеличит твоего счастия и
расстроит мое». — «Ах! праведное Небо! Этого ли я должен был ожидать от
тебя? Я понимаю тебя, сударыня... Ты этим произнесла мой приговор... откры-
ла мой злополучнейший рок... Ну хорошо. Я оставлю тебя в покое... избавляю
от страха быть наедине долгое время с таким человеком, которого ты не
любишь». Сейлькур, выговоря сии слова, встает. Дользе, удерживая его, гово-
рит: «Кто? Я не люблю тебя? Ах, почему тебе знать это... разве ты того жела-
ешь?» — «Ах! нет, я обожаю тебя... Ах, посмотри, как для меня дорого это сло-
во!.. Если ты его употребишь во зло... если вздумаешь когда-либо любить
805

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
другую, то ты вгонишь меня во гроб...» — «Драгоценная минута в жизни
моей! — сказал Сейлькур, осыпая поцелуями руки любовницы своей. — На-
конец услышал я то лестное слово, которое сделает жизнь мою милою для
сердца моего!..» И, прижимая ее к груди своей, продолжает с жаром: «О ты!
которую я обожать буду до последней минуты жизни моей, для чего колеб-
лешься мыслями уверить меня в любви своей, если этому можно поверить, что
я мог возжечь оную в сердце твоем? Зачем откладывать на другое время воз-
можность сделаться счастливою? Это место уединенно... Глубокое безмолвие
царствует вокруг нас... Мы оба горим одними чувствованиями... Дользе! Доль-
зе, вот минута для удовольствия... Не упустим ее...» С великим жаром и силь-
ною страстию, выговорив слова сии, заключает предмет своего обожания в
объятия; но баронша вырывается.
«Опасный человек, — вскричала она, — я уверена, что ты хочешь только
обмануть меня... Вероломный! Пусти меня... Ах! ты недостоин меня...» Потом
с яростию продолжает: «Вот какое обещание любви и почтения!.. Вот награда
за признание, которое ты вынудил у меня. Ах! ты, ты только почитал меня до-
стойною себя для того единственно, чтобы удовлетворить своему желанию...»
«Жестокий! как ты презрел меня? Могла ли я думать, чтоб ты свел со мною
дружбу под сим постыдным предлогом?.. Ступай, ищи себе подлых женщин,
пускай требуют они от тебя удовольствий; а меня оставь оплакивать и доса-
довать на красоту, которою я пленила твое сердце...» Сейлькур, повергшись
к ногам сей прелестной женщины, говорил: «Милый Ангел мой! Нет! ты не
будешь жаловаться на одержание победы над сердцем, которое почла того
достойным... Оно твое... оно навсегда твое... Ты будешь владеть им неограни-
ченно; прости минуту заблуждения наглой моей страсти... Ты сему причиною.
Дользе, всему этому причиною прелести твои; весьма бы велика была неспра-
ведливость, если бы ты вздумала наказать меня за то. Забудь все, забудь, суда-
рыня... Любовник твой просит тебя об этом». — «Пойдем, Сейлькур, ты дал
мне чувствовать мою неосторожность... Я почитала себя вне опасности быть
с тобою». — «Так! ты права; я виноват. Но неужли ж ты хочешь видеть меня
умершим у ног твоих? — сказал Сейлькур... — Нет! я тебя не пущу до тех пор,
пока не получу от тебя прощения». — «Ах, сударь, как я могу простить посту-
пок твой, которой ясно обнаруживает твое хладнокровие». — «Этот поступок
произошел от сильной моей любви. Не презирают тех, которых любят. Про-
сти пылкости чувств». — «Встань, Сейлькур; я бы была более наказана, неже-
ли ты, если бы по нужде перестала любить тебя... Хорошо, я прощаю тебя; но
не пятнай моей чести и не унижай той, от которой ожидаешь своего счастия...
Кто имеет кроткий нрав, тот имеет и чувствительное сердце... Если бы то
правда, что ты меня любишь так, как я тебя люблю, то неужели бы ты захо-
тел пожертвовать мною фанатизму одной минуты? Как бы ты смотрел на
меня, если бы я удовлетворила твоим желаниям, и как бы я проклинала самое
себя, если бы эта слабость унизила душу мою!» — «Но не будешь ли презирать
806

Обольщение двух женщин
меня, Дользе, очарованного твоими прелестями?.. Не будешь ли иметь отвра-
щения ко мне за то, что я хотел воспользоваться минутою любви, дабы уту-
шить жар ее и упоение чувств?.. Ах! Прости меня, повторяю еще раз, или я
умру здесь». — «Ступай, ступай, — сказала баронша, принуждая своего любов-
ника идти к замку, — так, я тебя прощаю... Сердце наше будет гораздо спокой-
нее, когда мы оба будем вне опасности; бежим того, что может возобновить
оную, поелику мы оба очень виноваты... Ты потому, что худо вникнул в лю-
бовь; а я потому, что много об ней мечтала; станем удаляться всегда всего того,
что может усугубишь наши несчастия».
Они оба возвратились на бал; за несколько времени перед своим входом
Дользе взяла за руку Сейлькура; «Любезный друг мой! — сказала ему. — Ну! ты
теперь совершенно прощен... Не обвиняй меня ни в женской мудрости, ни в
строгости; я с жаром стараюсь пленить твое сердце, но слабость моя мешает
мне в том». — «Ах! буду ли я еще владеть им? Дользе! ты очень умна, чувстви-
тельнейшая женщина, и я всегда буду обожать тебя».
Ни о чем более не думали, как только об одних удовольствиях. Сейлькур,
радуясь успеху своего намерения, сказал в великом восторге... вот женщи-
на, которая одних со мною мыслей! Она-то должна составить мое блажен-
ство; второе и новое испытание, которое я хотел сделать над такою душою,
какова ея, сделалось бесполезным; нет ни одной добродетели на земле, ко-
торая бы не была напечатлена на сердце Дользе, оно вмешает в себе все...
Будучи изображение неба, она столько же чиста, как оно. Однако ж не тре-
вожася об этом, продолжал он, я обещался употребить все возможные пре-
досторожности... Графиня Нельмур не так дального ума, ветрена, весела,
столько же красива, прелестна, как Дользе, и душа ея может быть столько
же чувствительна, попробуем.
Баронша, вышедши из балу, уехала. Сейлькур, провожая по дороге в коляс-
ке о шести лошадях, просил опять ее извинить его. Тысячу раз заклинал ее
любить его верно и простился с этою прекрасною женщиною, будучи столько
же уверен в любви ея, сколько в добродетели и чувствительной душе ея.
Подарки, которые получила баронша от черного рыцаря, предупредили ее
так, что она об них и не знала; вшедши в доме свой нашла его украшенным
оными. «Ах! — сказала она при воззрении на сии подарки. — Какое приятное
впечатление будут они производить в душе моей, как скоро взгляну на них,
если он так искренно любит меня, как я надеюсь; но сколь напротив будут
терзать сердце мое, если они плод непостоянства сего милого человека или
глупые действия его ветрености».
Первое намерение Сейлькура, по приезде его в Париж, было ехать к гра-
фине Нейлькур. Он не знал, слышала ли она о бале, которой он недавно да-
вал г. Дользе; и если в случае знает об нем, то ему весьма хотелось проведать,
какие впечатления произвел этот его поступок в столь гордой душе ея.
807

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
Но обо всем узнали. Сейлькура приняли холодно; его спрашивают, как
можно оставить такую деревню, где вкушают столь усладительные удоволь-
ствия. Сейлькур отвечает, что он не может себе вообразить, как могли столько
наделать шуму невинные забавы веселой компании. — Букет цветов, поднесен-
ный приятельнице. — «Будьте уверены, прекрасная графиня, — продолжает
он, — что если бы я хотел, как вы думаете, дать балы, то я бы об этом объявил».
— «По крайней мере вы бы не приехали оттуда таким смешным человеком,
каковым теперь кажетесь, взявши по своим мыслям эту глупенькую даму, ко-
торой подобной нигде не видать и которая без сомнения для того только со-
гласилась, дабы более заниматься романическим своим Кавалером». — «Это
правда, я чувствую свою погрешность, — отвечал Сейлькур, — но, к несчастию
моему, не знаю, как загладить ее». — «Да кто она такова? — «И кто бы была это
такая?» — «Надобно вам только присмотреться на нее... и вы не будете терпеть
ее; и что бы было там делать, скажите?..» — «Не сердитесь, прежде выслушай-
те: букет цветов, поднесенный баронше Дользе, значит насмешку; я в том
уверен, и я не вижу, чтоб это можно было загладить чем другим, как только
пиром для графини Нельмур». — «Кто? я? чтоб я обезьянничать стала этой,
чтоб допустила бросить себе под нос пучок цветов на спектакле?.. О! вы, ко-
нечно, на то согласитесь; ежели бы я загладила тем вашу несправедливость,
то это значило бы обидеть самую себя; я не желаю разделить вашей глупости
на счет моей чести и не намерена открывать ваших поступков, дабы тем не
запятнать себя». — «Однако же это еще недостоверно, будто бы я подносил
цветы одной женщине». — «Но была ли она у вас?» — «Без сомнения». — «Ну
так поздравляю; вот прекрасная чета!.. По крайней мере вы мне об этом ска-
жете... да и должны... Разве вы не знаете, сколько я беру участия в ваших удо-
вольствиях?.. Спустя назад шесть месяцев кто думал, чтобы эта приятельни-
ца... с своими, с позволения вашего сказать, воровскими глазами... которые
ничего не обещают... с бесстыдною миною... которая вывела бы меня из тер-
пения, если бы я была мужчина... кто, говорю, мог подумать, что бы эта дуроч-
ка, которая не умнее других... и которая, занимаясь чтением одних только
романов, мечтает, будто бы имеет философский ум, вздумала идти тем же пу-
тем, каким мы... Ах! что может быть забавнее этого... позвольте мне смеять-
ся вольно над нею, я вас прошу об этом; вы мне не говорили, но я бьюсь об
заклад, что это стоило вам великого труда... Ах, Сейлькур! Вот прекрасная
история! Можно позабавить ею весь Париж; я думаю, что вся вселенная удив-
ляется вашему выбору и вкусу в пиршествах. Ибо насмешки, по уверению
других, всегда должны быть замысловаты... Итак, вы мне предлагаете ту же
честь, бросаете на меня такие же взоры, которые говорят, что вы хотите,
чтоб я заступила место сей героини. Покорнейше благодарю вас за такую
милость». — «Прекрасная графиня, — сказал Сейлькур с великим хладнокро-
вием, — если вы уже окончили свои язвительные насмешки, то я намерен кое-
что говорить с позволения вашего». — «Ну хорошо, говорите, говорите; я буду
808

Обольщение двух женщин
слушать, оправдайте себя, если можете». — «Мне оправдать себя? Надобно
быть неправым, чтобы оправдаться; да и возможно ли, чтобы вы подозрева-
ли того в чем-либо, который давно излил пред вами чувствования своей люб-
ви?» — «Я нимало не помню изъяснения вашей любви, — я не знаю, чтобы вы
когда-либо обнаруживали ее; ибо если бы была это правда, то верно бы вы не
угощали г. Дользе пирушкою». — «Ах! оставьте это, сударыня; эта шутка не в
образец другим. Я давал бал, подносил цветы Дользе; но все это для графини
Нельмур... женщине, которую я люблю больше всего в свете и которой думаю
сделать пир». — «Нет, если бы вы их делали с этим намерением, то бы вы нача-
ли с меня». — «Поверьте, сударыня, что сему причиною календарь. Ежели за три
недели до праздника святой Генриетты празднуют святую Ирину, то я не ви-
новат в этом. Когда она владеет всеми изгибами моего сердца, то какая мне
нужда до сего пустого порядка, кто бы то ни стоял в нем прежде». — «Я совер-
шенно знаю то, о чем вы говорите; но вы думаете... поверю ли я этому?» —
«Надобно или очень мало понимать себя, или совершенно не иметь гордости,
чтобы согласиться на все то, что вы теперь говорите». — «Ах! тише, вы сами
себе противоречите; у меня нет нимало тщеславия. Я не выдаю себя за луч-
шую вашей богини и не думаю, можно ли мне смеяться над обоими вами, не
дав чувствовать вам своего унижения. Будьте всегда постоянны в своей жиз-
ни; цените вещи так, чего они стоят; этим всегда можно выиграть: так я, к
несчастию моему, было влюбилась в вас; ...желания мои увенчивались триум-
фом, но он, к величайшему моему сожалению, рушился; признайтесь по сове-
сти, какие мысли внушило вам это бедное творение?» — «Как! неужели надоб-
но требовать присяги от того, которого вы пленили своею красотою? Вы бы
стыдились об этом и подумать; если бы я это сделал, то столько бы досадовал
сам на себя, что не захотел бы больше видеть вас». — «Ах! я совершенно знаю,
что плут хочет принуждать просить у него извинения». — «Ни слова, но это
не имеет ни малейших признаков правдоподобия». — «Это верно сущая не-
быль». — «Да и к чему употреблять такие плутни, если вы то чувствуете? Я со-
всем не могу терпеть того, что, кажется, может похитить вас у меня». — «Но
кто может в том успеть?» — «Почему мне знать, да знают ли и другие? Не при-
водите меня в краску». — «Я точно знаю, что вы с удовольствием желаете по-
лучить от меня прощения». — «Да и должно. Ну! милая, приезжай ко мне на
два дни в деревню, дабы там лучше, нежели в Париже, узнать, правда ли, что
я думал сделать пир для другой женщины, а не для милой графини».
Схватив за руку ту, которую он прельщает, и прижав ее к своему сердцу,
«Жестокая! — вскричал в энтузиазме. — Когда образ твой глубоко напечатлен
в сердце моем и когда время вечно не изгладит его, то должна ли ты подозре-
вать, чтобы другая могла поколебать власть твою. Ну! перестанем говорить
об этом, обещайся приехать на два дни». — «Я согласна. Без сомнения, это
была бы глупость». — «Ну! приезжай же; ты будешь владеть мною и всегда
торжествовать». — «Всегда? Ах! не наверно, есть еще некоторые границы,
809

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
которых я вечно не преступлю: и если бы я знала, что во всем этом есть хотя
маленький умысел в рассуждении меня, то я бы верно отказала тебе». — «Нет,
нет, все уважут строгие твои умствования. Сколько бы я ни старался, однако
могут ли те намерения, которые я имею в рассуждении вас, быть обольсти-
тельны? Обманывают женщин, коих презирают... От коих требуют минутных
удовольствий с тем, чтоб, вкусив их, никогда уже не заниматься ими, но, на-
против того, совсем иначе обходятся с тою, от которой ожидают блаженства
своей жизни». — «Я очень рада, что вижу у тебя такую скромность. Угодно ли
я к тебе приеду?..*
«Но без всякой пышности, дабы по сему отличительному знаку могли узнать
того, кто должен быть между моею соперницею и мною; по крайней мере я
хочу, чтобы говорили, что ты обходился с этою тварью как с женщиною, при-
вязанною к большим церемониям; а со мною обходился как с искреннейшим
другом своего сердца». — «Будьте уверены, — сказал Сейлькур, отходя от нее, —
что исполнение ваших желаний будет первым моим долгом... что я буду беспо-
коиться мало о себе на сем пире, который вы удостоите своим посещением, и
что со всем даже и вообразить нельзя того, чтобы я был доволен, если не уви-
жу в тех прелестных глазах ваших удовольствия, возбуждающего любовь».
Сейлькур всячески старался хорошо приготовиться к пиру. Между этим
временем два или три раза виделся он с графинею с тем, чтобы ничто не
могло рушить предпринятых ею намерений; он также секретно был и у Доль-
зе, к которой не преставал питать свою горячую любовь; тут он мог более
увериться в нежной любви этой чувствительной женщины и узнать, сколько
бы она грустила, если бы приметила, что, к несчастию, ее обманывают. Он
сколько можно старался не говорить о предпринятом пиршестве для госпо-
жи Нельмур и единственно только старался исполнить свое намерение и
желание. Когда мы думаем решиться на что и нас побуждают к тому сильные
побудительные причины, то надобно, употребив все силы свои ддя избежания
могущих встретиться препятствий, предаться безопасно воле неизбежных след-
ствий намерения, исполнению которого, может быть, и самые великие предо-
сторожности помешали бы, а следственно, и рушили бы наши планы.
Госпожа Нельмур, прекраснейшая женщина, отправилась поутру в замок
20 июня, накануне своих именин; в первом часу пополудни приехала она в
окружность оного. Два гения подходят к ее карете и просят ее остановиться
на минуту; «Вас не ожидали сего дня, сударыня, во владениях Князя Ороме-
зиса, — сказал один из них. — Снедаемый страстию мучительною, терзающею
грудь его, удалился он сюды, дабы влачить скучную жизнь свою свободно, и
это-то есть причиною сей пустыни, которая разорила все дороги владения
его». Да и в самом деле графиня, бросая взоры свои на неизмеримые окрест-
ности, которые представлялись глазам ее, ничего не находила, кроме дерев,
* Ср. в современном переводе: «Коль вы так настаиваете, я к вам поеду...» (Примеч. ред. — Е.Д.)
810

Обольщение двух женщин
совершенно потерявших свою свежесть — вид мрачный и угрюмый... Везде на
разрытой дороге встречаются на каждом шагу ухабы и крутизны — вдруг она
подумала, что ее обманули... «Ах! я довольно знаю, — сказала она, — что ему
одни только шутки приходят в голову; ежели он хочет принимать меня таким
образом, то я на это несогласна, не хочу иметь дружбы и возвращусь назад
домой, не хочу подвергаться опасности». — «Знаете ли вы, сударыня, — сказал
гений, удерживая ее, — что принцу стоит только сказать одно слово и в мину-
ту вся вселенная преобразится в новый вид? Потерпите немного, пока дадут
ему знать об этом; он тотчас прикажет осчастливить ваш приезд к нему». —
«Этого долго ожидать надобно; у меня достанет ли терпения?» — «О! судары-
ня, неужели целый век надобно ждать, пока принц узнает об этом». Гений
ударяет по воздуху прутиком своим; Сильф показывается из-за дерева, летит
с невероятною скоростию по воздуху и возвращается с большим еще стрем-
лением. Лишь только прилетел он к карете Графининой объявить ей, что она
может теперь выйти из оной, как вдруг отлетает с такою же скоростию, и в
сию самую минуту все принимало новый вид, по мере того как он рассекал
воздух. Эта самая дикая и уединенная страна, где не видно было ни одной
живой души, вдруг наполняется более нежели тремя тысячами людей, пред-
ставляет глазам графининым декорацию знатной ярмонки, украшенной че-
тырьмястами лавок с каждой стороны аллеи, наполненные разными драгоцен-
ными вещами и модами. Прекрасные, весьма хорошо одетые девицы сидят в
сих лавках и показывают товары; сучья дерев, которые за минуту пред сим
были голы и обнаженны, наклоняются к земле теперь от тяжелости цветоч-
ных гирляндов и плодов, обременяющих их, и эта самая разрытая дорога
тотчас была покрыта зеленым ковром, разосланным среди рощи, усеянной
шиповниками, сирингою и жасминами. «Верно, ваш принц волшебник», —
сказала графиня двум гениям, которые провожали ее; произнесши сии слова,
она переменилась в лице, почему и трудно было приметить с физиономии ее,
сколько она гордится и пленяется усердием, которым стараются провесть и
обольстить ее. Она подъезжает ближе. «Принцесса, — сказал ей один из гени-
ев, провожающих ее, — все сии мелочные вещи, которые прекрасные глаза
ваши видят в сих лавках, вам предложены; мы вас покорнейше просим, из-
вольте выбрать для себя что-нибудь, и то, к чему нежные ваши руки дотронут-
ся, очутится сей же вечер в тех покоях, которые для вас назначены». — «Это
очень хорошо, — отвечала графиня, — я знаю, сколько бы я оскорбила владе-
теля сих мест, если бы отвергла эту его учтивость, хочу сделать ему удоволь-
ствие». Почему по приезде своем в окрестности бегает то направо, то нале-
во в лавки, которые ей очень показались; она хотела много и притом разных
вещей, но очень боялась дотрагиваться до их: однако ж, не спуская глаз ни с
движений ее, ни с взоров, приметили такое ее желание с таким искусством,
с каким узнали и то, чего она хочет; приметили также, что она пленяется
811

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
красотою некоторых женщин, торгующих драгоценными товарами... Мы тот-
час увидим, каким образом Сейлькур удовлетворил всем своим желаниям.
На тридцать шагов от замка увидела наша героиня едущего своего любов-
ника, преображенного в воздушного гения, сопровождаемого тридцатью дру-
гими духами, которые, казалось, составляли его двор. «Сударыня, — сказал
Оромази^ (под сим именем разумеется Сейлькур), — я совсем не ожидал той
чести, которую вы изволите делать мне. Если бы я предвидел это ваше усер-
дие, то я бы заблаговременно выехал к вам навстречу; позвольте мне, — про-
должал он, наклонившись, — поцеловать прах ног ваших, унизиться пред бо-
жеством, которое правит небом и владеет землею»; в это самое время гении
и все, что ни окружало ее, повергаются; тут лежали до тех пор, пока графи-
ня не сделала такого знака, из которого они заключили, что надобно им
встать; потом все отправились в замок.
Лишь только они подъехали к крыльцу, вдруг вышла могущественная вол-
шебница, покровительница владений Оромазиса, с великим благоговением
поздравить графиню с приездом; это была рослая около сорока лет женщи-
на, собою весьма красивая, великолепно одетая и которой ласковый вид до-
вольно был привлекателен.
«Сударыня, — сказала она Богине дня, — гений, которого вы изволили удо-
стоить вашего посещения, брат мне; могущество его, которое не так распро-
странено, как мое, не позволило бы ему принять вас таким образом, какого
вы достойны, если бы я не споспешествовала его намерениям. Женщина все-
гда лучше может положиться на особу своего пола; итак, позвольте мне быть
с вами вместе, и извольте располагать мною, как вам угодно». — «Я готова
исполнять ваши приказания, милая волшебница! — отвечала графиня. — Я не
могу не пленяться тем, что представляется глазам моим; итак, я сообщу тебе
все мои мысли. И первым доказательством моей доверенности будет удоволь-
ствие, которого я у тебя прошу пробыть со мною несколько минут в назначен-
ных для меня покоях. Теперь очень жарко, я ехала очень скоро, почему мне
бы хотелось надеть прохладное платье». Волшебница идет вперед, люди ухо-
дят. Госпожа Нельмур приходит в залу довольно обширную, где представля-
ются глазам ее доказательства нового усердия любовника ее.
Эта прекрасная женщина, даже и в слабостях своих, имела нечто прости-
тельное. У нее был в Париже великолепный и по новому вкусу построенный
дом (каким бы то образом ни достался он ей), она никогда не оставляла его
без сожаления и внутренно терзалась досадою, если когда-нибудь нужда тре-
бовала оставить его. Сейлькур знал это. Волшебница идет вперед, ударяет
своим прутиком в стену залы, в которой они были; простенок обрушился, и
на его месте явился дом, совершенно такой, о каком Нельмур сожалела, с теми
самыми украшениями, картинами, мебелями и с теми же перегородками. «Бо-
жусь, — говорила она, — это столь нежное усердие потрясает всю внутренность
моего сердца». Потом уходит и волшебница, оставляет ее с шестью женщи-
812

Обольщение двух женщин
нами, определенными для услужения ея, на которых она не могла надивить-
ся в бытность свою в окрестностях. Первое их старание было представить
графине сундук с двенадцатью парами полного платья. Она себе выбрала...
они раздевают ее... четверо из них мажут ее по восточному обыкновению
благовонными мазьми, они оприскивают разными духами, пред тем как она
хотела надеть предложенное для ея платье; а две другие изготовили баню; тут
она целый час моется в розовой и ясминовой ванне; вышедши оттуда надева-
ет дорогое платье, которое она сама выбрала... Звонит волшебница, приходит
к ней и ведет ее в великолепную залу.
Прекрасный сервиз был поставлен на круглом столе и представлял круг,
покрытый померанцевыми цветами и розовыми листьями, который подни-
мался и опускался как угодно; он был определен для кушанья; однако ж на нем
ни одно не стояло; графиня Нельмур, одна из тех парижских женщин, кото-
рые всегда желают иметь богатый стол, не была бы довольна таким угощени-
ем... Почему Сейлькур почел себе за великое удовольствие отдать ей самой на
волю приказать и готовить себе обед. Как скоро он пригласил ее сесть, и как
скоро куверты, стоявшие на круглом столе, покрытом цветами, были напол-
нены для 20 мужчин и столько же женщин, то графиня читала в маленькой
книжечке, которую подала ей волшебница, список блюдам разного роду, ко-
торые, надобно думать, были изготовлены по ее вкусу... Она выбрала, — вол-
шебница ударяет прутиком, — стол погружается и тотчас является уставлен-
ный теми блюдами, какие выбрала для себя госпожа Нельмур. Лишь только
не показалось какое кушанье, то она выбирала новое, и оно являлось с такою
скоростью, что нельзя вообразить, каким образом можно все то изготовить,
чего она ни желала. Она не смотрит в книгу, требует, что только не придет
ей в голову, и вдруг подают ей все желаемое с тем же послушанием, с тем же
проворством.
«Оромазис! — сказала тогда графиня Гению воздуха. — Мне это кажется
очень странным. Я у волшебника. Позволь мне оставить этот опасный дом, в
котором я довольно чувствую, что ни сердце мое, ни разум не может быть в
безопасности».
«Это не мое дело, сударыня, — сказал Сейлькур, — эта Магия происходит
от ваших желаний. Вы знаете оной силу, продолжайте делать опыты оной, все
ваши желания увенчаются вожделенным успехом».
Сейлькур после стола предложил графине прогулку в саду его. Лишь толь-
ко они отошли на тридцать шагов, как вдруг очутились возле пруда, которо-
го брега так были преображены, что совсем невозможно было увидеть, где
сей беспредельный бассейн оканчивался; казалось — это было море. Вдруг
показались на западе три позлащенных корабля, коих веревки были из зе-
леного шелку и парусы тафтяные златотканые того же цвету; потом еще три
другие плывут с противной стороны, у которых все то серебряное, что дол-
жно быть деревянное, и все прочее раскрашено розовым цветом. Эти кораб-
813

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
ли хотят напасть друг на друга и дают сигнал к сражению. «О, небо! — ска-
зала графиня. — Эти корабли будут сражаться? и за что?» — «Я вам изъясню
это, сударыня, — отвечал Оромазис. — Ах! если бы было можно, чтобы эти
воины могли обождать нас, то, может быть, мы бы прекратили спор их; но
вот они вступили в сражение и нам уже нельзя помирить их; у Гения комет,
которой правит золотыми кораблями, похитили милую Азелису из блиста-
тельных палат его; похититель ее, Гений Луны, который, как вы видите,
командует серебряным флотом; этот гений перенес свою добычу далеко, вот
на эту скалу, — продолжал Оромазис, указывая на вершину горы, которая
касалася небес, — там есть непреодолимая крепость, в которой он и хранит
свою добычу, всегда защищаясь флотом, который содержит на сем море и
правит им сего дня. Гений комет, решившись на все, дабы только назад воз-
вратить Азелису, приплыл на кораблях, которые вы видите, хочет разбить
корабли своего соперника; завладеть крепостию, получить свою любовни-
цу и привести ее в свое государство; однако одно простое средство могло бы
прекратить этот спор. Страшный приговор судьбы повелевает Гению Луны
возвратить своему неприятелю красоту, которую он держит у себя; лишь
только увидит он женщину гораздо прелестнее Азелисы; кто сомневается,
сударыня, — продолжал Оромазис, — что прелести ваши потемняют красо-
ту этой молодой особы; вы освободите сию несчастную пленницу, которую
содержат в оковах, как скоро увидят вас глаза этого гения». — «Очень хоро-
шо, — отвечала баронша*, — но не должна ли я буду заступить ее место?» —
«Так, сударыня, этого нельзя избежать. Но он недолго будет пользоваться
этою победою; я посредством хитрого и искусного обмана вскорости уви-
жусь с вами. Как скоро вы будете во власти Гения Луны, то неотступно про-
сите его, чтобы он вам показал остров алмазный, которым он владеет, пус-
кай он отведет вас туда; этого только я и желаю. Там могущество его зависит
от моего; стоит только мне туда явиться, и я возьму вас к себе; таким обра-
зом вы сделаете, сударыня, благородный подвиг, освободив Азелису; вы не
навлечете никаких на себя несчастий и возвратитесь сей же вечер в мои вла-
дения». — «Это все очень хорошо, — отвечала графиня. — Но предстаете
себе, что мне надобно быть красивее Азелисы, дабы произвести в действие
этот благородный подвиг». — «Ах! можно ли сомневаться, чтобы черты лица
вашего не были столько прелестны, как Азелисы, когда нет ни одной в све-
те женщины, которая бы могла сравниться с вашею красотою; но, к несчас-
тию, поздно уже приниматься за это. И если Гений комет выиграет победу,
то ваше великодушие тщетно. Вот корабли сближаются! Посмотрим, какой
будет конец сражения».
Лишь только выговорил это Сейлькур, как началась страшная пальба, ко-
торая целый час продолжалась: наконец корабли соединяются, страшная
инфантерия потопляет мост... шесть кораблей сталкиваются, зацепляются
один за другого и представляют поле, на котором сражаются с великим жа-
814

Обольщение двух женщин
ром; мертвые падают со всех сторон, обагренное кровию море принимает в
бездну свою несчастные жертвы, которые низверглись в него в надежде спа-
сти жизнь свою плаванием; однако драка кончится в пользу Гения Луны, зо-
лотые корабли рассначиваются, падают мачты, рвутся парусы, и едва остает-
ся малое число солдат на флоте для защищения оного; Гений комет думает
только о побеге и старается вырваться, в чем и успел; флот его разделяется,
будучи не в состоянии сопротивляться; гений, правящий оным, видя смерть
со всех сторон, окружающую его, бросается с некоторыми своими матроса-
ми в шлюпку, выбрав к тому удобный случай; лишь только отправился он в
открытое море, как вдруг все три корабли его, взлетев на воздух от пороха,
зажженного неприятелем во внутренности их, разрываются с ужасным трес-
ком и падают печальные отломки их на поверхность волнуемой воды.
«Вот прекраснейшее зрелище, какое только я могла видеть в моей жиз-
ни, — сказала графиня, пожав руку своего любовника, — кажется, будто бы вы
отгадали, что ничто в свете не могло быть столько приятно для меня, как это
морское сражение». — «Но вы смотрите, сударыня, — сказал Оромазис, — к
чему это все клонится; вы должны с своею благородною душою, которую я у
вас приметил, подать руку помощи Азелисе, возвратить ее владетелю планет,
который, как вы видите, направляет полет свой к нам, с намерением беспоко-
ить вас о вашем покровительстве». — «О! нет! — сказала графиня с улыбкою. —
Я не имею столько духу, чтобы отважиться на столь дерзкое дело... Представь-
те себе, какое должно быть для меня бесчестье, если эта девушка красивее
меня... да и могу ли я быть без вас на шесть или семь сажень от земли... без
вас... с человеком, которого я совсем не знаю... и который может быть отваж-
нее меня... что скажете мне на это?» — «Ах! сударыня, ваша храбрость». — «Моя
храбрость?.. Чего вам хочется, скажите пожалуйста? Неужели владеющие
небесами страшатся земной храбрости? И ежели этот дух подобен вам, то
думаете ли вы, что я могу противустоять ему?» — «Средства избавиться от
всякой опасности вам известны. Пожелайте, сударыня, видеть алмазный ост-
ров, и я тотчас приведу в ваши руки этого дерзкого».
«Кто вам сказал, что этого трудно достигнуть? Все это можно сделать ско-
ро, нужно только шесть минут, и дух отдаст неверную любовницу...» — «Ну! ну!
я согласна, — сказала графиня... — Я на вас полагаюсь, а более всего на доб-
рое ваше сердце; не оставляйте меня, и я буду спокойна...» Волшебница обе-
щает... В эту самую минуту прилетает побежденный дух и весьма чувствитель-
но просит милости у любовницы Оромазиса... Она согласилась... дают сигнал;
из крепости отвечают тем же... «Ступайте, сударыня, ступайте, — сказал Оро-
мазис, — Гений Луны понял меня; он готов принять вас». — «Ба! не угодно ли
видеть меня на вершине этой скалы, на которую с трудом птица взлететь
может?» Тогда волшебница ударяет прутиком по воздуху; шелковые веревки,
коих совсем было нельзя приметить, прикрепленные весьма крепко к стенам
крепости, растягиваются с оцепенением; белая фарфоровая коляска, заложен-
815

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
ная двумя черными орлами, выезжает с великою скоростию из крепости по-
средством выше упомянутых веревок, лишь только она выходила на берег, то
опять назад ворочали ее; воротившиеся орлы, казалось, были готовы приле-
теть в крепость. Графиня и две из ее женщин бросаются в коляску, которая с
большею скоростью, нежели молния, пробегая облаки, прилетела к границам
крепости с драгоценною, вверенною ей тяжестью. Дух приближается и хочет
принять принцессу. «Священные определения судьбы!» — вскричала она,
приметив его... «Вот та, о которой мне было говорено! Вот та, которая пле-
нила меня навсегда и которая освободит Азелису; взойдите, сударыня, иди-
те, примите мою руку, ступайте, наслаждайтесь своим триумфом...» — «Ваша
рука, — сказала госпожа Нельмур, — дрожит от страха... Право, мне что-то не
хочется...» — «Не мешает, пойдем поскорее... Мы договоримся тотчас».
Двери отворяются, и графиня входит в маленькие прекрасные покои, коих
потолок, стены, пол, все фарфоровое. Ни одна мебель сего небесного жили-
ща не была различного расположения. «Позвольте, — сказал дух, оставляя
свою любовницу в фарфоровом, жонкилевого цвету покое, — позвольте мне
найти свою пленницу... Надобно, чтобы свиданье ее могло еще более уверить
вас в вашей победе...» Дух выходит...
Графиня, бросившись на канапе, убранное подушками, распещренными
пекинскою лазурью10, сказала: «Вот дух, который живет роскошно! Совсем
невозможное дело увидеть покои, которые были бы лучше его». — «Но на-
добно страшиться падения, сударыня, — сказала ей та женщина, к которой
она больше имела доверенности и к которой обращала речь свою, — я опа-
саюсь, чтобы все это, что мы ни видим, не было одно только искусство и
чтобы мы не были здесь на воздухе». В это самое время все три осязают сте-
ны и узнают, что все здание, в котором они находятся, не что иное, как кар-
тон, налакированный с таким искусством. Вдруг стол, на котором было ал-
мазное здание, входит в землю и выносит вместо драгоценного домика
мороженые плоды всякого роду; дух просит Графиню покушать, она согла-
шается, но весьма сожалеет о драгоценном домике, не видя его больше,
который чрезвычайно полюбился ей. «Где эта прекрасная вещь? — спроси-
ла она с беспокойством... — Где ваши обещания?» — «Исполнены, — отвечал
дух, — и то, о чем вы печалитесь, сударыня, украшает уже ваши покои». —
«Ах, боже мой! — сказала графиня, опамятовавшись и пришедши в себя, — я
вижу, что надобно опасаться того, о чем говорят здесь; желания, какие толь-
ко можно вообразить, исполняются здесь с такою скоростию, которая мо-
жет прекратить беспокойство... Оставим это волшебное место, приближим-
ся несколько ближе к земли; становится сумрачно; может быть, остров, на
котором мы должны ужинать, далеко еще, поспешим приехать туда». — «Но
не покажется ли вам, сударыня, — продолжал он, — ужасным то средство, по
которому мы должны оставить сие небесное жилище?» — «Как! Неужели
случится что-нибудь дурное с летучею коляскою, в которой я приехала
816

Обольщение двух женщин
сюда?» — «Нет! Сударыня, вы узнаете ужас моего рока. Когда не согласитесь
сделать меня счастливым в сем жилище, то мне нельзя надеяться владеть
оным больше; обладаемый влиянием планет, окружающих меня, я буду при-
нужден терять нечувствительно владения мои, в которых я испытываю одну
только холодность женщин, которых я люблю. Алмазный остров, в который
я хочу привести вас, изчезнет для меня, если вы не согласитесь быть моею
супругою». — «Так вы должны лишиться сего прекрасного, из картины сде-
ланного замка?» — «Так, сударыня; он будет поглощен с нами. Вы приводи-
те меня в ужас, такой род путешествия довольно опасен; я всегда ездила в
коляске и никогда не опасалась быть опрокинутою; представьте себе те
ужасы, в которые вы ввергаете меня». «Пора, сударыня, — сказал дух, — не
надобно терять ни одной минуты, садитесь на канапе, закройтесь с своими
женщинами шелковыми павилионами*, которые будут предохранять вас от
всякой опасности, и не бойтесь ничего».
Лишь только выговорил он сии слова и как скоро графиня окуталась, то
вдруг услышали они ужасный громовой удар, и ей кажется, будто она идет по
лестнице... Вдруг, открыв свои занавесы, очутилась на троне, воздвигнутом
на палубе фелуки, плавающею на том самом море, где было сражение; она
находилась среди двенадцати маленьких кораблей, коих веревки были усея-
ны сверкающими огненными стрелами; мачты, палубы, снасти, ящики — все
представляло огненную массу. Гребцы были молодые шестнадцатилетние
девушки, красавицы, увенчанные розами и просто одетые в платье мясного
цвета**, которое, плотно сидя на талии, прекрасно рисовало все виды их.
Гений, подошед к графине с благоговением, спросил ее, не устала ли она
от дороги? совсем было нельзя ехать тише. «Покажите же ту вершину, с ко-
торой мы съехали». — «Вот она, сударыня, — сказал гений, — теперь почти
никаких следов не осталось ни утеса, ни замка».
Да и в самом деле все было поглощено, или, лучше сказать, все было ис-
кусно преображено в прекрасную фелуку, которая чрезвычайно понравилась
графине. Между тем матросы гребут веслами...От усугубленных их сил пенят-
ся волны... Вдруг слышат гремящую очаровательную музыку на галерах, пла-
вающих для безопасности корабля нашей героини; оркестры были сделаны
так, что они соответствовали образу италийских пиршеств***, и музыка игра-
ла во всю дорогу, переменяя сколько разных пиес, столько и инструментов.
С одной стороны раздается голос флейт, смешанный с тоном арф и гитар, с
другой поет вокальная музыка; в одном месте играют на гобоях и кларнетах,
а в другом на скрыпках и контрабасах и притом трогательно и нежно.
Эти трогательные и мелодические тоны... этот глухой шум весел, погружа-
ющихся в воду по кадансам, эта лесная и благорастворенная атмосфера, это
* См. примеч. с. 796.
** То есть телесного цвета. (Примеч. ред. — Е.Д.)
*** То есть праздников, устраиваемых в Италии. (Примеч. ред. — Е.Д.)
817

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
множество огней, отражающихся в зеркале волн... это глубокое молчание,
которое более еще делало сцену величественною, — все пленяет и очаровы-
вает чувства, все погружает душу в приятную меланхолию; словом, это карти-
на божественного удовольствия.
Наконец увидели издали алмазный остров. Гений Луны спешит дать при-
метить его той, которую туда ведет. Его нетрудно было приметить по свето-
зарным лучам, упадающим со всех сторон, но более по великолепному строе-
нию, которое возвышается в центре его.
Это было огромное коринфского вкуса здание, поддерживаемое колонна-
ми, похожими блистательным своим сиянием на алмазы. Купол его был пур-
пурно-огненный, расписанный топазом и рубином так искусно, что ничто не
может быть лучше его в контрасте с белым сиянием колонн; все сие здание
представляло вид прекрасных чертогов самого божества.
«Вот где вы желали ужинать, сударыня, — сказал ей гений, — но мне нельзя
не объявить вам опасностей до приезда нашего туда. Вы видите, что я не в
своей уже стихии; дух воздуха, который заблагорассудил послать вас ко мне,
может быть потребует вас назад на сем острове или осмелиться сражаться за
вас; я чрезвычайно беспокоюсь, дабы не лишиться вас. Одно только сердце
ваше может ободрить меня; скажите, сударыня, что чувствования оного будут
в мою пользу...» — «Поедем, поедем, — сказала Госпожа Нельмур, — пускай пир,
которой вы для меня приуготовляете, будет приятнее, и мы увидим то, что я
желаю сделать для вас».
После сих слов выходят они на берег на дорогу, усеянную цветами, освеща-
емую по правую и левую сторону разными огнями и украшенную группами неяд,
из рта и груди которых быстро струится чистая и прозрачная вода. Графиня
выходит при громком звуке инструментов на ее флоте, предшествуема гением
и сопровождаемая множеством нимф, которые, провожая ее, резвились. При
такой величественной церемонии приходит она во дворец Алмазный.
В средине сего как внутри величественно украшенного, так и снаружи ос-
вещенного здания явился круглый стол, набранный для пятидесяти персон,
освещаемый отражением лучей света, выходящего из центра свода, без чего
можно бы было приметить все фокусы. Гений Луны представляет графине
Нельмур круг духов обоего пола, прося у нее позволения приказать им быть
на бале, приуготовленном для ея. Графиня соглашается; потом садится за
стол.
Но не успели сесть, как вдруг загремела пленительная, очаровательная
музыка на верху свода, и в ту самую минуту двадцать молодых сильфов выхо-
дят из воздуха и ставят всякие разные кушанья на стол с чрезвычайным про-
ворством и скоростию. Чрез десять минут другие воздушные божества при-
нимают прежний сервиз и приносят новый с такою же скоростию, которые
при возвращении своем, казалось, терялись в облаках, беспрестанно носящих-
818

Обольщение двух женщин
ся вокруг центра свода, из коего всякий раз выходили, когда только надобно
было переменить принесенное ими кушанье, что случилось двадцать раз во
время стола.
Как скоро подали десерт, то вдруг блистательная военная музыка заступи-
ла место той, которая играла при столе... «О небо! Я пропал, сударыня, —
сказал гений, принимающий гостей... — соперник мой идет... я слышу голос
Оромазиса; я не могу защищаться от него». Шум увеличивается; Оромазис
явился и летал у ног его любовницы. «Наконец я опять тебя нашел, судары-
ня, — вскричал он, — и неприятель мой, побежденный без драки, не будет
ссориться со мною за тебя». — «Мощный дух! Никакое удовольствие, — сказа-
ла графиня, — не может быть ощутительнее того, какое чувствую я опять, видя
тебя; но я прошу обходиться ласково с своим соперником... я не могу доволь-
но нахвалиться великолепием его и бесподобными редкостями». — «Пускай
он будет спокоен, сударыня, — отвечал Оромазис, — я сокрушаю оковы, в ко-
торые я мог бы заклепать его; пускай свободно так, как и я, пользуется бла-
женством — видеть тебя всегда пред глазами... но между тем пойдем со мною;
нас ожидают там новые чудеса; полетим на то место, где они находятся.
Они отправляются в путь флотом, удаляются от алмазного острова и при-
езжают во владения Принца воздуха. Богатая зала, снаружи освещенная,
представилась глазам их при выходе на берег... Тут графиня Нельмур уви-
дела окончание Армиды11 в первом содержании оперы. Спектакль кончил-
ся; весьма великолепный и дорогой экипаж обратно провожает графиню к
любовнику ее чрез иллюминованные аллеи, наполненные плясками и сель-
скими весельями.
Сейлькур, ведучи в свои покои ту, которой он празднует день рождения,
сказал: «Мы вас здесь оставим, сударыня; завтра великие приключения ожи-
дают нас; почему, дабы преодолеть опасности, могущие встретиться, нужно
вам несколько отдохнуть». — «Может быть, этот покой, которой вы мне пред-
лагаете, будет нарушен, — сказала графиня, уходя. — Но я скрою от вас тому
причину, могу ли я страшиться оной? Ах! очаровательный смертный, мне
только должно опасаться»; и госпожа Нельмур входит в назначенные для нее
прекрасные покои; она находит там тех же самых девиц, которые ее омыва-
ли по приезде ее. Каким богатством, какою гордою расточительностию были
украшены эти покои! Графиня увидела там не только все безделки... все дра-
гоценные вещи, которые она выбрала поутру на ярмонке в окрестностях, но
даже все те, которых она желала... все те, на которые она бросала завистли-
вый взор свой... Она приближается, и вдруг отворяется пред нею одна штуч-
ка*, которой не было в ее доме в Париже; она узнает в ней будуар д Японский,
который видела у Гения земли, так точно украшенный столом, на котором
был домик алмазный. «О! этого очень много, — вскричала она, — и что дума-
* Имеется в виду комната. (Примеч. ред. — Е.Д.)
819

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
ет Сейлькур?» — «Просит вас принять все эти безделки, сударыня, — отвеча-
ла одна из ее горничных, — они все ваши. Нам приказано тотчас укладывать
их, и завтра по пробуждении вашем все они будут у вас в доме». — «И алмаз-
ный домик?» — «Так точно, сударыня, господин Сейлькур очень будет обижен,
если вы не приймете». — «Право, этот человек смешон, — сказала графиня,
приказывая раздеть себя.. — Он глуп, но мил; я бы была неблагодарнейшая
тварь, если бы не наградила таких поступков своими чувствованиями, кото-
рые они в сердце моем рождают». Госпожа Нельмур, обманутая, обольщенная,
засыпает среди сих приятных мечтаний, родившихся от воображения свое-
го счастия.
Сейлькур на другой день поутру, около ю часов, пришел спросить у сво-
ей любовницы, хорошо ли она ночевала и имеет ли довольно силы и муже-
ства, чтобы посетить Гения огня, коего владения смежны с его. «Я пойду с
тобою на край Вселенной, — отвечала графиня, — признаться, я боюсь... Но
кто знает, лучше мне погибнуть с вами, нежели с другим? В протчем прошу
вас изъяснить мне, кто сделал все сии украшения, все сии прекрасные до-
рогие вещи, которые были вчера в моей комнате?» — «Я этого не знаю, су-
дарыня, я не имел никакого участия в расположении этих вещей в ваших
покоях; я не вмешивался выписывать их, все это должно быть дело судьбы,
крепко утвержденное определениями ее; я ни в чем не волен; вы всем тем
повелеваете своим желанием, чем я не могу владеть по своему могуществу...
Я вас прошу об этом, и из глаз ваших приметно, что вы на то согласны...» —
«Все это прекрасно, — отвечала графиня, — но вы, без сомнения, и не вооб-
ражали приказать мне принять сии великолепные подарки, между которы-
ми и маленький алмазный домик, который грезился мне целую ночь и кото-
рый стоит по моей оценке более миллиона... Вы довольно чувствуете, что
не дают таких вещей нигде». — «Я совершенно не понимаю, сударыня, что
вы хотите сказать, — отвечал Сейлькур, — но мне кажется, что если бы слу-
чилось, что любовник дарит миллион той, которую обожает, предполагая,
что то, чего он надеется взаимно от обожаемой особы, вдвое стоит в глазах
его, то любовница не должна бы сомневаться принять его». — «Вот преты-
кание любви и нежности, друг мой; я это понимаю и буду отвечать на то как
должно... Пойдем, посетим вашего Гения огня... Рассейте мысли мои неко-
торым любовным жаром... Страстный мой пламень удобно мог бы принудить
меня сделать некоторую глупость, о которой я, может быть, жалела бы, не-
смотря на вашу признательность. Поедем».
Прекраснейший воздушный житель ожидал графиню. «Сударыня, — сказал
Оромазис, — стихия, которою я владею, редко позволяет мне путешествовать
другим образом, кроме этой коляски; не опасайтесь ни малейшего несчастия
в оной; она будет управляема двумя моими духами, которые заставят ее рас-
секать воздух с чрезвычайною скоростию и которые, однако, никогда не будут
820

Обольщение двух женщин
держать ее выше двенадцати или пятнадцати сажень возвышения». Графиня
села без всякого опасения на прекрасное канапе, вдоль перил поставленное; дух
сел подле нее; воздухом наполненный пузырь упадает на маленькое возвыше-
ние, пролетев три мили в десять минут; наши любовники выходят среди сви-
ты, которую они нашли уже собранную; волшебница принимает их; и все уст-
ремляют глаза свои на сию забавную картину.
На равнине около шести десятин, сделанной наподобие амфитеатра так,
что все части оптики были помещены, представляется целый город, украшен-
ный богатыми зданиями; храмы, башни, пирамиды возвышаются до небес;
окружающие его стены, улицы были с таким искусством сделаны, с каким и
большая идущая туда дорога, на конце которой был холмик, где стоял Сейль-
кур и его любовница. На правой стороне точки сего зрения в отношении к
зрителям возвышается чрезвычайной величины вулкан*, изрыгающий до не-
бес огни, тлеющие в недрах его, и пары, потемняя свет солнца, кажется, скры-
вают в себе гром.
«Ну! вот мы теперь, сударыня, во владении духа, управляющего огнем, —
сказал Оромазис, — небесполезно для нас будет, если мы обождем здесь, пока
он даст нам знать, можно ли войти беспрепятственно в город его; но жить в
нем очень опасно».
Лишь только Сейлькур выговорил сии слова, как вдруг саламандра, выбро-
шенная вулканом, падает у ног той, для которой приготовлены все сии игры,
и обращает речь свою к Сейлькуру. «Оромазис, — говорит она, — дух огня
прислал меня сказать вам, чтобы вы никак не отваживались войти в город его,
не прислав к нему прежде той дамы, которая с вами; он видел ее, любит ее и
намерен сей час жениться на ней; весь союз нарушен будет, если вы откаже-
те ему в сем подарке, он и все, окружающее его, нападет на вас; все огни, кото-
рыми управляет он, устремятся на вас, дабы тем принудить вас отдать ему вашу
любовницу». — «Ступай, скажи своему господину, — отвечал Сейлькур, — что я
лучше лишусь своей жизни, нежели уступлю ему то, чего он требует; скажи ему,
что пришел посетить его как своего друга... Он знает, сколько могущество его
увеличивается посредством моего, и польза, которую я делаю ему, не позво-
ляет мне верить твоим словам... пускай все делает, что ему угодно; я не боюсь
громовых стрел его... пускай он бросает их, без всякого опасения, и бессиль-
ный гнев его послужит только к нашим удовольствиям. Перевес, которой я
имею над ним от натуры, гораздо далее простирается, нежели как он думает,
и если я захочу посмеяться над ним, то дам ему чувствовать мою неограничен-
ную власть...» Саламандра уходит при сих словах... Чрез две минуты поглоща-
ет ее вулкан! Потом вдруг ужасный мрак покрывает небо, сверкает молния
среди черных туч, вырываются из недр горы вихри, смешанные с пепел ом и
*Ср. в современном переводе: «На правой стороне по отношению к зрителям виднеется огромный
вулкан». (Примеч. ред. — Е.Д.)
821

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
горным жиром, и, извиваясь, падают на здания города...* Открывается лава,
текут огненные реки по всем улицам, раздаются громовые удары, дрожит,
трясется земля... Изверженное вулканом пламя, смешиваясь с громом и зем-
летрясением, разоряет, превращает в прах здания сего великолепного горо-
да, со всех сторон пламенем пожираемого... С ужасным треском обращающи-
еся башни, горящие церкви, падающие обелиски, все леденит душу, все
представляет печальную картину нынешних разрушений Испании и Италии...
«Ах! какой величественный ужас, — вскричала графиня, — натура прекрасна
даже и в своей растройке; поистине это могло бы быть материею философ-
ского рассуждения».
Между тем мало-помалу горизонт прояснивается, тучи нечувствительно
рассеиваются, земля разверзает недра свои и поглощает золу, и обломки зда-
ний, тяготящие ее. Сцена переменяется, точка зрения, которую представля-
ет она, есть прекраснейший ландшафт счастливой Аравии... Там струятся
прозрачные ручейки, окруженные тульпанами и акациями; тут представляют-
ся взору непроходимые лавровые леса. При входе в миртовый луг с одной
стороны видны вертепные аллеи и без всякого порядка рассаженные пальмы,
с другой прекрасные рощицы, где по вкусу и симметрически сделаны заборы
из дерева кардамона; в далеком расстоянии по левую сторону представляет-
ся лимонный и персиковый сад, между тем как перспектива по правую сторо-
ну, еще живее оканчивающаяся, представляет одни только маленькие холми-
ки, где растут в великом множестве жесмины, кофе и коричневые деревья.
Посреди сего очаровательного ландшафта разбита палатка такого роду, какие
употребляли арабские полководцы, но только эта еще лучше. Она сделана из
индейского златотканого атласа, купол ее возвышается от земли на двадцать
фута, все веревки, которые прикрепляют ее, багряноцветные златотканые и
кругом обшитые великолепною бахромою. «Пойдем поближе, — сказала вол-
шебница, — не устрашимся гнева сего духа, он не может противиться власти
нашей; у него не остается более никакого другого средства, как только делать
нам добро». Графиня, все еще в страхе, берет за руку Сейлькура и уверяет его,
что весьма мудрено уметь довести великолепие и вкус до такого совершенства.
Приезжают во владения духа саламандры; он, увидев ту, которую привели
к нему, повергается к ногам ее; тысячу раз просит у нее извинения в том, что
умышлял на ее жизнь. «Ничто столько не портит принцев, как власть, — ска-
зал он ей. — Они употребляют ее во зло, дабы удовлетворить своим желани-
ям; привыкши ни в чем не находить препон, они тотчас досадуют, если что
случится неприятное им; надобно впасть в несчастия , чтобы они могли опом-
ниться, что они люди. Благодарю я судьбу за случившееся со мною; оно, уме-
ряя жар моих желаний, научит меня ощущать только невинные удоволь-
* Ср. в современном переводе: «...вихри пепла и битума из недр горы взметаются вверх и, змеясь,
снова падают на городские здания». (Примеч. ред. — Е.Д.)
822

Обольщение двух женщин
ствия... я был принц... но вот теперь пастух... Должен ли я жаловаться на
переворот своего состояния, когда я обязан благодарить этому случаю за то,
что чрез него имею счастие владеть вами». Нельмур изъясняется, сколько она
довольна столь лестным приемом его. Потом приближаются к палатке. В ней
был приготовлен обед. «Какие сельские украшения! — сказал новый пастух. —
Я не могу ничем другим угостить своего победителя, как только весьма уме-
ренным столом, будете ли вы тем довольны?» — «И очень», — отвечала графи-
ня. Внутренность палатки представляет благовонную рощу, которой каждой
сучок гнется к земли от множества птиц разного роду, которые, казалось, по-
коятся там; все сии птицы, подобные находящимся в четырех частях света,
покрыты перьями так искусно, как будто они были живы... Их ловят... У каж-
дой пойманной птички находят под сим подделанным перьем вкуснейшие и
сочные кушанья; дерновые скамейки, небрежно расположенные на поверхно-
сти маленького возвышения земли, покрытой цветами, служат гостям вмес-
то столов и стульев и представляют среди сельского стола вид охотничьего
обеда в тенистой роще.
«Пастух! — сказал Сейлькур после первого кушанья. — Такой образ угоще-
ния, может быть, не нравится принцессе; не почти себе за неудовольствие,
если я стану повелевать тобою на минуту». — «Могу ли я противиться? —
отвечал дух. — Неужели вы забыли власть свою надо мною?» В это самое вре-
мя удар прутика вызывает обыкновенный стол, представляющий партер, усе-
янный прекраснейшими и душистыми аравийскими цветами, в котором вид-
ны плоды всех времен и всех стран. Не нужно было ни расстроивать, ни
переменять места искусного декоратора; сами стулья занимали всякий свое
место вокруг стола, и все сие переменялось вмиг.
После стола дух, у которого были в гостях, предложил графине прогулять-
ся в саду его. По выходе из покоев они идут в прекрасные аллеи, усаженные
плодовитыми всякого рода деревьями, какие только есть в свете, на ветвях
которых висит свойственный им плод... подкрашенный так, что нельзя не по-
честь его за свежий... Нельмур первая обманулась; она от удивления ахнула,
увидев персики, прекрасные виноградные ягоды, кокосовые орехи, ананас све-
жий, как будто бы он был в недрах той земли, где бывает на него великий уро-
жай. Сейлькур в это время, сорвав лимон, показал ей, что эти ненатуральные
плоды имеют совершенно натуральный вкус. «Конечно, — сказала госпожа
Нельмур. — Вот еще неслыханный вздор. Я надеюсь, вас скоро разорят эти
выдумки». — «Буду ли я жаловаться на это, когда все сие делается для вас, суда-
рыня, — сказал Селькур, пожимая нежно руку госпожи Нельмур и будучи рад,
видя, что она сама пленяется этим». Мы скоро увидим существенную черту
обольщения его. «Ах! — с любовным жаром продолжал он. — Хотя бы я расто-
чил все свое имение для удовольствия вашего, то я надеюсь, что вы не отказа-
ли бы мне в пособиях, могущих поправить состояние мое». — «Кто в этом со-
мневается, — отвечала хладнокровно графиня, срывая плоды. — Однако лучше
823

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
бы не разоряться. Все это прекрасно; но я желала бы, чтобы вы были растороп-
нее... я надеюсь, что вы не столько сделали издержек для этой подлой Дользе...
если бы мне это было известно, я бы не простила вас». Приближающаяся ком-
пания помешала Сейлькуру отвечать, и разговор сделался общим.
Пока они обошли все очаровательные рощицы и отведали всех плодов,
наступила нечувствительно ночь. Сейлькур ведет ее, и они приходят на хол-
мик с глубокою лощиною, где царствовал ужасный мрак; «Оромазис, — сказал
дух, от которого вышли, — я опасаюсь, что бы вы далеко не зашли». — «Изряд-
но, — сказала Нельмур, — вот еще некоторые сюрпризы; этот жестокий чело-
век не даст нам ни на минуту покою подумать о удовольствиях, которых мы
желаем; с ним нельзя отдохнуть». — «Что это значит?» — спросил Сейлькур.
«Вы знаете, — отвечал Дух огня, — что мои владения смежны с островом Егей-
ского моря, где Циклопы работают для вулкана. Эта лощина зависит от Лем-
носа12, и как в эту самую минуту объявлена между богами и титанами война,
то я уверен, что славный кузнец Олимпа придет провести ночь в своей рабо-
те; не рискуете ли вы чего-нибудь, приближался сюды?» — «Нет, — отвечал
Оромазис, — сестра моя и я никогда не разлучаемся. Сильная власть ее со-
храняет нас от всяких гонений». — «Это прекрасная выдумка, — сказала гра-
финя, — я это понимаю... я оставляю вас... я буду попрекать себя вашими ша-
лостями, если останусь здесь с вами надолго».
Как скоро она это выговорила, вдруг входят циклопы в кузницу; это были
люди ростом в го футов с одним глазом среди лба и все в огне, они начинают
ковать оружия на преогромных наковальнях; при всяком производимом ими
ударе молотком с каждой наковальни вылетают миллионы бомб и ракет, ко-
торые, увеличиваясь, заваливают всю кузницу. Раздался громовой удар, огнь
потух, и Меркурий с высоты небес снисходит к циклопам; подходит к Вулка-
ну, который отдает ему связки оружий, одну за другою; тот заряжает, и вдруг
из них вылетает десять миллионов бомб. Меркурий схватил оружие и поле-
тел на небо... Олимп отворяется, сцена, возвышенная на сто сажен от земли,
представляет собрание, наполненное всеми вымышленными божествами в
день светлый и ясный, освещаемый лучами солнца, горящего на пять сот
футов выше. Меркурий приходит к Юпитеру, которого можно различить от
других богов по величественной осанке и по великолепному трону его. Он
вручает ему принесенные из Лемноса оружия; обращенное внимание на сие
новое явление мешает видеть делаемые внизу перемены. Вдруг слышат шум,
устремляют свои взоры назад. Вся передняя часть перспективы набита тита-
нами, готовыми сражаться с богами; они собирают камни. Боги вооружаются;
вот всеобщее разрушение! вот удивительное движение, освещаемое солнцем
сверху, а снизу бросаемыми на Олимп каждую минуту ужасными ракетами...
Куча камней касается неба; гиганты лезут на нее; огни, которые они, караб-
каясь на кучи камней, бросают, вдруг помрачают свет неба... Все божества в
движении, все трепещут, все дерутся. Наконец сильное стремление бомб,
824

Обольщение двух женщин
бросаемых ужасным оружием Вулкана, и бесчисленные громовые удары дела-
ют великий беспорядок между гигантами. По мере, как одни поднимаются,
другие опрокидываются, храбрость и мужество некоторых подстрекало их
достигнуть до облак, окружающих богов; является надежда, камни усугубля-
ются, гиганты показываются, число их увеличивается столько, что с вели-
ким трудом можно различить их среди вихрей пламени и огня, которым они
покрыты... Громовые удары усугубляются на Олимпе, наконец они успева-
ют низринуть сие кичливое поколение в страшный зев земли, которой
разверзается для поглощения их; все разрушается, все преобращается в
ничтожество, везде слышны одни только вопли и рыдания; чем более погло-
щаемая масса теснится к зеву Еребы'з, тем больший раздается печальный
крик. Все исчезает и самый даже прах сих несчастливцев. Казалось, что са-
мый ад имел участие в междуусобной брани их; из бесчисленных отверстий
Тартара вылетает 8о ооо ракет, каждая толщиною в фут, ударяют в облака
и разоряют Елисейские поля; эта ужасная бесподобная черта выдумки, ко-
торую можно было приметить за 20 миль, низвергает страшным громом
множество звезд столь ясно сверкающих, что атмосфера хотя и была покры-
та тенями мрачной ночи, однако казалась четверть часа так светлою, как бы
в самый прекраснейший день.
«О небо! — сказала устрашенная графиня. — Никогда ничто не трогало толь
сильно моего взора, и я думаю, что если бы сражение сие имело место, то
верно бы оно было гораздо величественнее, нежели каким воображение наше
может представить его. Ах! милый мой Сейлькур, — продолжала она, — я ни-
когда не могу осыпать вас похвалами, каких вы достойны. Совсем нельзя дать
лучшего пира; вовсе нельзя думать, чтобы мог царствовать вместе лучший
порядок, великолепие и вкус. Но я вас оставляю; волшебство удобно может
обуять. Я скоро бы попала в сети его. Но я не хочу допустить обольстить
себя» — и, выговорив сии слова, представляет Сейлькуру вести ее. Он привел
ее при мраке ночи в беседку, сделанную из жасминов, где просил ее отдохнуть
на скамейке, которую он почел за дерн; сам сел подле нее; вдруг род балдахи-
на, которого графиня совсем не приметила, закрывает обоих их так, что наша
героиня не видит уже, где она, ни кабинета, в который, думала, она вошла.
«Вот, еще новое волшебство», — сказала она. «Как! вы сердитесь на то, что
соединяет нас так тесно, досадуете на то, что скрывает нас от глаз вселенной,
как будто бы мы только одни существа, которые живем в свете?» — «Кто? Я?
Нет! Я не сержусь, — отвечала изумленная графиня, — но я не хочу, чтобы вы
воспользовались волшебством, которым вы очаровали меня в продолжение
24 часов. То, что вы изволите говорить, был обман; вы уже это сказывали. Но
представьте себе, сударыня, что такой поступок предполагал с одной сторо-
ны хитрость, а с другой слабость; итак, сударыня, мы оба виноваты. Но мне
кажется». — «Нет. Ну! ежели это так, то что бы ни случилось с нами, причи-
ною тому любовь, и вы не больше бы имели слабости, сколько я оболыце-
825

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
ния»*. — «Вы очень хитрый человек. О гораздо, гораздо, жесточае меня». —
«Нет! Это не жестокость; это осторожность». — «Не имейте ее иногда». —
«Так! это правда... но раскаяние!» — «Да что может родить их? Неужели бед-
ствия терзают вас?» — «По крайней мере, пускай не будет их, я об этом про-
шу вас... Я опасаюсь вашего непостоянства. Дользе, эта подлая тварь, огорчает
меня». — «Неужели ж вы не видели, сколько я жертвовал вам ею? Я старался
найти сколько хитрое, столько и нежное средство». — «Но как всему сему
поверить?» — «Лучший способ, по которому женщина может увериться в по-
стоянстве своего любовника, состоит в том, чтоб очаровать его своими лас-
ками. Вы этому верите?» — «Но где мы, пожалуйста, скажите, я вас прошу.
Может быть, среди леса — лишенные помощи... если вы вздумаете решиться...
на самое бесчестнейшее дело в свете, то сколько я ни буду звать, но никто не
придет на помощь». — «А вы не будете призывать?» — «Так поэтому вы осме-
литесь на все...» Сейлькур, держа в объятиях свою любовницу, старается ум-
ножить свой триумф. «Ну! не говорила ли я этого, — сказала графиня, — не
предвидела ли?., вот к чему все клонилось; вы требуете от меня ужасной ша-
лости. Неужели хотите посмеяться надо мною?» — «А вы думаете как? Я не вам,
а случаю буду обязан; победа моя зависит от обстоятельств...» — и, выговорив
это, Сейлькур утолил страсть свою... Он вместо того, чтобы спешить довер-
шить свои желания, медлит**. «Нет, я уже не согласна, — сказала графиня,
принуждая его вступить в путь... — Неужели ты хочешь навязываться людям
своими услугами?.. Неужели хочешь принудить опять сделать тебе удоволь-
ствие?» — «Да! Это первое мое желание: я хочу, чтоб ты мне сказала... чтобы
доказала, что обман или обстоятельства ничто не значат в моей добыче и что
я был бы подлейший или несчастнейший человек, если бы не получил от тебя
того, чего желаю...» — «Ах! Боже мой! какая нужда до этого... я скажу тебе все
то, чего ты желаешь... бывают в жизни минуты, в которые все можно гово-
рить; и я бьюсь об заклад, что ты хочешь возобновить... и так тебе угодно вос-
пользоваться?., я не желаю того, чего я не могу запретить; я уже тебе сказа-
ла, что я сама не понимаю, что я сделала». — «Позволь же, сударыня, — сказал
Сейлькур, вставши, — не потерять и мне своего ума; любовь моя, более обна-
руженная твоей, столь невинна, сколько и предмет, который рождает ее; если
бы я был столько же слаб, как ты, то бы чувствования наши вдруг уничтожи-
лись; я желаю, сударыня, получить твою руку, а не добиваться только одних
пустых удовольствий, которые, имея законом распутство и извинением глу-
* Ср. в современном переводе: «А раз так, что бы ни случилось, виной тому будет любовь, а отнюдь
не слабость ваша, равно как и не мои обольщения». (Примеч. ред. — Е.Д.)
" Ср. данный эпизод в современном переводе: «И Селькур, сжав возлюбленную в объятиях, сделал
попытку увеличить число своих завоеваний. "Ну конечно! Разве я не говорила, — томно произнес-
ла графиня, вяло защищаясь, — разве не предупреждала?.. Вот к чему все это ведет: теперь вам по-
требуются какие-то экстравагантности?" — "Вы ведь мне их не запретите?" — "О! По-вашему, в
этих условиях можно что-либо запретить?" — "Это означает, что, не будь благоприятных условий,
победа моя — лишь дело случая..." Проговаривая это, Селькур, казалось, охладевал; вместо того,
чтобы торопить развязку, он ее задерживал». (Примеч. ред. — Е.Д.)
826

Обольщение двух женщин
пость, терзают мучительным угрызением совести тех, которые, дабы совер-
шенно предаться им, забывают честь и добродетель; поступок мой противен
вам в ту минуту, в которую душа ваша стремится к удовольствиям, родившим-
ся от обстоятельства, умышленного на несколько минут; вы этим не будете уже
оскорбляться; в это время я ожидаю вас; теперь вы увидите меня у ног ваших,
сударыня, поверженного не любовника, но супруга!» — «Ах, как я вам обяза-
на, — сказала графиня, садясь на прежнее место, — пускай женщины, которые
забываются, всегда находят таких умных людей, как вы. Пожалуйте прикажи-
те подать мне карету; я тотчас еду домой оплакивать свою слабость и ваши
обольщения». — «Вы теперь, сударыня, в коляске, которую изволили требо-
вать; она по приказанию вашему будет заложена шестью английскими лошадь-
ми». Это последнее действие магии Принца Воздушного; но не последние
подарки счастливого супруга Нельмуры. Эта обманутая женщина, подумав
несколько, сказала Сейлькуру: «Тронутая вашею нежностию и признательно-
стию, я ожидаю вас к себе... вы, может быть, там увидите меня осторожней-
шею, но не меньше заботящеюся быть вашею...» Сейлькур отворяет дверцы...
выходит; лакей, запирая их, спросил, куда ехать. «Ко мне», — сказала Нельмур;
лошади поскакали, и наша героиня, которая, думала, сидит на дерне среди
беседки, сделанной из жасминов, очутилась чрез несколько часов в Париже
в великолепной ей принадлежащей карете. Первые предметы, поразившие
взор ее, когда она вошла в дом, были великолепные подарки, которые полу-
чила она от Сейлькура, между которыми был также алмазный домик. По доволь-
ном рассматривании сказала, ложась в постелю: вот человек вместе довольно
умный и довольно простой. Он, без сомнения, должен быть прекрасным суп-
ругом, но только он холодный любовник, и кажется мне, что чувствования
сего титула, сопряженные с некоторым жаром, не могли бы вредить чувство-
ваниям другого; но как бы то ни было, пускай он приедет; хуже быть супру-
гою его; лучше делать пирушки и в короткое время разорить его; в том доволь-
но удовольствия для головы, какова моя; заснем же с сими приятными
мыслями; они заступят место деятельностей, которых я лишаюсь... Ах! как
умно это сказано, прибавила она, углубившись в себя, что никогда не должно
полагаться на мужчин. Она не обманула меня, говорил Сейлькур с своей сто-
роны с великою осторожностью... о Дользе... какая разница! другая часть
моих испытаний над этою женщиною сделалась теперь почти бесполезною,
продолжал он; все должны быть там свойства, где добродетель утвердила свой
престол; я должен столько полагаться на женщину, сколько та, которую пленя-
ет маловажнейшая вещь, должна иметь связи в характере и нежности сердца*;
но какая нужда, попробуем, я решился на то и ничем не буду попрекать себе.
* Ср. современный перевод данного эпизода: «Там, где властвует добродетель, неизбежно присут-
ствие других достоинств; насколько могу я рассчитывать на женщину, которая являет изрядную
стойкость, не попадаясь в сети, расставленные чувственностью, настолько недостает последова-
тельности характера и благодетельности сердца той, которая вовлекается в авантюры под влияни-
ем самых малозначащих обстоятельств». (Примеч. ред. — Е.Д.)
827

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
Падение Никодема, или Вор по случаю
Если вникнуть в подробное рассматри-
вание состояния обеих женщин, оболь-
щенных Сейлькуром, то найдешь, что
оно почти одинаково. Дользе получила
доказательства любви, подарки и его
душу в благополучнейшем месте (здесь
должно разуметь случившееся) и долж-
на влачить жизнь свою в печальней-
шем состоянии, в каком только может
быть чувствительная и умная женщина.
А госпожа Нельмур получила те же са-
мые доказательства любви, подарки и
его душу на нежном и мягком дерне и
должна после роли, которую сыграл над
ней Сейлькур, жить в горестнейшем со-
стоянии, в каком только может быть
гордая и надменная женщина. Что ка-
сается до надежд их, то они тоже были
одинаковы. Они обе, что бы то ни слу-
чилось, думали получить руку Сейльку-
ра, и так совершенное сходство в сред-
стве сделаться супругою, хотя разными поступками производимом в действие,
делает совершенное равновесие посредством искусства обольщающего. И по-
следние испытания должны были равно одинаково действовать на них; то
есть исполнять их существенно, сделать доброе или худое в отношении раз-
личия их души. Сейлькур после сих довольно обдуманных рассуждений ре-
шился на свои последние испытания.
Он нарочно остался в деревне на четыре дня и на пятый приехал в Париж;
по приезде своем на другой день продает своих лошадей, мебели, лотарейные
вещи, отсылает своих людей, не выходит со двора и уведомляет обеих своих
любовниц, что ужасный рок в минуту лишил его имения, что он разорился и
что ни от кого столько не надеется милости и пособия в сем жалостном со-
стоянии, в котором он находится, кроме их. Ужасно большие издержки его
стали всему свету известны. Вот слово в слово ответы, которые он получил
от обеих женщин.
Дользе к Сейлькуру
Что я вам сделала, милостивый государь, что вы вонзаете меч в грудь мою?
Я у вас просила одной только милости не сомневаться в чувствовании, кото-
рого вы еще не испытали; я вам открыла свою душу и нежность ее; но вы рас-
828

Обольщение двух женщин
терзали ее с слабой стороны*, пожертвовали мною моей сопернице, вы меня
вгоните во гроб. Но умолчим о моих несчастиях, когда и вас самих удручают
бедствия; вы просите у меня руки; приди, жестокий, посмотри на состояние,
в которое ты ввергнул меня, ты узнаешь, может ли еще эта рука быть твоею...
быв жертвою твоих желаний, я не могу уже жить более, я умираю от сильной
моей к тебе любви; пускай слабое приносимое мною тебе пособие поправит
хотя мало твое состояние и сделает тебя достойным госпожи Нельмур; будь
счастлив с нею, это одно усердие, которое свидетельствует тебе несчастней-
шая Дользе.
P. S. В приложенном пакете вексель на сто тысяч франков. Я не имею ни-
чего больше; я вам посылаю его, приймите эту малость, которою дарит вас
нежнейшая любовница... та, которой сердца вы не узнали и у которой веро-
ломная рука ваша с жестокостию отнимает жизнь.
Письмо госпожи Нельмур
И так в счастии твоем сделался страстный переворот; я тебе это давно
твердила. Никогда не случалось ни за кем подобных шалостей твоим. Ты те-
перь совершенно пропал; однако я бы все еще вышла замуж за тебя, если бы
мне можно было преодолеть ужас, который я всегда имела ко браку. Я тебе
предлагала быть моим любовником, но ты не захотел. Ты теперь досадуешь
на это. Как бы то ни было, однако на все есть средство. Твои кредиторы бу-
дут ждать, они рождены для этого... Путешествуй; когда чье сердце терзает
грусть, то надобно рассевать ее. Я хочу также скоро отправиться во владения
моей сестры в Бургундию, откуда не прежде возвратимся, как к празднику
Рождества Христова; я бы советовала тебе поговорить с этой тварью Дользе,
если она богата; но, правда, за все ее имения нельзя сделать и одного такого
пира, каковы бывали у тебя. Прощай, будь умнее и не делай более шалостей.
Сейлькур по строгости своей философии почел за бесполезное злословить
это презренное творение в Париже, чего она и достойна была; он доволен
был тем, что презирал ее, не раскаиваясь, чего ему это стоило. «Я очень счаст-
лив, — вскричал он, — что узнал это чудовище так дешево, может быть без сего
все мое имение, честь и жизнь были бы подвержены опасности».
Сейлькур в отчаянии летит к печальной Дользе. До какой степени увели-
чивается горесть его, когда он увидел сию несчастнейшую и очаровательную
женщину, покрытую смертельною бледностию, горестную, унылую и почти
уже окруженную тенями смерти. Будучи от натуры чувствительна и очень
привержена к Сейлькуру, услышала она, к величайшему своему неудоволь-
* Ср.: «Я открыла вам свою душу, и, зная ранимость ее, вы причинили ей боль». (Примеч. ред. —
ЕЛ)
829

Донасьен Альфонс Франсуа де Сад
ствию, о пире, который он делал для соперницы ее в одну минуту из тех кри-
тических, в которые женщины испытывают несчастия; страшная сделалась в
теле ее гнилость... горячка была следствием оной... Сейлькур бросается к
ногам ее; тысячу раз просит у нее извинения и не почитает за нужное скры-
вать от ней искушения, которые он думал произвести в действие. «Я вам про-
щаю то, что вы хотели сделать надо мною, — говорила Дользе, — вы, привык-
нув не доверять женщинам, желали быть уверенным в своем мнении. Но
должны ли вы предполагать, чтобы существовало в свете такое творение, ко-
торое бы любило вас больше меня?»
Сейлькур, который хотя никак не имел несправедливостей касательно
своих планов, однако в глазах Дользе казался непростительно виновным в
другом обольщении, не мог отвечать иначе, кроме слезами и знаками горячай-
шей любви. «Теперь поздно уже, — сказала Дользе, — удар очень близок; я вам
обнаружила свою чувствительность, по крайней мере вы бы должны были
уважать ее; поелику потеря вашего имения есть один только вымысел, то я
умираю с меньшею горестию... но нам надобно проститься, Сейлькур; надоб-
но навсегда разлучиться... я очень молодою умираю... вы бы могли сделать
жизнь мою блаженною. Ах! как бы она была мне мила с вами, — продолжала
она, взявши за руку любовника и орошая ее слезами, — какую бы искренную,
нежную, верную и чувствительную вы нашли во мне... я бы вас сделала счаст-
ливым, я надеюсь, и с каким бы удовольствием наслаждалась я блаженством,
которое бы было моим уделом!..» Сейлькур утопал в слезах; в это время он
искренно жалел о роковом обольщении, которое подало ему случай узнать
бесчестную женщину и лишиться божества; он неотступно просит Дользе
принять титло супруги его и позволить ему поспешить браком. «Это была бы
мучительная для меня горесть, — сказала Дользе... — какими бы горькими сле-
зами орошала я гроб свой, нисходя в оный вашею супругою; я лучше умру с
горестию, не заслужив титла оной, нежели прииму его в жестокую минуту, в
которую я не могу быть того достойною... нет, живи, любезный Сейлькур,
живи и забудь; ты еще очень молод, в такие лета могут быть изглажены из
сердца твоего воспоминания о своей любовнице... едва ли когда и подумаешь,
что она существовала для тебя. Однако если когда приидет тебе на мысль, что
этот друг, которого ты лишаешься, представляется воображению твоему для
того только, чтобы утешить тебя, то вспомни те минуты, которые мы прово-
дили вместе, и что сия мысль, нежно действуя на твою душу, утешает ее без
малейшего терзания. Женись, милый мой Сейлькур, ты тем одолжен своему
богатству, своей фамилии; старайся, чтобы та, которую ты выберешь, имела
некоторые качества такие, которые ты любил во мне; и если существа, кото-
рые разлучаются с сим светом, могут чувствовать утешение от тех, с которы-
ми они расстаются, то поверь, что это будет истинное удовольствие для лю-
бовницы твоей, что она знает, что ты соединился священными узами брака с
такою же женщиною, которая хотя малейшее имеет сходство с нею».
830

Обольщение двух женщин
Дользе, выговорив сии слова, падает в ужасный обморок; ничья душа не
может быть столько чувствительна, как душа сей трогательной женщины...
она чувствует слабость во всех членах, изнемогает — и наконец умирает.
Сейлькура принуждены были отнести в другую комнату; он ни за что на све-
те не хочет оставить дому сей прелестной женщины... однако насильно берут
его. Как скоро он прибыл в дом свой, то вдруг занемог опасно; три месяца он
был между жизнию и смертию, он одолжен своим выздоровлением крепкому
своему темпераменту. Во время болезни его не говорили ему о несчастнейшей
потере. Наконец он узнал о смерти той, которую любил. Он оплакивал осталь-
ные дни своей жизни; не хотел вечно жениться и употреблял свое имение на
спасительные действия благотворительности и человеколюбия; умер моло-
дым, жалел о своих друзьях и после несчастной и преждевременной болезни
оставил пример жестокости... Родственники госпожи Дользе убегали его сре-
ди изобилия и добродетели.

А.С. Пушкин. Рисунок обнаженной ноги.
Чернила. 1819 (OP ИРЛИ)
А.С. Пушкин. Перерисовка титульной виньетки
романа [Огюста Барбье и Альфонса Руайе] «Les mauvais garcons».
Чернила. 1819 (OP ИРЛИ)

Екатерина Дмитриева
ФРАНЦУЗСКИЙ ЛИБЕРТИНАЖ
И ЕГО РУССКИЕ ОТГОЛОСКИ
Сладострастие есть телесный поиск неизвестного.
Валентина де Сен-Пуэн. Футуристический
манифест сладострастия, igi2
В 1780 г. заточенный в Венсенском замке Оноре Габриель Рикети, граф
де Мирабо, более известный в широких кругах как Мирабо-сын, пишет
своей возлюбленной Софи де Монье: «То, чего я тебе не посылаю, —
роман, который я пишу, роман совершенно безумный, и называется он Мое
обращение». Несколько дней спустя он все же решается послать ей рукопись,
но с соответствующим комментарием: «Если ты хочешь перейти к стилю из-
ложения несколько жесткому и к описаниям весьма свободным, я перешлю
тебе этот роман, который менее фриволен, чем это может показаться с пер-
вого взгляда. После придворных дам, чья репутация там солидно подмочена,
я разобрался с монашенками и оперными девками; в данный момент я добрал-
ся до монахов; а далее в романе я женюсь, потом, возможно, совершу неболь-
шое путешествие в ад (где скорее всего пересплю с Прозерпиной), чтобы ус-
лышать там любопытные признания <...> Единственное, что я могу тебе
сказать: эта безумная затея — абсолютно нового свойства, и я не могу перечи-
тывать ее без смеха»1.
«Мое обращение» открывалось кощунственным письмом-посвящением
Сатане. Мирабо, выйдя из тюрьмы, напечатал роман анонимно в Лондоне в
1783 г., год спустя перепечатал под названием «Благородный либертен» («Un
libertin de qualite») в Стамбуле. До конца века роман издавался еще дважды:
в 179° и 1791 гг-
Однако до того момента, пока в 1792 г- прокурор Парижской коммуны
гражданин Манюэль не обнаружил писем Мирабо к Софи и не опубликовал
их, дав тем самым неоспоримое свидетельство авторства самого Мирабо,
современники в этом авторстве весьма сомневались, будучи не в состоянии
поверить, чтобы столь славная и эмблематическая фигура Французской рево-
люции, как Мирабо-сын, чей «гений призывал его быть учителем народов и
королей», мог быть способен на подобное2. Но и знаменитый барон Гримм с
возмущением писал: «...хотя он (роман) и приписывается сыну господина
маркиза де Мирабо, автору "Писем о тайных приказах и государственных

Екатерина Дмитриева
тюрьмах", мы не можем поверить, что оно действительно написано его рукой.
Это кодекс отвратительного дебоша, лишенный остроумия, воображения, и
невозможно представить, чтобы умный человек мог опошлить свое перо по-
добными бесчинствами... »з
На самом деле среди других вопросов, которые и по сей день вызывает так
называемый либертинский роман (повесть, поэма и т.д.), обращают на себя
внимание два момента. Литература аристократическая по преимуществу, от-
ражающая образ жизни и быт класса, которому уже совсем скоро предстоит
сойти с исторической (во всяком случае, политической) сцены, литература
либертинажа, вопреки тому, что можно было бы предположить, отнюдь не
противостоит назревающей революции. Ее политические деятели, как это и
было в случае с Мирабо-сыном, легко оказываются авторами либертинских
романов. Несмотря на всю откровенность и провокационность этих сочине-
ний, граничащих порой с порнографией, но порнографией не являющихся4,
авторы нередко пытаются представить их как «весьма нравственную» крити-
ку государственного строя («Это, — объясняет Мирабо-сын Софи де Монье, —
очень живая и даже весьма нравственная картина наших нравов и нравов всех
сословий, скрывающаяся за игривой оболочкой»^).
С другой стороны, современный читатель, открывающий для себя эту ли-
тературу XVIII в., которую в основной ее массе уж очень легко принять за
эротически-порнографическую, не может не изумиться явно выраженной в
ней тенденцией к философствованию. Иногда создается впечатление, что
герои, даже и «занимаясь любовью», развратничая, распутничая и т. д., на
самом деле только и ждут, чтобы остановиться и начать философствовать, во
всяком случае, как это понималось в XVIII в. Тенденция эта просматривает-
ся даже и в названиях романов: «Тереза-философ» маркиза Жана-Батиста
Буайе д'Аржана, анонимная «Исповедь куртизанки, ставшей философом»,
«Философия в будуаре» маркиза де Сада... Перефразируя известное высказы-
вание Н.Я. Берковского, сравнившего когда-то романы Новалиса со способом
изображения людей в Древнем Египте — непомерно большие головы, поса-
женные на узкие плечи6, — можно было бы сказать, что в либертинском ро-
мане непомерно большие органы деторождения (описание которых нередко
представляется формой гиперболы) уравновешиваются столь же непомерно
большими головами.
Давно уже замечено, что в XVIII в., пользующемся репутацией одного из
самых развращенных и распутных веков в истории человечества, проблема
заключалась вовсе не в том, что распутничали в это время более, чем когда
бы то ни было, — но в том, что на эту тему много рассуждали, пытаясь найти
самым изощренным удовольствиям философскую основу, а сами удовольствия
привести в четкую систему?. Начиная с эпохи Регентства отношения между
полами стали основным объектом помыслов «привилегированного класса»:
лишенный реальной власти и вынужденный искать ей паллиатив, класс этот
834

Французский либертинаж и его русские отголоски
находит новую область, в которой может реализовывать свою потребность
социальной активности и завоеваний. И этим новым «континентом» оказы-
ваются «чувство и секс»8. В то время как философия критического рациона-
лизма и материализма утверждает примат природы и ее законов в области
мысли и теорий государственного правления, аналогичные принципы декла-
рируются авторами-либертенами (соответственно, и получающими статус
философов) в области человеческих отношений, и прежде всего — отноше-
ний между полами. Разными путями утверждается, таким образом, одна и та
же модель — естественной морали, основанной на жизненных инстинктах
человека.
Так, например, Ламетри, проповедуя идею подчиненности души физичес-
ким потребностям, в своей «Речи о счастье» доказывал принципиальную
важность чувственного счастья для сохранения человеком нравственного
равновесия. Он даже высказывал некоторую снисходительность в отноше-
нии к жестокости (что, в некотором смысле, уже предвещало маркиза де
Сада), поскольку жестокость, как он считал, — врожденное свойство чело-
веческой натуры. Тем самым наиглавнейшим принципом у него становилась
«Природа, мать Философии», в то время как «Мораль, дочь Политики» опре-
делялась им как противоестественная. Равным образом и угрызения совес-
ти определялись им как ложное чувство, проистекающее из противоестест-
венного воспитания^. Точка зрения, которой, как уже, наверное, убедился
читатель этой книги, придерживалось и большинство представленных в ней
авторов.
Между эросом, религией и политикой
Во французской литературе XVTII в. получает достаточно широкое хожде-
ние следующая практика: произведения, предназначенные для пропаганды и
вульгаризации новых идей, нередко облекаются в обсценную форму, и то, что
сейчас мы называем романом либертинажа (или, иначе, либертинским рома-
ном) мыслилось в свое время как более увлекательный способ распростране-
ния новых знаний.
Не случайно критика религии и пропаганда атеизма получают широкое
распространение в первую очередь в романах именно обсценного содержа-
ния. Так, Клод Проспер Жолио де Кребийон (Кребийон-сын), прибегнув к
популярной в то время форме восточной волшебной сказки, которая тради-
ционно позволяла многие вольности, пишет роман «Шумовка, или Танзай и
Неадерне» (1734)' политическую и антирелигиозную сатиру, направленную в
том числе и против теологических разногласий. (Надо ли удивляться, что
после появления романа его автор оказывается в Венсенском замке, где поз-
же оказались в заточении также и другие из представленных в нашей книге
авторов: в частности, Мирабо и маркиз де Сад10.)
835

Екатерина Дмитриева
К этой же тенденции эротической антирелигиозной литературы примы-
кают и помещенные в настоящем издании анонимный «Маленький внук Герак-
ла», «Мое обращение» Мирабо, а также его «Erotica Biblion» (1783), содержа-
ние которого было следующим образом резюмировано в газетной статье того
времени: «Целью этой книги было показать, что, несмотря на разложение
современных нравов, в античные и библейские времена нравы были еще
более развращенными, чем ныне, а Священное Писание и писания Отцов
Церкви содержат не менее извращений и непотребств, чем современные
романы»11. Впрочем, у Мирабо уже совершенно отчетливо проступает и дру-
гое: либертинаж для него — скорее игра, развлечение, которые он использу-
ет одновременно в политических целях: для подготовки неизбежной смены
политического и государственного устройства.
Собственно, именно к концу века, в последние десятилетия перед револю-
цией, либертинский роман приобретает свойственную его поздней модифи-
кации двойственность. Эротические и даже порнографические описания
легко поддаются в нем реверсивной трактовке: не столько (и не только) иг-
ривые, соблазнительные сцены, сколько резкая критика и общества, да и са-
мого либертинажа, скрывающаяся за мнимой игрой.
В еще более острой форме критика общественной жизни и общественных
отношений, скрываемая за эротическими описаниями порой уж совсем обс-
ценного свойства, получила отражение в своеобразном жанре, имевшем весь-
ма широкое хождение в предреволюционные годы: в так называемых мемуа-
рах куртизанок (вариант: публичных женщин — а масштабы проституции,
действительно, выросли в предреволюционные годы12), которые, словно ос-
тавив свою древнюю профессию, превращались в сказительниц собственной
биографии. За экзистенциальной проблематикой подобных текстов нередко
скрывалась социальная и политическая подоплека. Практически все героини
описывали бессилие своих благородных клиентов, толкающее их на разного
рода извращения. То же, только уже в «мужской перспективе» (извращения
благородных клиенток, описанные героями-жиголо) мы встречаем в «Малень-
ком внуке Геракла», в «Моем обращении» и, опосредованно, во «Французской
Мессалине», собственно и заканчивающейся революцией. Возникает ощуще-
ние, что сама эпоха Старого режима характеризуется утратой сексуальной
энергии. И напротив, те, кто традиционно воспринимался как маргиналы
общества, — слуги, конюхи, ремесленники, бедняки, — характеризуются как
обладатели утраченной аристократами силы. Политическая коннотация здесь
очевидна: возрождение задыхающегося века может прийти лишь от низов.
Эта логика станет чуть позже центральной в памфлетах времен революции,
где аристократ, враг народа, будет ассоциироваться со стерильной сексуаль-
ностью, в то время как третье сословие станет воплощением вновь обретен-
ной мужественности1 з.
«Книги либертинажа комментируют и объясняют революцию», — писал
Бодлер в набросках к так и не завершенному им предисловию к «Опасным
836

Французский либертинаж и его русские отголоски
связям» Шодерло де Лакло. И в самом деле, литература либертинажа, став во
многом прелюдией и комментарием грядущей революции, своеобразным «фер-
ментом ее брожения», была субверсивна и революционна даже a contrario —
признанием пустоты тех ценностей, что составляли содержание эпохи и слов-
но очищали путь для поиска ценностей иного рода. Надо ли удивляться, что
и путь многих писателей-либертенов оказался впоследствии связанным с ре-
волюцией? К жирондистам примкнул Луве де Кувре. Генерал Шодерло де
Лакло стал в 1791 г- комиссаром исполнительного совета при Военном мини-
стерстве, которому была поручена реорганизация отрядов молодой Респуб-
лики, а в 1800—1803 гг- — активным участником революционных войн под
предводительством генерала Наполеона Бонапарта. Что же касается графа
Мирабо-сына, то после выхода из Венсенской тюрьмы начинается его поли-
тическая карьера: десять лет спустя состоится его триумфальное вступление
в Генеральные штаты в качестве представителя третьего сословия. Его лич-
ная и публичная жизнь станет достоянием истории1!
Нерусское слово «либертинаж»
Традиционно считается, что либертинаж — явление французской культу-
ры, имевшее лишь отдаленные отголоски в России или же не имевшее их
вовсе. Так, известный швейцарский исследователь русской литературы Жорж
Нива связывает «нехватку» либертинажа в русской культуре даже не столько
с «русской пуританской строгостью нравов» (ведь «пробовала же себя русская
нонконформистская литература, и прошлых веков, и современная, на попри-
ще порнографии, брани и т.д.»), сколько с особенностями русского языка,
который в области эротики, за пределами матерной ругани, гораздо менее
гибок и выразителен и которому явно недостает раскованной игривости
французского языка15. Об этой негибкости русского языка в эротической
сфере немало рассуждали и в XVIII в. и в начале XX в.
В этом смысле характерно, что и само слово «либертинаж» со всеми воз-
можными его производными до последнего времени отсутствовало в слова-
рях16. Исключения составляли словари иностранных слов и выражений.
Впрочем и они свидетельствуют о том, что слова «либертен» (libertin) и
«либертинаж» (libertinage), применяемые в отношении людей «распутного,
разнузданного поведения»17, на русский язык не переводились, а чаще исполь-
зовались во французском написании. Цитата из «Воспоминаний» Ф. Вигеля,
которая нередко приводится в подобного рода словарях, лишний раз показы-
вала, что в русском обиходе слово «либертен» имело коннотации скорее нрав-
ственные (точнее — безнравственные), чем политические (ср.: «Он предста-
вил обвиняемого великим шалуном, что было и правда; но он по самом себе
мог знать большую разницу между либералом и libertin»18). В наиболее полном
на сегодняшний день французско-русском словаре, составленном В. Гаком и
837

Екатерина Дмитриева
Ж. Триомфом, слово libertin в качестве прилагательного переводится как рас-
пущенный, распутный, непристойный и только как существительное получает
уже два значения: не только (i) распутник, развратник, но и (2) вольнодумец^.
Обратим внимание и на следующий любопытный момент: обратный перевод
слова «вольнодумец» на французский язык уже не возвращает нас непосред-
ственно к значению «libertin», но дает иной синонимический ряд, а именно:
esprit fort, libre penseur, и лишь на третьей позиции появляется «libertin», да
и то — применительно к Франции XVII в.2°.
Ситуация эта чрезвычайно показательна, ибо отражает не только истори-
ческую непереводимость понятий «либертен» («либертинаж»), но также и
историческую несовместимость культурных типов. Действительно, наиболее
близко подходящее к французскому libertin русское слово вольнодумец в русской
исторической действительности означало нечто иное: политическое значе-
ние явно превалировало в нем над нравственным. Вольнодумство в России
исторически смыкалось с либерализмом, политическим вольномыслием21,
скептицизмом (скептическим или и вовсе отрицательным отношением к су-
ществующим порядкам и, в первую очередь, к религии22), вольтерьянством2^
и даже франкмасонством и лишь в слабой степени коррелировало с ветрено-
стью, легкомыслием, сластолюбием, развратом и распутством, эстетством,
включавшимися в семантическое поле французского libertinage.
Почти исключив таким образом представление о свободе нравов из свое-
го ареала, русское вольнодумство вместе с тем удерживает смыкание полити-
ческой свободы со свободой религиозной, оказываясь в этом смысле гораз-
до ближе первоначальной форме философского либертинажа, характерной
для XVII в. и принимавшей во Франции формы атеизма, деизма и прочих
религиозных и идеологических инакомыслии24 (в отличие от либертинажа
социального, сформировавшегося уже в XVIII в. и подразумевавшего отказ от
разного рода социальных условностей, а также и от традиционной морали).
Именно потому для человека XIX в. в России вольнодумство неразрывно
остается связанным с критическим отношением к господствующим религи-
озным и/или политическим взглядам, и, следовательно, с возможными ре-
прессивными мерами в отношении тех, кто его исповедует. Вспомним харак-
теристику, которую А.И. Герцен в «Былом и думах» дает своему приятелю В.
(В.П. Зубкову): «...воспитывался в Париже, был богат, умен, образован, остер,
вольнодум, сидел в Петропавловской крепости по делу 14 декабря»2^ (ср. так-
же у А.Ф. Писемского: «Во всей деревне он слыл за большого вольнодумца,
насмешника и даже богоотступника»26).
В критике же Советской эпохи слово «вольнодумец» и вовсе получает та-
кое право гражданства, что становится почти оценочной этикеткой, позво-
ляющей отграничить великие фигуры русской истории (вариант: литературы)
от ее, так сказать, маргинальных представителей, представителей «пустой»
аристократической культуры с ее эротизмом и легкомысленностью2?. Так, еще
838

Французский либертинаж и его русские отголоски
и В. Жирмунский, говоря о двух течениях французской мысли, воздействовав-
ших на юного Пушкина, четко разграничивает скептический либертинаж,
который он ассоциирует с легкой аристократической поэзией, и, с другой
стороны, вольнодумство эпохи Просвещения с его рационализмом и матери-
ализмом28. Впрочем, чуть далее, словно противореча своим предыдущим сло-
вам, а на самом деле просто отступая от необходимой для того времени конъ-
юнктурной идеологемы, Жирмунский усматривает у Пушкина, а также его
сотоварищей по Лицею и обществу «Зеленая лампа» именно то самое сочета-
ние «эпикурейско-эротической струи» с вольномыслием в вопросах религии
и политики, которое, собственно, и было характерно для французского ли-
бертинажа XVIII в., равно как и для французского Просвещения в целом, охот-
но, как уже упоминалось выше, облекавших антиклерикальные и антирелиги-
озные темы в форму фривольной пародии на религиозные сюжеты»^.
И все же «философ» и «шалун», как называл себя Пушкин в дружеском
послании к Горчакову, вольно или невольно претворяя тем самым в жизнь
программу либертенов, соединявших эротическую свободу с религиозным воль-
нодумством и политическим свободомыслием, остается в целом для русского
сознания не двумя сторонами одной медали, но скорее двумя полюсами.
При этом если в России — и, что примечательно, в России уже первой
трети XIX в. — кто и обладал безусловной способностью соотносить полити-
ческую оппозицию (вольнодумство) с распущенностью и развратом, так это
было массовое сознание, куда следовало бы включить также и сознание
репрессивное. На это обратил внимание еще Пушкин: «У нас журналисты бра-
нятся именем романтик, как старушки бранят повес франмасонами и волтери-
анцами — не имея понятия ни о Вол<ьтере> ни о фр<анмасонстве>»з°. Собствен-
но, в эту же тенденцию вписывается и известное «клишированное» восприятие
фамусовской Москвой Чацкого: «Он франмасон, / Он пьет одно / Стаканом
красное вино...» С другой стороны, вспомним, что в многочисленных случа-
ях доносов на университеты, особо участившихся в 1820-х гг., подозрения в
политической неблагонадежности почти автоматически влекли за собой и
обвинения в разврате. Таков был донос Магницкого, предшествовавший
разгрому Казанского университета, согласно которому господство опасно-
го духа свободомыслия и вольнодумства деморализовывало не только студен-
тов, но и профессоров до такой степени, что сказывалось на их личной
жизниз1. Таков был и донос Н.М. Попова (впоследствии чиновника III отде-
ления) на А.С. Пушкина, в котором молодой поэт изображался как усвоивший
«мысли о конституционной свободе и равенстве», принесенные вернувшими-
ся из Европы войсками. Вследствие этого «жизнь его проходит в праздности,
в попойках, за картами; разгульные мысли, шалости, вольнодумство; ради
звучного стиха он не боится нарушить чувства стыдливости, затронуть пред-
меты, чтимые в народе»з2. А также известная история доноса 1826 г. полков-
ника И. Бибикова на Московский университет, основной жертвой которого
839

Екатерина Дмитриева
оказался А. Полежаев. Бибиков, называя университет рассадником вольнодум-
ства, «самых пагубных для юношества мыслей», приводил в качестве приме-
ра отрывки из поэмы «Сашка». Николай, готовившийся в это время к коро-
нации, связал поэму не только с духом «вольнодумства », но и разврата среди
молодежи, вызвавшего 14 декабря. «Я положу предел этому разврату. Это все
еще следы, последние остатки; я их искореню», — был вердикт будущего им-
ператора^.
Романы французского либертинажа, их читатели
и переводчики
Вся эта довольно запутанная история бытования понятий либертинажа и
вольнодумства, равно как и скрывавшихся за ними реалий, заставляет нас
серьезнее задуматься не только о том, существовал ли либертинаж в России,
во всяком случае в той форме, в какой он существовал во Франции, но и о том,
как в России воспринимался собственно французский либертинаж и насколь-
ко произведения французских либертенов были вообще известны российско-
му читателю (речь пойдет о второй половине XVIII — первой трети XIX в.в.)
О последнем мы можем судить по меньшей мере по двум признакам: по тому,
как эти книги переводились на русский язык, и по тому, как они читались
(будь то на русском языке или на языке оригинала). То есть насколько полно
они были представлены в помещичьих библиотеках.
Кого же из французских либертенов XVIII в. переводили на русский язык?
Как выясняется, несмотря на пресловутую установку русского читателя и рус-
ского переводчика на целомудрие, о которой писал В.В. Сиповскийз4, фран-
цузских либертенов переводили в России на рубеже XVIII и XIX вв. достаточ-
но обильно. Пожалуй, по количеству русских переводов на первом месте
можно назвать маркиза Жана Батиста Буайе д'Аржана (Аржанса), которому
ныне почти единодушно приписывают авторство знаменитой «Терезы-фило-
софа» (впрочем, как раз этот роман на русский язык переведен в ту пору не
был35), а также определенное влияние на «Почту духов» Крыловаз6. Среди его
романов на русский язык были переведены:
i) Счастливый Флорентинец, или Жизнь графа де ла Вале, соч. Г. д'Аржан-
са, пер. с фр. СПб.: Тип. Сухопутного кадет корпуса, 1763-
2) О блаженной или благополучной жизни, с прибавлением рассуждений
о приятной и рассудительной жизни... маркиза д'Аржанса. Пер. с нем. Нико-
лаем Вонляр-Ларским. М.: Изд. Моск. Университета, 1769»
3) Приключения кавалера де*** Истинная повесть, переведенная из Сочи-
нений господина маркиза д'Аржанса. СПб., 1772-
4) Своевольство счастия и любви, или Похождение Россалины, состоящее
в з частях. СПб., 1773- 2"е ИЗД- 17^7-
840

Французский либертинаж и его русские отголоски
5) Влюбленный философ, или приключение Графа Момжана. Из сочине-
ний маркиза д'Аржанса. Пер. с франц. Н...Н... 2 ч. М.: Унив. тип. Н. Новико-
ва, 1781.
Дважды на русский язык была переведена книга д'Аржана 1748 г. «Le
solitaire philosophe ou memoires de mr le Marquis de Mirmon», по содержанию
сходная с «Терезой-философом»:
i) Маркиз Мирмон или Суд философа. СПб.: Тип. Шнова, 1783;
2) Мирман, или Уединенный философ. Пер. с франц.: 2. ч. СПб., i^jSg.
Характерно, что д'Аржану были впоследствии приписаны и два других
текста: роман «Настоятель Килерианкий. Нравоучительная история, сочинен-
ная из записок одной знатной ирландской фамилии, и снабженная всем тем,
что может учинить чтение ее полезным и приятным, творцом жизни благо-
родного человека Маркизом д'Аржансом , пер. с фр. 6 ч. СПб., 1765 -1781»,
авторство которого на самом деле принадлежало Прево, а также текст ано-
нимного автора «Dialogues des animaux ou le bonheur», переведенный в Пе-
тербурге в 1768 г. С. Башиловым под названием «Блаженство. Разговоры
животных».
Другим представителем литературы французского либертинажа, лидиро-
вавшим по числу переводов в России, был Ретиф де ла Бретонн (Бретон).
Пожалуй, можно утверждать, что к концу XVIII в. было переведено большин-
ство его центральных произведений:
1) Ножка Фаншеттина, или Сирота французская. Полезная и нравоучитель-
ная повесть в з ч. [Пер. А.С. Хвостова]. Спб., 1774- Продается у книгопродавца
С. Шелля при сухопутном кадетском корпусез?;
2) Обретенная дочь, или Отеческая склонность. Перевед. с франц. Ива-
ном Мороковым. Ч. 1—2. М.: Иждивением Н. Новикова и Компании. Унив.
Тип. У Н. Новикова, 178238;
3) Невинность в опасности, или Чрезвычайные приключения из сочине-
ний г. Ретиф де ла Бретона. Переведена с франц. Е[вграфом] К[омаровским].
СПб.: Тип. Матвея Овчинникова, 1786;
4) Жизнь отца моего. Сочинение Ретифа де ля Бретонна. Ч. i—2. М.: Тип.
Селивановского, 1796-
Отметим попутно, что на смерть Ретифа, последовавшую в i8o6 г., по мень-
шей мере два русских журнала откликнулись некрологами (см.: Вестник Ев-
ропы. i8o6. Ч. 26. № 7- С. год—214; Лицей. i8o6. Ч. 2. Кн. i. С. 105—106), а в
1834 г- была издана драматическая инсценировка его романа «Совращенный
поселянин»: Развращенный поселянин или польза от дружества с злодеем.
Драма в трех действиях, взятая с франц. романа «Развращенный поселянин»,
соч. Ретифа... Переделанная Н.Б. М.: Унив. Тип., 1834s9-
Из произведений еще одного «либертинского» автора Клода-Проспера
Кребийона-сына в тот период были переведены:
841

Екатерина Дмитриева
i) История о принце Соли, названном Пренанием, и о принцессе Фелее,
сочинена сыном господина Кребильона. Пер. с франц. Ч. i—2. М.: Московский
университет, 1761; 2-е изд. М., 1788;
2) Ангола, индийская повесть; соч. без правдоподобия, пер. с фр. Москва,
1785;
3) Мнимые письма г-жи Помпадур (опубл. в: Вестник Европы. 1819. Ч. ю8.
№ 21. С. з~и).
И если самый известный ныне роман Кребийона-сына «Заблуждение серд-
ца и ума» оставался на рубеже XVIII и XIX вв. на русский язык не переведен-
ным, то его парафраз и своеобразное продолжение, известное под названи-
ем «Le Comte de Saint-Meran, ou les Nouveaux egarements du cceur et de
l'esprit», принадлежавшее перу Жозефа де Мемье (Maimieux), было переве-
дено П.И. Макаровым в i8oo г.: Граф де Сен-Меран, или Новыя заблуждения
сердца и ума. М.: Унив. тип., у Ридигера и Клаудия, i8oo.
Широко на русский язык переводились также книги Луве де Кувре, в осо-
бенности его роман «Приключения кавалера Фобласа»:
i) Приключения Шевалье де Фобласа (соч. Лувета де Кувре), перев. с
франц. Александра Лаванда. Ч. 1—13- СПб.: Тип. Крылова, 1792—1796 (суще-
ствует предположение, что над этим, первым по счету, русским переводом
романа, работал и сам баснописец, решившийся опубликовать его в собствен-
ной типографии (ср. другое название перевода: «Жизнь и приключения ка-
валера Фобласа, соч. Лувета де Кувре»);
2,) Жизнь кавалера Фоблаза. Сочинение г. Лувета Кувре. Перевел с франц.
бакалавр В. Шишацкий. Ч. 1—4. М.: Тип. Зеленникова, i793—x795'
3) Жизнь кавалера Фоблаза. Изд. 2. M.: В Губернской типографии у А. Ре-
шетникова, 1805. (14 частей).
Другой роман Луве де Кувре «Эмилия Вармонт» был переведен на русский
язык дважды:
i) Емилия Вармонт, или Развод необходимый, или любовь священника
Севина; соч. сочинителя Фобласа, г. Луве де Кувре; пер. с франц. И.Л. Моск-
ва, 1793;
2) Эмилия Вармонт или Развод по нужде. Изд. сочинителем Фобласа. Пер.
Иван Степанов. Ч. 1—3. СПб.: Театр, тип., 1805.
Роман Шодерло де Лакло «Опасные связи» вышел в издании:
Шодерло де Лакло. Вредные знакомства или письма, собранные одним
обществом для предостережения других. Роман в письмах. Пер. с франц А.И.
Леванда. СПб.: Театр. Тип., 1804—1805.
Поразительно рано (в сравнении с другими странами) в России был пере-
веден также и маркиз де Сад. Так, в i8o6 г. под общим названием «Садиевы
повести» в 4 частях «с одобрения Цензурного комитета»40 вышли следующие
романы маркиза: «Жюльета и Роне, или Заговор в Амбоазе. Историч. По-
весть» («Juliette et Raunai ou la conspiration d'Amboise, Nouvelle historique»);
842

Французский либертинаж и его русские отголоски
«Обольщение двух женщин» («La double epreuve»); «Мисс Генриетта Страль-
сон, или Действие отчаяния» («Miss Henriette Stralson ou les Effets du
desespoir»); «Факселанж или безрассудное честолюбие» («Faxelange ou les
torts de rambition»). А в i8io г. была переведена одна из пьес маркиза под на-
званием «Феатр для любовников»41.
Среди переводов других авторов-либертенов мы находим Бастида, в част-
ности, его новеллу «Об откровенности сердца», которая вошла в издание:
Бастид. Сочинения и переводы. 1760.
Особый случай представляет граф Оноре-Рикети де Мирабо, двуликий
янус, совместивший в одном лице пламенного трибуна Французской револю-
ции и автора весьма гривуазных сочинений. Ни один из либертинских тек-
стов Мирабо на русский язык переведен не был, и положение это почти не
изменилось на сегодняшний день, если не считать романа «Поднятая завеса,
или Воспитание Лоры» («Le rideau leve ou l'Education de Laure»42 и отрывков
из «Erotica Biblion», опубликованных в № 6 журнала «Иностранная литерату-
ра (2012). А между тем, несмотря на то что период собственно художествен-
ного творчества (то есть написания эротических книг) был в жизни Мирабо
относительно недолгим и пришелся в основном на годы его заточения в Вен-
сенском замке (i777~17^1)' количество написанных им в этом роде сочине-
ний было весьма велико. Это и сборник скандальных анекдотов под названи-
ем «Ограбленный шпион» («L'espion devalise»), и «Легенда о Прометее», в
которой Прометей играет роль Адама, а Пандора — Евы и которая заканчи-
вается «грехопадением» на лоне всеприемлющей природы, и упомянутые
выше «Erotica Biblion», а также роман «Мое обращение», сюжет которого
впоследствии Г. Аполлинер определил как «историю Дон Жуана, сбирающе-
го подать с Карты нежности и богохульствующего с натурализмом, не видан-
ным доселе в литературе»43.
Все это русскому читателю оставалось скорее всего неизвестным. Что,
однако, получило большое хождение, так это книги о Мирабо и его разно-
образные биографии. Так, практически сразу после его смерти появляется
перевод на русский язык двух посвященных ему книг: «Торжествующий ха-
мелеон, или Изображение анекдотов и свойств графа Мирабо» (1792) c
воспроизведенной на фронтисписе гравюрой «Мирабо в своем кабинете,
внимающий советам искреннего своего друга» и «Публичная и приватная
жизнь Гонория Гавриила Рикети, графа Мирабо, депутата мещанства и крес-
тьянства ведомства сенешала, что в Э. Посвященная друзьям монархической
конституции. Иждивением Б.С» (М., 1793) (примечательно, что на экземпля-
ре этой книги, который хранится в Российской государственной библиотеки,
стоит печать библиотеки Московской духовной академии).
В первой из этих книг, переведенной с анонимного немецкого издания
«Anekdoten und Karakterzuge aus dem Leben des Graf en von Mirabeau» (Leipzig,
1790), рисовался весьма негативный образ человека, «которого прежде при-
843

Екатерина Дмитриева
знавали только за ядовитого коварного сатирического писателя и издателя
Ведомостей о берлинском дворе». Ныне, говорилось далее, он занимает «пер-
вое место в Национальном собрании, которое намерено все законы переме-
нить, некоторые уничтожить, другие же раздробить»44. Человек, сердце кото-
рого — «обиталище ядовитейших змиев», подобный «доминиканским монахам,
что шатаются по Испании, имея всегда с собою в готовности проповедничес-
кий стул и украшая свою галиматью именем Божиим». И он же — политик,
«изобретатель нового человеческого бешенства»45, который «государство и
граждан истребить и погубить старается»46.
Во второй книге, представлявшей собой перевод с французского издания
«Vie publique et privee de Honore-Gabriel Riquetti, comte de Mirabeau, Depute du
Thiers-Etat de la Senechaussee d'Aix <...> Nouvelle edition, corrigee et augmentee
apres sa mort, dediee aux amis de la Constitution monarchique» (Paris, 1791), и
вовсе представал образ существа порочного, изверга рода человечества. Однако
при внимательном чтении книги становилось очевидно, что порочным Мира-
бо делала не столько аморальность его поведения, сколько система его поли-
тических взглядов, толкуемая как крайне аморальная. Ср.: «Рикети, будучи пре-
зрен и оставлен дворянством как человек лукавый, вероломный, дерзкой <...>
обратился к мещанам и крестьянам <...> коих надеялся развратить и взбунто-
вать, что и исполнил», «небо, удрученное злодеяниями этого чудовища, кото-
рое было одно в своем роде, освободило от него земной шар»4?.
Отметим еще одну характерную черту данного сочинения: политическая
деятельность Мирабо (разумеется, осуждаемая автором книги) выводилась
непосредственно — и это, наверное, для нас здесь самое примечательное — из
его личных «склок» с родителями, а также писаний эротических сочинений:
«Будучи искусен в сем гнусном роде сочинений и в ругательствах против отца
и матери, он начал направлять свое орудие против Государей и Правителей
Империй».
Трудно сказать, в какой мере эти книги повлияли на общественное мнение
в России в отношении Мирабо. Несомненно одно: эти, как и другие книги о
Мирабо и самого Мирабо читали. О книге «Торжествующий хамелеон» впос-
ледствии напишет И.С. Тургенев — как о «любопытной» книге, которую его
герой обнаружит у себя в библиотеке» (повесть «Фауст», 185648). У самого же
Тургенева в библиотеке обнаруживается другое издание — «Публичная и при-
ватная жизнь Гонория Гавриила Рикети...»49. В библиотеке А.С. Пушкина при-
сутствовали французские издания Мирабо: «Memoires biographiques, litteraires
et politiques de Mirabeau ecrits par lui-meme, par son pere, son oncle et son fils
adoptif, et precede d'une etude sur Mirabeau par Victor Hugo» (Bruxelles, 1834)
и «CEuvres de Mirabeau precedees d'une notice sur sa vie et son ouvrage par M.
Merilhou» (Paris, 1825-182750) (собственно, именно за эти книги просит Пуш-
кина 24 марта 1836 г. погасить счет книготорговец Ф.И. Беллизар51).
В 1832 г. Пушкин читает «Воспоминания о Мирабо» его секретаря Пьера-
Этьена-Луи Дюмона (вышла в январе 1832 г., также была в его библиотеке). Как
844

Французский либертинаж и его русские отголоски
записал в 1832 г. в своем дневнике В.А. Муханов, «я спросил мнения его о Дго-
моне, которого еще не читал, но известного мне по критике "Debats" и по мне-
нию некоторых моих знакомых; Уварова, Толстого, Панина, всех очень его
хвалящих. Пушкин очень хвалит Дюмона, а Вяземский позорит, из чего вышел
самый жаркий спор, в коем я хотя не читал Дюмона, но совершенно мнения
Пушкина по его доводам и справедливости заключений. Оба они выходили из
себя, горячились и кричали. Вяземский говорил, что Дюмон старался похитить
всю славу Мирабо. Пушкин утверждал, напротив, что он известен своим само-
отвержением, коему дал пример переводом Бентама, что он выказывает Мира-
бо во внутренней его жизни и потому весьма интересен...»52.
Отметим попутно, что помимо Мирабо в библиотеке Пушкина, описанной
Б. Модзалевским, из произведений либертинской литературы находилось
изданное в 1777 г- Лондоне полное собрание сочинений Кребийона-сына
(Collection complete des ceuvres de M. de Crebillon, fils. Londres 1777), роман
о Фобласе Луве де Кувре («Vie du chevalier de Faublas. Paris 1813), равно как
и разрезанные листы его мемуаров («Memoire de Louvet de Couvray, depute a
la Convention nationale, avec une notice sur sa vie, des notes et eclaircissements
historiques. Paris, 1823).
История перевода всех этих книг, равно как и модальность этого «перево-
да» еще ждет своего детального исследования. Но характерно, что литерату-
ра эта переводилась, будучи нередко адресована не вольнодумцам-вертопра-
хам-развратникам, но — в целом ряде случаев — людям чувствительным и
добродетельным. Словами «посвящаю сию книгу всем чувствительным и доб-
рым моим соотечественникам» русский переводчик открывает издание 1796 г.
книги «Жизнь отца моего» Ретифа де ла Бретонна^з. А в предисловии к рус-
скому переводу одного из наиболее эротически насыщенных текстов Ретифа
де ла Бретонна «Ножка Фаншеттина, или Сирота французская», который и
публикуется в настоящем издании, мы читаем: «Отважась перевесть сию
книжку, особливого рода слогом писанную, весьма не сходную с обыкновен-
ным текущим стилем повестей, отдаю ее на рассмотрение благосклонным чи-
тателям. Добрые примеры, а особливо множество хороших мыслей и отмен-
ным образом предлагаемых нравоучений, которые от самих ненавистников
морали без скуки прочтутся, заставили меня [...] перевести оную...
Награжденным себя за небольшой труд мою почту, ежели будет он не-
отвержен от людей, вкус и силу знающих, и когда удостоится милостивого
внимания от прекрасного пола, который победами и добродетелью Фаншет-
ты прославляется»54. Обратим внимание также и на данный русским перевод-
чиком подзаголовок: «Полезная и нравоучительная повесть» (в оригинале —
«Histoire interessante et morale»).
Также и «Публичная и приватная жизнь Гонория Гавриила Рикети» пред-
ставала как предупреждение, своего рода антижитие, в котором присутство-
вал «добродетельный отец», ужасающийся порокам своего «гнусного сына»55,
845

Екатерина Дмитриева
мать, которая под влиянием сына «начала пить» и «жила столь непорядочно,
что всякий мог получить от нее все то, чего ни захотел бы»56, и сам сын, ко-
торый «хотел сделаться начальником развратности и ужаснейших пороков».
Последним объяснялось и собственно «художественное творчество» Мирабо
в венсенском заточении: «Руки сего отцеубийцы произвели книгу "Знатного
нечестивца" (le libertin de qualite), коей дал он после название "Мое превраще-
ние" (та conversion), потом он выдал в свет <...> множество других подобных
сочинений»^.
Характерно еще и то, что, как мы уже имели возможность заметить, все эти
книги издавались «с одобрения цензуры», в университетской типографии,
типографии просветителей — Н. Новикова и И.А. Крылова. Дополнительный
парадокс здесь заключался в том, что слово «добродетель» и все его производ-
ные, так часто употребляемые переводчиками, порой даже и не выдумывались
ими — все эти слова действительно присутствовали в оригинале. Правда, по-
нималось под этим несколько иное. «Получается, что злые люди, которые
никогда не смеются и никого не любят, нравственны, как и люди скупые и
честолюбивые», — пишет принц де Линь в «Безнравственных историях», до-
казывая, что добродетель заключена не в целомудрии, но в чувстве открыто-
сти другому, великодушию, способности любить^8. «Я читал нравоучительные
книги и ничего не нашел у Конфуция, Платона, Сенеки сверх того, что я здесь
повторяю. Наслаждение, наслаждение превыше всего!» — завершает свою
исповедь герой анонимной повести «Маленький внук Геракла», подобным же
образом усматривая «нравственность» в плотской любви и ссылаясь на муд-
рецов древности, истинную последовательницу которых он видит в русской
императрице Екатерине П.
И все же остается неясным: насколько русские переводчики и издатели,
обращавшиеся к текстам французского либертинажа, сознательно пытались
транспонировать его нравственные и философские категории в русскую дей-
ствительность; или же, напротив, они вполне «искренно» прочитывали по-
добные тексты в собственной, родной системе координат. И насколько герой
французского либертинского романа мог получить права гражданства в рус-
ской действительности?
Право гражданства
Была ли литература французского либертинажа воспринята в России как
непосредственное руководство к действию? Удалось ли ей повлиять на пове-
дение литературных персонажей, равно как и на бытовое поведение челове-
ка XVIII — начала XIX вв.? Вопросы эти, разумеется, требуют более присталь-
ного исследования. Я же попытаюсь высказать здесь самые предварительные
соображения.
Не будем забывать, что в России, может быть, даже в еще большей степе-
ни, чем во Франции, именно роман служил своего рода учебником галантно-
846

Французский либертинаж и его русские отголоски
го поведения: тому, как надо поступать в разнообразных любовных ситуаци-
ях, объясняться с возлюбленной, искать ее благосклонности, писать любов-
ные послания. М. Херасков, поэт, который отнюдь не отличался ни вольно-
мыслием, ни легкомыслием, оставил тем не менее, любопытное замечание:
«Романы для того читают, чтоб искуснее любиться, и часто отмечают красны-
ми знаками нежные самые речи»59. На роль романа как грамматики любви
указывал, хоть и осуждая ее, Н. Осипов, переводчик Овидия: «Гораздо лучше
любить по Овидиевски, нежели по правилам любовных романов, гораздо при-
ятнее сорвать от красавицы горячей поцелуй, нежели стоять пред нею на ко-
ленях, вздыхать и плакать»60. Название повести — «Опасность от чтения ро-
манов»61 — хорошо отражает данное положение вещей, воспроизводя вместе
с тем мифологему, характерную для французской литературы62.
Тому, что либертинский роман, наряду с другими видами романа, бывал
примером для бытового подражания, есть и прямые литературные доказа-
тельства. Так, «Эпистола» И.П. Елагина рисует щеголя-галломана, читающе-
го и подражающего героям романов маркиза д'Аржана (д'Аржанса): герой ее
«сбирает речи все, в романах что читал, / Которые Даржанс для бедности писал»6*.
Заметим, однако, что модальность здесь, как и в других аналогичных случа-
ях, — пародийная. Пародии и издевке подвергаются щеголи—ветреники—вер-
топрахи, подражающие французским либертенам; впрочем, самих их лишь с
очень сильной натяжкой можно было бы назвать русским «изводом» француз-
ского либертинажа. Правда, такой же издевке подвергаются и «нежные лю-
бовники», имитирующие поведенческий комплекс, восходящий совершенно
к иной культурной традиции, а именно прециозности, которая в дальнейшем
в русской культуре подпитывает и сентиментализм (так в «Адской почте» Кры-
лова описывается некий Ливии, отчеркивающий карандашом «в авторах не-
жно выраженное «Ах!», которое у него «назначено для будущих писем»6^).
Интересно, что либертинские романы как подающие дурной пример, ко-
торому охотно следуют, но и подвергают вместе с тем самой резкой критике,
входят на рубеже веков в один ряд с другими европейскими романами весь-
ма недифференцированно, мало отличаясь в сознании русских авторов и
читателей от романов иного рода. Пример тому — стихотворная повесть
«Лиза-романист», начинающаяся с достаточно распространенного противо-
поставления традиционной русской нравственности той безнравственности,
что вычитана из современных романов («Известно, в древности как Русские
живали / Не зная нынешних затей: / При воспитании детей / Им только
нравственность внушали / И наши девушки романов не читали! / Теперь же
нравственность и слушать не хотят, / Смеются все над стариною.../ Я вам
намерен рассказать / О Лизе... нового покрою»6*). Далее в повести законо-
мерно появляется иностранная гувернантка, которая и приобщает Лизу к чте-
нию иностранных авторов, что «сердце юное развратом заражают». Среди
них — Жанлис, мадам де Сталь, Анна Радклиф, Д. де Дюмениль, Гете со своим
847

Екатерина Дмитриева
«Вертером» и лишь один романист-либертен Луве де Кувре («Да и Луве Кув-
ре, как вежливый Аббат, / Спешил распространить разврат...»). Характерно,
впрочем, что решающую роль в «падении» героини играет все же именно ис-
тория «последнего либертена», которая и есть «История кавалера Фобласа»66:
В мечты погружена,
Не зная и сама, чего она желала.
Я думаю, на этот раз
Попался ей Фоблаз,
Что так она вздыхал а6?.
Именно после прочтения этого романа Лиза влюбляется в охотника, сво-
его крепостного, и «сходится» с ним.
Другой вариацией на тему, но уже лишенной критической или сатиричес-
кой модальности, можно было бы считать сюжетную конструкцию, нередко
встречающуюся в русских повестях XVIII в.: герой, отправляющийся в даль-
ние края (в основном, во Францию, а во Франции — в Париж) для обучения
«чести, славе» и наукам, в итоге посвящает свое время единственной науке -
любви. В качестве примера можно было бы привести «Историю о Александ-
ре, российском дворянине», которую в свое время подробно проанализиро-
вал В.В. Сиповский68. Однако более пристальное рассмотрение повести помо-
гает понять, почему герой (герои — поскольку в повести их двое), которые
теоретически могли бы стать либертенами на французский манер, таковыми
не становятся. То ars amandi, которому они обучаются в чужих краях, имеет
в русской повести свою иерархию ценностей, совершенно невозможную для
французского «образа жизни либертена». Так, заглавного героя, «красотою
и изяществом своим» затмившего «всех кавалеров лильских», который по
складу своему сентиментален и «романичен», оттеняет его друг Владимир.
Последний, как писал В.В. Сиповский, «к любви относится не так требова-
тельно». Хотя именно он по своему складу в большей степени мог бы пре-
тендовать на титул либертена (это он развращает «лепообразну» капитанскую
жену, «чрез подарки и ласковые разговоры», зазывает ее на свою квартиру,
держит семь дней, после чего она сама просит его, чтобы он ее «при себе дер-
жал....»). Однако на фоне Александра его приключения и впрямь воспринима-
ются «сортом ниже», а жизненная позиция оказывается полностью лишена фи-
лософского основания (что, как мы помним, было непременным условием так
называемой литературы либертинажа). Так что рассказ о приключениях и
впрямь более напоминает фацеции, смехотворные повести, где действуют
лукавые женщины, обманывающие мужей и любовников^.
По своему психологическому складу на роль «русского либертена», каза-
лось бы, мог претендовать также и Фрол Скобеев, герой одноименной пове-
сти, почитающейся (в особенности в одной из ее редакций, известной под
848

Французский либертинаж и его русские отголоски
названием «Новгородских девушек святочный вечер») для русской традиции
нехарактерно эротической. Это он, из корыстных соображений, но и движи-
мый также «искусством для искусства», является к дочери стольника с наме-
рением «возыметь любовь» с нею, растлевает «лежа с Аннушкою... не взирая
ни на какой себе страх... ея девство», веселился с нею «чрез всю ночь телес-
ными забавами»?0. Однако история эта имеет во всех редакциях благочести-
вый исход, увенчивается браком, притом вполне счастливым, что вполне
согласуется с традиционной моралью, но никак не с «моралью» либертенов.
Вообще, если среди русских повестей (романов) XVIII в. и была повесть,
которую можно рассматривать как русский аналог литературы французского
либертинажа, то это, вне всякого сомнения, «Пригожая повариха» Чулкова71,
в которой с достаточной полнотой воспроизведены не только характероло-
гия либертена (либертинки), но также и многие сюжетные ходы и приемы
этого типа литературы: повествование от первого лица в форме исповеди
женщины легкого поведения, воспринимающей происходящее с ней как по-
вод для философствования; историю своей жизни она превращает, выража-
ясь словами Мирабо, в «картину наших нравов и нравов всех сословий, скры-
вающейся за игривой оболочкой»; это и топос салона, оказывающегося на
поверку борделем, и зеркальный принцип взаимоотражения описываемых
вольных сцен и тех сцен, о которых персонажи читают в книгах, и т.д. Более
того, как показал в недавнее время немецкий исследователь Манфред Шру-
ба, повесть Чулкова можно рассматривать как русский парафраз вполне кон-
кретного произведения — известного либертинского романа Фужере де Мон-
брона «Штопальщица Марго» («Margot la ravadeuse», i749)72-
Вместе с тем в последнее время в работах ряда исследователей появилась
тенденция рассматривать как «русский либертинаж» отдельные явления, обще-
ства, жанры и даже отдельных представителей русской литературы, ранее в
этой парадигме не рассматривавшихся. Так, например, И. Немировский в сво-
ей работе «Либералисты и либертены: случай Пушкина»73, предлагает интерес-
ную концепцию причин размежевания Пушкина конца i8io-x гг. в одновремен-
но и с правительством, и с декабристами, усматривая ее в либертинаже поэта,
для которого «политическая свобода не только могла, но и просто обязана была
сочетаться с широким спектром жизненных удовольствий». Тогда как для де-
кабристов подобное сочетание либертинского и либералистского дискурсов
было неприемлемым — как в жизни, так и в поэзии. В качестве феномена рус-
ского либертинажа в статье рассматривается соответственно и деятельность об-
щества «Зеленая лампа», которое прежние исследователи (П. Анненков, Бар-
тенев) определяли в том числе и как «оргиастическое».
Как самого яркого представителя русского интеллектуального либертина-
жа рассматривает Вера Проскурина в своем докладе «Смех, сатира и либер-
тинаж в XVIII веке (князь Д.П. Горчаков и его ноэль») {«Laughter, Satire, and
Libertinage in the 18th Century (Prince D. P. Gorchakov and his Noel») Дмитрия Пет-
849

Екатерина Дмитриева
ровича Горчакова (1758—1824), сатирического поэта, автора комических опер
и «неудобных для печати» стихотворений. Его стихотворение «Святки»
(177°)» относящееся к жанру ноэлей и парафразирующее известный француз-
ский ноэль, направленный против Людовика XV и госпожи де Помпадур,
рассматривается исследовательницей как образец поэзии русского либертина-
жа. Дополнительный же его интерес состоит в том, что главными персонажа-
ми и одновременно объектами критики становятся русские либертены — импе-
ратрица Екатерина и ее фаворит Потемкин?!
В другой, более ранней работе «Крылов и Екатерина II. Стихотворение
"Умирающая кокетка" в контексте русского либертинажа»7^ В. Проскурина
предложила интерпретировать как «выдающегося русского либертена», при-
том ориентирующегося на формы европейского либертинажа, И.А. Крылова.
В поле зрения исследовательницы оказались на этот раз письма из «Почты
духов», представляющие собой частичный перевод из «Каббалистических
писем» маркиза д'Аржана (см. выше), повести «Ночи», «Мои горячки», «Каиб»,
а также стихотворение «Умирающая кокетка», завуалированной мишенью
которого также была императрица Екатерина. Подобным образом понятый
русский либертинаж — и это нельзя не признать — имеет ярко выраженную
сатирическую доминанту, которой все же не имел либертинаж французский.
Вспомним, что Мирабо еще надо было доказывать, будто его роман «Мое
обращение» есть «весьма нравственная картина наших нравов и нравов всех
сословий, скрывающаяся за игривой оболочкой». А кто позволил бы себе
сомневаться в критической направленности фривольных текстов Крылова?
В этом смысле примечательно расхождение в интерпретации фигуры Екате-
рины французскими и русскими либертенами: в то время как Крылов и Горча-
ков делают Екатерину мишенью своих либертинских стихов, французский ано-
нимный автор «Маленького внука Геракла», напротив, поет ей дифирамб — как
правительнице, которая радости плоти и связанное с ними дело продолжения
рода человеческого ставит над мелочными интересами политики и тем самым
доказывает собственную мудрость.
Но и другие французские авторы усматривали в Екатерине мудрую либер-
тинку. Так, Шарль-Франсуа-Филибер Массон, описывая ее двор, говорит, что
императрица «была таким же философом, как и Тереза»?6, намекая, по всей
видимости, на параллель, которая в сознании современников возникала
между «Терезой-философом» маркиза д'Аржана и мемуарами самой Екате-
рины, которым она дала симптоматичное название «Философ в пятнадцать
лет»77 (и не намекает ли на них, в частности, принц де Линь, описывая свою
героиню Сару как «маленького философа осьмнадцати лет»?78). Однако сто-
ит внимательно вчитаться в эти мемуары, как становится очевидной некото-
рая неправомерность параллели. Тереза в романе д'Аржана не только и не
столько развратничает, сколько, будучи свидетельницей чужих эротических
опытов, философствует по их поводу. Екатерина же, напротив, сферу приват-
850

Французский либертинаж и его русские отголоски
ной жизни — и сферу письма (философствования) всегда четко разделяла: в
последней она представала, как известно, в своем качестве защитницы нрав-
ственности и морали, столь отвергаемых либертенами. Не составили исклю-
чения и мемуары: несмотря на то что сама она обещала «начертать в них свой
портрет такой, какой она видит себя сама»79, жизнь свою она описывает если
не безгрешной, то, во всяком случае, исполненной сожалений, что таковой
она стать не смогла. И всячески притом настаивает на природной своей
склонности к добродетели (ср.: «Если бы у меня был муж, который бы сумел
сделать так, чтобы я его полюбила, я была бы верна ему всю жизнь, потому
что у меня нет никакой наклонности к разврату. Пусть Бог мне будет судия!
Моя великое несчастье заключается в том, что я не могу жить без любви. Не
знаю, есть ли такая склонность сердца порок или добродетель?»80).
Собственно, это, наверное, и составляет различие, существующее между
французскими и русскими либертенами. Если первые открыто говорили о
пороке и, даже и критикуя его, видели в нем особого рода добродетель, зиж-
дущуюся на законах природы (вспомним, в частности, «Безнравственные рас-
сказы» принца де Линя), то русские либертены (или те, кого мы таковыми
склонны почитать) предпочитали диссоциировать свой литературный образ
от реального. Стоило бы с этой точкой зрения еще раз внимательнее пере-
смотреть мемуары, записки и другие документальные и литературные свиде-
тельства блистательных вельмож как екатерининского, так и более раннего
времени, таких как Куракин, Юсупов, и попытаться понять, что в них отно-
сится к сфере Dichtung, а что — Wahrheit81.
Во всяком случае, показательно, что сами французы в общем-то не обна-
руживали либертинажа в России ни в XVIII в., ни в более позднюю эпоху. Тот
же Ш.-Ф.-Ф. Массон в уже цитированных выше «Секретных записках о Рос-
сии» если и сделал исключение для Екатерины, сравнив ее с Терезой-фило-
софом, то в отношении русских женщин в целом был настроен скептически,
решительно отказав им в либертинаже: «Не следует, — писал он, — приписы-
вать ни либертинажу, ни грубой похоти особого рода грубость некоторых
русских женщин. С самого детства они позволяют себе самые большие воль-
ности в отношении к толпе своих крепостных». И далее: «Почти все женщи-
ны при дворе имели, по примеру своей августейшей императрицы, официаль-
но признанных фаворитов, я не говорю любовников, потому что здесь уже
примешивается чувство. Был лишь один грубый физический инстинкт, и ча-
сто ничего иного, как желание следовать моде... Никаких нежных интриг и
еще менее сильных страстей»82.
Но и когда в начале XX в. стараниями Г. Аполлинера и Б. де Вильнева соз-
давалась серия «Мастера Любви. Собрание самых выдающихся произведений
древней и новой литератур, повествующих о делах Любви» («Les maitres de
l'Amour. Collection unique des ceuvres les plus remarquables des litteratures
anciennes et modernes traitant des choses de l'Amour»), в которой, были опуб-
851

Екатерина Дмитриева
ликованы тексты Лукиана, божественного Аретина, маркиза де Сада, А. де
Нерсья, Мирабо, Джорджио Баффо, Ретифа де ла Бретонна, Джона Клелан-
да и др., то русская литература в этой серии оказалась представленной един-
ственным сочинением... заветными сказками А.Н. Афанасьева8^
Но здесь надо отметить и другое. Когда в самой России в 18 ю—1830-х гг.
реабилитации и переоценке подвергается русский XVIII век, то вместе с ним
воскресают если не традиции французского либертинажа, то во всяком слу-
чае воспоминания о нем. Пушкин в «Евгении Онегине» выведет в качестве
хоть и маргинальной фигуры, но оттого не менее характерной, «Фобласа дав-
него ученика» (ср.: «Его ласкал супруг лукавый, / Фобласа давний ученик), за-
менив, правда, в беловой редакции Фобласа на ЛовласаЧ Лермонтов в «Саш-
ке» с ностальгией заметит: «Он слишком молод, чтоб любить / Со всем
искусством древнего Фоблаза»8^.
«Может ли устоять личное и рукопашное богатырство перед изобретени-
ем пороха... Где искать любви после романов Кребильона-сына, Лакло, Луве
и Ж. Санда», — напишет не без ностальгии П.А. Вяземский 86, в старых доб-
рых традициях примешав к авторам французского либертинажа имеющую с
ними очень мало общего Жорж Санд.
Любопытным отголоском в русской литературе еще одного либертинско-
го романа, а именно романа Пиго-Лебрена «Дитя борделя»8?, можно считать
обсценную балладу М.Н. Лонгинова «Бордельный мальчик» (1852), не только
название которой, но также и содержание отчетливо отсылает к французско-
му прототипу88. Случай этот интересен вдвойне, так как указывает на возмож-
ность (и даже необходимость) искать следы бытования французских либер-
тинских текстов также и в так называемой мужской (нецензурной) поэзии
более позднего времени.
Но были, однако, и совсем поздние отголоски либертинажа в России. Его
элементы мы находим в новелле Ю. Слезкина «Удивительная женщина»89,
которой, кстати, предпослан эпиграф из Кребийона («Самое главное занятие
мужчины — это угадать женщину») и которую в некотором отношении мож-
но было бы почесть русским поздним парафразом «Без завтрашнего дня»
Вивана Денона. А также в «Мелком бесе» Ф. Сологуба — в описании игрового
и отнюдь не невинного быта дома барышень Рутиловых (либертинаж в про-
винциальной грубой оболочке90), в пародийно-игровой новелле «Что есть
табак» (1906) А. Ремизова, проиллюстрированной К. Сомовым, за которую
авторов едва не привлекли к ответственности: «за кощунство и порногра-
фию». Характерно, что последнее вновь возвращает нас к фигурам Екатери-
ны II и Потемкина91.
Совершенно неожиданно мотивы французского либертинажа зазвучали в
ином идеологическом контексте — в Советской России. В 1920-х гг. появляется
ряд сочинений, которым быстро был присвоен статус порнографической
литературы (хотя никакой порнографии там в строгом смысле слова не было).
852

Французский либертинаж и его русские отголоски
Апогея эта тенденция достигает в «Суде над пионером» П. Романова, где от-
крытие физической любви как природной потребности, совершенное еще в
XVIII в., словно естественно укладывается в теорию коммунистического то-
варищества: «Если она тебе нужна была для физического сношения, ты мог
честно по-товарищески заявить ей об этом, а не развращать подниманием
платочков и мешки вместо нее носить, — говорится герою. — Для нас доволь-
но здоровой потребности, для удовлетворения которой мы не пойдем к про-
ституткам, потому что у нас есть товарищи^2. Как тут не вспомнить извест-
ную концепцию, ассоциирующуюся с образом Коллонтай, подхваченную
также и Лениным, — метафору стакана воды для определения отношений меж-
ду полами. А в сущности, восходящую к теории полового акта как ночного гор-
шка, требующего опустошения, которую излагает в «Терезе-философе» про-
свещенный аббат.
Несколько замечаний
о проблемах перевода литературы либертинажа
В 1768 г. в России под названием «Любовный лексикон» вышел перевод
«Dictionnaire d'amour», выпущенный во Франции Жаном Франсуа Дрё дю Ра-
дье (Jean-Francois Dreux du Radier) в 1741 г. Спустя десятилетие он будет переиз-
дан в типографии «У Н. Новикова» (1779)- Переводчик книги А.В. Храповицкий
в предисловии указал на назначение лексикона: обогатить и усовершенствовать
словарь любви, которая благодаря Овидию, приметившему «любовныя хит-
рости» и сочинившему «книгу о любовном искусстве», «зделалась наукою».
«Те, которыя уже в ней искусились, легко могут познать Лексикона; и разсмат-
ривая свои ошибки, верно найдут, что оне произошли от неразумения како-
го ни есть слова»93.
Необходимость подобного словаря отнюдь не была преувеличена. Русская
литература вплоть до XVIII в. не знала любви утонченной, галантной, шалов-
ливой и не была искушена в их изображении. Но и к концу XVIII в. сфера
чувств, интимных отношений все еще не находила себе адекватного выраже-
ния в русском языке. Интимные сцены, переведенные на галантерейно-посад-
ский язык, выглядели подчас пародийно: «Шамаданъ моихъ возлюбленныхъ
мыслей! Непобедимая корчма любительной пряжки! Твои стрельные пища-
ли огневыхъ глазъ твоихъ...»94. Но даже и в переводах «мастеров» прослежи-
валась определенная тенденция: эротические сцены либо вовсе опускались,
либо переводились с существенным ослаблением эротизма оригинала, как
это, например, произошло в переводах на русский язык эротической поэзии
Парни95.
Ситуация осложнялась еще и тем, что в России на рубеже XVIII—XIX вв. с
дамами общались в основном по-французски, что отнюдь не способствовало
853

Екатерина Дмитриева
развитию русского языка как языка чувства и чувственности. На это сетова-
ли, каждый по-своему, и Карамзин, и Пушкин, и Одоевский, и Гоголь96. Сфе-
ру чувственности «обслуживала», правда, так называемая мужская поэзия,
впрочем, мало приспособленная как для дамского слуха, так и для печати. Не
случайно Пушкин еще в 1830 г. так радостно приветствует перевод «Адольфа»
Бенжамена Констана, «первого психологического романа» во французской
литературе, заранее любопытствуя, «каким образом опытное и живое перо
кн. Вяземского победило трудность метафизического языка»9?.
Поразительным образом, при всей той эволюции, которую пережили рус-
ский язык и русская литература за последние два столетия, проблема оказы-
вается не снятой и в наши дни. С особой остротой она встает именно при
переводе литературы французского либертинажа, которая до сих пор чаще
(и не совсем точно) именуется эротической и где основные трудности перево-
да приходятся уже не столько на сферу чувств, сколько физиологии любви98.
Все дело в том, что во французском языке не только для передачи чувств, но
и всякого рода физиологических отправлений существует предельно богатый
синонимический ряд, позволяющий восходить (или спускаться) от лексики
самой изысканной до самой грубой. Данный синонимический ряд состоит по
большей части из метафор и перифраз, которые давно уже получили право
гражданства в языке, а потому их употребление не делает стиль сколь-либо
прециозным. При переводе же на русский язык мы чаще всего сталкиваемся
с дилеммой: переводить «адекватно» предполагает в ряде случаев использо-
вание самой грубой лексики и даже мата, придающего тексту вульгарность,
которой и в помине нет в оригинале (надо ли говорить, что использование
медицинских обозначений интимных частей тела, равно как и современного
сленга, здесь малоприемлемо, хотя порой оказывается неизбежным). Другой
возможностью оказывается использование перифрастических обозначений
и оборотов, что, однако, рискует отбросить текст к стилистике плагиаторов
Карамзина.
Приведу один пример. Автор этих строк несколько лет вела спецсеминар
в Институте филологии и истории Российского гуманитарного университе-
та. На одном из семинаров разбирали «Философию в будуаре» маркиза де
Сада. Получилось, что студенты, не сговариваясь, принесли текст в двух раз-
ных переводах. Один из них был настолько непристоен, что студенты отка-
зывались читать вслух. Другой был тоскливо-приличным, с большим количе-
ством перифраз, за которыми почти терялся смысл. И тогда мы стали читать
оригинал. Впоследствии студенты признались, что были поражены, как изящ-
но и даже изысканно можно выражать самые непристойные, грубые вещи.
Переводчики, работавшие над данной книгой, старались по мере сил из-
бирать срединный вариант (не нам судить, как это получилось). Мы практи-
чески избегали матерной лексики, за теми редкими случаями, которые встре-
чаются, например, в тексте Мирабо, когда наименования женских и мужских
854

Французский либертинаж и его русские отголоски
половых органов, а также самого акта, кстати сказать, звучащие гораздо ме-
нее грубо на французском, чем на русском языке, даже и в оригинале даются
с отточиями, дабы усилить их видимую непристойность. Нам не всегда —
признаемся — удавалось соблюсти игру слов и значений оригинала, хотя в
таких случаях мы старались ее прокомментировать. Так, например, либертин-
ское письмо нередко играет на двойных значениях слов: etreinte может означать
одновременно невинное объятие и финальный акт соития, consommation — факт
свершившейся физической близости, но также и потребление пищи; глагол
ратег колеблется между значениями испытать оргазм, потерять сознание и
получить наслаждение и т.д. Также во французском языке существует синони-
мический ряд ругательных выражений, которые в словаре имеют всего лишь
один перевод на русский язык: «черт побери» (morbleu; pardieu; ventredieu и
т.д.) Мы, как могли, разнообразили перевод, но избегали употребления сугубо
русских реалий, отсылающих уже к иной бытовой практике.
Возможно, именно поэтому нам показалось небезынтересно предложить
читателю, наряду с современными переводами, также и два старых перевода
либертинских текстов, сделанных «по горячим следам», — перевод романа
«Ножка Фаншеттина» Ретифа де ла Бретонна, выполненный А.С. Хвостовым
в 1774 г- (то есть ТРИ года спустя после публикации оригинальной версии) и
перевод повести маркиза де Сада «Двойное испытание», сделанный аноним-
ным автором под названием «Обольщение двух женщин».
В заключение мы хотели бы выразить нашу глубокую признательность про-
фессору университета Париж-4 (Сорбонна) Мишелю Делону, стоявшему у ис-
токов этого проекта и помогавшему своими советами и рекомендациями, про-
грамме «Пушкин» французского посольства в Москве, поддержавшей проект
и терпеливо ожидавшей его выполнения, а также издательству «Новое лите-
ратурное обозрение», взявшему на себя труд издания книги.
Отдельная благодарность — редактору данной книги И.Ю. Смолиной, а так-
же зав. Отделом редкой книги Г.А. Фафурину, главному библиотекарю Библио-
теки Вольтера Российской национальной библиотеки им. М.Е. Салтыкова-
Щедрина О.Д. Симбирцевой, зав. библиотекой Французского университетского
колледжа в Москве СИ. Петунину и хранителю рукописей А.С. Пушкина Ин-
ститута русской литературы РАН (Пушкинской Дом) А.В. Дубровскому за по-
мощь в подборе иллюстраций.

Екатерина Дмитриева
1 Lettres originales de Mirabeau, ecrites du donjon de Vincenne pendant les annees 1777 a 1780. Цит. по:
Romanciers libertins du XVIIIe siecle. Edition etablie sous la direction de Patrick Wald Lasowski. T. 2.
Paris: Gallimard, 2005 (Bibliotheque de la Pleiade). P. 1533.
2 Об этом упоминал в предисловии к публикации писем уже сам П. Манюэль (см.: Lettres originales de
Mirabeau... P. 36—37. См. также: Romanciers libertins du XVIIIe siecle... P. 1532).
3 Correspondance litteraire, philosophique et critique par Grimm, Diderot, Raynal, Meister etc. Paris, 1882.
T. XIV. P. 49.
4 О соотношении либертинского и собственно эротического романа см.: Le roman libertin et le roman
erotique: actes du Colloque international de Chaudfontaine. Liege, 2005. См. также: Плуцер-Сарно А. Рус-
ская порнографическая литература XVIII—XIX вв. // Новое литературное обозрение. 2001. № 48.
5 Цит. по: Romanciers libertins du XVIIIe siecle. P. 1533.
6 Берковский Н.Я. Романтизм в Германии. СПб.: Азбука-классика, 2001. С. 50.
7 См. об этом: MauziR. L'idee du bonheur au 17 siecle. Paris, 1960. P. 22.
8 Ibid. P. 28.
9 La Mettrie. Discours sur le bonheur// La Mettrie. GEuvres completes. Paris: R. Lewinter, 1969. T. II. P. 314—
315. Адрес электронного доступа: http://www.editions-codafr/pid48-(EUVRES-PHILOSOPHIQUES-
COMPLETES
10 См.: Михайлов АД. Два романа Кребийона-сына — ориентальные забавы рококо // Кребийон-
сын. Шумовка, или Танзай и Неадарне. Софа. М.: Наука, 2006. С. 305—323.
11 Цит. по: Apollinaire Guillaume. L'CEuvre libertine du comte de Mirabeau. Introduction // L'CEuvre du
comte de Mirabeau. Paris, 1921. P. 16.
12 См.: Benabou E.-M. Prostitution et police des moeurs au XVIIIe s. Paris: Perrin, 1995.
13 Genand Stephanie. Le libertinage et l'histoire: politique de la seduction a la fin de l'Ancien Regime. Oxford:
Voltaire foundation, 2005. P. 25.
14 Превратности подстерегали Мирабо и после смерти: тело его в 1791 г. было погребено в Пантеоне,
а год спустя из Пантеона вынесено за подозрение в тайной связи с королевским двором. Его место
в Пантеоне занял Марат.
15 Nivat Georges. Retour en Europe. Lausanne: L'Age d'Homme, 1993 (русский перевод книги: Нива Жорж.
Возвращение в Европу. Статьи о русской литературе. М., 1999). Впрочем, характерно, что рассужде-
ния об отсутствии либертинажа в России Нива излагает в главе под названием «L'experience d'un
libertin russe» («Опыты русского либертена»).
16 См., напр.: Большой академический словарь русского языка. М.; СПб., 2007. Любопытно, что в
европейских языках мы также не имеем полного аналога французским понятиям libertinage и
libertin. Так, в немецком языке, как, собственно, и в русском, на первый план выходит значение
«вольнодумец» — «FreidenkeD>, «Freigeist». В английском языке либертен скорее шутник — «wit»,
«droll», что более соответствует французским «bel esprit», «plaisantin». Свободным философом,
«free thinker», он становится лишь к концу века, в эпоху революции. См.: Abramovici J.-С. Liber-
tinage // Dictionnaire europden des Lumieres / Sous la direction de Michel Delon. Paris: Presses Univer-
sitaires de France, 1997. P. 647—651.
17 См.: Бабкин A.M., Шенденцов В.В. Словарь иноязычных слов и выражений. СПб., 1994. С. 804.
18 Вигель Ф.Ф. Записки. Munchen: Im Werden Verlag, 2005. С. 308.
19 Гак В., Триомф Ж. /Gak V., Triomphe J. Французско-русский словарь / Dictionnaire franc,ais-russe.
«Русский язык-Медиа», 2006. С. 590.
20 Щерба Л.В., Матусевич М.И., Воронцова Т.П. и др. Большой русско-французский словарь. «Рус-
ский язык-Медиа», 2004.
21 Ср.: «Вольнодумствовать, — думничать, давать полную волю, свободу превратным убеждениям,
ложным или противным общему убеждению мыслям, по предметам важным, особ, говоря о вере,
отвергать истины ее; вольнодумство — умствования, противные началам веры; вольнодумец, че-
ловек этих свойств и качеств. // Н а р о д н. бродяга, беглый шатун» {Даль В. Толковый словарь. М.,
1955. Т. 1. С. 240).
22 Ожегов С, Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М., 2008.
23 Ср. в повести СТ. Аксакова «Наташа»: «Он (учитель. — Е.Д.) был либерал, вольтерьянец, по тог-
дашнему выражению» {Аксаков СТ. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 3. М., 1986. С. 276). Об ориента-
856

Французский либертинаж и его русские отголоски
ции русских вольтерьянцов (волтеристов, волтерианцев) и в теории, и «на практике» не столько на
самого Вольтера, сколько на его образ, сложившийся в России на рубеже XVIII и XIX вв. см.: Забо-
ров ИР. Русское вольтерьянство // Заборов П.Р. Россия и Франция. Литературные и культурные
связи. СПб.: Петрополис, 2011. С. 126—147.
24 Для характеристики этого типа либертинажа нелишним будет привести исторический анекдот о
парижском враче Ги Патене, описывавшем «гнусный дебош» в компании философов Габриеля
де Ноде и Ла Мот Ле Вайе как «ужин, за которым не пили почти спиртного, но тем более свобод-
но текла философическая беседа» (цит. по: Fischer Carolin. Education erotique. Pietro Aretinos
«Ragionamenti» im libertinen Roman Frankreichs. Stuttgart, 1994. S. 37). О поэтическом либертинаже
XVII в. см.: Лотман Ю.М. Пушкин и поэты французского либертинажа XVII века: К постановке
проблемы //Лотман Ю.М. Пушкин: Биография писателя. Статьи и заметки (1960—1990). «Евге-
ний Онегин». СПб., 1995.
25 Герцен А.И. Полное собрание сочинений: В 30 т. Т. 8. М., 1956. С. 172—173.
26 Писемский А.Ф. Люди сороковых годов // Писемский А.Ф. Собрание сочинений: В 9 т. Т. 4—5. М.:
Правда, 1959.
27 Ср. в книге Б. Волина, бывшего начальником Главлита в 1930-х гг.: «Чтение произведений Белин-
ского, Чернышевского, Добролюбова, Писарева, Герцена <...> считалось большим вольнодум-
ством и преследовалось» {Волин Б.М. Ленин в Поволжье. М., 1955).
28 Жирмунский В. Б. Пушкин и западные литературы // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии.
Вып. 3. Л., 1937. С. 68.
29 Там же.
30 Пушкин А.С. Заметки и афоризмы разных годов // Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 16 т.
М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937-1959. Т. 12. С. 178.
31 Рейфман ПС. Из истории русской, советской и постсоветской цензуры. Глава 2. Адрес электрон-
ного доступа: http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/reifm/02.php. Парадокс этого доноса
заключался в том, что сам Магницкий в молодости имел репутацию вольнодумца и сторонника
якобинцев.
32 Там же.
33 Там же.
34 Сиповский В.В. Очерки из истории русского романа. СПб., 1909. Т. 1. С. 162.
35 На русском языке роман, ошибочно приписанный маркизу де Саду, был опубликован лишь в 1992 г.:
Маркиз де Сад. Философия в будуаре. Тереза-философ. Белфакс, 1992. Под названием «Филосо-
фия Терезы» фрагмент романа опубликован в составе книги: Постельные тайны, или Страсть в бу-
дуаре. Пер. с англ. В.А. Вебера. М.: АСТ-ПРЕСС, 2005.
36 См.: Разумовская М.В. «Почта духов» Крылова и романы маркиза д'Аржана // Русская литература.
1978. № 1. С. 103—117; Она же. От «Персидских писем» до «Энциклопедии». СПб., 1994. С. 111—
136 (раздел «Библиотека ученого и библиотека романиста в 18 веке»). См. также: Эрос и порногра-
фия в русской культуре / Под ред. М. Левита и А. Топоркова. М., 1999; Алташина В. Роман-мему-
ары во французской литературе XVIII века: генезис и поэтика. СПб., 2007.
37 Перевод романа «Le pied de Fanchette ou l'orpheline franchise. Histoire interessante et morale» (1769).
38 В оригинале: «La fille naturelle» (1760).
39 Рецензию на данную инсценировку см.: Библиотека для чтения. 1834. Т. 5. С. 23. О дальнейшей
судьбе сочинений Ретифа де ла Бретонна в России см.: Буачидзе Г.С. Произведения Ретифа де ла
Бретонна в России. Тбилиси, 1972.
40 Садиевы повести. М.: В типогр. Христоф. Клаудия. М., 1806. (Библиотека подполковника Марты-
нова). С одобрения Цензурного комитета, учрежденного для округа Императорского Московско-
го университета.
41 Сад. Феатр для любовников. М., 1810. Появление первой книги, к тому же переводной, о маркизе
де Саде в России относится, правда, уже к началу XX в. {Д'Алъмерас Анри. Маркиз де Сад. Жизнь и
приключения известного маркиза. СПб., 1907 (Народная польза)). О контекстуальных связях
представителей русской литературы с маркизом де Садом см.: Кобрин К. Донасьен-А.-Ф. де Сад и
Николай Гаврилович Чернышевский: Опыт параллельного жизнеописания // Октябрь. 1994. № 1.
С. 188—190; Кузнецов С. Федор Достоевский и маркиз де Сад: связи и переклички //Достоевский в
857

Екатерина Дмитриева
конце XX века. М., 1996; Бернард Я. Обращение к маркизу де Саду // Бернард Я. Русский Париж.
Ставрополь, 1993.
42 Впрочем, о принадлежности данного романа перу Мирабо и по сей день идут споры. Жан-Пьер Дю-
бост утверждает, например, что «на настоящий момент имеются неопровержимые доказатель-
ства того, что «Поднятая завеса...» Мирабо не принадлежит (Romanciers libertins du XVIIIe siecle.
Т. 2. P. 1528). Мишель Делон безоговорочно приписывает авторство романа Мирабо (см. с.63
наст. изд.). Как бы то ни было, но по иронии судеб фрагментарный перевод «Поднятой портье-
ры» (= «Поднятая завеса») появился лишь в 2005 г. в книге, переведенной не с французского, но
с английского языка (Постельные тайны, или Страсть в будуаре / Пер. с англ. В. Вебера. М.:
АСТ-ПРЕСС, 2005. С. 5-12).
43 Ibid. P. 16.
44 Торжествующий хамелеон, или Изображение анекдотов и свойств графа Мирабо. Пер. с нем. Ч. 1.
М.: Тип. Решетникова, 1792. С. 4.
45 Там же. С. 14.
46 Там же. С. 24.
47 Публичная и приватная жизнь Гонория Гавриила Рикети, графа Мирабо, депутата мещанства и
крестьянства ведомства сенешала, что в Э. Посвященная друзьям монаржической конституции.
Иждивением Б.С. М., 1793. С. 59, 115.
48 Ср.: «Вчера я раскрыл все шкафы и долго рылся в заплесневевших книгах. Я нашел много любо-
пытных, прежде мною не замеченных вещей: "Кандида" в рукописном переводе 70-х годов; ведо-
мости и журналы того же времени; "Торжествующего хамелеона" (то есть Мирабо); "Le paysan
perverti"» {Тургенев КС. Фауст. Рассказ в девяти письмах // Тургенев И.П. Полное собрание сочи-
нений и писем: В 30 т. Т. 5. М.: Наука, 1989. С. 93). Ср. также упоминание Тургеневым имени Ми-
рабо в повести «Несчастная» (1869) — в описании героя (Ивана Матвеевича Колтовского), кото-
рый «жил в Париже до Революции <...> видел и Мирабо, который по его словам, носил очень
большие пуговицы — exagere en tout» — и был вообще человек дурного тона» (Там же. Т. 8. М.,
1981. С. 93).
49 Библиотека Ивана Сергеевича Тургенева. Каталог. Книги на рус. яз. Ч. 1 / Сост. Л.А. Балыкова.
Орел: Орловская государственная телерадиокампания, 1994. С. 155.
50 Модзалевский Б.Л. Библиотека А.С. Пушкина. (Библиографическое описание). СПб., 1910. С. 227,
291, 329.
51 Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 16 т. Т. XVI. С. 97.
52 Из дневника Николая Алексеевича Муханова // Русский архив. 1897. № 4. С. 654 (см. также при-
мечания М.С. Боровковой-Майковой к публикации писем П.А. Вяземского жене за 1831—1832 гг.:
Звенья. Т. IX. 1951. С. 405-406).
53 Жизнь отца моего. Сочинение Ретифа де ля Бретонна. Ч. 1. М.: Тип. Сел ивановского, 1796. С. 3.
54 Ножка Фаншеттина, или Сирота французская. Полезная и нравоучительная повесть в 3 ч. Переве-
дена с франц. А.С. Хвостовым. СПб., 1774. См. такж с. 667 наст. изд.
55 Ср.: «Отец его, имевший почти совершенное об людях понятие, и объявивши себя очень хорошо
их другом, ужаснулся, увидя в сыне своем множество пороков...» и т.д. (Публичная и приватная
жизнь Гонория Гавриила Рикети, графа Мирабо. С. 60). На самом же деле известно, что своими
пороками и вероломством Мирабо-старший не только не уступал, но во многом превосходил
сына. См.: Lomenie Louis de. Les Mirabeau. Nouvelles etudes sur la societe franchise au XVIIIе siecle.
Paris, 1889.
56 Публичная и приватная жизнь Гонория Гавриила Рикети. С. 7.
57 Там же. С. 9.
58 См. с. 607 наст. изд.
59 Херасков М. О чтении книг// Полезное увеселение. 1760. № 1. С. 5. Цит. по: Сазонова Л. И. Освое-
ние русской литературой языка куртуазности: Из словаря ars amandi// Мультилингвизм и генезис
текста. М.: ИМЛИ РАН, 2010. С. 172.
60 Овидиевы Любовныя творения, переработанныя в Энеевском вкусе Николаем Осиповым 1798
года. СПб., 1803. С. 6. На эту тему см. подробнее: Сазонова Л.И. Память культуры. Наследие Сред-
невековья и барокко в русской литературе Нового времени. М.: Рукописные памятники Древней
Руси, 2012. С. 197—248 (глава «Освоение языка куртуазности и науки галантного поведения (Carte
du Tendre)»).
858

Французский либертинаж и его русские отголоски
61 Сиповский В.В. Очерки из истории русского романа. СПб., 1909. Т. 1. С. 26.
62 См. об этом в книге М. Делона, с. 147 и далее наст. изд.
63 Поэты XVIII века. Л., 1972. Т. 2. С. 376.
64 Адская почта. 1769. Письмо 33. С. 120.
63 Харьковский демокрит. 1816. № 43. См. также: Сиповский В.В. Из истории русского романа и пове-
сти (Материалы по библиографии, истории и теории русского романа). Ч. 1. XVIII век. СПб/. 1903.
С. 271.
, м О воздействии этого романа см.: Crouzet Michel. Le Dernier des libertins // Louvet de Couvray. Les
Amours du Chevalier de Faublas. Paris: Union Generate d'Editeurs, 1966. P. 7—41.
67 Сиповский В.В. Из истории русского романа... С. 272.
68 Русские повести XVII—XVIII вв. Под редакцией и с предисловием В. Сиповского. СПб., 1905.
С. 129. Содержание повести изложено также М.И. Сухомлиновым в: Библиотека для чтения.
1858. № 12. С. 167.
69 Русские повести XVII-XVIII вв. С. LIV.
70 Цит. по: Памятники литературы Древней Руси. XVII век. Кн. 1. М., 1988. С. 55, 57. См. также: Но-
виков И. Похождения Ивана, гостиного сына, и другие повести и сказки: В 2 ч. Ч. 1. СПб., 1785.
71 Характерно, что уже В.В. Сиповский со свойственной ему проницательностью отметил, что, в то
время как щеголи сатирических журналов и комедий — существа безобидные, безвредные и пото-
му только смешные, Чулков умел всмотреться в глубину этого явления — и увидел там преступле-
ние {Сиповский В.В. Очерки из истории русского романа. С. 715).
72 Schruba Manfred. «Пригожая повариха» на фоне французского порнографического романа (Чулков
и Фужере де Монброн) // Reflections on Russia in the Eighteenth Century. Koln; Weimar, Wien: Bohlau
Verlag, 2001. P. 328—341. Этой темы касался также Маркус Левит в докладе «От лубка к роману:
"Пригожая повариха" Чулкова», прочитанном им в 2012 г. на семинаре в РГГУ. С русским перево-
дом романа «Штопальщица Марго» можно познакомиться в издании: История моя и моей любов-
ницы. (Французские любовные романы XVIII века). М.: Крон-Пресс, 2000.
73 Немировский И. Либералисты и либертены: случай Пушкина // Новое литературное обозрение.
2011. №111. С. 113-129.
74 Vera Proskurina. Laughter, Satire, and Libertinage in the 18th Century (Prince D.P. Gorchakov and his Noel).
ъ Проскурина В. Крылов и Екатерина II. Стихотворение «Умирающая кокетка» в контексте рус-
ского либертинажа // Новое литературное обозрение. 2000. № 45.
76 Masson Ch. Memoires secrets sur la Russie. Paris, 1800. P. 163.
77 Memoires de Catherine II ecrits par elle-meme. Presentation par Pierre Audiat. Paris, 1959.
78 См. с 565 наст. изд.
79 Ibid. P. 102—104. Здесь и далее цитируется в моем переводе. — Е.Д.
80 Ibid. P. 9. Характерно, что когда в 1859 г. А.И. Герцен будет писать в Лондоне свое предисловие к
мемуарам Екатерины, то он совершенно пройдет мимо этой потребности императрицы позици-
онировать себя как добродетельную и, наоборот, увидит в них свидетельство одного лишь поро-
ка. О литературной составляющей мемуаров см.: Вачева Ангелина. «Не судите обо мне как о других
женщинах...» Мемуары Екатерины II и «Письма мисс Фани Батлер» г-жи Риккобони // Новое ли-
тературное обозрение. 2006. № 80.
81 На тему см., в частности: Мазон А. Тюрпен и Куракин — литератор и вельможа // Роль и значение
литературы XVIII века в истории русской культуры. К 70-летию со дня рождения П.Н. Беркова.
М.;Л., 1966.
82 Masson Ch. Memoires secrets sur la Russie. P. 203.
83 (Euvre libertine de Conteurs Russes. Contes secrets russes (Russkie zavetnye skazki) / Introduction et notes
par B. de Villeneuve. Paris, Bibliotheque des curieux, MCMXII.
84 О восприятии Луве де Кувре Пушкиным см.: Вольперт ЛИ. Пушкин и психологическая традиция
во французской литературе. Таллин, 1980. С. 64—101; Невская В.А. Фоблас // Онегинская энцик-
лопедия. Т. 2. М., 2004. С. 643—644.
85 Лермонтов М. Полное собрание сочинений: В 4 т. Т. 2. М.; Л., 1947. С. 100.
86 Вяземский П.А. Новая поэма Кине // Вяземский П.А. Эстетика и литературная критика. М.: Ис-
кусство, 1984. С. 130.
859

Екатерина Дмитриева
87 См. с. 176,178, 201 и далее наст. изд.
88 A.M. Ранчин, впервые опубликовавший балладу, характеризует ее как «травестийно переосмыс-
ленную романтическую поэму» {Ранчин А. И. Стихи не для дам М.Н. Лонгинова // Стихи не для
дам. Русская нецензурная поэзия второй половины XIX века. М.: Ладомир, 1994. С. 51). Текст бал-
лады опубликован на с. 55—59. О хождении данной баллады и ее цитируемости в литературных
кругах середины века см.: Трунин М.В. К проблеме комментария к «Чернокнижникову» А.В. Дру-
жинина: судьбу какого Мильгофера предсказал М.Н. Лонгинов? // Эпические жанры в литератур-
ном процессе XVIII—XXI веков: забытое и второстепенное. VII Майминские чтения. 5—9 октября
2011. Т. 1.С. 137-146.
89 Новелла напечатана в журнале: Аргус. 1915. № 3. См. также: Русская новелла начала XX века /
Сост., примеч. Е.Е. Дмитриевой, СВ. Сапожкова. М.: Сов. Россия, 1990. С. 277—289.
90 См. об этом: Нива Жорж. Опыты русского либертена // Нива Жорж. Возвращение в Европу. С. 86—89.
91 Там же.
92 См. подробнее: Кочеткова Н. Полемика о порнографической литературе: роман Л.И. Гумилевско-
го «Собачий переулок» //Лотмановский сборник. 3. М.: ОГИ, 2004. С. 986—1002.
93 Щрёдю РадьеЖ.Ф.] Любовной лексикон / Переведен с Французскаго. СПб., 1768. С. 5. См.: Сазо-
нова Л.И. Освоение русской литературой языка куртуазности. Указ. соч. С. 72.
94 Там же.
95 Ваиуро В.Э. Лирика пушкинской поры. СПб., 1994. С. 97. См. об этом также: Немировский И. Либе-
ралисты и либертены: случай Пушкина. С. 127—128.
96 Ср. в повести «Княжна Мими» В.Ф. Одоевского: «Но где поймаешь такое слово (которое рождает-
ся в пылу светского разговора) в русской гостиной? Здесь все русские страсти, мысли, насмешка,
досада, малейшее движение души выражаются готовыми словами, взятыми из богатого француз-
ского запаса, которыми так искусно пользуются французские романисты...» {Одоевский В.Ф. Пове-
сти. М., 1977. С. 382). Также и Н.В. Гоголь в «Авторской исповеди» говорит о своих впечатлениях
от приезда в Россию в период создания первого тома «Мертвых душ»: «Провинции наши меня
еще более изумили. Там даже имя России не раздается на устах. Раздавалось, как мне показа-
лось, на устах только то, что было прочитано в новейших романах, переведенных с французско-
го» {Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений: В 14 т. Т. 8. АН СССР, 1952. С. 451).
97 Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 16 т. Т. 11. М.; Л., 1949. С. 87.
98 На эту тему см.: Огибенин Борис. О русской словесности и поэтике непристойного языка // Amour
et erotisme dans la litterature russe du XXe siecle; edite par Leonid Heller. Bern; New York: Peter Lang,
1992.

ПРИМЕЧАНИЯ
Жан-Франсуа Бастид (1724—1798) — сын марсельского офицера и внучатый племян-
ник знаменитого аббата Пелегрена, променявшего служение церкви на карьеру опер-
ного певца. В юные годы Ж.-Ф. Бастид отправляется в Париж, попадает в круг модных
тогда авторов — Дора, Вуазенона, Кребийона-сына — и полностью отдает себя заняти-
ям литературой, став одним из наиболее плодовитых писателей своего времени. В 1749
г. выходит его первый роман «Исповедь фата»; далее почти каждый год он издает по кни-
ге, среди которых сборник новелл «Судилище любви, или Знаменитые дела Цитеры»
(i75°> подписано «кавалер де ла Б.»); «Философическая гробница или История марки-
за *, рассказанная г-же **» (1751); сборник анекдотов «Ложный оракул, или Мгновен-
ная иллюзия» (1752)- В 1758 г. он начинает издавать серийный сборник новелл «Новый
обозреватель», который будет выходить в течение двух лет (всего 8 томов). Во втором
томе данного издания и появится новелла «Маленький домик». Перу Бастида принад-
лежит также «Словарь нравов» (i773)' а в J775 г- он становится редактором «Всемир-
ной библиотеки романов», публиковавшей компендиумы древних и новых романов.
Новелла «Маленький домик» (i753)» посвященная истории обольщения маркизом
де Тремуром молодой графини по имени Мелита, представляет собой своего рода
описательную поэму в прозе, в которой подробнейшим образом рисуется убранство
«маленького домика» маркиза (так в XVIII в. во Франции именовались аристократи-
ческие гарсоньерки). Все это вписывается в одну из центральных идеологем века
Просвещения, по поводу которой не смолкали дебаты. Речь идет о роскоши, матери-
альном прогрессе, позволявшем сделать образ жизни элиты утонченным. То, что
философы изучали на материале истории жизни народов, либертинская литература
пытается познать в мгновении страсти, удовлетворенного (или неудовлетворенного)
желания. Как движения тела и разума могут моделироваться посредством декора, атмо-
сферы, места обитания? В этом смысле эстетская обитель либертена скрывает в себе и
философское задание: воздействовать внешним декором на волю и желание. Но имен-
но материальная составляющая процесса обольщения, так, как она описана у Бастида
(декор, произведения искусства и проч.), показывает, что либертинаж есть не только
(и не столько) физическое завоевание, но — в первую очередь — гедонизм и эстетика,
способ жить по ту сторону реальности, наслаждаться красотой во всех ее формах.
Перевод выполнен по изданию: Vivant Denon. Point de lendemain.Jean-FrangoisBastide.
La Petite Maison. Paris: Folio, 1995.
1 Так называемая двойная конюшня позволяла содержать раздельно лошадей верховых и упряжных.
2 Авантюрином называлась композиция из стекла желтоватого и рыжеватого цветов, инкрустиро-
ванная золотыми блестками.
3 Садовые транспаранты, широко используемые для декорации сада, делались из газа или других
легких тканей; за ними размещался источник света, создававший иллюзию потонувшего в огнен-
ном сиянии предмета.
4 «Иссё» — пастораль Детуша на слова Удара де ла Мота, представленная впервые в Трианоне в 1697 г.
по случаю бракосочетания герцога Бургундского.
5 Буленгрен — садовый термин, означающий разделенный на множество частей партер с откосными
бордюрами и зелеными, рассаженными по углам деревьями.
6 Гургуран — индийская шелковая ткань.
7 Бержер — кресло в стиле Людовика XV.
861

Примечания
Клод Жолио де Кребийон, Кребийон-сын (ljoy—im) — сын поэта и драматур-
га Проспера Жолио де Кребийона. Воспитывался в иезуитском колледже Людовика
Великого, но уклонился от вступления в орден. Был женат на английской аристократ-
ке, сочетавшей благочестие с внешним уродством; после ее смерти разорился, тогда
же, благодаря покровительству мадам де Помпадур, был назначен королевским цен-
зором. Его перу принадлежат многочисленные произведения в самых различных жан-
рах: эпистолярные романы («Письма маркизы М*** графу Р***», 1732, «Письма гер-
цогини *** герцогу ***, 1768, «Афинские письма», 1771)' сказки («Сильф, или сон
Госпожи де Р***, описанный ею самой в письме Госпоже де С***», 173°)' восточные ро-
маны, в которых традиционно усматривается стилистика рококо («Софа», 1742> «Шу-
мовка, или Танзай и Неадарне», 1734)- Прибегая к популярной в то время форме вос-
точной волшебной сказки, которая позволяла многие вольности, Кребийон создавал
в восточных романах политическую и антирелигиозную сатиру, направленную в том
числе и против теологических разногласий (после появления «Шумовки» автор был
заточен в Венсенскую башню, откуда вышел лишь благодаря вмешательству принцес-
сы Конти). Перу Кребийона принадлежит также галантный роман «Заблуждения серд-
ца и ума, или Мемуары г-на де Мелькура» (i>j%6—iy%8) и повести-диалоги, к числу ко-
торых относится и «Ночь и мгновение» (i755)-
До сих пор идут споры об онтологическом статусе романов Кребийона и о пози-
ции его как писателя, который, с одной стороны, пользуется репутацией теоретика и
пропагандиста либертинажа, а с другой — романиста-психолога, чье творчество на-
правлено на разоблачение обманчивого характера страсти. Так, уже в одном из сво-
их первых рассказов (сказке) «Сильф» Кребийон сделал своим героем фантастическое
существо, чья репутация «опасного любовника» обязана магической власти, которой
он обладал и о которой сожалел: «Любовник, который знает обо всем, о чем думают,
очень неудобен. С ним не существует более дистанции между признанием и чувством,
желанием и удовольствием...»
В основе же «главного» романа Кребийона «Заблуждения сердца и ума, или Мему-
ары г-на де Мелькура» — его называли еще «хартией либертинажа» — как раз и лежало
изложение и угадывание «задних мыслей» и чувств героев, скрывающихся за галант-
ной риторикой. Но по мере того как все более ухищренными становились чувства и
желания, делалось очевидным, что вместе с вопросом об их психологической правде
ставился и вопрос о правде языка. В романе герои считают, что они влюблены; они
говорят, что влюблены, считают влюбленными других. И читатель начинает пони-
мать, что софизмы любви и есть сама любовь. А возникающая игра между приличием
языка и неприличием поведения, между формой и реальностью побуждает трактовать
в определенной степени и само чувство как порождение языка. Представление, кото-
рое и ложится в основу повести-диалога «Ночь и мгновение».
На русский язык из произведений Кребийона переведены: «Заблуждения сердца
и ума» (М.: Наука, ig74)> «Сильф» (там же), «Шумовка...» и «Софа» (М.: Наука, 2006).
0 Кребийоне см. также: Михайлов А.Д. Два романа Кребийона-сына — ориентальные
забавы рококо // Кребийон-сын. Шумовка, или Танзай и Неадарне. Софа. М.: На-
ука, 200б.
Перевод выполнен по изданию: Crebillon-fils. La nuit et le moment suivi de Le hasard
du coin du feu. Paris: Flammarion, 1993.
1 Строки, которые Кребийон приписал Овидию, хотя и воспроизводят характерный для латинского
поэта мотив, однако дословно у него не встречаются. Скорее всего, они были сочинены самим ав-
тором.
862

Примечания
2 Речь идет о популярном в конце XVIII в. физике-популяризаторе Пани (Pagny).
3 Занятия физикой были в это время в большой моде; особенное пристрастие испытывали к ним
светские дамы.
Доминик Виван, барон Денон (i747—1^25)« Свою литературную деятельность
Денон начал в возрасте 23 лет, написав эротический роман. Будучи студентом-юри-
стом, он увлекся искусством, а затем и политикой. Состоял на дипломатической служ-
бе при разных посольствах Европы, в том числе и в Петербурге в должности секре-
таря французского посольства. Пользовался поначалу расположением Екатерины II,
но затем был выслан из страны за «шпионаж» (впрочем, пойман он был при попыт-
ке похитить французскую актрису). Приехав с секретной миссией в Швейцарию, на-
вестил в Фернее Вольтера, написал несколько его портретов, а также «Завтрак в Фер-
нее» 1775 г- Во время революции, потеряв свои поместья и будучи внесен в список
эмигрантов, подлежащих аресту за измену отечеству, спасся только благодаря вме-
шательству Жака Луи Давида, получив возможность гравировать давидовские эски-
зы костюмов, которые были призваны революционизировать моду. В 1798 г. сопро-
вождал Наполеона в Египетском походе; сделанные им тогда же зарисовки древних
памятников вышли под названием «Путешествия по Нижнему и Верхнему Египту».
Во многом благодаря Денону имперский стиль (ампир) оказался насыщенным еги-
петскими мотивами, а в европейском искусстве на смену увлечения Китаем пришла
мода на Египет. С 1804 г. Денон — директор музея Наполеона (нынешний Лувр)и
мечтает сделать из него «самый прекрасный музей мира» (его имя носит ныне один
из его павильонов ). Прекрасный гравер, поздние годы он посвящает литографии,
а также подготовке иллюстрированной истории искусств. Обладал колоссальной кол-
лекцией самых различных произведений искусства, которая после его смерти была
распродана. Среди ее экспонатов — ковчег XV в., в который Денон поместил «релик-
вии» («мощи») — кость Мольера, зуб Вольтера, фрагменты останков Абеляра и Эло-
изы, клочок бороды Генриха Наваррского (IV), извлеченный во время осквернения
его могилы в 1793 г-
Литературное наследство Денона включает в себя комедию «Юлия, или Добрый
отец» (1769), «Путешествие в Сицилию» (1788), «Путешествие в Неаполитанское ко-
ролевство», выше упомянутую книгу о Египетском походе, а также обширную перепис-
ку. Вершиной его считается новелла «Без завтрашнего дня», которая была опубликова-
на анонимно в 1777 г- в одном из парижских журналов и долгое время приписывалась
Клоду-Жозефу Дора (авторство Денона было признано уже после его смерти). Текст
повести был впоследствии подробно изложен Бальзаком в «Физиологии брака» (1829),
будучи приписан «почтенному художнику и ученому, любимцу императора», а также
в романе чешского писателя Милана Кундера «Неспешность» (см. предисловие Мише-
ля Делона).
О Деноне см. также работу С. Зенкина «Денон, Бальзак, Кундера: от преромантиз-
ма до постмодернизма» (Иностранная литература. 1997- № 5)-
Перевод выполнен по изданию: VivantDenon. Point de lendemain. Jean-Frangois Bastide.
La Petite Maison. Paris: Folio, 1995.
Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо (i749—1791) — сьш французского фило-
софа и экономиста Виктора де Мирабо, явил собой один из наиболее ярких примеров
сочетания либертинажа социального и литературного с политическим вольнодум-
863

Примечания
ством. Период собственно художественного творчества в жизни Мирабо был отно-
сительно недолгим и пришелся на годы его заточения в Венсенском замке (i777—
1781). В это время Мирабо переводит элегии Тибулла, составляет сборник скандаль-
ных анекдотов под названием «Ограбленный шпион» («L'espion devalise»), создает
«Легенду о Прометее». Но наиболее яркими его произведениями той поры становят-
ся «Erotica Biblion» и роман «Мое обращение». Предположительно перу Мирабо при-
надлежал также и роман 1786 г. «Поднятая завеса, или Воспитание Лоры» («Le rideau
leve ou l'Education de Laure») (см. с. 63 наст. изд.).
В своих письмах Софи де Монье Мирабо определял свои литературные занятия в
заточении как имеющие компенсаторную функцию: «Иногда я питаюсь одними химе-
рами, я придумываю, предполагаю, комбинирую, я пытаюсь себя даже уверить, что
могу полагаться на ресурс, который существует только в моем воображении». В эти
годы Мирабо очень серьезно «образовывался» (в камеру ему доставляли необходимую
литературу), и процесс этот сублимировался им в текстах, которые мы сейчас назы-
ваем эротическими. Их собственно литературная составляющая гораздо выше, чем это
можно предположить с первого взгляда (или прочтения). Сейчас его письмо мы на-
звали бы постмодернистским, включающим в себя бесконечное количество цитат,
парафраз, стилизаций. Именно это, приобретенное в Венсенской тюрьме умение
придать чужому собственный стиль и красноречие, словно предваряло деятельность,
которой Мирабо суждено было отдаться уже после освобождения.
Заточению в Венсенском замке, равно как и написанию эротически-либертинских
текстов, в жизни Мирабо предшествовали события, которые сами по себе могли бы
составить сюжет авантюрно-эротического романа. Это и история его женитьбы на
Эмили де Мариган, одной из самых богатых наследниц Юга Франции, когда неопро-
вержимым доводом выбора Мирабо в качестве жениха стало его появление в ночной
рубашке в окне спальни Эмили. И дуэль за честь сестры в его имении в Маноске, ко-
торая закончилась его первым заточением — в замке Иф. Это и бурный роман с два-
дцатилетней Софи де Рюфе, выданной замуж за шестидесятилетнего маркиза де Мо-
нье, бегство влюбленных в Швейцарию, затем в Голландию. Наконец, заочный
приговор Мирабо к смерти трибуналом города Понтардье за похищение и адюльтер,
в результате чего сам он оказывается в 1777 г- узником Венсенского замка, в то время
как Софи поместили в исправительный дом.
События эти также сублимируются в годы заточения в паралитературный текст,
переписку Мирабо с Софи де Монье. Параллельно эротическим текстам он в это вре-
мя пишет и политические: «О тайных приказах и государственных тюрьмах», «Трак-
тат об оспопрививании», «Memoire» — письмо, адресованное отцу, своего рода бунт
против отца-тирана, и даже опус о французской грамматике, в настоящее время утрачен-
ный. На самом же деле жанровое разграничение на тексты политические и тексты эро-
тические у Мирабо весьма условно: и «Мое обращение», «Erotica Biblion», и «О тайных
приказах и государственных тюрьмах», равно как и более раннее «Эссе о деспотизме»,
представляют собой корпус текстов, в которых политика, эротика и автобиографизм
связаны воедино. В трактате «О тайных приказах и государственных тюрьмах», фор-
мально выступая против отца, который «добыл» в совокупности не менее 40 тайных
приказов (lettres de cachet) против членов своей семьи, приведших их к заточению или
изгнанию, Мирабо ставил перед собой цель «разоблачить внутреннюю тиранию госу-
дарственных тюрем» и «дойти до сути беззакония». Показывая бессмысленность по-
добных произвольных репрессий (задача политическая), он одновременно задавался
и вопросом иного свойства: что есть сущность либертинажа, в котором обвиняли его
отец и общество: «...почему злодеев (scelerats) смешивают с либертенами?.. Где закон,
864

Примечания
который установил наказание за это преступление весьма расплывчатого и неопреде-
ленного свойства?»
Выступление Мирабо против политического произвола рождает в нем надежду на
то, что либерализм нравов и либертинаж (или, как он его называет, «фривольность»)
смогут стать коррективом против деспотизма правительства. После выхода из Венсен-
ской тюрьмы начинается его политическая карьера. Впрочем, в облике трибуна, в
каком Мирабо и остался в исторической памяти, сохранятся — общие для политики и
эротики — принципы: экзальтация индивидуальной свободы, наслаждение риторикой
и творение мифа.
Перевод выполнен по изданию: Mirabeau. Ma conversion [Le libertin de qualite] //
Romanciers libertins du XVTIIe siecle. Edition etablie sous la direction de Patrick Wald
Lasowski. T. 2. Paris: Gallimard, 2005 (Bibliotheque de la Plei'ade). P. 975—1072.
1 Плутос — бог богатства в греческой мифологии.
2 Меркурий — бог торговли, путешествий и воровства.
3 Неточная цитата из басни Лафонтена «Ворона и лисица»: «Vous etes le phenix des notes de ces bois».
4 Криспин — условное имя слуги-плута в театральных пьесах XVIII в. Ср. также имя героя в наброске
А.С. Пушкина «Криспин приезжает в губернию».
5 Фараон — азартная карточная игра на двух человек, близка к банку и штосу.
6 Из бездны (лат.). Начало библейского псалма.
7 Бурде — зубной врач короля, автор известного трактата об искусстве врачевания зубов.
8 Брелан — азартная карточная игра, широко распространенная в XVIII в.
9 Час пастуха (heure de berger) — время, выбираемое любовниками для свиданий.
10 Дагон — семитский бог, покровитель земледелия и рыбной ловли, культ которого разделяли фи-
листимляне и финикийцы. В Библии описывается, что когда филистимляне захватили ковчег у
израильтян, они поместили его в храме Дагона в Азоте. Но сила ковчега сбросила истукан Дагона,
и он рассыпался на части.
11 Пафос, город на острове Кипр, где после рождения из морской пены на берег вышла Афродита,
был в Античности центром культа богини. В XVIII в. стал местом воображаемой географии гедо-
нистов и либертенов.
12 Цитера — то же, что Кифера, название острова в Эгейском море, на котором был храм, посвящен-
ный Афродите; в переносном смысле — сама Афродита (Венера). Образ Цитеры стал символом
земного рая, страны влюбленных.
13 Об искусственных механизмах, способствующих любовным играм, см. в книге Мишеля Делона,
с. 44 и далее наст. изд.
14 Пруд (озеро) Швейцарцев находится в северной части Версальского сада. Имел изначально вось-
миугольную форму, но в 1678—1682 гг. был увеличен и закруглен швейцарскими гвардейцами, чье
имя с тех пор носит.
15 Неточная цитата из трагедии Расина «Федра» (действие V, явление 6).
16 Имеется в виду «Sonnetti lussuriosi» Пьетро Аретино (1492—1556), так называемые «Позы Арети-
но», знаменитая эротическая книга эпохи Ренессанса. Его упоминает также А.С. Пушкин в письме
Майгин N и неизвестной от ноября 1823 г. («Я <...> нарисую вам г-жу... в 36 позах Аретино. Кста-
ти, по поводу Аретино, должен вам сообщить, что я стал целомудренным и скромным...»).
17 Цитата из трагедии П. Корнеля «Сид» (действие 3, явление 4).
18 Дагобер I (602—638) — с 632 г. правитель империи франков, сумевший объединить различные ко-
ролевства в единое Франкское государство. Выражение «Во времена короля Дагобера» употребля-
ется в значении «давным-давно».
19 Talon-rouge — красный каблук. На языке придворного общества выражение означало: быть изыс-
канным, аристократом, светским человеком, но также и либертеном.
20 Мари-Мадлен Гимар (1743—1816) — знаменитая танцовщица Парижской оперы.
21 Опост Вестрис (1760—1842) — французский хореограф и танцовщик, за необыкновенную технику
исполнения его называли богом танца.
865

Примечания
22 Жан Доберваль (1742—1806) — танцор и балетмействер, создатель комедийного балета. Среди его
основных партнерш были Мадлен Гимар и Огюст Вестрис.
23 Максимилиан Леопольд Гардель (1741—1787), с 1773 г. вместе с Добервалем был назначен балет-
мейстером Парижской оперы.
24 На самом деле имеются в виду братья Карраче, Аннибал и Аугустин, известные в том числе своими
фресками во дворце Фарнезе в Риме. Их живопись и графика подпитывала либертинский роман.
25 В оригинале — Гип vis-a-vis de I'autre. Прециозность (жеманство) заключается здесь в плеоназме:
визави уже предполагает положение напротив друт друга.
26 О принципе градации см. в книге Мишеля Делона с. 55 и далее наст. изд.
27 Выражение «скандальная хроника» (то есть скандальные события, происшествия) ведет свое на-
чало от названия книги о Людовике XI, авторство которой приписывается Жану де Труа.
28 Так назывался Дом инвалидов, строительство которого было начато по приказу Людовика XIV в
1670 г. С самого начала он задумывался как дом призрения для заслуженных армейских ветеранов.
К концу XVIII в. Дом инвалидов превратился в маленький город, жизнь в котором подчинялась
своду церковных правил и строгому военному регламенту.
29 Николо Пиччини (1728—1800) — итальянский композитор, в 1776 г. принял приглашение фран-
цузского двора преподавать пение Марии-Антуанетте и возглавить парижский Итальянский те-
атр. Переехав в Париж, оказался в центре музыкальной полемики между «глюкистами» (привер-
женцами школы сопереживаний) и «пиччинистами», предпочитавшими музыку Пиччини с ее
литературно-драматической основой и внешней красотой.
30 «Роланд» — опера Пиччини на слова Мармонтеля, была поставлена в Парижской опере в 1778 г.
31 Речь идет об опере Глюка «Ифигения в Авлиде» (1772), в основу либретто которой легла одно-
именная трагедия Расина. В «Ифигении» нашла отражение реформа оперного искусства, пред-
принятая Глюком и изложенная им, в частности, в предисловии к партитуре «Альцесты» (1767).
32 «Дезертир» — мещанская комическая опера М.Ж. Седена, положенная на музыку композитором
Монсиньи и поставленная в Комеди Итальен в 1769 г. Увертюра к ней представляла ранний обра-
зец симфонической поэмы. Опера пользовалась успехом вплоть до начала XIX в., повлияв, в част-
ности, на оперную драматургию эпохи Французской революции.
33 Этьен Жозеф Флоке (1748—1785) — французский композитор, не получивший серьезного музы-
кального образования, был автором опер и балетов, музыка которых очень нравилась парижанам.
34 Бенефиций — доходная должность при храме или же земельное владение, даруемые католической
церковью духовному лицу в награду за оказанные церкви услуги.
35 Имеется в виду список, в который вносились вакантные или предполагающие стать вакантными
бенефиции.
36 Имеются в виду так называемые lettres de cachet — приказы о внесудебном аресте того или иного
человека, скрепленные королевской печатью. Известны были тем, что в подписанных документах
оставлялось место, где можно было указать имя любого человека. Мирабо, который сам не один
раз пострадал от такого рода приказов, выступил против них в трактате «О тайных приказах и госу-
дарственных тюрьмах», который, как и роман, был написан им во время заключения в Венсенской
тюрьме.
37 В оригинале: fit le diable a quatre. Выражение имеет два значения, на которых играет Мирабо: 1) уси-
ленно хлопотать, лезть из кожи вон; 2) совершать разного рода зловредные поступки, достойные
приспешников дьявола.
38 Имеется в виду господин Ле Нуар, генерал-лейтенант полиции города Парижа, о котором маркиз
де Сад писал в своих письмах.
39 Потози — город в Боливии, известный своими серебряными рудниками.
40 Бареж — известный курорт у подножия Пиренеев.
41 Филомена — афинская царевна, превращенная в соловья. Начиная с Возрождения поэтическая
метафора для обозначения соловья.
42 То есть луна.
43 В оригинале: la Discrete. Старая монахиня, наставляющая настоятельницу и помогающая ей.
44 Пьер Абеляр (1079—1142) — схоласт и богослов, в историю литературы вошел как автор любовных
писем к Элоизе; история Элоизы и Абеляра послужила впоследствии сюжетным источником це-
866

Примечания
лого ряда произведений и литературных парафраз, в том числе и в романе Ж.-Ж. Руссо «Юлия, или
Новая Элоиза».
45 Крик вакханок в честь бога Диониса (Вакха).
46 Принцесса Полиньяк вскоре станет в революционных памфлетах, так же как и сам Мирабо,
объектом сатиры и вместе с тем олицетворением роскоши и сладострастия (см. с. 875 наст. изд.).
47 То есть ту историю, что описана на с. 356 наст. изд.
48 Имеются в виду богини Гера (жена Зевса), Афина и Афродита, которым богиня раздора Эрида
подкинула яблоко (яблоко раздора) с надписью «Прекраснейшей». Рассудить спор Зевс повелел
смертному — пастуху Парису.
49 Мирабо дает здесь описание проблем монастырской жизни, явно перекликающееся с «Монахи-
ней» Д. Дидро.
50 Белиал — один из вождей темных сил, созданный сразу после Люцифера и падший «первым среди
достойнейших и мудрейших ангелов». См. также с. — наст. изд.
51 Мирабо здесь высмеивает жеманное и аффектированное произнесение слов.
52 Портрет идеальной женщины, который рисует здесь Мирабо, перекликается с соответствующими
пассажами его писем к Софи Монье (см. с—наст. изд.).
53 Цитата из драмы П. Корнеля «Лжец» (действие IV, явление 1).
54 Саланси — деревня на севере Франции.
55 В оригинале — fete de la Rosiere (так называлась девушка, получившая нафаду за добродетель).
56 Линьон — река, протекающая по департаменту Луары.
57 Святой Медард (ум. ок. 560) был епископом в Нуайоне на севере Франции и устраивал фестиваль
роз в Саланси, по завершении которого самая добродетельная девушка округи нафаждалась вен-
ком из роз и кошельком с деньгами.
58 Бисетр — расположенный в старинном замке госпиталь и приют для престарелых близ Парижа.
59 Характерный «дискурс» либертена, который ощущает себя на вершине могущества, когда ему уда-
ется создать своеобразный философский слепок женщины по своему образу и подобию. В этой
связи можно вспомнить также и «Философию в будуаре» маркиза де Сада.
60 Poignet — запястье (фр.).
61 В Житии св. Роха (1293—1327), обладавшего особым даром лечить чумных больных, рассказывается,
как, возвращаясь из Рима, он сам заразился чумой и страдал от офомного чумного бубона на ноге.
Исцеленный ангелом, Рох вернулся в Монпелье, откуда он был родом, но жители не узнали его, до
того он был изможден, и бросили в темницу. В иконофафии сложилась традиция изображения
святого, приподнимающего полу своего плаща, в то время как ангел излечивает его.
62 Здесь Мирабо противопоставляет благородного человека (homme de qualite), т.е. человека благо-
родного (аристократического) происхождения, — человеку порядочному (honnete homme), кодекс
которого сформировался с приходом к власти Людовика XIII, когда «хороший тон» и нравы отвое-
вывали свой престиж при дворе. Уже в литературе XVII в. писатели брали на себя функцию воспи-
тания «порядочного человека», уча его познавать собственную природу.
63 Аллюзия на черствое сердце заглавного героя комедии Лесажа «Тюркаре».
64 В оригинале употреблено ругательное слово jean-foutre (комбинация имени Жан и неприличного
глагола). Любопытно, что это выражение использовал в 1842 г. Анри Монго для перевода «непри-
личного» слова «фетюк» в тираде Ноздрева в адрес его зятя Мижуева в первом томе «Мертвых душ»
(«поезжай бабиться с женою, фетюк!»). Напомним примечание самого Гоголя: «Фетюк слово
обидное для мужчины, происходит от и, буквы, почитаемой неприличною буквою».
65 Грелка выступает здесь как признак болезни.
66 Во Франции XVIII в. даже самые бедные семьи обязаны были платить налоги, с чем, в частности,
связаны многочисленные ожесточенные хлебные бунты.
67 Сикамбры — древнегерманский народ, против которого Цезарь предпринял в 55 г. до н. э. по-
ход. В XVIII в. употребляется как имя нарицательное для обозначения непримиримости.
68 Прозрачный намек на «Нравоучительные повести» («Contes moraux», 1761) Мармонтеля.
69 Имя немолодой куртизанки, отличавшейся дряблостью фуди, — антитеза, на которой шрает Мирабо.
70 Аллюзия на эпизод из романа «Тереза-философ», где пояс св. Франциска служит метафорой фал-
лоса.
867

Примечания
71 Так назывался глава миссии религиозного ордена той или иной провинции.
72 Дане Скотт (1266—1308) — шотландский теолог. Пытался примирить учение св. Августина с уче-
нием Аристотеля.
73 Прозрения св. Августина (354—430) оказали влияние на католическую и протестантскую теоло-
гию, равно как и на всю западную культуру.
74 Св. Панталеон (Пантелеймон) (ум. 303) за исповедание христианства был подвергнут жестоким
пыткам. Его мощи разошлись по всему миру и считаются целебными.
75 Св. Бонавентура (1221—1274) — богослов, был главным магистром францисканского ордена, ав-
тор трактатов о праведной бедности.
76 Св. Доминик (1170—1221) — монах, проповедник, основатель ордена доминиканцев, известен
своей борьбой с ересями, в частности с ересью альбигойцев.
77 Имеется в виду св. Бернар Клервоский (1090—1153).
78 Имеется в виду Генрих III (1551—1589), последний король Франции из династии Валуа, умерший
от раны, нанесенной ему 22-летним монахом-доминиканцем Жаком Клеманом, желавшим ото-
мстить, из политических и религиозных соображений, за убийство Генрихом братьев Гиз.
79 Одно из первых покушений на Генриха IV (1553—1610) совершено в 1595 г. Жаном Шателем, ко-
торый был подослан к королю иезуитами — о. Гиньяром и о. Гере. Жан-Франсуа Равальяк, убив-
ший короля в 1598 г. после принятия им Нантского эдикта, даровавшего права гугенотам, также
был ярым католиком (хотя и не иезуитом).
80 Джованни Джузеппе Камбини (1746—1825) — итальянский композитор, скрипач, музыкальный
критик. С 1770 г. жил в Париже, где выступал в частных концертах и давал уроки игры на скрипке.
Автор более 20 опер и балетов, для которых характерно мастерство композиции и изящество стиля.
81 Пьер-Луи Молино (1740—1822) — посредственный драматург, известный, однако, своим либрет-
то, на которое Глюк написал оперу «Орфей и Эвридика».
82 Жозеф Легро (1739—1793) — выдающийся контрабасист. В опере Глюка исполнял роль Орфея.
83 Вымышленный персонаж.
84 Имеется в виду Максимилиан Леопольд Гардель (1741 — 1787), заменивший в 1773 г. Вестриса на
посту балетмейстера Парижской оперы.
85 Здесь и далее — гротескная парафраза тирад из «Племянника Рамо» Дидро.
86 Анадиомена (др.-греч.) — выходящая из моря, эпитет богини Афродиты, рождающейся из морс-
кой пены.
87 Филинт — персонаж комедии Мольера «Мизантроп», имя которого стало именем нарицательным
для обозначения человека, поведением своим заслуживающего всеобщего одобрения.
88 Трапписты, или Орден цистерианцев строгого соблюдения считался монашеским орденом с са-
мым жестким уставом.
89 Французский аристократ XVII в. Арман де Ранее, основатель ордена траппистов, историю которо-
го впоследствии описал Ф.Р. Шатобриан в своем позднем произведении «Жизнь Ранее» (1844).
90 Аллюзия на роман мадам де Тансен (1682—1749) «Мемуары графа де Комменж», где герой, отчаяв-
шись после смерти своей возлюбленной, становится отшельником.
91 Ниневия — город на берегу реки Тигр (территория современного Ирака), в VIII—VII вв. до н. э.
столица Ассирийского государства. Славился знаменитой Куюнджикской библиотекой. Был раз-
рушен в 612 г. до н. э.
92 Парос — один из Кикладских островов, славившийся месторождениями мрамора, из которого со-
оружались здания и статуи Древней Эллады (т. наз. паросский мрамор).
93 Евтерпа — в греческой мифологии муза лирической поэзии и музыки.
94 Като — персонаж комедии Мольера «Смехотворные жеманницы».
95 Аллюзия на 33-ю главу «Исхода», где Господь говорит Моисею: «Снимите с себя украшения свои;
Я посмотрю, что Мне делать с вами».
Маленький внук Геракла
Впервые повесть была напечатана без указания места издания и с ложной датой
1701. Считается, что реальной датой издания был, скорее всего, 1784 г. Следующие

Примечания
издания с указаниями даты последовали в 1787» !7$9 и 179° гг- (последний раз повесть
вышла под названием «Энциклопедия природы»). Ее анонимный автор, очевидно,
принадлежал к числу тех, кто в конце XVIII в. пытался — в пародийной и порой до-
статочно жесткой манере — свести счеты с культурой и философией Просвещения, а
также с ее основополагающими текстами. Именно поэтому повесть начинается с па-
родии на Энциклопедию Дидро и Д'Аламбера, а завершается столь же пародийным
описанием одного из самых ярких изобретений XVIII в. — аэростатического шара
братьев Монгольфьер. Также и заглавный персонаж повести (маленький внук Герак-
ла) замышлен как пародия на характерный для века Просвещения тип героя-космопо-
лита, странствующего по странам Европы и принимаемого в различные тайные обще-
ства (аллюзия на масонство). Но за всем этим, при всем изрядном цинизме повести —
гимн наслаждению, который поется во имя непреложных законов природы, что свя-
зывает этот текст с другими романами французского либертинажа. Для русского же
читателя небезынтересным покажется «петербургский» эпизод повести с вымышлен-
ным и невымышленным описанием нравов Екатерининской эпохи.
Перевод выполнен по изданию: [Anonyme] Le petit-fils d'Hercule // Romanciers
libertins du XVIIIe siecle. Edition etablie sous la direction de Patrick Wald Lasowski. T. 2.
Paris: Gallimard, 2005 (Bibliotheque de la Pleiade). P. 1073—1132.
1 Речь идет о Мари-Луиз Генон де Ла Шантери (род. 1733), певице Парижской оперы. В галантном
мире она была известна историей, которую еще долгое время вспоминали в Париже: англичанин,
посетивший одну из парижских церквей, узнал в святой, изображенной на картине, девицу, кото-
рая оставила ему когда-то одно «жгучее воспоминание». История эта нашла отражение в стихотво-
рении, приписываемом Пирону, «La Vierge et le Chantre» («Богоматерь и певец», 1783).
2 Здесь начинается пародия анонимного автора на «Энциклопедию» Дидро и Д'Аламбера, которую
также предваряли общие философские рассуждения.
3 Д'Аламбер и Дидро определяли как две основные задачи «Энциклопедии» «представить, насколь-
ко это возможно, порядок и связь между собой человеческих знаний» и «изложить основные
принципы, лежащие в основе каждой науки и искусства».
4 Жак Вержье (1655—1720) — автор эротических повестей в духе Лафонтена, а также водевилей и за-
стольных песен.
5 Пьер Оноре Роббе де Бове (1714—1792) — автор эпиграмм, сатирических и эротических повестей,
прославился своим стихотворением, посвященным гонорее, которое сам любил декламировать в
обществе.
6 Алексис Пирон (1689—1773) — поэт, драматург, писал для ярмарочного театра, но также и для Ко-
меди Франсез. Автор многочисленных эпиграмм на Вольтера, с которым постоянно враждовал.
Его вхождению во Французскую академию воспротивился Людовик XV, которому один из еписко-
пов прочитал его скандально знаменитую «Оду к Приапу».
7 Имеется в виду Жервез де Латуш, которому приписывается порнографический роман «История
Дона Шалопута, привратника картезианской обители». См. с.28, 157 наст. изд.
8 Жан-Франсуа Реньяр (1655—1709) — путешественник и драматург, провел бурную молодость,
предаваясь пьянству и разврату, писал пьесы для Комеди Итальен, а также для Комеди Франсез.
В своих комедиях нравов («Игрок», «Вертопрах», «Любовные затеи») пытался продолжать тради-
ции Мольера, создавая при этом остроумную картину французских нравов.
9 Франсуа де Салиньяк, маркиз де ля Мот Фенелон (1651—1715) — духовник женской конгрегации
«Новые католики», состоявшей из молодых девушек, обратившихся из протестантства в католиче-
ство, воспитатель внука Людовика XIV герцога Бургундского, автор трактата «О воспитании де-
виц», в литературу вошел прежде всего как автор «Приключений Телемаха, сына Улисса» (1699),
задуманных как своего рода курс политической педагогики для детей, но содержавших также не-
мало откровенных сцен (Боссюе, например, называл «Телемаха» произведением, недостойным
духовного лица).
869

Примечания
10 По-видимому, речь идет о Никола Павийоне (1599—1677), прелате, ученике св. Винцента де Поля,
который противопоставлял янсенистское учение авторитаризму Людовика XIV. Но, возможно,
речь идет и о его племяннике Этьене Павийоне (1632—1755), авторе поэм на случай, галантных и
эротических стихов. Был избран в Академию в 1691 г.
11 Жан-Батист Грекур (1684—1743) — аббат, был каноником в Туре, но при этом имел весьма весе-
лый нрав, вел разгульную жизнь, свои стихи, отличавшиеся остроумием, но также и цинизмом,
произносил среди попоек в обществе приятелей, редко их записывая (были изданы только после
его смерти). В историю литературы вошел как представитель легкой эротической поэзии XVIII в.
12 Здесь, скорее всего, имеется в виду Руссо как автор «Исповеди», в которой с невиданной до того
откровенностью рассказывает о подробностях своей в том числе и интимной жизни.
13 Имеется в виду Фридрих II (1740—1786), который в юности мало походил на тот образ короля-сол-
дата, в котором он вошел в историю. Увлекался музыкой, литературой и хорошенькими женщина-
ми, исповедовал философский либертинаж, был поклонником Вольтера, с которым состоял в дли-
тельной переписке.
14 Шарль Колле (1709—1783) — сочинитель остроумных песен и драматург, его лучшей комедией
считается «Истина в вине»; сочинял комические оперы для герцога Орлеанского, сотрудничал с
приватными театрами, писал для них непристойные балаганные пьесы.
15 Речь идет об эпизоде из трактата Руссо «Эмиль, или о Воспитании» (1762).
16 Речь идет о двух типах женщин, которых традиционно именовали соответственно «комодами» и
«ларями». Комод — это женщина, предназначенная для свободных отношений, сексуально ак-
тивная, в то время как ларь (bahut) — это то, куда мужчина «помещает свое семя», чтобы обеспе-
чить продолжение рода, женщина, предназначенная для воспитания детей.
17 По-де-фер — улица в районе Люксембургского дворца, выходившая на улицу Вожирар и на кото-
рой действительно находился иезуитский колледж. Сейчас составляет часть улицы Бонапарт.
18 Триктрак — французская игра в кости с шашками на доске с треугольниками двух цветов. То же,
что нарды.
19 Термины игры в триктрак.
20 Так назывался маленький лакированный столик с бортиками, который использовали для серви-
ровки чая. Столики кабаре (cabaret) отличались в XVIII в. особым изяществом, особенно те, что
привозились из Китая.
21 Улица д'Анфер (d'Enfer) — дословно: Адская улица. Улиц с таким названием в Париже было не-
сколько, но здесь речь идет, скорее всего, о той, что была расположена в районе Люксембургского
дворца.
22 В оригинале — sachet d'amour — подушечка, наполненная ароматическими веществами.
23 Луперкалий — празднество, устраиваемое в Древнем Риме в честь Фавна (греческого Пана) в пят-
надцатые календы марта (то есть 15 февраля). В либертинском романе слово получило право граж-
данства для обозначения оргий и дебошей.
24 Ависага Сунамитянка (то есть происходящая из города Суннам), прислужница царя Давида, кото-
рую сыскали ему, «чтоб она предстала царю и ходила за ним и лежала с ним» (3 Цар. 1: 1—4).
25 Комическая опера «L'embarrass des richesses» Андре Гретри, в основу которой был положен текст
комедии Жана-Батиста Лурде де Сантера, была поставлена в Парижской опере в ноябре 1862 г.
26 Возможно, речь идет о Александре Жозефе Фалько, графе де ла Блаш, известном своими судебны-
ми разбирательствами с Бомарше.
27 Речь идет о мосте, построенном в 1716 г. в центре подковы, завершавшей сад Тюильри, чтобы со-
единить его с площадью Людовика XV и Елисейскими Полями.
28 Филоктет — царь города Мелибеи, друг Геракла, которому тот доверил зажечь свой погребальный
костер и подарил свой лук и не знающие промаха стрелы.
29 Аделин Коломб (1760—1841) — актриса Комеди Итальен, младшая сестра знаменитой Марии-Те-
резы Ромбоколи-Риджьере (1754—1837).
30 Савойцы, известные своим трудолюбием, в Париже нередко становились трубочистами. В этом
образе они и вошли в романическую литературу. В переносном смысле слово использовалось для
обозначения человека грубого и брутального.
870

Примечания
31 Речь идет об эротико-порнографическом романе Жака Рошета де Ла Морлиера «Les lauriers
ecclesiastiques ou Campagnes de l'abbe T...» (1748).
32 Оригинальное название — «Foutromanie» (1774). Авторство данной космогонической поэмы, в
которой описание любовных практик разных стран смешано с описанием венерических болезней,
приписывается Габриелю Сенаку де Мейлану.
33 Имеется в виду роман Андреа де Нерсья «Felicia ou mes fredaines» («Фелисия, или Мои проказы»,
1772).
34 Либертинский роман Клода Годара д'Окура (d'Aucour) «Темидор, или Моя и моей любовницы ис-
тория» (1745).
35 Имеются в виду «Нескромные сокровища» (1746) Дени Дидро.
36 Атропос — старшая из мойр (парок), которая перерезает нить, заканчивая тем самым жизнь чело-
века. То же, что латинская Морта.
37 Жан Франсуа Копель, так называемый отец Елисей (1726—1783), принадлежавший к ордену кар-
мелитов, имел репутацию оратора. Часто становился мишенью сатирических песен.
38 Капское — вино, производившееся на Капе, в XVIII в. английской колонии в Южной Африки, ко-
торое во Францию поставляли эмигранты-гугеноты. Ср. у В. Капниста: «Пусть пьет нектар коко-
сов сочных / Тот, кто нашел златое дно; / Пускай из кристалей восточных / Вкушает капское вино»
(«Желания стихотворца», 1801).
39 «Ода к Приапу» Пирона (см. сноску 6), состоявшая из 12 десятистиший, вызвала скандал, отзвуки
которого преследовали поэта всю его жизнь.
40 Так называемая «вода Афродиты» («вода Венеры», «eau de Venus») — возбуждающий напиток, в
состав которого входили спирт, пряности и ароматические растения (укроп, шафран, анис и т.д.).
41 Цитата из «Орлеанской девственницы» Вольтера (песнь вторая).
42 Эдме Луи Бийарден де Совиньи (1736—1812) — один из адъютантов Станисласа Лещинского. Пи-
сал философские произведения, «Анакреонтические оды», пародии на старинные сказки. Стал
королевским цензором, сменив на этом посту Кребийона.
43 Клод Жозеф Дора (1734—1780) — французский поэт и драматург, писал галантные эротические
стихи; среди его комедий наибольшей известностью пользовались «Притворство из любви» (1773),
«Холостяк» (1776).
44 Шарль Пьер Колардо (1732—1736). В 1758 г. перевел первую «героиду» А. Поупа «Письмо Элоизы
к Абеляру», которая имела колоссальный успех.
45 Пьер Жозеф Жюстен Бернар (1710—1775) — помощник прокурора, публиковал свои стихи в
журнале «Almanach des Muses». Славу ему принесла опера «Кастор и Полукс» (1737) на музыку
Рамо. Вместе со стихами на случай, воспевающими удовольствия, его поэма «Искусство любви»,
которую он читал в салонах, создала ему репутацию «поэта Цитеры». Любезный, галантный, ко
всему безразличный, он получил от Вольтера прозвище Gentil-Bernard («милашка Бернар»). См.
также с. 66 наст. изд.
46 Жак Шарль Луи де Мальфилатр (1732—1767) — аббат, который начал писать эпиграммы, песни,
мадригалы еще задолго до того, как отказался от монашеского сана. Самое знаменитое его произ-
ведение «Нарцисс на острове Венеры» написано под впечатлением от поэзии Овидия.
47 Катрин Розали Жерар (1748—1820), известная как мадемуазель Дюте, играла важную роль в галан-
тной жизни того времени. Среди ее любовников были герцог де Дюрфор, маркиз де Жанлис; ей
было поручено приобщить к таинствам Амура юных герцога Шартрского и графа д'Артуа. Ее по-
хождения и роскошная жизнь питали скандальную хронику. Во время Революции укрывалась в
Англии.
48 Актриса Франсуаз Мари Антуанетт Сосерот, сценическое имя Рокур (1756—1815), — известная в
галантных кругах лесбиянка.
49 Магделен Селет Фьезак (1746—1780), сценическое имя Дюранси, оперная певица и трагическая
актриса, с 1767 г. выступала на подмостках Театр Франсэ.
50 Мари-Мадлен Гимар (1743—1816) — оперная танцовщица (см. также «Мое обращение» Мирабо).
871

Примечания
51 Франсуаз Аделаид Гиньар де Клерваль (1758—1851), сценическое имя Леско, внебрачная дочь ак-
тера Клерваля, была сначала актрисой Комеди Итальен, а затем Театра варьете.
52 Жанн Аделаид Жерарден (1764—1787), сценическое имя Оливье, дебютировала в Театр Франсэ в
1780 г. Считалась одной из самых красивых актрис Парижа. Особенный успех принесла ей роль
Керубино в «Женитьбе Фигаро» в 1784 г.
53 Мари Анжелик Песлен (род. 1748 г.), оперная танцовщица, особенно ей удавались роли нимф,
сильфид. Когда в 1780 г. выбирали пять моделей для скульптурной группы, изображающей пять
самых совершенных оперных танцовщиц, Песлен было поручено позировать в роли вакханки.
54 Луиз Розалии Лефевр (1755—1821) — супруга Жана-Батиста Анри Гурго, известного как Дюгазон,
блистала в Комедии Итальен в ролях первых любовниц, а затем матерей.
55 Имеется в виду Гаэтано Вестрис I (1729—1808), или, как его называли, Прекрасный Вестрис. Он
был первым, кто отказался от маски в балете. Как танцор был известен во всей Европе. Воспитал
талантливого танцовщика, своего сына, Вестриса II, которого называли королем танца.
56 Анн-Антуанетт Клавель (1756—1812), известная как Сент-Юберти, ученица Глюка, дебютировала
в его опере «Армида». Имела также оглушительный успех в роли Дидоны в одноименной опере
Пиччини.
57 Имеется в виду Арман Франсуа Юге (1699—1765), исполнитель ролей Скапена и Криспина в Ко-
меди Франсез.
58 Пьер-Луи Дюбюс (1721—1799), сценическое имя Превиль, на протяжении 33 лет один из самых
востребованных актеров Театр Франсэ. Исполнял роли Скапена и Криспина, а также роль Фигаро
в «Севильском цирюльнике».
59 «Дон Яфет Армянский» — стихотворная комедия в пяти актах Поля Скаррона. Была представле-
на в зале Тюильри перед Людовиком XV.
60 Сабинянки, которых похищали товарищи Ромулуса, принадлежали к самнитскому народу. Речь
идет о войне Рима против самнитян (343—295 до Р. X.).
61 Речь идет о регенте Филиппе Орлеанском, который в песнях и памфлетах того времени часто об-
винялся в инцестуальной связи со своей дочерью герцогиней Берийской.
62 Джиованни Винченцо Ганганелли (1705—1744) был избран папой под именем Климента XIV. Бу-
дучи францисканцем, он попытался упразднить орден иезуитов, чем завоевал себе множество вра-
гов (существует версия, что он был отравлен).
63 Дан Батист Ван Лоо (1684—1745) — автор многочисленных портретов Людовика XI. Самая извест-
ная его картина — «Диана и Эндимион». Но, возможно, речь идет о Луи Мишеле Ван Лоо (1707—
1771), придворном художнике испанского короля Филиппа V, авторе многочисленных картин на
мифологическую тему, а также парадного портрета Людовика XV.
64 Персонаж античной мифологии, Аталанта, согласившись выйти замуж лишь за того, кто победит
ее в беге, обгоняла своих соперников и убивала их. По совету Афродиты Гиппомен уронил три зо-
лотых яблока и, пока Аталанта их собирала, первым достиг цели. Нагибающаяся, чтобы подобрать
яблоки, молодая женщина часто изображалась в живописи.
65 Бержер — глубокое мягкое кресло с подлокотниками и высокой спинкой, на изогнутых ножках
(кабриолях). Такие кресла были в большой моде в XVIII в.
66 Патер, известная в Париже своей красотой, выйдя замуж за богатого голландского негоцианта и став
Альбертиной Элизабет де Нивенхей Ван Нойкирхен (Некерк), славилась своими романами с самы-
ми блистательными мужчинами своего времени, была также фавориткой Людовика XV В 1779 г.
после развода с мужем вышла второй раз замуж за маркиза де Шампсене.
67 Речь идет о Пьер-Жане Гара (род. 1764), оставившем занятия правом, на которых настаивал его
отец, известный адвокат, чтобы заняться пением. Не имея музыкального образования, по свиде-
тельству современников, он пел «как канарейка». О нем упоминает в своей «Литературной пере-
писке» барон Гримм. Был завсегдатаем салона мадам Рекамье. «Умным адвокатом» назван его
дядя Доминик-Жозеф Гара, известный своим красноречием. Во время Революции он стал мини-
стром юстиции в 1792 г. и министром внутренних дел в 1793 г. Наполеон сделал его сенатором и
даровал титул графа.
68 Речь идет о Луи Франсуа Армане де Винеро дю Плесси, герцоге Ришелье (1696—1788), внучатом
племяннике кардинала и известном либертене.
872

Примечания
69 Автор вспоминает здесь об аббате Риполя (важнейшего монастыря Каталонии) Олибе, построив-
шем в 1009 г. собор Сен-Мартен-дю-Канигу. Реликвии св. Галдрика, которые хранились в нем,
считались средством против засухи. Когда в 1556 г. наступила очередная сильная засуха, решили
прибегнуть к совместной молитве, при этом статуя святого была опущена головой в морскую воду,
чтобы показать ему, как тяжело долго обходиться без воды.
70 Шарль Гравье (1717—1787) — граф де Верженн, посол в Турции, затем в Швеции, был назначен
Людовиком XVI министром внутренних дел. Поддержал восстание американских колоний против
Англии, став тем самым на сторону Лафайета.
71 См. с. 428, 869 наст. изд.
72 Шарль Александр де Калонн (1734—1802) — генеральный интендант финансов, сменивший на
этом посту Тюрго и Неккера. Связанный родственными узами с Верженном и герцогиней де По-
линьяк, он увеличил займы, спровоцировав, после краткого периода экономической эйфории,
банкротство страны. Скрылся в Англии и возглавил контрреволюционные выступления.
73 Так назывались во Франции и Германии викарии или наместники епископа.
74 Терсит, из рода этолийских царей, появляется у Гомера в Илиаде как антигерой: он уродлив, болт-
лив и вульгарен («Только Терсит меж безмолвными каркал один, празднословный, / В мыслях
имея всегда непристойные многие речи...» — Пер. Н. Гнедича).
75 Пилос — греческий город, куда Геракл вернулся после Трои. Нелей, король Пилоса, отказался
принять Геракла, пришедшего к нему, чтобы очиститься от убийства Ифита, за что Геракл истре-
бил там весь род Нелея и разрушил город. Амфриз — фесалийская река, у которой некоторое вре-
мя пас быков царя Адмета бог Аполлон, посланный служить пастухом к царю за убийство Пифона.
На самом деле весь этот пассаж представляет собой скрытую цитату из трагедии Вольтера «Меро-
па» (II, 2).
76 Валерия Мессалина (20—48), третья жена императора Клавдия, вошла в историю как одна из са-
мых красивых и самых распутных женщин, имя которой стало употребляться как нарицательное.
Графиня д'Олонн (Катерина-Генриетта д'Анженн), выданная в 1652 г. замуж за графа д'Олонн,
известная французская либертинка. О ней писал Сен-Симон, она же была одной из героинь сати-
рической любовной хроники французского двора «Любовная история галлов» («Histoire amoureuse
des Gaules», 1665) Роже де Бюсси-Рабютена.
77 Речь идет об отъезде из Мангейма курфюрста Карла-Теодора, который в 1778 г. переселился в
Мюнхен, чтобы занять баварский престол. Многие художники, ремесленники и придворные по-
следовали за ним.
78 Речь идет о представлении королевскому двору мадам дю Барри как официальной фаворитки в
1769 г. Вхождение же ее в придворный круг началось с того, что Жан дю Барри представил ее Лебе-
дю, камердинеру Людовика XV.
79 Реверси — разновидность карточной игры, где самой старшей картой является бубновый валет.
Название реверси (дословно: наоборот) объясняется тем, что выигрывает набравший наименьшее
количество очков.
80 Кинблой называется в игре реверси бубновый валет. В бурлескной литературе термин использо-
вался как метафора для обозначения любовника, «дамского оруженосца». Использование его гос-
пожой Жанлис (1746—1830) в воспитательном романе «Адель и Теодор» (1782) вызвало насмешки
в силу двусмысленности выражения, поскольку прочитывалось также и как обозначающее «поло-
вой акт» (quinola force — насильственная кинола). То, что Жанлис была одновременно любовни-
цей герцога Орлеанского и воспитательницей его детей, придавало ситуации особую остроту.
81 Существовала легенда, будто Людовик XV признался герцогу де Ноай, что объятия мадам дю Бар-
ри породнили его с немалым количеством народа. «Я хорошо знаю, что моим предшественником
был Сен-Фуа». — «Точно так же, сир, — галантно сказал герцог, отдавая поклон, — как вашим
предшественником был и Фарамон». Фарамон — мифический король, от которого будто бы про-
исходят все короли Франции.
82 Госпоже д'Энен (см. с. 525 наст, изд.) приписывали связь с маркизом де Кастри, который стал
маршалом Франции в 1783 г.
83 Жак Флессель, родственник принца де Линя, став интендантом Лиона в 1767 г., выдвигал различ-
ные проекты по улучшению жизни города. В частности, во время его правления в Лионе собирали
873

Примечания
по подписке деньги на изготовление воздушного шара, наполненного горячим воздухом. Этот
проект породил большое количество сатирических текстов, к числу которого относится и это сти-
хотворение.
84 Речь идет об известных медных рудниках.
85 Алкид (внук Алкея) — одно из имен Геракла.
86 См. сн. 38.
87 Вода (настойка) мадам Амфу, как и женыиеневое масло, известное своими возбуждающими свой-
ствами, обычно подавалась на десерт.
88 То есть светло-желтого цвета.
89 Франческо Альбани (или Альбано) (1578—1660) — художник, известный своими изображениями
нимф и Венер, моделью которых служила его жена, славившаяся необычной красотой.
90 Губернаторский дворец в Орле был известен своим великолепием.
91 О сестрах Коломб см. с. 404, 447, 470 наст. изд.
92 Возможно, речь идет о приме оперного театра Бордо.
93 Имя Ле Руа было довольно распространено в актерской среде. Возможно, речь идет об актрисе
Комеди Итальен.
94 Мадемуазель Клермонд, актриса Комеди Франсез.
95 Имя последней актрисы не установлено.
96 Жак Александр Цезарь Шарль (1746—1823) был профессором физики в Сорбонне. Ему принадле-
жала идея заменять в воздушных шарах теплый воздух водородом, чтобы заставить шар подняться.
Тем самым он стал соперником братьев Монгольфьер. Сам он вместе со своим механиком совер-
шил полет из Тюильри в Нель-ла-Балле 1 декабря 1783 г.
97 Намек на историю герцога де Ришелье с мадам Ла Попелиньер. См. с. 87 наст. изд.
98 Подразумевается граф Петр Александрович Румянцев-Задунайский (1725—1796), которого во
Франции называли русским Тюренном.
99 Джон Хэнкок (Hancock) (1738—1793) — сторонник Американской революции, согласно легенде,
первый, кто подписал Декларацию независимости Соединенных Штатов.
100 Антуан Леонард Тома (1732—1785), французский писатель, чья известность основывалась боль-
шей частью на «Похвальных словах», многие из которых были увенчаны Академией.
101 Пьер Александр Гайар (178—1779), более известный как Шевалье де ла Батай (дословно: Рыцарь
Сражений), прославился романом, который написал в 1740 г. в Руане, чтобы отомстить мадемуазель
Клерон за отказ стать его любовницей. Роман носил название «История жизни и нравов мадемуазель
Кроснел, так называмой Непоседы, написанные ею самой, актрисой Комедии города Руана».
102 Андре Ясент Сабатье (1726—1806) — профессор риторики в колледже Турнона, лирический поэт.
103 Никола Тирель де Буамон (1715—1786) — придворный проповедник Людовика XV. Играл также в
комедиях, особенно прославился в роли Криспина.
104 См. с. 27 — наст. изд.
105 Шарль Колле (1709—1783) — автор песен, драматург.
106 Жан Антуан Руше (род. 1745) — автор поэмы «Месяцы». Был защитником конституционной мо-
нархии во время Революции. Гильотинирован в 1794 г. вместе с Андре Шенье.
107 Карнеад (213—120 до Р. X.) — греческий философ, известный своим красноречием, ему завидовал
сам Цицерон. Когда он был послом в Риме, то весь город собирался слушать его речи, в которых он
один день защищал один тезис, а другой — с той же убедительностью — противоположный.
108 Марк Аврелий Антонин Гелиогабал (204—222) был римским императором с 218 по 222 г. Выстроив
на Палатине храм в честь сирийского солнечного бога (сам Гелиогабал принадлежал к сирийскому
аристократическому роду), он каждый день совершал в нем богослужение, сопровождавшееся орги-
астическими танцами девушек. Личная жизнь юного императора была сплошным развратом: о нем
говорили, что ни одна продажная девка не имела столько любовников, сколько имел он.
109 Господин Санлис — персонаж популярной в XVIII в. книги Франсуа Бероальда де Вервиля «Спо-
соб преуспеть...» («Le moyen de parvenir...»), проповедник, произносящий бурлескную проповедь о
сладострастии.
110 Клер Жозеф Лерис (1723—1803) — актриса, известная под именем мадемуазель Клерон, играла в
Руане (см. с. 101 — наст, изд.), затем дебютировала в Комеди Франсез в роли Федры, принесшей
ей успех.
874

Примечания
111 Анри Луи Кен (1723—1803), театральное имя Лекен. Оставив дело своего отца по производству
хирургических инструментов, начал брать уроки драматического искусства у Вольтера. Свою па-
рижскую квартиру превратил в театральную залу. Поступил в Комеди Франсез. Знаменитый тра-
гик был также нередко предметом скандальных хроник.
112 См. с. 458 наст. изд.
113 Франсуа Рене Моле (1734—1802) играл в течение 40 лет роли первых любовников в Комеди Фран-
сез.
1.4 Мари-Полин-Кристин Альзиари де Рокфор (1743—1780), известная под именем Сен-Валь-стар-
шая, дебютировала в Комеди Франсез в 1766 г., вызвав одобрение Вольтера.
1.5 Визапур — город в Индии, славящийся красотой живущих в нем женщин.
Андре-Робер Андрея де Нерсья (Нерсиа) (i739—18°°) — сын казначея бургундско-
го парламента, Нерсья, оставив занятия в университете, поступает на военную службу,
которую покидает в 1775 г*» решив посвятить себя литературе. В это время он создает
комедию «Доримон, или Маркиз де Клервиль», поставленную в Версале, роман
«Фелисия, или Мои проказы» (1772). Знакомится с принцем де Линем, которому по-
святит свои стихотворные «Новые повести» («Contes nouveaux»). В 1780 г. становит-
ся библиотекарем в Касселе, затем возвращается в Париж и снова поступает на во-
енную службу (1786), а в 1788 г. публикует роман «Доктор экспромтом». Дальнейшая
его биография представляется загадочной: по одной версии, герцог Брауншвейгский
поручил ему обеспечивать охрану французского короля, по другой — он в это же вре-
мя занимается шпионажем в пользу революции. Среди его произведений, написанных
в те годы, «Мое ученичество, или утехи Лолотты» (1792), «Афродиты, или Приапиче-
ский фрагмент, служащий иллюстрацией к истории удовольствия» (i793)> который он
«из патриотических соображений» публикует за свой счет. По его замыслу, описание
оргий аристократов, которое он дает в книге, должно вызвать у читателя отвращение
к порокам. В 1796 г. он отправляется с секретной миссией в Вену, затем в Италию, где
ему поручено следить за поведением Жозефины Бонапарт. В Неаполе он поступает
на службу к королеве Марии-Каролине, которая намеревается сделать из автора эро-
тических романов своего посланника при Ватикане; но в 1798 г. французские войска,
занявшие Рим, арестовывают его, и он оказывается заключенным на два года в кре-
пости Сент-Анж, что окончательно подрывает его здоровье. Выпущенный на свободу
в 1799 г> он умирает год спустя.
На русский язык переведены его романы «Фелисия, или Мои проказы» (в сборни-
ке «История моя и моей любовницы». М.: Крон-Пресс, 2000), пьеса «Мимолетное
любопытство» (Иностранная литература. 2012. № 7)-
Перевод выполнен по изданию: Andrea de Nerciat. Le doctorat impromptu. Paris, 1935.
Французская Мессалина, или Ночи герц де Пол и таинственные приклю-
чения пр д'Э и.... Анонимный текст, впервые напечатанный в 1789 г., относится
к серии памфлетов, направленных против Марии-Антуанетты и ее придворных фаво-
ритов, среди которых особую неприязнь вызывала герцогиня де Полиньяк своим
молниеносным возвышением и тем влиянием, которое она оказывала на королеву.
Памфлеты эти появились во Франции в середине 177°"х гг- и получили широкое рас-
пространение в канун революции. Нравственное обвинение здесь было неотделимо
от политического. Однако аллюзивный стиль повествования сближает этот текст с
литературой либертинажа: при всей брутальности отдельных сцен в них присутству-
875

Примечания
ют и своя эстетика, и принцип недосказанности — покрова, набрасываемого на име-
на и происходящие события.
Перевод выполнен по изданию: [Anonyme] La Messaline francaise, ou Les Nuits de
la Due... de Pol... et aventures mysterieuses de la Pr...se d'He... et de la... // Romanciers
libertins du XVIIIe siecle. Edition etablie sous la direction de Patrick Wald Lasowski. T. 2.
Paris: Gallimard, 2005 (Bibliotheque de la Pleiade). P. 1201—1227.
1 Имеется в виду герцог Жюль Полиньяк (1745—1817). Современники вспоминали о нем как о чело-
веке ничем не примечательном, который стал заметен лишь благодаря жене — Иоланте-Мартине-
Габриель (в девичестве де Пластерон, 1749—1793), бывшей одной из самых любимых фавориток
Марии-Антуанетты.
2 Принц д'Энен (1744—1794) — капитан гвардии графа д'Артуа, его же фаворит и известный либер-
тен. Был женат на Аделаиде Фелисите Этьенет де Монконсей, но супруги достаточно быстро после
свадьбы стали жить порознь. Во время революции 1789 г. эмигрировал, в 1794 г. вернулся во Фран-
цию и был гильотинирован.
3 Бессилие Людовика XVI в первые годы супружества породило множество легенд о девственности
Марии-Антуанетты и личности ее первого любовника. Одна из подобных легенд и легла в основу
данной повести, в которой французская королева появляется вначале как таинственная незнаком-
ка. Тема эта носила также и политический характер, потому что ставила под вопрос законность
престолонаследника.
4 Парафраза стиха из VI сатиры Ювенала, в котором он осуждал Мессалину: «Et lassata viris, necdum
satiata».
5 Речь идет об эротической комедии Гранваля-отца «Графиня д'Олон» (1738). Под Бигорром подра-
зумевался герцог де Гиш.
6 Парафраза соответствующего пассажа из романа Джона Клеланда «Фани Хилл. Мемуары женщи-
ны для утех» (1749), который на французский язык перевел Фужере де Монброн. Имя Рубенса по-
является здесь не случайно: в полемике последователей Рубенса и «пуссенистов» (приверженцев
классицизма) Пуссену приписывалась апология линии и рисунка, а Рубенсу — живописности, то
есть апология тела и плоти.
7 В анонимном романе «Венера в монастыре, или Монахиня в рубашке» (1672) молодая девушка
объясняет, что означает «поцелуй флорентинки»: «Вот каким образом те, кто по-настоящему лю-
бят, ласкают друг друга, погружая любовно язык промеж губ любимого человека».
8 В многочисленных памфлетах против Марии-Антуанетты и ее фавориток обвинения в разврате
имели почти обязательный политический оттенок: за любовными утехами и оргиями скрывались,
по мысли памфлетистов, к числу которых принадлежит и автор данной новеллы, заговор против
Франции и посягательство на ее национальное достояние.
9 Речь идет об июньско-июльских событиях 1789 г., последовавших за отставкой Неккера и привед-
ших к взятию Бастилии.
10 Маркиз де Лоне (1749—1789), комендант Бастилии, и Жак де Флессель (1721—1789), последний
парижский городовой, были убиты толпой восставших в июле 1789 г.
11 Швейцарские мужчины в XVIII в. имели репутацию сексуально сильных, что стало топосом лите-
ратуры того времени. «Швейцарский барон» упоминается и в других памфлетах, направленных
против герцогини де Полиньяк.
12 Начиная с декабря 1790 г. те, кто эмигрировал из Франции, лишались своего состояния. Юриди-
ческим правонарушением эмиграция стала лишь с августа 1791 г., после неудавшейся попытки
Людовика XVI бежать из Франции, чтобы присоединиться к находившимся в изгнании роялистам.
Шарль-Жозеф, принц де Линь (i735~~1^14) ~ представитель знатной южнонидер-
ландской аристократической фамилии. Поступив в австрийскую армию, участвовал в
Семилетней войне, в 1771 г- командовал авангардом в армии Лаудона в Войне за ба-
варское наследство. В 1782 г. император Иосиф посылает его с важными поручения-
876

Примечания
ми в Россию, где он был благосклонно принят Екатериной И. Во время знаменитого
путешествия Екатерины в Крым (1787) входил в свиту Иосифа II, также принимавшего
участие в этом путешествии. В знак признательности Екатерина подарила де Линю
крымское имение Партенит, где он собирался построить дворец (план не был осуще-
ствлен). Во время войны с Турцией состоял при армии князя Г. Потемкина, участво-
вал в осаде и взятии Очакова. В i8o8 г. был произведен в фельдмаршалы австрийским
императором Францем II и назначен членом имперского Государственного совета.
Был женат на дочери князя Эммануила Лихтенштейна. На его смерть (де Линь умер
во время одного из заседаний Венского конгресса) Гете откликнулся «Реквиемом по
самому жизнерадостному человеку столетия».
При жизни о принце де Лине ходила шутка: «Француз в Австрии, австриец во
Франции и француз и австриец в России». Храбрый офицер, дипломат, он был из-
вестен также и как один из самых остроумных людей своего времени, «галантный
космополит», принятый при многих дворах Европы, садовод — теоретик и практик
садового искусства, обустраивавший сады в своем наследном имении Белее. Состо-
ял в переписке с Вольтером, Руссо, Екатериной II. Помимо обширной переписки
оставил после себя многочисленные сочинения, в том числе книгу «Мои страннос-
ти, или Голова на свободе» («Mes ecarts ou Ma tete en liberte»), мемуары, создавав-
шиеся на протяжении многих лет и отразившие изменения, происходившие в его
политических и философских воззрениях. С 1794 по ^п г. публиковал «Военную, ли-
тературную и сентиментальную смесь» («Melanges militaires, litteraires et sentimentaires»),
в которую вошли также и публикуемые здесь «Безнравственные истории» (i8oi),
являющиеся своего рода репликой-полемикой на «Нравоучительные повести» Мар-
монтеля.
Перевод выполнен по изданию: Charles Joseph, Prince de Ligne. Contes immoraux //
Contes immoraux du XVIIIe siecle. Ed. etablie par Nicolas Veysman. Paris: Robert Laffont,
2009. P. 1001-1131.
1 Ловелас — персонаж романа Ричардсона «Кларисса Гарлоу».
2 Виконт де Вальмон — персонаж романа Шодерло де Лакло «Опасные связи».
3 О любовной связи с мадам де Варенс Руссо рассказывает в «Исповеди».
4 Имеется в виду Луи-Франсуа Арман де Винеро, герцог Ришелье (1696—1788), известный военный
и не менее известный либертен.
5 Принц де Линь не знал точной даты своего рождения; однажды он даже проиграл из-за этого су-
дебный процесс.
6 Неточная цитата из трагедии Пьера Лорана Дормона де Беллуа «Гастон и Баярд» (1771).
7 Мадлен де Скюдери (1607—1701) вошла в литературу как автор галантно-героических романов
(«Артамен, или Великий Кир», «Клелия, римская история»), которые она печатала под именем
своего брата, а также разного рода трактатов, некоторые из которых были написаны по заказу гос-
пожи де Ментенон («Беседы на разные темы», «Нравственные беседы»).
8 Маргарита де Люсан (1683—1758), незаконная дочь герцога Савойского, была очень плодовитой
писательницей. Среди ее сочинений «История и царствование Карла VI» (1753), «Фессалийские
ночи» (1741), «Секретные мемуары и дворцовые интриги французского двора при Карле VIII»
(1741), «История революции в Неаполитанском королевстве в 1647—1648 годах» (1756) и др.
9 Мари-Катрин де Жарден (1640—1683) была известна под именем мадам де Вилледье как автор дра-
матических пьес и многочисленных романов, среди которых: «Любовные истории великих людей»
(1671), «Летопись галантной жизни» (1670), а также трагикомедия «Manlius Torquatus» (1662).
10 Мадлен-Анжелик де Гомес (1684—1770) публиковала свои многочисленные романы под именем
мужа, испанского дворянина Дона Габриеля де Гомеса. Роман, который упоминает здесь принц
де Линь, называется «Les journees amusantes, dediees au roi» («Увлекательные дни, посвященные
королю», 1722).
877

Примечания
11 Речь идет о романе аббата Прево «Английский философ, или История господина Кливленда»
(1739).
12 Шарль де Фье, шевалье де Муи (1702—1784) — автор так называемых романов с ключом, в которых
описывается парижская и провинциальная жизнь. В XIX в. его назвали «самым скучным из рома-
нистов XVIII века». Вольтер платил ему за присылаемые новости и пользовался иногда его име-
нем, чтобы подписывать свои произведения. Среди романов де Муи «Париж, или Модный мен-
тор» (1735), «Придворные истории» (1740), «Железная маска».
13 Жак Рошет де ла Морлиер (шевалье де ла Морлиер) (1719—1785) — автор либертинских и эроти-
ческих романов («Анголй, или История индианки», 1748; «Церковные лавры, или Подруги аббата
де Т...», 1748). См. также с. 49, 60, 157 наст. изд.
14 Мари-Жанн Лабора ле Мезьер, более известная как мадемуазель Риккобони (род. 1714), начинала
свою карьеру как драматическая актриса в Комеди Итальен, где выступила также и как автор не-
скольких не слишком удачных пьес. Литературная карьера ее началась с публикации эпистолярно-
го романа «Письма мисс Фани Батлер милорду Чарльзу Альфреду, графу Эрфордскому» (1757), в
основу которого легла не только ее собственная история несчастной любви, но также и реальные
письма, которыми она когда-то обменивалась с возлюбленным. Среди других ее романов — «Ис-
тория маркиза де Кресси» и «Письма миледи Кэтсби», пользовавшиеся большим успехом в свое вре-
мя, но навлекшие на Риккобони вражду (в частности, против нее выступила г-жа Жанлис). О маде-
муазель Риккобони см. также: Вачева Ангелина. «Не судите обо мне как о других женщинах...»
Мемуары Екатерины II и «Письма мисс Фани Батлер» г-жи Риккобони // НЛО. 2006. № 80.
15 Бакюлар д'Арно (1718—1805), драматург и романист. Наибольшей известностью пользовался его
роман «Несчастные любовники» (1764) и основанная на нем пьеса «Граф де Комменж» (1790), ко-
торая впоследствии легла в основу либретто к опере Г. Доницетти «Фаворитка».
16 См. с. 26—27, 55 и далее наст. изд.
17 Речь идет о романе Элизабет Ингальд «Простая история» (1791).
18 «Цецилия» — роман Френсиз Берне д'Артлэ (1783).
19 Роман швейцарской писательницы и переводчицы баронессы Изабеллы де Монтолье (1751 —
1832), испытавшей сильное влияние Ж.-Ж. Руссо. «Каролина Лихтфилд» был первым романом
писательницы, принесшим ей успех (был сразу же переведен на английский язык).
20 Под этим названием на французском языке вышли «Назидательные новеллы» Сервантеса (1613).
21 Имеются в виду «Нравоучительные повести» («сказки») Мармонтеля (1761).
22 Шарль-Женевьева д'Эон де Бомон (1728—1810), более известный как шевалье д'Эон, первую по-
ловину жизни провел мужчиной, вторую — женщиной (мадемуазель де Бомон). Тайный агент
дипломатической сети «Королевского секрета», свое первое поручение он выполнял в России при
дворе Елизаветы (см. о нем: Строев А. «Те, кто поправляет фортуну». Авантюристы Просвещения.
М., 1998).
23 Формула, которую употребляли королевские цензоры, давая разрешение печатать книгу.
24 Спа — город в Валлонии (современная Бельгия). Начиная со Средних веков славился своими це-
лебными водами, на которых любила бывать европейская аристократия (в 1717 г. здесь лечился и
Петр I).
25 Известно, что один из отцов патристики Аврелий Августин (святой Августин) в юности, учась в
риторской школе, изучая философию, не чуждался также и плотских радостей. Со своей религией
Заратустры — здесь: пророческой религией.
26 См. с. 869 наст. изд.
27 Персонажи «Опасных связей» Шодерло де Лакло.
28 То есть Грандисон, заглавный герой «Истории сэра Чарльза Грандисона» (1753) С. Ричардсона.
В XVIII в. его имя стало нарицательным для обозначения добродетели (ср. в «Евгении Онегине»
многочисленные сопоставления персонажей с Грандисоном, который, однако, уже у Пушкина
«наводит сон»).
29 То есть из ада.
30 Намек на ироикомическую поэму Эвариста Парни «Война старых и новых богов» (1799), в кото-
рой спародированы события, описанные в Священном Писании, а также на поэму Мари-Жозефа
Шенье (брата Андре Шенье) «Новые святые» (1800).
878

Примечания
31 В оригинале le bon diable — игра слов: выражение, дословно означающее «добрый черт», имеет
значение, аналогичное русскому «славный малый».
32 Мамон — слово в Новом Завете, олицетворявшее богатства и земные блага. Выведен Мильтоном
(как и все остальные черти, о которых в дальнейшем идет речь) в поэме «Потерянный и обретен-
ный рай».
33 Молох — семитское божество, которому поклонялись евреи во время Исхода, что выражалось в
принесении детей в жертву через сожжение.
34 Люцифер {лат. — «светоносный») — второй по старшинству архангел после Михаила, возжелав-
ший власти, равной Богу, и низвергнутый за это с небес.
35 Асмодей — злой, сластолюбивый демон. В книге Товия Асмодей убивает из ревности одного за
другим семерых мужей Сарры, после чего оказывается заточен архангелом Рафаилом. В Талмуде
называется князем демонов, т.е. CaTaHoq, изгнавшим Соломона из его царства (в славянской по-
вествовательной традиции — Китоврас). Выведен также в качестве персонажа в романе «Хромой
бес» Лесажа.
36 Харос — производное от Хамоса (огонь, пламя), божества, почитаемого моавитами. Его называли
«Моавитской мерзостью», подобно тому как Молоха называли «Аммонитской мерзостью».
37 Азазель — название древнего обряда «Козла отпущения грехов», с III в. до н. э. по верованиям
древних греков — демон пустыни. У Мильтона он становится «знаменосцем всех сил ада».
38 Белиал (Велиал) — дословно без-бога. В Библии слово использовалось как прилагательное и было
связано с понятиями «суета», «ничто», «не-бог». При переводе Библии было воспринято как имя
собственное — для обозначения духа небытия, разврата, разрушения, выступающего в прекрасном
облике, в роли обольстителя. Также и Мильтон описывает его как беса порочного, но самого
обольстительного.
39 Адрамелех — ассирийское божество, которому наравне с Молохом приносили человеческие жерт-
вы. Имя означало «славный царь». Вместе с тем это имя носил также сын и убийца ассирийского
царя Сеннахирима (4 Цар. ХЕК).
40 Ариель — в еврейской, арабской и персидской демонологии имя духа воды или воздуха.
41 Валаам (Балаам, Балам, Балан, Балемм) — злой языческий маг и соблазнитель, вдохновитель всех
врагов Израиля, о котором повествуется в Библии (Числ. 22—24). В дальнейшем это имя встреча-
ется в описании царя ада, треглавого чудовища, имеющего головы быка, человека и овна и хвост
змеи.
42 Жимолость воспринималась как знак куртуазной литературы. Среди лэ Марии Французской
(XII в.), считающихся первым образцом этого жанра, большой популярностью пользовалось лэ
«О жимолости», в котором рассказывается история Тристрама (Тристана) и Изольды.
43 Астарот — производное от Астарты, сирийской богини, которую изображали с прической в виде
головы быка с рогами, символизировавшими растущий месяц.
44 Дагон был известен в древности как западно-семитское божество, покровитель земледелия и рыб-
ной ловли, изображался в виде человека с рыбьим хвостом вместо ног. В Библии описывается, что,
когда филистимляне захватили ковчег у израильтян, они поместили его в храме Дагона в Азоте, но
сила ковчега сбросила истукан Дагона и он рассыпался на части (см. с. 359 наст. изд.).
45 Тамус (Таммуз), легендарный царь Египта, его отождествляют также с Осирисом и с земным пред-
ставителем Змея, великого бога огня. Маймонид рассказывает, что за призыв Тамуса поклоняться
семи планетам и двенадцати знакам зодиака он был предан смерти, и в ночь, когда он умер, все
идолы планеты собрались в храме солнца в Вавилоне, и идол солнца возвестил им о трагическом
конце Тамуса.
46 Риммой — сирийское божество, упоминается в Книге Царств (4: 5, 18). Так же, как и Тамус, опи-
сывается Мильтоном в «Потерянном рае» как один из ангелов Сатаны: «За Дагоном шел Риммой:
очаровательным жилищем его был прекрасный Дамаск <...> И он также нагло оскорблял дом бо-
жий...» (песнь 1-я).
47 Эрмандада (буквально — святое братство) — вооруженная организация по охране общественного
порядка, более всего была распространена в Кастилии. Здесь же подразумевается Святая инквизи-
ция.
48 Аллюзия на философскую повесть Вольтера «Кандид, или Оптимизм».
879

Примечания
49 Салент — утопический город-государство, описанный Фенелоном в воспитательном романе
«Приключения Телемака» (1699).
50 Английская писательница Анна Радклиф (1764—1823) и немецкий писатель Христиан Генрих
Шпис (1755—1799) упомянуты здесь как авторы готического романа.
51 Намек на роман маркиза де Сада «Жюстина, или Несчастья от добродетели».
52 Розмонд — аллюзия на персонаж романа Андреа де Нерсья «Монроз, или Повеса поневоле».
53 См. с.66, 77-81 наст. изд.
54 Уильям Питт (1759—1806) и Чарльз Джеймс Фокс (1749—1800) — английские политические деятели.
55 Намек на знаменитого «демона Сократа», о котором, согласно легенде, он рассказывал своим уче-
никам и который представлялся ему провидческим голосом, обращавшимся к нему не только как
внутреннее сознание, но и внешним образом. Особенную славу «демон Сократа» получил после
поражения афинского войска от беотийцев при Дели в 424 г., когда Сократ по внушению демона
подсказал безопасный путь отступления в Афины, показавшийся афинянам бессмысленным (был
гораздо длиннее того, по которому они следовали). В результате уцелели лишь те, кто последовал
за Сократом.
56 Имеется в виду, что во Франции умирают не от жара, как в аду, а от холода.
57 Минос, легендарный царь Крита; в дальнейшей традиции ему приписывалась власть над умершими
(в «Одиссее» Гомера). В «Божественной комедии» Данте он предстает в виде демона, обвивающего
змеиным хвостом новоприбывшую душу и указывающего ей круг ада, для нее предназначенный.
58 Эак, сын Зевса и речной нимфы Эгины, дед Ахилла, согласно поздней легенде после смерти сде-
лался за свои добродетели судьей в подземном мире вместе с Миносом и Радамантом. Радамант —
сын Зевса и Европы, брат Миноса, после смерти также стал судьей в загробном мире.
59 Эухарис — декоративное растение, в переводе с греческого означает «изящный»; народное назва-
ние — амазонская лилия.
60 Калипсо — нимфа с острова Огигия, куда попал спасшийся Одиссей на обломке корабля, разбито-
го молнией Зевса. Держала у себя Одиссея семь лет, тщетно желая соединиться с ним навеки.
61 Нимфа Каллисто была одной из спутниц Артемиды-охотницы. Дала обет девственности, но Зевс
разделил с ней ложе, приняв облик Артемиды, за что богиня убила (по другой версии — пыталась
убить) Каллисто.
62 Ср. с. 850—851 наст. изд.
63 Ловелас и Кларисса — герои романа С. Ричардсона «Кларисса, или История молодой леди» (1748).
64 Альгвазил — офицер полиции в Испании.
65 Имеется в виду Эдвард Юнг (1683—1765), английский поэт, прославившийся поэмой «Жалоба,
или Ночные думы о жизни, смерти и бессмертии» (1745), на которую явно намекает принц де
Линь.
66 Генрих VIII Тюдор (1491 — 1547), порвав с папством, провел в 1530-х гг. реформацию церкви в Ан-
глии, провозгласил себя главой англиканской церкви, одной из разновидностей церкви протес-
тантской, но сохранявшей некоторую общность с католичеством.
67 Аллюзия на название сборника новелл маркиза де Сада «Преступления любви, или Безумства
страстей».
68 Речь идет о трех военачальниках XVIII в. Маркиз Антуан де Фекьер (1648—1711), французский
генерал, автор мемуаров о походах, в которых он участвовал, а также «Военных мемуаров» —
первом сочинении по военной тактике, изданном в Амстердаме в 1731 г. Мориц, граф Саксон-
ский (1696—1750), побочный сын саксонского курфюрста Августа Сильного, блестящий полко-
водец и либертен. Перешел во французскую армию, отличился в целом ряде сражений и в 1747 г.
был произведен в звание главного маршала Франции. Его перу принадлежит трактат о войне и воен-
ном деле «Мечтания» («Reveries»), служивший в XVIII в. основой для изучения военного искусства.
Третий военачальник — Жак-Франсуа де Шатене, маркиз де Пюисегюр (1655—1743), с 1735 г. мар-
шал Франции.
69 Жак Делиль (1738—1813), автор поэмы «Сады, или Искусство украшать пейзаж» (1782). На рус-
ский язык была переведена А.Ф. Воейковым.
70 Гийом Амфри аббат де Шолье (1639—1720), представитель так называемой легкой поэзии, славил-
ся своими эпикурейскими и галантными стихами. Пользовался известностью и в России (так, на-
пример, А.С. Пушкин в шутку называл П.А. Вяземского «Шолье Андреевич»).
880

Примечания
71 Станислас Жан де Буфлер (1738—1815) — аббат, шевалье, маркиз, маршал, академик, избранный
депутатом Генеральных штатов в 1789 г., представитель легкой поэзии. Руссо4 называл его челове-
ком «полуталантливым во всех жанрах».
72 Эварист Дезире де Форж, шевалье (затем виконт) де Парни (1753—1814) — автор сборника «Эро-
тическая поэзия» (1778) и «Войны старых и новых богов» (1795).
73«Федра» (1677) — трагедия Жана Расина. «Магомет» (1742) — трагедия Вольтера.
74 Орден золотой шпоры — папский рыцарский орден, в наградной иерархии занимает вторую пози-
цию после Высшего ордена Христа.
75 Имеются в виду католические священники, изгнанные из Ирландии. Иверния (Иберния) — древ-
нее название Ирландии.
76 Эскалин — нидерландская серебряная монета, то же, что арендшиллинг. Здесь употреблено в ме-
тафорическом значении: лошади, которых можно арендовать по цене эскалина.
77 Пугон и Жеронстер — два источника в округе Спа.
78 Пикет — вино из виноградных выжимок.
79 Аннета и Любен — герои одноименной «нравоучительной повести» Мармонтеля.
80 Воксхолл — название одного из лондонских районов на южном берегу Темзы, где находился об-
щественный сад, постепенно получило расширительный смысл, обозначая места публичных гуля-
ний и собраний вообще (считается, что от этого слова произошло и русское слово «вокзал»).
Смысл замечания рассказчика заключается в том, что речь здесь идет о термальной станции, а во-
все не о о месте гуляний.
81 Герои романа Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» и воспитательного трактата «Эмиль, или О воспи-
тании».
82 Аллюзия на слова Сен-Пре, обращенные к Юлии, когда он, вспоминая о свидании в роще Кла-
ранс, восклицает: «...твои поцелуи так жестоко ранят, они пронизывают, впиваются, жгут до мозга
костей...» («Юлия, или Новая Элоиза», ч. 1, письмо XIV).
83 См. с. 11, 97, 865 наст. изд.
84 См. с. 473 наст. изд.
85 Ridotto (дословно — редуты) — место проведения празднеств. Упоминается также в мемуарах Ка-
зановы. См. с. 11, 97, 865 наст. изд.
86 Имеется в виду Александр II Маврокордато, который был правителем Молдавии в 1785—1786 гг.,
бежал в Россию, где был милостиво принят Екатериной II. Ему принадлежал первый план осво-
бождения Греции.
87 Потавери — имя, данное молодому жителю острова Таити, которого Бугенвиль привез во Фран-
цию в 1769 г.
88 Жирандоль — одна из наиболее эффектных техникфейерверка, предполагающая использование
так называемых римских свечей, своего рода пулемета для запуска разноцветных залпов. Здесь,
однако, все «пиротехнические термины» принц де Линь употребляет в качестве метафоры «галант-
ных излишеств», описываемых рассказчиком.
89 Шербет — традиционный турецкий десерт на основе фруктовых соков.
90 Имеется в виду Александр Ипсиланти-старший (1726—1805 (1807?)), великий драгоман Порты
(1774), господарь Валахии (1774—1782) и Молдавского княжества (1786—1788). Кодифицировал в
Валахии законы.
91 То есть Хотин.
92 Аллюзия на комическую оперу Пьера Александра Монсиньи «Звучащий остров», премьера кото-
рой состоялась в 1768 г. в Комеди Итальен.
93 См. с. 52 наст. изд.
94 В оригинале — enfants perdus. Дословно: потерянные дети, так называли солдат, которых ставили
на первую линию обороны.
95 См. сн. 82 наст. изд.
96 Имеется в виду каноник Фюльбер, дядя Элоизы, который велел оскопить Абеляра.
97 Так называлась в католических монастырях заведующая монастырским хозяйством и получающая
за то пребенду, то есть доход с церковного имущества.
98 Франческо Альбани (Альбано) (1578—1660) — итальянский художник болонской школы.
881

Примечания
99 Филином в светском обществе называли несветского мужа, рано отходящего ко сну.
100 Образец казуистики принца де Линя. Смысл этого пассажа в том, что нравственность заключена
не в целомудрии, но в чувстве открытости другому, великодушии, способности любить.
101 Речь идет о танцах, в основе которых лежал хоровод. К таким танцам относились, в частности,
контрданс и бранль — светские танцы, возрождавшие демократический принцип крестьянских
хороводов. В XVIII в. в моду вошли и так называемые «поцелуйные танцы», которыми, в частно-
сти, возмущался Аддисон: «Хуже всего танцы с поцелуями, когда кавалер должен целовать свою
даму по крайней мере в продолжение минуты, если не хочет обогнать музыку и сбиться с такта».
102 Епитимья — светская игра, в которой на совершившего ошибку или проигравшего налагается
«послушание», то есть исполнение желания, высказанного другими участниками игры.
103 Игра в пятнашки (франц. a la main chaude) имела в XVIII в. следующие правила: ведущий с завя-
занными глазами, стоя на коленях и уткнувшись головой в колени другого игрока, заводил руки за
спину и получал по ним небольшие шлепки, по характеру которых должен был угадать имя того,
кто до него дотронулся. В эпоху революции название игры использовалось как метафора для обо-
значения смертной казни.
104 Французское название игры — Colin-Maillard assis (вариант: Colin-Maillard a la baguette). Суть игры
заключается в том, что водящий (жмурка) садится посреди комнаты с завязанными глазами, держа
в руках палочку. Каждый из играющих по очереди берется за другой конец палочки, издавая при
этом какой-либо звук или произнося измененным голосом какие-либо слова. Тот, чей голос будет
угадан, становится в свою очередь водящим.
105 Les propos interrompus, дословно: прерванная речь, — еще одна салонная игра, напоминающая со-
временный «испорченный телефон»: водящему задается на ухо вопрос, а с другой стороны также
на ухо он получает от другого игрока ответ, что имеет следствием комичную несогласованность
вопросов и ответов.
106 Незаметное бегство (исп.).
107 Речь идет об игре под названием «Туалет мадам». Участники садятся по кругу, а мадам, которую
изображает, как правило, молодой мужчина, садится в центре. В начале игры каждый участник
получает от мадам имя, соответствующее тому или иному предмету туалета (помада, румяна, зуб-
ная щетка, накидка и т.д.). Игра начинается с вопроса Лизетты (единственного игрока, которому
не достался стул): «Que demande Madame?» («Что желает мадам?») Мадам называет скороговоркой
предмет туалета, который должен тут же подбежать к мадам с тем же вопросом «Что желает ма-
дам?». В это время Лизетта занимает его стул, и снова сесть участник сможет только тогда, когда
мадам потребуется другой предмет. Часто мадам называет туалет, глядя намеренно в противопо-
ложную сторону. Если после трех призывов «предмет туалета» не откликнулся, он должен отдать
мадам свой фант. Игру оживляет требование мадам «сменить туалет» («tour de toilette»). Последнее
означает, что все участники встают со своих стульев и занимают новые места. А поскольку одного
стула не хватает, то «смена туалета» предполагает кокетливую сутолоку.
108 Имеется в виду проходящая в дилогической форме игра «Кюре и туалет», смысл которой заклю-
чается в том, чтобы обращаться ко всем на «ты», а на «вы» только к кюре. Не выполнивший усло-
вия игры отдает свой фант.
109 Игра, в которой надо угадать, говорит ли собеседник правду.
110 В игре «Статуя» тот (та), на кого наложена «епитимья», становится на табурет, вокруг которого
располагаются остальные участники игры. Каждый из участников поочередно диктует ему (ей)
разнообразные позы: положить руку на грудь, согнуть колено, возвести глаза к небу и т.д. Непре-
менным условием этих поз является грациозность.
111 В игре «секретарь» избранный по жребию на роль секретаря раздает по листу бумаги каждому из
участников, чтобы те написали на нем свое имя. Затем листки забираются, складываются, переме-
шиваются и раздаются наудачу. Далее существует несколько версий продолжения игры. Согласно
одной из них, секретарь призывает участников поверить вновь розданным листкам бумаги свои
сердечные тайны, а затем возвращает их для «разгадки» своим хозяевам.
112 Основные движения ригодона — легкие подпрыгивания на одной ноге с выносом свободной ноги
вперед и вращение под руку с партнершей.
882

Примечания
113 Имеется в виду английский контрданс (country dance), или «колонна» — танец, вошедший в моду в
Англии в XVII в., который по-английски называли «longway for as many as will», поскольку в отли-
чие от придворных танцев танцевать его могли все желающие: в зале можно было устроить не-
сколько колонн.
114 Strasbourgeoise (танец, получивший название от имени города Страсбурга) — вариант английского
контрданса.
1,5 В оригинале — непереводимая игра слов: pecher — ловить рыбу и pecher — грешить.
,,6См.сн. 111.
117 Динарзад — сестра Шехерезады, попросившая ее в их первую ночь с Шахрияром рассказать инте-
ресную историю, что и положило начало сказкам «Тысячи и одной ночи».
118 См. с. 582 наст. изд.
119 Триссотен и Вадиус — персонажи комедии Мольера «Ученые женщины».
120 То есть в православную церковь.
121 Луиджи Маркези (1755—1829) — сопранист-кастрат. В 1780-х гг. считался величайшим певцом
Италии. В 1785 г. был приглашен в Петербург, но, не выдержав северного климата, уехал в Лондон.
122 Палладиум — священная статуя-оберег, изображавшая Афину Палладу. В расширительном смыс-
ле — талисман, защищающий своего владельца.
123 Азариель, то же, что Ариель (см. сн. 40).
124 См. с. 66, 67 и далее наст. изд.
125 Имеется в виду любовная коллизия в романе г-жи де Лафайет «Принцесса Клевская» (1678).
126 Название карточной игры от немецкого слова Landsknecht (наемный солдат), которая получила
распространение во Франции со времен Людовика XIII. Сначала считалась игрой простолюдинов,
но потом ею стали увлекаться также и аристократы.
127 Каваньола — род азартной игры, напоминающая лото, с таблицами, фигурами и номерами. Под
принцессами (Mesdames) имеются в виду четвертая и пятая дочери Людовика XV, Аделаида (Ма-
дам Аделаида, или просто Мадам) (1732—1800) и Виктория (Мадам Виктория) (1733—1799).
128 Monsieur называли Луи-Станисласа-Ксавье (1755—1824), младшего брата Людовика XVI, взошед-
шего после Революции на престол под именем Людовика XVIII.
129 Пятнадцать — разновидность карточной игры.
130 В конце XVIII в. Шантийи было имением герцогов Монморанси, потомков казненного принца
де Конде, одной из самых значительных аристократических резиденций в дореволюционной
Франции.
131 Речь идет об Этьене Франсуа, герцоге де Шуазеле (1719—1785), министре иностранных дел в
1766—1770 гг., который в это время руководил всей политикой Франции; в 1770 г. он был уволен с
поста министра и сослан в свое поместье Шантелу.
132 Другое название — праздник Скромниц. См. с.396 наст. изд.
133 Бальи — королевский чиновник, обладавший главным образом судебной властью (должность
была упразднена во время революции).
134 Джованни Паизиелло (1740—1816) — итальянский композитор, автор многочисленных опер-
буфф. В 1774—1784 гг. работал в Петербурге как придворный композитор.
135 Доменико Чимароза (1749—1801) — итальянский композитор, как и Дж. Паизиелло, один из
крупнейших представителей оперы-буфф.
136 Джузеппе Сарти (1729—1802) — итальянский композитор, в 1784—1801 гг. был придворным ка-
пельмейстером в Петербурге и возглавлял домашнюю капеллу Г.А. Потемкина.
137 Жаль-Поль Эжид Мартини (1741—1816) — французский композитор немецкого происхождения,
сочинял оперы и романсы, особой известностью пользовался его романс «Радость любви».
138 Аббат Жак Делиль (см. сн. 69) был также автором описательной поэмы «Сады, или Искусство ук-
рашать пейзажи» (1782), а также «Дифирамба на бессмертие души».
139 Lieb(e)stahl (нем.) — производное от Liebe (любовь) и Thai (долина).
140 Господь с вами (лат.).
141 Марко Кралевич — сын сербского короля, герой южнославянских песен, в которых он выступает
защитником сербов против турок.
883

Примечания
142 Филипп Детуш (1680—1754) — французский драматург, писал для развлечения аристократов, ос-
новная тема его комедий — чванство и тщеславие.
143 Флоран Данкур (1667—1725) — французский драматург и актер, считается приемником Мольера,
писал комедии и фарсы из крестьянского быта и на народном наречии.
144 Полента — итальянское блюдо из кукурузной муки.
145 Портулак — растение, используемое в странах Средиземноморья, а также на Кавказе для приго-
товления салатов.
146 Фрикандо — блюда, приготовленные из задней части телятины.
147 Чезаре Беккариа (1738—1794) — итальянский публицист и правовед, автор трактата «О преступ-
лениях и наказаниях» (1764), который сразу же был переведен на многие европейские языки; рус-
ский перевод книги вышел в 1803 г.
148 Мари Лепренс де Бомон (1711—1780) — автор новелл и рассказов, из которых наибольшей извест-
ностью пользовался «Красавица и чудовище».
149 См. с. 472 наст. изд.
150 Арно Беркен (1749—1791) — автор детских рассказов «Друг детей» («Ami des enfants»), премиро-
ванных Французской академией.
151 См. с. 869 наст. изд.
152 Готский альманах (Almanach de Gotha) — генеалогический сборник, издававшийся в немецком
городе Гота ежегодно с 1763 г. (и до конца Второй мировой войны). Включал родословные роспи-
си правящих домов и наиболее значительных родов титулованного дворянства Европы.
153 Мартинизм — форма мистического и эзотерического христианства, особого рода масонская сек-
та, основателем которой был французский философ-мистик Сен-Мартен (Неизвестный философ)
(1743—1803), выступавший против материализма и сенсуализма французских просветителей.
154 Иллюминаты (от лат. Illuminati — «просвещенные») — название, под которым были известны раз-
личные оккультно-философские общества. Так назывался, в частности, германский тайный ор-
ден, основанный в 1776 г. Адамом Вейсхауптом. Иллюминаты не вели открытого набора в свои
рады, предпочитая самостоятельно отбирать и вербовать членов.
155 Имеется в виду битва при Филиппа (42 до н. э.). Гораций, участвовавший в ней на стороне Рес-
публики, бежал с поля сражения.
156 Иоганн Георг Шрепфер (1730—1774) — немецкий иллюзионист, франкмасон и оккультист. Од-
ним из первых начал использовать волшебный фонарь для создания эффекта светящихся фантас-
магорий (привидений), предсказывавших будущее. О нем упоминает Н.М. Карамзин в «Письмах
русского путешественника»: «Я вспомнил, что известный обманщик Шрепфер кончил тут жизнь
свою пистолетным выстрелом».
157 См. сн. 28.
158 Имеется в виду миф, согласно которому бог Гелиос (солнце) погружается на закате дня в море и
находится там до следующего утра. Фетида (дочь морского бога Нерея) олицетворяет здесь море.
159 Католическое учение различает грехи смертные и обыденные (простительные). Невольное неве-
дение греховности действий может ослабить вину и даже освободить от нее.
160 Аллюзия на дискуссию, разгоревшуюся в XVII в. между иезуитами и янсенистами о так называ-
емых «достаточной благодати» и «действенной благодати», от понимания которых зависело соот-
ношение между свободной волей и предопределением. Опираясь на Фому Аквинского, янсенисты
отвергли «достаточную благодать», как ее понимали иезуиты, и признали необходимость дейст-
венной благодати (grace efficace), которая дается избранникам Бога.
Ретиф де ла Бретонн (i734—18o6) — сын крестьянина, который в возрасте ig лет
отправился в Париж, устроился наборщиком и одновременно тайным агентом поли-
ции, причем оба занятия способствовали его собственно литературным трудам (свои
тексты он нередко прямо набирал в типографии, а впечатления о ночной жизни Па-
рижа, за которой по долгу службы должен был наблюдать, легли в основу ряда его
произведений). Был очень плодовитым писателем. К числу его наиболее известных
884

Примечания
книг принадлежат «Ножка Фаншетты» (1769) — роман, положивший начало его лите-
ратурной славе, «Порнограф, или Мнения порядочного человека о составлении но-
вого устава для публичных женщин» (1769), «Совращенный поселянин, или Опаснос-
ти города» (i775)' «Совращенная поселянка» (1779)» «Жизнь моего отца» (1779)'
«Современницы, или Приключения самых красивых женщин настоящего времени»
(1780—1785). Последняя книга представляла собой собрание эротических новелл, по-
черпнутых в том числе и из любовных похождений автора. В 1788—1794 гг- создает ряд
очерков-новелл, объединенных впоследствии под названием «Парижские ночи, или
Ночной наблюдатель» — восьмитомную картину жизни Парижа эпохи Революции и
эпохи террора. С 1794 г- он начинает писать свою автобиографию «Господин Нико-
ла, или Разоблаченное человеческое сердце», которая вызвала особенный интерес в
Германии (у В. Гумбольдта, Гете, Шиллера). Имевший большой успех при жизни, Ре-
тиф де ла Бретонн был впоследствии быстро забыт. О нем если и вспоминают, то как
0 «Вольтере консьержек», «Ручейном Руссо» (игра слов: «Rousseau de ruisseau»). Впо-
следствии, правда, в нем увидели предвестника Бальзака, «Бальзака XVIII века» (отсю-
да еще одно прозвище — «питекантроп Бальзака»). В дальнейшем имя Ретифа извле-
кает из небытия Жерар де Нерваль, увидевший в нем «романического шпиона» и
посвятивший ему книгу «Исповедь Никола» (1852).
О переводах Ретифа де ла Бретонна в России см. с. — наст. изд.
Перевод, выполненный А.С. Хвостовым, печатается по изданию: Ножка Фаншет-
тина, или Сирота французская. Полезная и нравоучительная повесть в^ч. [СПб.,
1774] (имя переводчика на обложке не указано). Экземпляр музея книги из библиоте-
ки Петра Воинова.
1 Нин — ассирийский царь, супруг Семирамиды, основатель ассирийской монархии (2000 г. до н. э.).
2 Рамзес Великий, или Сезострис — египетский царь, живший в XIII в. до н. э.
3 Генгискан — то же, что Чингисхан.
4 Речь идет об опере-буфф Фавара на музыку Дюни, поставленной в 1762 г.
5 Имеется в виду придворный историк Мезре (1610—1683), состоявший сначала на службе у Рише-
лье, затем примкнувший к Фронде и позднее живший на королевское жалованье.
6 Имеются в виду Шарль Ролен (1661 — 1741), Клод Флери (1640—1723), Вольтер и Франсуа Анри
Тюрпен (1709-1799).
7 Речь идет об опере-буфф Фавара на музыку Дюни, поставленной в 1762 г.
8 Имеется в виду роман Карачьоли (Caraccioli) «Lettre recreatives et morales sur les moeurs du temps»
(1767-1768).
9 Имеются в виду Микеланджело, Рафаэль, Лебрен, а также Шарль-Андре Ван Лоо (1705—1765) и
Жозеф Берне (1714—1789), популярные в XVIII в. французские художники.
10 Ретиф имеет здесь в виду трактат Руссо «Эмиль, или О воспитании».
11 Перестройка Лувра, предпринятая во второй половине XVII в., была прервана в 1678 г. после пере-
езда двора в Версаль и на протяжении всего XVIII в. неизменно была предметом разговоров. Рабо-
ты были возобновлены только при воцарении Наполеона.
12 Здесь Ретиф подразумевает салоны Королевской академии.
13 Сиринга — нимфа; преследуемая Паном, превратилась в тростник, из которого Пан сделал пасту-
шью свирель-сирингу.
14 Зарукавье — украшение, носимое на запястье, браслет.
15 Речь идет о Генрихе IV и его фаворитке Габриэль Д'Эстрэ.
16 Имеется в виду Фес — город в Марокко.
17 Мадрас — город в Южной Индии, основан английскими колонистами в 1639 г., в XVIII в. центр
английских территорий в Южной Индии. То есть героя подозревали в сношении с англичанами.
885

Примечания
Донасьен Альфонс Франсуа де Сад (i74°-"18i4)> более известный как маркиз де
Сад, ныне является одним из самых культовых писателей Франции XVIII в. Однако
еще в 1956 г. за издание одной из его книг французский издатель Жан-Жак Повер был
привлечен к суду. Выступавший в защиту Повера академик Морис Гастон сказал, об-
ращаясь во время суда к прокурору: «Ваша честь, как заметил Жан Кокто, Сад — фи-
лософ, и тем самым моралист». Прокурор переспросил: «И это правда сказал Кокто?»
На том же процессе другой защитник Повера рассказал историю о молодой девушке,
которая, прочтя книги де Сада, ушла после того в монастырь. Прокурор спросил: «И
вы считаете, что это хороший результат?» — «Это возможный результат», — последо-
вал ответ.
Оценка Сада Жаном Кокто, которую вспомнил Морис Гастон, основывалась не
только на названиях целого ряда его текстов — «Алин и Валькур, или Философский
роман» (1788), «Учитель-философ» (1788), «Философия в будуаре» (i795)- ^ам маР"
киз признавал, что в основе его эротологии лежала философия природы Гольбаха,
утверждавшая, что единственная правда — это движение мира и тела в его естествен-
ном, природном движении и самовыражении. Именно эту истину и пытаются доне-
сти опытные либертены у Сада своим жертвам (или своим ученицам, что часто одно
и то же). Но именно здесь намечается та грань, что отделяет Сада от его так назы-
ваемых учителей, предшественников и современников. Инициация юных героинь,
их вхождение в храм любви — он же храм природы — происходит у него путем неес-
тественным. При этом содомский грех, к которому Долмансе в «Философии в будуа-
ре» приобщает юную Эжени, природно оказывается вполне возможным: безразлич-
ная ко всему природа позволяет и эту форму отношений. От этой своеобразной
апологии природы, постыдно равнодушной к добру и злу, Сад идет дальше, откры-
вая ту тайную связь, которая существует «между сексуальностью и деспотизмом».
Удовольствие (plaisir), основное алиби либертенов, становится у Сада источником
зла, готовым вспыхнуть в любой момент («сама природа содеяла так, что к высшей
форме наслаждения мы приходим через боль»). Именно это заставит его скептичес-
ки увидеть в политических выступлениях революционной эпохи, но также и во всех
убийствах, грабежах и насилии — не политику, не общественный интерес, но саму
природу, игралище темных и страшных сил. «Нас возбуждает не объект похоти, а сама
идея зла», — утверждает Сад.
Возможно, что это неснимаемое противоречие между политикой и природой делает
Сада современным последующим эпохам, включая и век XIX, и XX, и нашу сегодняш-
нюю современность. Объясняющим те революции, что совершаются в человеческом
теле (оно же — душа), природой обреченным на метания между добром и злом. Те
метания, о которых очень точно и афористично сказал однажды Леон Блуа: «Человек,
покрывший себя преступлениями, всегда интересен. Он — вернейшая мишень для
милосердия».
Впрочем, публикуемая в настоящем издании повесть «Обольщение двух женщин»
(оригинальное название — «La double epreuve»), показывает нам маркиза де Сада с
несколько иной стороны. Мастерские описания обманок (trompe-rceil), которые соз-
дает герой, желая понравиться сразу обеим женщинам, возвращают нас скорее к типу
эстетской либертинской прозы, образцы которой являют представленные в настоя-
щем издании «Без завтрашнего дня» Вивана Денона и «Маленький домик» Бастида.
Перевод, выполненный анонимным переводчиком, печатается по изданию:
Садиевы повести. М.: Типогр. Христоф. Клаудия, i8o6. Экземпляр музея книги из
Библиотеки подполковника Мартынова.
886

Примечания
1 Беллона — богиня войны у римлян.
2 Имеется в виду пьеса Фердинанда Варнера «Зенеида» (1745?).
3 Сиринга — музыкальный инструмент, род флейты, упоминание которого встречается у Гомера (на
русский язык нередко переводилось как свирель), служило также анатомическим обозначением
голосового органа птиц (гортани). Здесь, по-видимому, использовано в метонимическом значе-
нии.
4 Нард (от лат. nardus) — травянистое растение семейства валериановых, на основе которого изго-
товлялись ароматная смола и эфирное масло.
5 Камка — старинная шелковая узорчатая ткань.
6 Переводчик транслитерирует здесь французское написание имени Ифигения, история которой
легла в основу множества опер. Среди них: опера Иоганна Якоба Леве «Ифигения» (1661), Рейн-
харда Кайзера «Ифигения» (1699), Андре Кампра «Ифигения в Тавриде» (1704), Доменико Скар-
латти «Ифигения в Авлиде» (1713), Глюка «Ифигения в Авлиде» (1774), его же «Ифигения в Таври-
де» (1779) и др.
7 Имеется в виду Парижская опера.
8 Колчедан — минерал, особым образом искрящийся на свете.
9 Оромазис — в восточной мифологии дух огня, «величайший из саламандр».
10 Пекинская лазурь — т.е. голубой шелк в клетку.
11 Так называлась опера К.В. Глюка («Армида», 1777), написанная по одному из эпизодов «Освобож-
денного Иерусалима» Торквато Тассо, а также Ж. Б. Л юли («Армида и Рено», 1686).
12 Лемнос — остров в Эгейском море.
13 Эреб — в греческой мифологии один из сыновей Хаоса, олицетворение вечного мрака.
Екатерина Дмитриева

TABLE DES MATIERES
i
Michel Delon. Le savoir-vivre libertin {trad. parEkaterina Dmitrieva (introduction,
chap. 2-5, 7-12, conclusion) et Galina Choumilova (chap. 1, 6,7)) 7
II
Michel Delon. Une petite preface 223
Jean-Frangois Bastide. La petite maison {trad. parEkaterina Dmitrieva) 229
Claude Joliot de Crebillon. La nuit et le moment, ou Les matines de Cythere
{trad, parIrina Melnilkova) 253
Vivant Denon. Point de lendemain {trad, par Irina Kouznetsova) 319
Honore Gabriel Riketi, comte de Mirabeau. Ma conversion
[Le libertin de qualite] {trad, parEkaterina Dmitrieva) 339
[Anonyme] Le Petit-fils d'Hercule {trad, par Ekaterina Dmitrieva) 489
Andrea de Nerciat. Le doctorat impromptu (trad, par Galina Choumilova)
[Anonyme] La Messaline frangaise, ou Les Nuits de la Due... de Pol...
et aventures mysterieuses de la Pr....se d'He... et de la...
{trad. parEkaterina Dmitrieva) 523
Prince de Ligne. Contes immoraux {trad, par Ekaterina Dmitrieva
et Irina Melnikova) 551
APPENDICE
Retifde la Bretonne. Le Pied de Fanchette [trad. parA.S. Khvostov]
(arrange par Galina Choumilova) 665
Marquis de Sade. La double epreuve [ trad, par anonyme]
(arrange par Ekaterina Dmitrieva) 791
Ekaterina Dmitrieva. La litterature libertine et ses echos 833
NOTES {E. Dmitrieva) 861

СОДЕРЖАНИЕ
i
Мишель Делон. Искусство жить либертена {пер. с франц. Е. Дмитриевой
(введение, гл. 2-5, 8~i2, раздел «Гастрономический либертинаж» главы у-й,
заключение) и Г. Шумиловой (гл. i, б, у)) 7
Введение 9
Глава I: Свободолюбие i6
Часть первая. МОДЕЛИ
Глава II: Военная модель и насилие 37
Глава III: Аристократическая легкость 47
Глава IV: Искусство градации 55
Глава V: Блеск роскоши 64
Часть вторая: УДОВОЛЬСТВИЯ
Глава VI: Место действия и декорации 77
Маленький домик и будуар 77
Маршрут любви и раздвоение пространства 8i
Сады и кареты 88
Глава VII: Праздник пяти чувств 94
Между светом и тьмой, зрительные удовольствия 94
Радости, которые дарит осязание Ю2
Ароматы Ю5
Гастрономический либертинаж 107
Музыка 117
Глава VIII: Власть над временем 120
Изобретение неспешности 120
Завтрашний день 128
Рана и рубец 136
Глава IX: Зеркало и роман 147
Часть третья. ФИГУРЫ 165
Глава X: Мужественность и принадлежность к мужскому полу 167
Глава XI: Женский либертинаж 182
Глава XII: Возраст и гротеск 194
Заключение 204
Библиография 209
Примечания 2ii

Примечания
II
Мишель Делон. Еще одно короткое предисловие {пер. Е. Дмитриевой) 225
Жан-Франсуа Бастид. Маленький домик {пер. Е. Дмитриевой) 229
Клод Жолио де Кребийон. Ночь и мгновение, или Заутреня Цитеры
{пер. И. Мельниковой) 253
Виван Денон. Без завтрашнего дня {пер. И. Кузнецовой) Зх9
Оноре Габриель Рикети, граф де Мирабо. Мое обращение [Благородный
либертен](п^Ь. Е. Дмитриевой) 339
[Анонимный автор]. Маленький внук Геракла {пер. Е. Дмитриевой) 433
Андреа де Нерсья. Доктор экспромтом {пер. Г. Шумиловой) 4$9
[Анонимный автор]. Французская Мессалина, или Ночи герц де Пол
и таинственные приключения пр д'Эи .... {пер. Е. Дмитриевой) 523
Принц де Линь. Безнравственные истории {пер. Е. Дмитриевой,
И. Мельниковой) 551
ПРИЛОЖЕНИЕ
Ретиф де ла Бретонн. Ножка Фаншеттина [пер. А.С. Хвостова]
(подготовка текста Г. Шумиловой) 665
Донасьен Альфонс Франсуа де Сад. Обольщение двух женщин
[анонимный переводчик] (подготовка текста Е. Дмитриевой) 79х
Екатерина Дмитриева. Французский либертинаж и его русские отголоски .... 833
ПРИМЕЧАНИЯ {Е. Дмитриева) 86i

Мишель Делон
ИСКУССТВО ЖИТЬ ЛИБЕРТЕНА
ФРАНЦУЗСКАЯ ЛИБЕРТИНСКАЯ ПРОЗА XVIII ВЕКА
(Кребийон-сын, Жан-Франсуа Бастид, Виван Денон,
Оноре Габриель Рикети де Мирабо, принц де Линь и др.).
В оформлении обложки использован фрагмент
картины Жана Оноре Фрагонара (1732—1806) «Поцелуй украдкой».
Редактор И. Смолина
Дизайн обложки С. Тихонов
Корректор М. Смирнова
Компьютерная верстка Л. Ланцова
Налоговая льгота — общероссийский
классификатор продукции ОК-005-9З' том 2>
953°°° — книги, брошюры
ООО РЕДАКЦИЯ ЖУРНАЛА
«НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ»
Адрес редакции:
129626, Москва, а/я 55
Тел./факс: (495) 229-9103
e-mail: real@nlo.magazine.ru
Интернет: http://www.nlobooks.ru
Формат 70х100У16
Бумага офсетная № 1
Печ. л. 56. Тираж 2000. Заказ №7344
Отпечатано с готовых файлов заказчика
в ОАО «Первая Образцовая типография»,
филиал «УЛЬЯНОВСКИЙ ДОМ ПЕЧАТИ»
432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14

В НАСТОЯЩЕМ ИЗДАНИИ ПУБЛИКУЕТСЯ
МОНОГРАФИЯ МИШЕЛЯ ДЕЛОНА,
ИЗВЕСТНОГО ФРАНЦУЗСКОГО
ИССЛЕДОВАТЕЛЯ ЛИТЕРАТУРЫ XVIII ВЕКА,
ИЗДАТЕЛЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ДИДРО, МАРКИЗА
ДЕ САДА И ДР. В МОНОГРАФИИ НА ШИРОКОМ
МАТЕРИАЛЕ ИССЛЕДУЕТСЯ ОБРАЗ ЖИЗНИ,
СТИЛЬ ПИСЬМА И ЖИЗНЕТВОРЧЕСТВО
ТЕХ, КОГО ВО ФРАНЦИИ НАЗЫВАЛИ
ЛИБЕРТЕНАМИ, А В РОССИИ - НЕ СОВСЕМ
ТОЧНО - ВОЛЬНОДУМЦАМИ, ПЕТИМЕТРАМИ
И ПРОСТО РАЗВРАТНИКАМИ.
МОНОГРАФИЮ СОПРОВОЖДАЕТ
КОРПУС ТЕКСТОВ, РОМАНОВ И ПОВЕСТЕЙ
ФРАНЦУЗСКОГО ЛИБЕРТИНАЖА,
БОЛЬШИНСТВО ИЗ КОТОРЫХ ВПЕРВЫЕ
ПЕРЕВЕДЕНЫ НА РУССКИЙ ЯЗЫК (СРЕДИ
АВТОРОВ - КРЕБИЙОН СЫН, ЖАН-ФРАНСУА
ЪАСТЩ, ШШНДШОН, ОНОРЕ МШАБО, \
ПРИНЦ ДЕ ЛИНЬ, АНДРЕА ДЕ НЕРСЬЯ).
ISBN 978-5-444-80118-5